Евгения Бильченко

Идолы театра. Долгое прощание

Издательская серия

«Тела мысли»

Редакционный совет серии:

С.Т. Золян (БФУ им. И. Канта, ИФиП АН Армении)

А.Ю. Недель (Sorbonne, Paris)

И.А. Савкин (Санкт-Петербург)

Ж. Сладкевич (Uniwersytet Gda ski, Polska)

И.П. Смирнов (Univ. Konstanz, BRD)

Г.Л. Тульчинский

(НИУ «Высшая школа экономики» в Санкт-Петербурге)

М.Н. Эпштейн (Emory Univ., USA)

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Е.В. Бильченко, 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

Предисловие от автора

Начнём с профанного – от первого лица. Я написала эту книгу, потому что стала консерватором поневоле, то есть, по своей собственной воле. Феноменологически жизненный мир автора всегда предшествует его теоретическому опыту. Идея этой книги родилась в кофейне возле федерального миграционного центра, принимающего соотечественников домой, в Россию. Интересно не само место, где она родилась, а тот факт, что она не выбирала для себя место. Как всякое Реальное, мысль случается, подобно любви. В то же время, когда темпоральность останавливается в некоем мгновении «вечного настоящего», именно место имеет значение. Не потому, что мысль ищет его нарочно, для подстёгивания вдохновения: принудительное наслаждение здесь теряет всякую эстетическую силу. Всё происходит иначе: место извлекает саму мысль, позволяя сознанию расшиться от былых предрассудков и перепрошиться заново, войдя в более адекватный аутентичности субъекта аксиологический круг.

Итак, не время, а место. «Моим» местом, где в нулевой точке отсчёта остановилось время, было кофейное помещение, где я осуществляла первый шаг от украинского социального статуса к российскому социальному статусу – мой первый правовой шаг и мой последний экзистенциальный шаг в обретении Родины, если учитывать русскую цивилизационную идентичность атвора. Вынужденная политическая миграция, о которой говорится в медиа, мне открылась как добровольная репатриация, вызвав свойственный для возвращения к Золотому Веку эффект дежавю – аллюзию детства на пространственный исток временного потока. Как будто бы «ты всегда был таким». Это возвращение к патриархальным смыслам предопределило главных героев данной книги: Отца и стремящегося к нему вернуться блудного Сына. Воссоединение Отца и Сына нельзя считать чем-то сродни интерпелляции в идеологию. Интерпелляция всегда несёт момент манипуляции, обмана и слепоты интерпеллируемого. Мой личный традиционализм не является эффектом интерпелляции, а есть следствие активации самости. Остальные герои: персонажи книг, актеры в театре, самоубийцы и праведники – не имеют особого значения.

Главное: эти два – Отец и Сын. Я и Родина.

Речь идёт о сознательном вхождении в Символическое Реальное. Чтобы оно осуществилось, в данном месте, в остановившемся мифологическом времени, в его конечности и сакральности, кроме позитивной программы бытия, растущей из собственной пустоты, должна быть предварительная расчистка территории. И если позитивной онтологией для меня явилось метафизическое присутствие русской культуры как формы осуществления откровения, переживаемого без посторонних внешних номинаций, в самости, то негативной онтологией явилась критика той парадигмы, которой Запад прикрывал осуществляемое им зло много десятилетий подряд.

Речь идет – и это производит сейчас эффект шока – не только о неолиберальном постмодернизме, но и о его предшественнице – о философии диалога, – казалось бы, вершине гуманизма в европейской истории мысли. Философией диалога я занималась в науке не менее двадцати лет. Прощание с диалогом было последним шагом в становлении моего трагического антигуманизма, если под гуманизмом понимать идеологию оптимистического овеществления мира. Прощание с идолом диалога явилось для меня прощанием с собственным экзистенциальным прошлым. Этому мигу в кафе предшествовали долгие годы.

Именно там, в миграционном кафе, на пути к русскому Отцу, я получила по вайберу отрывистое письмо от ведущего философа диалога двадцатого века – Виктора Малахова, – долгое время бывшего моим учителем. В письме было написано буквально следующее:

«Тем интереснее вопрос: как можно выйти за пределы оппозиции «Я – Другой», не возвращаясь при этом к традиционной монологической точке зрения? Думаю, вопрос не исчерпывается ролью Третьего…»

Мне показалось, что Виктор Аронович как Отец моего прошлого велит мне проститься с его же собственным идолом во имя Отца вечного. В момент прочтения письма мне открылось нечто большее, чем разочарование в волюнтаристском Другом в эпоху пассивной толерантности. Нечто большее, чем мысль о Другом как о Том же, Ближнем. Нечто большее, чем простая социальная солидарность, продиктованная всеобщей неудовлетворенностью миром, стало маячить передо мной. Это было сродни переживанию метафизического всеединства человечества, но в рамках родной традиции как очага этого всеединства. Чувства патриотического родства никак не подмяло под себя универсализм своей этнофилитической ересью: наоборот, оно была крайне интернациональным. Не Другой как Другой – больше нет ни абсолютного дуализма, ни релятивного плюрализма. Не Третий как Третий – больше нет диалектической триады в её секулярном смысле. А скорее Святая Троица – теологическая диалектика как метафизика: неразрывность и неслиянность ипостасей Одного, Другого, Третьего. Не тождество монолога, а монизм, не исключающий при этом ни дуальности, ни множества. Выбор в пользу монизма, как выбор в пользу единого Бога-Отца, – волевой нравственный выбор в пользу Единого, но осуществляется этот выбор в рамках бинарной системы ценностей: истина или ложь, свет или тьма, правда или обман.

В этом момент выбора я окончательно поняла, как в диалектике мысли плюрализм метафизически сворачивается в дуализм, чтобы стать монизмом. Но вряд ли опыт мистерии станет языковым. Если хотите, это была внутренняя война за Бога – невидимый личный конфликт, который осуществился незадолго до начала спецоперации России на Украине, не упоминать о которой в рамках прощания с идолами глобализма – это научная и мировоззренческая ложь. Ложь глобального мира уже тогда срывала свою маску наносной безобидности. Маску слащавого, умильного, китчевого добродушия, которая скрывала насилие, агрессию и ненависть. Мы назвали эту маску «идолом театра», исходя из аллюзии на методологию Фрэнсиса Бэкона: его идолов пещер, рынка, рода и собственно театра. Так мы продолжили тему нашей предыдущей работы – сентиментального насилия либерализма, – отринув последнего из идолов западного мира в образе диалога. «Прощайте, Левинас» в нашем прочтении – это «Здравствуй, Хайдеггер», – но без свойственной модерному бытию неумолимой тотальности.

Это – встреча Хайдеггера с ностальгической улыбкой, полной доброты и иронии.

Прощание с идолами театра должно привести к прерыванию дискурса Символического, слишком Символического, свойственного для «толерантного» общества потребления. Книга писалась в два этапа и представляет собой два акта прощания: с моим первым прошлым, апелирующем к Западу и Украине, и с моим вторым прошлым, апеллирующем к удобному образу России, которого на самом деле нет, потому что образ настоящего Отца лишен какой-либо комфортабельности, связанной с обольщением, иначе любовь к нему лишится категорического морального императива. Если дискурс нельзя остановить его следует прервать, отсечь, насильственно, используя жест хирурга. Акт прерывания, которому предшествует долгое подготовительное прощание, осуществляется одним махом, рывком, принудительным метафизическим жестом. А далее следует долгая диалектическая дорога по возвращению из анабиоза наслаждения в нравственную истину бытия.

Глава 1

Рождение идолов

1.1. «Они всё знают»

Долгое прощание с миром западного капитализма – процесс, растянувшийся на десятилетия. Нарастание кризисных процессов в экономике, политике и культуре глобального цифрового мультикультурного мира наблюдается с 1990-х годов, когда начали говорить об исчерпании ресурсов постмодерна и начале новой эры глобализации, завершившейся кровавыми гибридными войнами. Всё это время глобальный мир существовал и воспроизводился не только за счет ядерного оружия, свободного рынка и секретных биолабораторий, но и за счет колоссальной пропаганды, за счёт блистательной идеологической машины, которая была гораздо изощреннее и хитрее советской и всех иных форм традиционной пропаганды, потому что она, по сути, ничего не запрещала. Сегодня западная идеология находится в непосредственной военной опасности, поэтому она максимально сконцентрировала все свои силы для удара.

Отсутствие запрета – главный козырь западной информационной войны означающих, которые фиксируют не ложь, но определённым образом символически преломленную правду. Именно правда, которую знают все и ничего с этим не делают, превращает современное сознание в формулу чудовищного компромисса с абсолютными формами социального зла – с нацизмом и фашизмом. Нельзя сказать, что мы не знаем, что происходит в обстреливаемых вооруженными формированиями, курируемыми ручными режимами западных элит, регионах и странах, в пыточных эстремистов двадцать первого века. Мы всё знаем, но ведем себя так, словно это осуществляется не с нами, а где-то «там», в пространстве без-местности – атопии.

Давно подмеченная в культурной антропологии привычка онтологизировать историю, воспринимая отдаленное место как отдаленное время («там, как тогда»), превращает любые события в локациях, не имеющих к нам непосредственной близости, в события, происходящие в мифологическом времени далёкого прошлого: в хаосе или в космосе, в Золотом Веке или в «войные всех против всех», – но обязательно не сейчас, не здесь, не с нашими современниками, не с ближними в историческом контексте co-бытия. Отсюда – идеализация или демонизация реальных несчастий и катастроф, отсюда – гипертрофия сочувствия или полное его отсутствие, как будто человеку всё равно, что погибают живые люди, потому что они – вовсе не живые люди, а «демоны», мифологические сущности, «божества» тьмы или света («террористы», «сепаратисты», «экстремисты», «герои» и так далее: без осознания, что именно ты можешь стать этим «героем» или этим «террористом»).

При этом следует сказать, что чрезмерное сочувствие к жертвам, растущее из некого виктимного комплекса, свойственного для политики толерантности, как и полное отсутствия сочувствия, – с точки зрения психологических механизмов и алгоритмов мышления это одно и то же. Гипертрофия жалости, искусственно раздутая и навязываемая мировыми СМИ с соответствующими картинками гуманитарной катастрофы, эстетизированной в рамках семантики зла для глянцевого экрана, нужна для того, чтобы оправдать гегемонию, показав «преступные действия» контргегемонии. Невротическая активность, вызываемая у публики с экрана, – это состояние очарованности чужой бедой, или фасцинации, которое возникает, когда человек переносит на кого-то другого свою способность сосредоточенно и дисциплинированно воспринимать чужое горе, молиться, созерцать, искупать, прорабатывать экзистенциальную вину и принимать за происходящее личную ответственность. Все эти, условно говоря, «пассивные» качества нашей души, связанные с сакральным опытом переживания, представляют собой порождения самых глубоких слоев бессознательного, самых интимных пластов нашей самости. Будучи отнятой, она передается кому-то чужому, а человек превращается в расколотое, нервное, пустое, обсессивное, злорадствующее, хихикающее и непрерывно суетящееся по мелочам существо, имитирующее бурную деятельность в фантазмическом пространстве личных травм и фантазмов. Созерцая сцены «вычищенных» до нужного градуса приемлемости гуманитарных катастроф на экране, такое существо рискует стать медиа-роботом – истерящим, плачущим, впадающим в скорбь и сопереживающим не по «велению души», а по манипулятивному жесту заказчика информационной войны.

Нехватка сочувствия вызвана синдромом добровольной самоцензуры, симптомом действия транснациональной власти не извне, а внутри самого человека, который добровольно отдает гротескному Отцу искусственного интеллекта, машине желаний, означающие своей личности, выраженные в праве что-то решать, действовать, делать выбор, сопротивляться, быть действенным субъектом истории. Образуются пустота, вакуум, разрыв, которые сшиваются символическими швами пропаганды. В её основе лежит своеобразное знание-незнание: человеку на самом деле доподлинно известно, что происходит и как страдает его ближний, но человек знает, что он не может сделать ничего конкретного и полезного, он не может даже высказаться в защиту страдающего, потому что он – безволен, напуган и лишен способности к артикуляции позиции, более того, он приспособлен к неолиберальной гегемонии и по-своему вписан в неё, и это конформистское решение вполне его устраивает, делая его жизнь вполне комфортной и сносной. В этом состоит глубочайший обман, заложенный в современный «военный» пацифизм: миротворчество больше не является взвешенной «мета-позицией гуманиста» посреди кипящего многоообразия беснующихся лагерей, а является результатом страха потерять комфорт, продуктом фантазма. Именно комфорт обещает машина желаний, общество потребления. Боязнь санкций руководит пацифистами, а не категорический моральный императив Канта. Абсолютное альтруистическое добро подменяется гипотетическим императивом – добром ради выгоды и удобства.

Желание жить комфортно и есть базовый фантазм, фундаментальный символический код Реального, который руководит действиями пассивного конформиста. Отдавая свою активность Другому, он соглашается на потерю личности ради комфорта, но горечь от нехватки самости остается, и ее необходимо «сшить» неким идеологическим объяснением. Поскольку конформисту катастрофа известна, потому что мир информационной прозрачности не позволяет просто закрыть на нее глаза, её надо каким-то образом объяснить, вписать в спайку означающих. Для этого следует представить, что все эти жертвы приносятся ради «высших целей» демократии, или, что они являются «неизбежной потерей» в рамках достижения этих целей (независимо от наличия или отсутствия таковых целей). Идеология, которая не скрывает своих тайн, а таковой является идеология коллективного Запада, почти не применяющая методов командно-административных запретов, всегда действует по принципу гиперболического выпячивания болезненного. Не-сокрытие непристойного, становящегося предметом смакования, – это эффект «Цветов зла» Шарля Бодлера, ставших достоянием масовой культуры обывателя в результате отделения эстетики от этики, когда эстетика, Воображаемое, не только обрела автономию, но и посягнула на Символическое – на этические смыслы, уничтожая их и одновременно выдавая себя за них.

Метафора чувственности, уничтожив мораль, оказалась беззащитной перед собственным чувственным и осуществила бегство от свободы в новую диктатуру. Воображаемое, уничтожив Символическое, растерялось перед Реальным и было поглощено им в новое Символическое. Убить дракона – это родить нового дракона. Репрессивный смех над трагедией обернулся карнавалом, а карнавал – это тоталитарная зачистка. Избавиться от отцовского покровительства – это впасть в зависимость от отчима. Спасти индивидуальность, избавив её от тисков структуры, – это уничтожить индивидуальность, родив новую глобальную структуру. Мы движемся от диктатуры через революцию к диктатуре. Катастрофа доводится до абсурда и презентуется на экране как гротеск и китч. Катастрофа выставляется напоказ со всеми непристойностью и цинизмом, на которые только способна «толерантная» власть. В катастрофе меняются означающие и переставляются акценты, в результате чего зло становится домашним и приемлемым, лес превращается в прилизанный садик, а ситуативное мышление заслоняется от правды комфортными алгоритмами «креативности».

Чтобы выдержать катастрофу, стерпеть нетерпимое, не потеряв при этом предварительного соглашения с властью относительно личного комфорта, необходимо представить виновниками нарушения этого комфорта самих жертв катастрофы. Ведь эти жертвы – барьер, препятствие, вопиющая и зияющая пустота Реального, топорщащаяся неловкость избытка, о который «спотыкается» удобно сшитое идеологией удобства сознание обывателя. Жертвы мешают, говоря сленговым языком, они «триггерят», раздражают, то и дело вызывая мигания и короткие замыкания принудительно и добровольно согласованных нарративов. Они действительно виноваты в нарушении моего комфорта!

Отсюда – стигматизация жертвы как преступника и полная подмена понятия обороны на понятие атаки. Нападение и защита, агрессия и противостояние агрессии, насилие над жертвой и сопротивление жертв насилию, не просто уравниваются и смешиваются в непрерывно релятивирующем сущности и размыващем раницы трансгрессивном сознании постмодерна: происходит нечто более страшное. Релятивизм как принцип идентификации, позволяющей множить позиции и каждому наслаждаться по-своему выходит из принципа чистого наслаждения. Именно культ наслаждения в релятивизме постмодерна делает реальные желания бесстыдно открытыми, нагими, выпуклыми, непристойно любующимися самими собой. Нет ничего по ту сторону наслаждения, никакой этики, никакой морали, нет ничего Символического: следственно, есть только разные формы перверзий, извращенных в разной степени отклонения от нормы наслаждений. Более того: нормы тоже нет, её размывает трансгрессия, потому что субъективное суждение вкуса в рамках контекстуальной культурно-антропологической постколониальной морали не предполагает никаких универсализаций. Всеобщее пассивное приятие, в основе которого лежит толстовская идея непротивления злу насилием, понятая как искажение Нового Завета, и гандистская идея ненасилия, понятая как искажение буддизма и Вед, – это фактически полное приятие зла. В основе всеобщего и полного приятия лежит страх: ведь сопротивляться злу нельзя, следовательно, самый большой страх, который испытывает человек, – это страх перед самим злом, перед возможным конфликтом со злом. Страх перед злом заставляет выбирать зло. Страх перед конфликтом побуждает подчиняться агрессивной стороне конфликта. Трангрессия породает идентификацию с Тенью. Мета-позиция больше не является формулой мудрости золотой середины в условиях противостояния равноценных мнений. Когда реальность радикально дуализируется по ценности и качеству сфер, мета-позиция становится трусливой маской для поддержки одной из сторон, – той, которая репрессивнее, которая пугает больше.

Чтобы выжить рядом со злом и в договоренности с ним о личном комфорте, необходимо приспособиться к этому злу, назвав его «не таким уж злом». Номинация зла, легализация зла, эстетизация зла, апроприация зла – всё это способы его выдержать, символически присвоить, приспособиться к нему в обмен на комфорт, одомашнить лес. В результате нарастания инерции идеологии, поддерживаемой злом, «не такое уж зло» становится и вовсе «не злом». Еще немного нагнетания потока означающих: и «не зло» становится самим «добром». От отрицательного знака через нейтрализацию мы приходим к позитивному знаку. Так, уравнение нацизма и коммунизма как одинаковых форм социального зла в русофобских резолюциях Европарламента, поставившего атаку и защиту в один ряд, агрессора и жертву в один ряд, победителя и побежденного в один ряд, террор и личину в один ряд, вообще, всё – в релятивирующий один ряд, – это по сути оправдание нацизма как «не такого уж зла», «не зла», «добра». Именно для этого и было сделано подобное уравнение, а вовсе не из гуманных побуждений борьбы с «тоталитарными режимами прошлого».

Если зло больше не является злом, его жертва – виновник. Начинается демонизация жертвы, которая сама объявляется злом. Это не просто «неизбежная потеря» на пути к высшей цели, трагическая случайность. Это и есть причина якобы всех бед, Воображаемое Реальное, «Тень». Идентификация с аутентичной, подлинной, Тенью и проекция Тени на себя приводит к повторению поведения носителей зла со стороны всех, кто к нему приспособился. Приспособленец не просто выбирает агрессивную сторону конфликта, он начинает копировать ее действия в доступном ему масштабе. Так происходит радикальное извращение морального императива: предпочтение зла перед добром и демонизация добра, противостоящего злу, как зла.

В результате мы сталкиваемся с ситуацией, когда людям действительно всё известно, но они уже приспособились жить так. И ничего не может изменить их Реального, ибо бессознательное отлито в твердый камень Символического – идеологии. Катастрофа, происходящая «где-то там», не просто происходит «где-то там», но происходит с врагами рода человеческого. Значит, данная катастрофа – священна. Формируется крипторелигиозное чувство извращенной жертвенности, искупления зла злом. Так, пассивная толерантность постепенно смягчает отношение к катастрофе: от отдаленного её восприятия как «где-то там» и «не со мной» совершающейся несправедливости через понимание катастрофы как «неизбежной потери» на пути к высшей цели до оправдания катастрофы как самой, что ни на есть, справедливости. Так, мы начинаем называть фашизм антифашизмом, а антифашизм – фашизмом. Так, изначально уничтожившие этику эстетические смыслы рождают искалеченное, смещённое этическое. Если добро и зло как базовые универсалии культуры меняются местами, культуры более не существует, а этика принимает форму извращенных моральных кодексов. Допустимо любое изменение имен на противоположные, потому что, согласно деконструкциям Жака Деррида, в постмодерне всякий Другой есть Другой, Иное по отношению к Иному, бесконечное отличие[1].

Закрытое сознание, тщательно заслоненное от бессознательного начала символической толерантностью, потакающей злу, не готово ни к торгу, ни к приятию. Даже, когда носитель репрессивной пассивности испытывает невротическую встряску, потому что оказывается в той же ситуации, что и его жертва или жертва зла, которое он оправдывает, чувства вины и покаяния у него не наступает: полная идентификация с Тенью и взаимная проекция в отношениях с ней приводит к перениманию на себя качеств Тени. Конформист полагает себя избранным: избранным, потому что он – само зло, избранным, потому что избранно зло. Достаточно сказать, что трагически попавшие под взаимные обстрелы в результате проведения Российской Федерацией специальной военной операции на Украине украинские города, – такие, как Киев, Харьков, Чернигов и другие, – породили огромное количество действительно пострадавших людей. Эти люди оказались практически в той же ситуации, что и жертвы их украинской армии на Донбассе, на которых они долгое время закрывали глаза, барахтаясь в тисках постправды и самоцензуры. Но это не вызвало в большинстве киевлян, харьковчан, черниговцев, которые ранее знали всё и теперь пережили то же самое, ни сочувствия к донбасским жертвам, ни чувства вины по отношению к ним, ни понимания подлинной причины событий. Наоборот: возросли ксенофобия, злоба, реваншизм и ненависть. Потому что одним «можно» страдать, а другим «нельзя», одних «можно» обстреливать, а других «нельзя»: одни – побочны, другие – избраны. Фантазм оказался сильнее не только знания, но и жизненного опыта, непосрественного здравого смысла эмпирики. Постмодерный релятивизм, кроме всего прочего, рождает чудовищный двойной стандарт, двойную кодировку морали. Отсюда произрастают корни современного фашизма и нацизма как трагических, мнящих себе «пострадавшей стороной», сшивок приспособившегося сознания.

Глобальный мир, символом которого является безжалостный гротескный Отец транснационального контроля, который и есть в нашем понимании «Тень», самым, что ни на есть, изощренно дьявольским и по-своему талантливым (ибо зло может быть одухотворено) способом осуществляет селекцию катастроф: он отбирает для себя «правильные» и «неправильные», «удобные» и «неудобные», «нужные» и «ненужные» катастрофы, подобно тому, как отбираются режимы, идентичности и общественные движения. Жертв «нужных» катастроф надобно жалеть, даже если они – не такие уж жертвы, а сами катастрофы – гиперболизировать. Жертв «ненужных» катастроф можно не замечать, отменять, винить во всём, а сами катастрофы – затушевывать.

В любом случае несокрытие правды приводит к тому, что, выражаясь языком Жака Лакана, Реальное трансформируется в Воображаемое при помощи Символического[2]: событие превращается в реалити-шоу посредством экрана. Но происходит это по-разному. Нужное для глобализма событие преувеличивается. Ему придаются красочность и пестрота в подробностях. Смерть начинает играть роль перформанса, она сама становится перформансом. Её разыгрывают воистину с садистским вкусом, чтобы вызвать приступы ярости, ненависти, мстительности, истерии и паники у зрителей. Так рождается обсессивная невротическая активность – следствие глубокого расстройства психики, возникшего благодаря интерпассивному взаимодействию, передаче Другому своей способности критически мыслить и переживать самостоятельно. Гиперболизации события противостоит его маргинализация. Ненужное, неправильное событие не скрывается, но представляется чем-то побочным, неинтересным, далеким, незначительным, а также таким, в осуществлении которого, безусловно, виновата сама жертва как вызвавшая на себя огонь. К таким событиям у зрителей и слушателей воспитывается невротическая пассивность – также следствие нервного расстройства, но вызванного уже интерактивностью: передачей Другому своей способности действовать инициативно и самостоятельно.

В результате в мире современной информационной войны мы не имеем ничего общего с правдой и ничего общего с ложью. Никто ничего не скрывает, но скрыто всё. Нет более никакого спектакля, никаких отражений и метафор, исчезли все дистанции и иносказания, все зеркала и сцены. Но нет ничего подлинного, истинного, правдивого. Нет ничего Воображаемого, иллюзорного, вымышленного, его роль выполняет сама травматическая реальность, обрастающая новыми и новыми символическими кодами. Катастрофы тасуются в нишевом маркетинге, предаются селекции, ретушируются. Отношение к ним формируется при помощи «мягкой силы» общества переживания, экономики переживания, культа бренда и тренда. Для примера приведем катастрофу в Мариупольском роддоме в 2022 году, отчасти постановочную, эстетизированную, заигравшую на экране «новыми красками», и того же года катастрофу в Донецке, удаленную со всех сайтов Фейсбука, сохранившую реалистичную бытовую неприглядность и потому стигматизированную как hate speech.

Традиционное общество Эдипа, для которого верной является формула У. Шекспира: «Весь мир – театр», – будучи господствующим во времена классического модерна, никуда не делось с приходом постмодерна, неклассического общества анти-Эдипа. Оно просто извращенным образом трансформировалось. Действительно, никто же не говорит, что маски спали, что более нет никакого театрального занавеса. Просто, если раньше в театре заключался целый мир, неискусно подражавший своему идеальному образцу, то теперь театр завершился, но театром стал весь мир. Именно так: не весь мир – театр, когда правда повсеместно скрывается под спудом табу на желания. А театр – весь мир, когда правда играет роль лжи или, что еще хуже, искаженную роль самой себя, будучи освобожденная от всех табу, но навеки плененная самим актом освобождения. Классическая, командно-административная, директивная цензура дисциплинарного общества сменилась на изощренную, манипулятивную цензуру либеральную общества риска. Закрытые швы табу (границы дозволенного и недозволенного) стали открытыми швами трансгрессии – бесконечного перехода границы. Паноптикон превратился в Синоптикон, вертикальный контроль принял горизонтальные формы.

Есть такое удобное для либерал-демократии слово «тоталитаризм», напоминающее нам о знаменитой критике режимов прошлого века от X. Арендт, Э. Фромма и многих других. Это слово сейчас модно употреблять по отношению к репрессивным режимам прошлого, чтобы отвлечь население от репрессивных режимов настоящего. При этом прошлое искусственно реанимируется в воображении пользователя глобальным экраном: имеем обратный эффект – не овременения пространства, а опространствования времени: не «там, как тогда», а «тогда, как там». Локацией «там», на которую переносятся качества «тогда», становится любая неугодная глобализму страна, например, Россия.

Глобальная система играет не только с различными пространствами, придавая им черты мифологического времени, хаоса или космоса. Чтобы утвердить себя, она играет со временем, перенося его хаотические и космические мифологические черты на разные пространства. Так «воскресает» традиционный тоталитаризм XX века, чтобы не мешать новому тоталитаризму века XXI-го. Если в прошлом источником тоталитаризма было дисциплинарное командно-административное общество, то в настоящем источником тоталитаризма является манипулятивное либерал-демократическое общество. Однако последнее тщательно скрывает свою имплицитную тоталитарность и в качестве выбора предлагает пользователю вариант из её существующей и несуществующей версии, так что выбор приходится делать между единственным (демократия, какая бы она не была) и отсутствующем («тоталитаризм коммунизма» и т. д.).

«Они всё знают», потому что постправда в обществе информационной навязчивой прозрачности исключает любую ложь, тем самым, исключая и надежду спасения от лжи. Больше никто ничего не скрывает, но всё потеряло смысл. Всезнание и симуляция знания делают наивной, беспомощной и бездейственной мечту Сократа о Просвещении. Не нужно рассказывать заблудшей душе, что есть добро, а что зло. Она и так всё знает, но всё равно будет поступать по-своему, потому что её желание испытывать комфорт и приспосабливаться оказывается сильнее её знания. Больше не надо разрывать закрытые швы запретов. Швы – открыты. Рана зияет и становится предметом смакования. Наверное, если библейский конец света когда-нибудь наступит, если ещё не наступил, он будет называться чем-то трангрессивным и миловидным вроде «конца истории», «начала начал», «дивного нового мира», где «всё впереди», стоит только захотеть «позитива» и не обращать внимания «негатив», то есть, на то, что ближний смертен от твоих рук.

1.2. Род, пещера, рынок, театр: кривляния масок

Фрэнсис Бэкон в своё время сказал: «Существует… группа идолов, которые мы называем идолами театра, являющихся результатом неверных теорий или философских учений и ложных законов доказательства»[3]. Ум человека подобен кривому зеркалу, отражающему мир в искаженном виде. Заблуждения познания называются идолами. Искажённые образы в сознании человека, Воображаемое, в свое время Ф. Бэконом были разделены на четыре группы: идолы рода, идолы пещер, идолы рынка и идолы театра. Если идолы рода являются по-своему врожденными и трудно преодолеваются, потому что фиксируют природную ограниченность человеческого ума и органов чувств, то с идолами пещер, рынка и театра – всё гораздо сложнее. Идолы пещер представляют собой наши суеверия, которые формируются в результате воспитания и заставляют человека смотреть на мир из глубин своей ограниченной субъективности. Идолы рынка возникают из-за неправильного употребления слов и смысловой неточности языка. Это проблема семиотики, семантики, гносеологии, о ней размышлял Л. Витгенштейн, раскрывая механизмы соотношения вещей и имен, значений и знаков, объектов и понятий[4]. Конфликт интерпретаций можно преодолеть путем поиска однозначного смысла в словах, путём совершенствования своего категориального аппарата и путём выработки общих, твердых понятий. Идолы театра – практически непреодолимы: они рождают идолов рынка (языка) и идолов пещер (суеверий). Идолы театра возникают от засилья в сознании и, мы бы добавили, в бессознательном, человека стереотипов и догм, образованных крупнейшими авторитетами, религиозными, философскими, политическими учениями.

Либерал-демократия – это самый крупный идол театра нынешнего времени или, во всяком случае, – вплоть до нынешнего времени, – идол, который никогда не подвергался сомнению. Глобализм объявил себя священной парадигмой. Его существование воспринимается как априорная данность, не имеющая альтернатив. Хуже всего то, что для подтверждения своего существования и для своего воспроизведения глобализм требует некой маскировки: он не может обнажить свою репрессивную сущность непосредственно. Это было бы слишком непристойно. Отсюда – интерпретация зла как «сносного» или даже зла как добра – сентиментальное насилие, насилие, надевшее маску сентиментальности. Формулой этой наносной сентиментальности становится «диалог», или, точнее, то, что осталось от «философии диалога» двадцатого века после ее оседлывания практиками толерантности. Маскировка идола требует новых и новых драпировок: возникают идолы языка, или рынка, перекручивающие реальные значения слов «фашизм» и «антифашизм», «диалог» и «терпимость», «любовь» и «ответственность», «лояльность» и «толерантность» и так далее. Постмодернизм как инструмент релятивации знаков и их значений является инструментом размножения идолов рынка. А идолы пещер и идолы пещер прибавляются к идолам рынка как низшее звено, в рамках которого глобализм для своего укрепления может позволить себе самые нелепые националистические предрассудки, самые архаические верования и религиозно-мифологические культы со свойственными им реваншизмом, фатализмом, мстительностью, ксенофобией, фантомными болями и мифологической истерией.

Основная идея лингвистического позитивизма, зародившегося в 1930-е годы, позволяет опровергнуть тезис Людвига Витгенштейна о том, что мир является совокупностью фактов, а не значений. Речь идет о конвенционализме. Развивая идею А. Пуанкаре о некой произвольной договорённости математиков относительно исходных утверждений математического знания (аксиом, постулатов), Р. Карнап утверждал, что смысл высказывания – это следствие конвенции вокруг языка, и он занимает определенное место в языковом каркасе других высказываний (дискурсе)[5]. Дискурс, по мнению К. Поппера, определяет имена, имена фиксируют смыслы, смыслы рождаются из договоров и коммуникаций[6]. Таким образом, смысл, знание, значение отделяется от бытия, субъекта и всякого онтологического основания: оно становится идеальным самодостаточным текстом, означаемым означающего. Это ли не близость постмодерна и не намёк на то, что позже станет откровенными идолами неолиберального театра и идолами интертекстуального рынка?

«Как ты лодку назовешь, так она и поплывет»: в постмодерне семиозис получил значение вечного двигателя, мы переживаем эффект абсолютной силы знака, способного предопределять любое значение, порождая из себя смыслы и коннотации. Репрезентация постепенно обрела деспотичный характер чистого Письма. Уже Витгенштейн вводит понятие языковой игры как дискурса, который определяет особенности употребления значений слов[7]. При этом поздний Витгенштейн не особо вступает в противоречие с собою же, утверждавшим, что мир – это совокупность фактов, а не понятий. Действительно, если мыслить по-лакановски, в пределах языка как Символического, оперирующего понятиями, практически невозможно познать факт, познать Реальное, познать действительность, но путь к последней существует, просто он лежит вне языка, хотя язык и отражает её, не исчерпывая в отражении отражаемого. Для унаследовавших отдельные идеи Хайдеггера и Витгенштейна символических игр постмодерна не существует уже ничего бытийного, ничего реального, ничего онтологически подлинного, более того, сама онтология стигматизируется как репрессивная. Ей в альтернативу выстраивается пустота, но это – пустота, за которой скрывается мрачный демон насилия. Если поначалу утверждалось, что в языке нет бытийной истины, но это не отрицает факта существования самой истины, то потом был сделан вывод, что истины нет как таковой, существует только язык, порождающиий ситуативные истины.

В знаковой пустоте постмодерна, с появлением которой набирают силу идолы рынка и идолы театра, существуют исключительно языковые игры. Они – очень разные, и в каждой из них имеются свои правила. Всякая языковая игра определяет содержание высказываний, которые, кочуя из игры в игру, толкуются и понимаются уже не аутентично: не так, как было задано изначально. Он теряют верность себе. В результате категории бытия, Бога, сознания, чести, духа, совести, самости перестают быть онтологическими константами. Сама попытка придать им нечто постоянное вызывает ярость. Больше не должно быть никаких универсалий и констант, никаких архетипических структур и статических ядер бытия. Гнев вызывает даже онтологическая категория постоянства как якобы фундаменталистская, «фашистская».

Вместо этого нам предлагается ползучая, обольстительная репрессивность словесной путаницы с условными договорённостями о морали, где по воле идолов театра вчерашнее добро становится злом и наоборот и где дозволены любые, даже самые гнусные, нравственные извращения. Логическая сетка понятий и взаимно направленных интерпретаций понятий набрасывается на живой опыт, замыкая символический круг игры. В этой игре существует единственный тоталитарный цензор – демократия. Единственный и самый тяжкий плен – свобода. Единственное насилие – ненасилием. Имеет место произвольная смена имен на противоположные. Имеет место предпочтение зла перед добром. Фактам отныне нет места, поскольку им на смену приходят идолы.

Или же сами факты начинают играть роль идолов.

Если когда-нибудь современный пацифист вам скажет, что ему жаль погибших на войне людей, не верьте этой жалости: ему просто больно и одновременно занимательно созерцать идолов эстетизированной катастрофы.

1.3. Иллюзия карнавала: ужас и обаяние Танатоса

Глобализм построил мир идолов, единых по своей сути, но внешне весьма разнообразных. Чтобы воспроизводить себя успешно, внутренняя глобальная среда должна производить впечатление множественности, различных отклонений от магистрального направления. И обязательно в такой среде должна быть своя внутренняя, умеренно отклоняющаяся, линия, создающая впечатление критики, хотя это – всего лишь подобие критики. Поэтому цикл перезагрузки глобальной системы всегда движется от гиперглобализма через реформаторство как имитацию критики обратно к гиперглобализму.

В результате апроприации глобализмом оппозиции формируется его морфология и типология. Глобалисты делятся на две категории в зависимости от определения теоретических целей и практических результатов распространения глобальной культуры. Первая категория глобалистов – откровенно захватническая – это гиперглобалисты. Их приоритеты: массовость, стандартизация, унификация. Они выступают за тотальную гомогенизацию – полную зачистку мира под транснациональный американизированный стандарт путем освоения новых и новых сырьевых и технологических зон. Более умеренную категорию представляют сторонники трансформизма, или реформаторства. Они также поддерживают глобальную экономику в качестве универсальной матрицы, коей необходимо принести в жертву весь остальной мир, но при этом настаивают, что в глобальном мире должны быть некие локальные островки – узлы, или пазлы местных структур, их хабы и кластеры. Иными словами, трансформисты не являются антиглобалистами, но представляют собой проявление «мягкой силы» внутри глобализма.

Движение от гиперглобализма к трансформизму – это поступательный переход от второй (индустриальной) волны развития общества к третьей (информационной). Если вторая волна была сугубо колониальной и ориентировалась на образец «плавильного котла» культур, смешанных и спресованных в унифицированное целое (melting pot) как паттерн для обустройства мира, то третья волна знаменует собой торжество новой модели общества – неолиберальной, мультикультурной, постколониальной. Она ориентируется на эклектическую модель «салатницы» – пестрого множества изолированных элементов разных систем, культур, позиций, «не сваренных» в систему («котел»). Гиперглобализм и трансформизм взаимно дополняют и поддерживают друг друга. Их существование невозможно по отдельности. Система все равно остается колониальной, но создает видимость своей противоположности через воображаемое многообразие, на деле подчиненное единому рынку. В этом двойственности, в этой маске, и состоит самый главный и наиболее изощренный идол театра в глобализме, способном имитировать какие угодно свои антиподы и альтернативы, лишающем оппозицию силы и остроты, оседлывающего и перенимающего всё отличное, любые отклонения и девиантные линии, любые попытки критики.

С точки зрения философии гиперглобализм и трансформизм представляют собой различные мировоззренческие модели: модерна и постмодерна. Некоторые исследователи полагают, что постмодерн является продолжением и утверждением модерна посредством его критики (Ю. Хабермас)[8], иные же (Л. Купарашвили)[9] абсолютизируют интеллектуальную новизну постмодерна. Мы склоняемся к точке зрения, что постмодерн вбирает в себя основные категории модерна, меняет их местами, заставляет их «мигать» и перепрошивает их исходные смыслы, деконструируя и реконструируя. Тем не менее, он не столько выполняет разрушительную функцию по отношению к модерну, сколько вливает в него свежую кровь, помогая ему ритуально обновляться за счет самоотрицания. Модерная, колониальная, империалистическая форма глобализма опирается на классическую идею эволюции, в рамках которой во времени ранжируются «развитые» и «отсталые» культуры, причем, «отсталые» («Восток») подвергаются принудительной модернизации со стороны «западных» как «развитых» (вестернизации).

Чтобы понять, чем классический глобализм отличается от неклассического, необходимо ввести понятие структуры. Классический глобализм – именно структурен, несмотря на ярко выраженный историзм: динамика культуры, её эволюция, истекает из жесткого статичного ядра, – такова позитивная диалектика модерна, черпающая силу в онтологии присутствия, так или иначе свойственной структурализму. В глобалистической версии классического структурализма мы имеем дело с «жесткой силой» (hard force), то есть, с системным давлением рыночной машины, которая имеет четкое строение и функции, представляя собой тотальное монопольное образование.

Неклассический глобализм лишен структуры. Это – постколониальное, «жидкое», рыхлое и текучее образование, диффузное и рассеянное, оно представляет собой сеть – ризому, поверхность, «след», отличие. Именно поэтому меняется методология инкультурации «аборигенов»: прогрессивистский эволюционизм уступает место релятивизму, диффузионизму, плюрализму и всем формам множественности, контекстуальности и относительности культур, отныне не ранжирующихся во времени, но взаимодействующих в пространстве переходов – континууме, – подчиняющемся ужасу и обаянию единого медийного рынка, его динамике и, при этом, колоссальной внутренней устойчивости.

Так, мы можем отделить структуру («Генерала») индустриального общества от сети («ризомы») информационного, постиндустриального, общества, опирающегося на «мягкую силу» (soft force). Однако же не следует считать, что эволюционистский (временной) капитализм и релятивистский (пространственный) капитализм действительно различаются между собой по параметрам хронологии и географии, парадигмы и синтагмы. Дело в том, что капитал подчиняется времени («время – деньги», Б. Франклин), а не пространству: в отличие от цивилизации, капитал – динамичен, он лишен статики, необходимой для творческого разрыва («Остановись, мгновение, ты прекрасно!» у Гете) и для накопления ценностей в исторической памяти культуры. Значит, капитализм как модель бытия всегда имеет дело с парадигмой, с диахронией, с динамикой, с потоком воображаемых значений и их плавающих означающих.

Если модерн и постмодерн, гиперглобализм и трансформизм, индустриализм и информационный менеджеризм, жесткая и мягкая сила связаны между собой как содержание (внутреннее) и форма (внешнее), то они оба подчиняются времени. Они дополняют друг друга: чтобы капитал двигался во времени и происходил экономический прогресс в колониальном обществе, в пространстве необходимо установить некую статическую мозаику идентичностей, носителями которых являются живые люди как звенья в циркуляции денег, так что, складывается видимость многообразия, но за видимой неэквивалентностью будет всё равно скрываться невидимая эквивалентность. Единое время, прячущееся за пестрым пространством – это победа парадигмальности временных знаков и значений над синхронией смыслов подлинного символического языка культуры.

Отметим, что время капитала, несмотря на его космическую скорость, имеет свои ограничения. Темпоральность обретает предел в «чистом настоящем»: лишенная исторической памяти, текучесть рынка провоцирует распад эпох («конец истории») и «замирает» в мумифицированном мгновении наслаждения «здесь и сейчас». Это – победа бренда над памятью, тренда над цивилизацией. Мы получаем непрерывно длящийся миг: нет ничего более вечного, чем временное. Но в отличие от гипостазиса в искусстве, вечное настоящее рынка не указует на божественную вечность, а проистекает из онтологической пустоты бессознательного, из его темных танатологических бездн. Творческое начало уступает место культу разрушения и смерти. О взаимосвязи Танатоса и капитала, смерти и потребления говорилось уже немало. Это заставляет подозревать негативную диалектику знаков: мы имеем дело не с чистыми симулякрами, а с кодами неведомой нам ужасающей архаической глубины, хтона, тератологии. Цивилизации как исконные и творческие фундаментальные творения общества, истории и культуры глобализму не нужны. Ему нужны зрелищные и выпуклые этнографические идентичности, малые этнические группы, симулятивные национальности, туристические диковинки, призванные обеспечить эмблемы Танатоса для отравленной инстинктом смерти нишевой аудитории.

Видимость многообразия – главный принцип работы современного карнавала идентичностей. Жесткий мир modernity – мир коллективного Запада – продолжает воспроизводиться разными способами. На этом и основана информационная война за ценности потребления и наслаждения. В современной информационной войне используются две группы методов: радикальные и либеральные. К радикальным относятся, как минимум, две «жесткие» силы: «острая сила» оружия и «липкая сила» экономических санкций. К либеральным методам относятся «мягкая сила» обольщения культурными ценностями и образом жизни, сила прельщения и очарования, а также «умная сила» внушения, которая на уровне бессознательных алгоритмов поведения блокирует противника.

В современном структурном психоанализе есть понятие «шва». Это довольно простая категория, которая, хотя и выглядит, как метафора, тем не менее, имеет весьма точное и определенное значение. «Шов» – это знак, символ, миф, история, при помощи которой прикрывается нежелательная правда. Дисциплинарное общество, как правило, использует «закрытые швы»[10]. Речь идет об откровенной лжи, которая накладывается на правду, или об умалчивании правды при помощи командно-административной цензуры, директивы, табу, запрета. Господствующее означающее в данном случае – довольно жесткое, твердое и неповоротливое. Нельзя, значит, нельзя. «Нельзя» – командный нарратив, наносящий прямой удар по идентичности субъекта. Он переживается внешне как «несвобода»: то есть, довольно болезненно.

Иначе дело обстоит в либеральной цензуре, свойственной карнавальному, мультикультурному, обществу. Здесь «шов» вляется «открытым» и представляет собой весьма динамичный и текучий маркер – плавающее означающее. Если закрытый шов бьет напрямую по идентичности жертвы, задевая её и травмируя, вытесняя подлинность в бессознательное, то открытый шов накладывается совершенно иначе. Подлинность означаемого не скрывается, но «массажируется», трансформируется означающим (media is a massage & message). Она моделируется им в любом желаемом направлении. Более того: если эта подлинность – слишком травматична, травма как бы обыгрывается, смакуется. Она обретает гибкий и мягкий, щадящий, характер. «Жидкое» насилие апеллирует к смыслам культуры, создавая из них различные конфигурации. Закрытый шов называется «симптом»: это белыми нитками шитая неправда, за которой относительно легко распознать скрываемую правду. Именно потому закрытые швы легко «распарывать», расшивать, разоблачать. Против классического тоталитаризма всегда легко бороться: шов указывает на рану, ибо запретный плод – сладок, рана сочится из-под шва, правда прорывается наружу.

Закрытый шов в современных условиях цензуры выполняет роль отсутствующего в выборе между единственным и отсутствующим. Классического тоталитаризма больше нет. Тем не менее, нам предлагают выбирать между откровенной в своей информационной порнографии и принудительной открытости либерал-демократией, которая и есть новый тоталитаризм, и различными пережитками, реликтами закрытых швов цензуры вроде пресловутого «сталинизма». Открытый шов трудно распознаваем. Поскольку рану никто не скрывает, наоборот, на основании виктимных комплексов и фантомных болей она «раздувается» искусственно, говорить правду становится глупо и немодно. Ты как будто говоришь то, о чем «и так все знают». Славой Жижек сравнил тотальную информационную прозрачность постмодерна с симптомом Джойса[11]: власть неолибералов уподобляется смеховому поведению великого писателя, по собственной инициативе подкидывая критикам свои секреты и, тем самым, обезвреживая и маргинализируя всякий бунт. В этом и состоит десакрализация роли современного инакомыслящего – извечного клоуна на карнавале воображаемых масок постправды, который днём с огнём ищет то, что «и так видят все». Наверное, Конец света будет не грозным и устрашающим Танатосом Антихриста, а именно смеховым, карнавальным, Танатосом Джокера, выворачивая ужас из-под маски обаяния.

1.4. Пространство и время

Если представить современное капиталистическое общество в виде оси координат, в нём можно выделить горизонтальную и вертикальную ось, ось центробежного смещения и ось центростремительного схождения. Горизонтальная ось – это синтагма. Можно сказать, что вдоль неё располагается культурное наследие прошлого, устойчивые смыслы цивилизации и универсалии культуры, общие для всей цивилизации. Бессознательное человечества, хранящее архетипы, – это синтагма. Сакральное в позитивной онтологии присутствия – синтагма. Пустота, если понимать под ней бессознательное в апофатическом психоанализе как лишенное познаваемых бытийных атрибутов, – это также синтагма. На горизонтальном уровне расположено «Реальное» – то, что представляет собой язык с точки зрения Жака Лакана, или Символическое Реальное, ибо бессознательное структурировано, как язык. Синтагма – это синхрония и статика.

На уровне реально-символического языка субъект выражает себя через целое культуры. Подобное выражение требует знания кода культуры как некого шифра. Данный шифр фиксируется в понятии «метонимия» – в художественном смысле этого слова – смещение, сближение сходных категорий, наращиваемых по сродству, знание которого хранится в копилке культурной памяти. В метонимии Я выражает себя через мир, а мир является отражением Я, расширяя его границы до космических возможностей. В таком случае происходит кумуляция (накопление) культурных ценностей и одновременно некое погружение в гештальт – застывание в пространстве. В рамках синтагмы мыслят цивилизационисты и богословы. Этот метафизический момент при всей своей консервативности – очень революционен. Ведь на уровне синтагмы происходит не только формирование памяти истории, но и разрыв с предыдущим ходом истории (радикальный разрыв) как предпосылка формирования нового причинно-следственного ряда. В синтагме встречаются позиция и негация, революция и консервация, традиция и новация, взаимодействие (диалог) которых составляет предпосылку успешного развития культуры, личности и цивилизации. Условным означающим синтагмы является пространство – место, где для смерти (времени, конечности) нет места, вакуум, в котором происходит истинное событие. По своей сути синтагма враждебна ценностям наслаждения, потребления и эгоистического переживания. Если интерпретировать семиотику с точки зрения этики, синтагма – это чистый альтруизм поступка личности, категорический моральный императив, отвечающий за субъективацию смыслов культуры, за личное переживание архетипа как индивидуальной поэтики, дающей субъекту пропуск в соборное целое.

Современное капиталистическое общество почти не знает синтагмального мышления. Оно не универсально, так как не апеллирует к негативной онтологии великой пустоты целого. Оно не индивидуально, так как исключает личность как избыток, включая человека в циркуляцию капитала и заменяя самость инаковостью ложных либеральных свобод, толерантностью бесконечного репрессивного Другого. Данное общество также подвергает забвению позитивную онтологию присутствия, в которой существует традиция. Это общество есть парадигма. Парадигма лишена универсальности, индивидуальности и бытийности. Она – симулятивна. Но, чтобы скрыть ее иллюзорность, создается культ выпяченной, раздутой до эгоизма, преувеличенной «индивидуальности», в которой подлинная сущность человека заменяется воображаемой «идентичностью». Вдоль вертикальной оси циркулируют мнимые идентичности, со своими скользящими означающими. Речь идет о поверхностных смыслах, рождаемых сознанием, – идеальных значениях, – а также о плавающих временных знаках, их означающих. Парадигма – это темпоральность, постоянное переживание времени, коим движется капитал, наслаждение этим временем. Это – диахрония и динамика. Вдоль парадигмы циркулируют и текут тренды, бренды, дискурсы, тексты, эмблемы и всё, что связано с миром глобального мультикультурализма. В художественном смысле этого слова парадигма есть метафора: культ Я предполагает постоянное производство личностью смыслов и текстов, в которых она и растворяется, превращая человека в отражение мира, провоцируя смерть автора как некое ложное событие. В парадигме происходит обратный эффект культа личности: чем больше человек её культивирует, тем меньше её становится, потому что, как известно, любовь – это спасение индивидуальности через жертву эгоизма (В.С. Соловьев), а не эгоизм, губящий индивидуальность. Именно в любви, в соборном целом синтагмы, где, кажется, нет места каждому отдельному человеку, и возможно подлинное «Я», подлинная самость. В парадигме же «Я» превращается в баннер – плакат, который держит перед собой человек, отвечая на вопрос «Кто я?», маркируя свою идентичность самим ответом. Кто «Я»? Левый? Правый? Гетеросексуалист? ЛГБТ? Веган? Мясоед? Либерал? Консерватор? Милитарист? Пацифист? Ваксер? Антиваксер? Итак далее.

Конфликт синтагмы и парадигмы – явление, характерное для нашего времени. В экономическом смысле слова речь идет о конфликте между капиталом, расположенном в парадигмальном времени динамики, и трудом, расположенном в синтагмальном пространстве статики. Этот конфликт назвал «разрывом брака» между капиталом и трудом 3. Бауман[12]. Что может быть трагичнее, чем пропасть, расширяющаяся между человеком и глобальной машиной, населением планеты и финансовыми элитами, работодателями и их работниками? Ведь это – не просто классовая пропасть. Это – базовая травма человечества, уходящего всё дальше от подлинной памяти, культуры, цивилизации, человечности. Безусловно, глобальный мир не может не знать об этой травме. Она – Реальное, пустота, пропасть, о которую он «спотыкается». Она – тот забытый Бог, тот утраченный моральный императив, тот глубинный цивилизационный и нравственный смысл, который грозит разорвать слаженную текучку плавающих символических означающих, которыми играет гегемония. Травма грозит глобальному миру коротким замыканием, миганием, а в перспективе – разрывом и крахом. Следовательно, необходимы швы, чтобы её каким-то образом залатать или обыграть, открытые или закрытые швы.

Конфликт между временем и пространством частично сглаживается за счет того, что время и пространство сжимаются в мире современных информационных технологий благодаря космической скорости цифры, преодолевающей любые расстояния мгновенное, а также благодаря весьма солидной скорости авиаперелетов. Сжатие времени и пространства называется «компрессия», и обычно глобалистами компрессия описывается в весьма радужных красках, как бесконечное расширение возможностей человека. Возникает вопрос: как одновременно может происходить конфликт времени и пространства и их слияние? Бауман не отвечает на этот вопрос, фиксируя распад временнной вертикальной оси динамичного капитала и пространственной горизонтальной оси статичного труда, но при этом утверждая, что время и пространство сращиваются.

Очевидно, что эти взаимно исключающие процессы должны происходить на разных осях. На оси синтагмы, в области труда, которым занимается простое народонаселение планеты, пространство и время конфликтуют. Время в лице капитала пытается подчинить себе пространство. Пространство в лице личности образует избыток и сопротивляется. Если всё-таки происходит их компрессия, то здесь она означает полное забвение интересов трудящегося, полное забвение синтагмы, в пользу парадигмы, овременение пространства. Человек подчиняется глобальному цифровому капиталу. Пространство буквально «нанизывается» на вертикальную ось времени, как бусина на нитку, начиная скользить по ней в виде идентичности-одиночки, обслуживающей рынок в цифровом рабстве за компьютером. Человек остается статичным на своем месте, подчиняя работе весь свой досуг, смешивая труд и досуг, рабочее и домашнее время, приватность и публичность, собственно работу и отдых, душу и социальный статус. Иными словами, если время и пространство воюют на территории пространства, побеждает время. Время осваивает чужую для него территорию субъекта.

Что происходит, если время и пространство воюют на территории времени? Существует группа людей, для которой компрессия хронотопа – это бесконечное благо и расширение возможностей. Речь идет о самих капиталистах, о финансовых элитах, а также о той части интеллигенции («меритократия»), которой удалось стать властью, точнее, присоединиться к власти: войти в мир производства и преумножения капитала, когда работник является еще и работодателем, потребителем становится производителем. Эта постмодерная модель экономики соединяет producer и consumer в единую модель фрилансера и так называемого «креативщика» – prosumer[13]. Формируется специфическая группа людей – «креативная элита» общества, – которая сочетает в себе черты богемы и буржуазии, она называется на сленге Bobo – в честь начальных букв англоязычных версий этих слов. Герои этой прослойки – уже не нищие богемные художники, поэты, учителя, искатели приключений и бродяги. Они стали частью рукопожатной светской тусовки финансового мира. Они – часть гегемонии, часть её символического порядка. «Бобо» – это капиталисты и трудящиеся, производители и потребители продукта и товара одновременно. Они – довольно быстрые, скользкие, гибридные и текучие. Они создают современный мир для избранных трёх Т (таланта, технологий и толерантности): во всяком случае, до недавнего времени их снобистскому сознанию так казалось.

Хипстеры, тусовщики, креативный класс – это категория людей, которая обладает довольно высоким финансовым, культурным и символическим капиталом. Она вхожа в верхи общества. Доступ туда им предоставляет символический капитал. Образуется замкнутый круг: чтобы примкнуть к элитам нужен символический капитал, а символический капитал обретается только в среде элит. «Бобо» – при всей декларации толерантности, технологичности и открытости, – весьма закрытая каста. Они приписывают себе исключительный «талант», диктуют моду и полагают себя избранными. Элитаризм «бобо» раздражает обыкновенных людей и никак не разрешает всеобщую базовую травму. Ведь количество креативных элит – совсем небольшое для её сшивания, оно не покрывает всё стардающее население планеты. Креаторы преобладают в странах постколониального и постструктурального сетевого капитализма, где значительную часть сектора экономики составляет не производство товаров, а производство услуг – так называемый «третичный сектор» (США, Германия, Великобритания, Япония). Услуги могут быть самыми разными: от сервисных расширений компьютерных программ до услуг образов жизни, стилей и переживаний. Продаются не продукты, а знаки, символы и наслаждения. Воюя на своей территории с пространством, время питает иллюзии относительно своей победы, но это не совсем так. Время не учитывает избытка. Время бессильно перед коллективным лишним человеком. Оно боится его.

Не все общества в мире являются обществами времени, обществами, третьей волны, обществами информационного менеджеризма и креативной меритократии. Актуальность хлеба и воды перед мафином и кока-колой – очевидна. Существуют и успешно развиваются индустриальные общества второй волны. Большая часть планеты функционирует в рамках не символического, а классического, товарно-денежного обмена, развития промышленности как вторичного сектора экономики, и это не является чем-то «отсталым», «патриархальным», «задним», как это пытается представить мир глобального цифрового капитализма. Наоборот, у таких обществ складывается огромный потенциал в плане неоиндустриализации, перехода к четвертой волне развития общества, к самым наукоёмким и прибыльным отраслям промышленности. К таким обществам принадлежит и Россия – коллективный «лишний человек», человек хлеба и воды, на пути победоносного шествия капиталистического макдональдс-времени. Западная темпоральность рынка спотыкается о «бревно» традиционного российского цивилизационного пространства.

Информационные общества пытаются «обезвредить» индустриальные общества, превратить их в свои аграрные колонии, спровоцировав их откат к первой волне, к первичному сектору сельского хозяйства, к хутору, как, например, коллективный Запад поступает с Украиной с целью победить русское пространство. Однако Россия и Китай с их промышленными мощностями не дали с собой поступить аналогичным образом, что усилило конфликт Запада и Востока, не только в цивилизационном, но и в классовом и хронотопическом смысле слова, спровоцировав войну цивилизации времени с цивилизацией пространства, Запада с Востоком. Мизерного количества креативных элит Запада явно не хватает для всей планеты, чтобы угомонить или запудрить эту травму. И этого не нужно делать. Глобальный мир мечтал бы о том, чтобы небольшая группа креативно продвинутых личностей управляла всем человечеством в построенном для него кибернетическом концлагере. Ситуация последних лет показала, что это – невозможно: время и пространство, как две льдины, начинают раскалываться, провоцируя немыслимые сдвиги в культуре и архитектонике человеческого общения, во всех приоритетах и ценностях, которые насаждались временем – органической стихией идолов театра.

1.5. Топос и локус

Итак, в движении капитала всё подчинено времени. Время поглощает пространство и покоряет его себе, неумолимо двигаясь вперед. Любые попытки создать радужную прогрессивистскую картину глобализации как движения вперёд смыслов, значений и знаков, тотально вовлеченных в циркуляцию денег, разбиваются об это оставшееся «лишним», избыточным, пространство простого трудового человека, или же, пространство цивилизационного очага, пространство архетипов культуры, провоцирующего «мигание» ладно скроенной символической сшивки глобализма, В глобальной матрице человек и его культура – это всегда нечто лишнее, мешающее, не предусмотренное, которое необходимо оседлать, освоить, назвать «приличным» туристическим именем. Как только пространство становится частью глобального движения, оно из топоса превращается в локус.

Попробуем объяснить. Топос – это нечто целостное и духовное, имеющее отношение к синтагме. Это – сгусток исторической памяти, культурное ядро, Логос. Топос как «место» цивилизации предполагает гештальт и опирается на архетипы. Топос – это статика и синхрония, он имеет отношение к социологии пространства, к структуре художественного произведения. В топосе происходят плодотворные диалоги культур. Совершенно иная ситуация с локусом. Локус не имеет укоренённости в цивилизационные глубины. Эта пространственная единица нанизана на временную ось капитала: локус является главным понятием в философии темпоральности. Локус, будучи внутренне статичным, движется во времени вместе с капиталом. Он как бы «насажен» на стремительный прогресс. Он – капсула, летящая с космической скоростью в виртуальном цифровом пространстве. Локус рождает истории, мемы и медиа-вирусы, туристические бренды и имиджи. Локус – это место, которое перестало быть местом, а стало овремененным экзотом некой территории, где «всё хорошо» или «всё плохо». Глобализм превращает в локусы целые области, регионы, государства.

В основе образования локусов лежит фантазм об идеальной мировой культуре, связанной взаимными трансферами, субтитрами и переводами. В мире google maps, освоенном и подчиненном колониальной и постколониальной парадигмами, топосов больше нет, как нет необитаемых островов, остаются одни локусы. Механизм их образования – предельно прост. Там, где больше нет бытия, избыточные черты бытийственности необходимо куда-то «деть». Они вхоят в режим «время», ведь пространство порабощено, синтагма поглощена парадигмой. Происходит перенос синтагмы на парадигму, осуществляется онтологизация истории, пространство накладывается на время и обретает черты времени, причем, времени мифологического, хаоса или космоса, Золотого века или первобытного ужаса. Овременение пространства состоит в том, что посреди двадцать первого века, в эпоху абсолютной информационной прозрачности, «вдруг» образуются якобы непроницаемые, закрытые, «таинственные», идеализированные или демонизированные, искусственные пространства, подобные диковинным или монструозным странам из далёкого прошлого, о которых «никто ничего не знает». «Русский мир» стал одним из таких пространств.

Эти пространства вызывают отдаленные пейзанские ассоциации с аборигенными культурами «где-то не здесь», «где-то там», «там, как тогда» – Чужого, подлежащего аккультурации, приручению, одомашниванию. В мире, в котором больше нет ничего неосвоенного, в мире виртуализированном и поглощенном тотальным цифровым контролем, вдруг возникает что-то, что предусмотрено этим же миром как «свое другое» – нечто пугающее, несущее какие-то перверзивные, извращенные, хронотопы. Естественно, они не являются таковыми, но представляются так: при этом игнорируется реальная травма этих культурных пространств, их онтология и быт, их живая и кипучая повседневность, их метафизическое ядро и общественные коллизии. Локус представляет собой легитимированное отличие пространства в рамках царства времени.

Если воображаемые локусы – непроницаемы, они однородны, они лишены внутренних противоречий и конфликтов, там «всё ужасно» или «всё прекрасно». Чего стоит только создание образа России как воображаемого пространства и монструозного локуса, где всё «однородно и ужасно». Альтернативой России провозглашается просвещенная Европа, где «всё прекрасно», где действуют права и свободы человека. И этот черно-белый бинаризм действует прямо посреди мира, где, казалось бы, победили релятивация, плюральность и толерантность. Лишний раз мы получаем подтверждение, что под маской карнавала многообразия скрывается очень жесткий мир дуальности своих и чужих. В мире, где время обязано подчинить себе пространство, последнее дробится подобно мозаике. Оно делится на ряд герметичных локусов путем фрагментации. В глобализме еще существует понятие «фрагмеграция» для обозначения осознанного дробления мира как нишевой аудитории для маркетинга. Вот – истинные задачи постколониального (на самом деле гиперколониального) постмодерного регионализма: создать как можно больше таких локусов, которыми легко будет управлять.

Отдельно хочется сказать, что символическое насилие, которое политика регионов осуществляет над отдельными цивилизационными и культурными пространствами, не сводится к дистанциированию от них как от замкнутых образов Чуда или Чудовища. Существует более тонкая, связанная с фрагмеграцией, форма либерального насилия, предусматривающая дробление идентичности локуса, а не с отдаление от нее, кога вместо герменевтического замкнутого круга полной «непонятности» мы имеем некое приручивание, одомашнивание Чужого. Туристический эрзац символического Другого предполагает его членение на «выгодные» и «невыгодные» идентичности внутри самого культурного поля Другого.

Ж. Ваарденбург на примере феноменологии религии «нового стиля» показал движение от традиции к отдельным группам, а от них – к индивидуальным сознаниям[14]. Казалось бы, что ж удивительного в том, что изучаются не объективные факты, а субъективные феномены? Это нормальная задача для представителей трансцендентализма, феноменологии, психоанализа, релятивизма. Но подтекст состоит в том, что под видом поиска очевидной расколотости Другого, его внутренней неоднородности и гетерогенности, поиска, который, казалось бы, говорит нам о высшей степени адекватном и объективном, бережном, отношении к Другому как к Реальному, а не Воображаемому, осуществляется его насильственное членение на «удобные» и «неудобные» для себя элементы.

Вспомним опыт культурной антропологии Запада. М. Мид, Р. Бенедикт, Дж. Гершкович, Р. Роршах и Л. Фробениус выделяли в аборигенных культурах фундаментальных и маргинальных субъектов, к числу первых относя базовых носителей ценностей старшего поколения, которые сопротивляются вестернизации, а к числу вторых – «продвинутую» и ориентированную на либеральный Запад молодежь[15]. Аналогичным образом Л. Харрисон и М. Грондона выделяют «токсичные» и «полезные» для капитализма регионы, отдельные участки в тех или иных регионах, отдельные группы людей, пригодных для нишевой аудитории воздействия коллективного Запада[16]. Членение потенциальных потребителей, с чьими желаниями необходимо работать, обольщая и прельщая, на локусы, хабы, кластеры вполне соответствует целям рыночного маркетинга. Так создаются не только воображаемо однородные, но и воображаемо неоднородные локусы. Опять-таки, обратимся к России, по отношению к которой западные коллеги выделяют условно «плохих» русских, придерживающихся традиционных ценностей, и условно «хороших» русских – либеральную среду, нацеленную на западный рынок.

Политика идентичностей многочисленных других – это «культурализм», в крайнем проявлении – «мультикультурализма». Он не способен преодолеть основные трудности глобализма, смещая его глубокие цивилизационные и классовые проблемы в область поверхностной культуры, мигрирующей от места к месту по эффекту бабочки. Смещение травмы – временный заслон. Оно не исцеляет от диссонанса ядра и периферии глобальной экономики, от конфликта капиталистов и трудящихся, а также от не менее актуального сейчас конфликта Запада и Востока, который не принадлежит к сфере Воображаемого, как полагают классические марксисты, пытаясь все проблемы решать исключительно в социальной области, в области неравномерного распределения ресурсов, но действительно имеет место быть.

Цивилизационизм может представать Реальным, более того – Символическим Реальным. Культурные смыслы и архетипы являются глубинными духовными двигателями истории, они во многом определяют мотивации субъектов на бессознательном и сознательном уровне, что, в свою очередь, формирует поведение, в том числе в экономической сфере. М. Вебер в свое время убедительно показал, как религиозная этика влияет на производительные силы и производственные отношения[17]. Цивилизация во многом определяет экономический психотип и экономические коллизии в той или иной культуре, ее склонность к капиталистическим или коммунистическим, индивидуальным или коллективным, альтруистическим или прагматическим отношениям.

Это не представляется нам чем-то вроде утопии, метафизики. Исторически обусловленное и лабильное общественное сознание опирается на ментальность, уходящую корнями в константные культурные коды. Это и есть цивилизационное поле, это и есть синтагма, это и есть архетип исторической памяти, сакральное. Это и есть тот топос, который всё равно существует и противится искусственной унификации или искусственной фрагмеграции маркетингового мира. Нам со всей неизбежностью необходимо отличать воображаемую культурную идентичность рыночного локуса, которая, конечно, является вторичной относительно экономики (и здесь марксизм применим), и реальную самость цивилизации, во многом определяющую экономические отношения, и здесь необходимо перейти от диалектики К. Маркса к аксиологии и онтологии присутствия, не боясь и не стесняясь её.

1.6. Рыночный марксизм и левый нацизм: гримасы идолов

В последнее время на волне постколониальной парадигмы западного мира получило огромное распространение идейное и общественное направление, которое Славой Жижек назвал «либеральный коммунизм», но нам это определение кажется недостаточным. В богемной середе упомянутых нами выше гибридов Bobo – смеси богемы и буржуазии, – среди хипстеров и креаторов на почве идей социал-демократии и реформаторства глобализма в леволиберальном направлении постепенно вызревает движение, известное как «скептицизм», «альтерглобализм», «антиглобализм». Современный мир без конца плодит идолов рынка и любит театрально играть словами, потому мы не будем сейчас углубляться в тонкости различения этих терминов, хотя общепринятым считается, что альтерглобалисты, близкие к трансформизму, выступают за «трансформации» внутри глобальной системы, а антиглобалисты, близкие к марксизму, пытаются свергнуть всю систему вплоть до разрушения капитализма. Но, несмотря на социальный утопизм, радикализм и пугающую анархичность декларированных ими целей, на деле ничего подобного не происходит. Все эти протестные движения, в конечном итоге, сводятся к апроприированным самой глобальной системой «новым левым» (new lefts), выросшим из постструктуральной философии постмодерна, Бунтов Сорбонны 1968 года, Элвиса Пресли, «Битлз» и электрогитар, ставших достояними экрана для мещанина.

Отношение к «новым левым» всегда имеет некий оттенок иронии со стороны академических и традиционных сторонников учения Карла Маркса: то, что предлагают трансформированные марксисты, зачастую ограничивается «бунтом на продажу», умеренным и боязливым левым либерализмом в рамках косметического ремонта капиталистической системы, с усвоением всех её недостатов, включая русофобию. Например, специфика украинской новолевой оппозиции до начала специальной военной операции состояла в том, что ее представители много и, казалось, радикально говорили о необходимости изменения и даже ломки системы американизма, в которую попала Украина через цветную революцию. При этом они не предлагали никакой позитивной программы действий, ограничиваясь умеренной критикой национализма или весьма неубедительно апеллируя к «просвещению масс». За восемь лет левая оппозиционная платформа Украины так и не выработала сколько-нибудь действенной стратегии сопротивления западному колониализму мирным путем и, учитывая крен всей системы политикума вправо, ограничилась центризмом, довольно лояльным к действиям правых радикалов.

В конечном итоге, эта умеренность завершилась тем, что после начала специальной военной операции России на Украине большая часть украинской оппозиции вовсе умолкла или приняла откровенно пораженческую, «пацифистскую», позицию, свойственную для пассивной толерантности, всегда находящейся на стороне наиболее агрессивного участника конфликта. Именно центризм, умеренность и пассивная толерантность, выдаваемые за «адекватность» и «объективность», породили трусость и коллаборацию, сделав оппозицию не способной стать субъектом альтернативной власти. Так, оппозиция в глобальной системе оказывается по одну сторону с глобалистами в условиях невозможности сделать моральный выбор, принять решение и стать субъектом истинного исторического события. Украинские оппозиционеры-центристы, которые в одинаковой степени критиковали глобальный Запад и глобальную Россию как равноценные проявления критикуемого ими конвенционального глобального мира, делящего Украину, в условиях войны Запада и России, не удержали мета-позицию и приняли сторону Запада – ядра глобальной экономики, места, где глобализм зародился и представлен наиболее интенсивно. Деларируя антиглобализм, они поддержали квинтэссенцию глобализма, приняв даже его изнанку – национализм – и став русофобами. Вот к чему приводит пассивная толерантность. Подобную мягкотелость кукольного сопротивления глобализму со стороны левых мы и называем «рыночный марксизм», или «либеральный коммунизм». С кем же в паре оказывается рыночный марксизм, будучи апроприированным глобализмом?

Обратной стороной рыночного марксизма новых левых является их коллаборация не только с либералами и глобалистами, но и с правыми. Известно, что в состав глобальной матрицы неизменно входит искаженная национализмом этническая традиция, известная как условно правый «антиглобализм», – такая же кукольная, как и левый. Только на первый взгляд кажется, что согласия между левым и правым антиглобализмом нет. Между ними существует глубинная связь, истинная в той мере, в какой они оба поглощены глобализмом как условно левое и условно правое его либеральные крылья. На первый взгляд, да, правые антиглобалисты как сторонники консерватизма обвиняют левых в злоупотреблении дискурсом постмодерна, в квир-е, в пропаганде ЛГБТ и т. д. Левые же антиглобалисты охотно обвиняют правых в расизме, фундаментализме и нацизме. При этом риторика левых идет далеко вперед, в область онтологии. Они пытаются обосновать свою политическую позицию посредством философского мировоззрения. Это приводит их к отверганию любой бытийности и к «зависанию» в постмодерной пустоте, подспорьем которой служит негативное бытие Жака Лакана – психоанализ в его этико-политическом измерении[18]. Отрицание бытия приводит к тому, что критика новыми левыми консерватизма переходит в нечто большее – в критику и отрицание любых традиций вообще, к восприятию традиции как механизма патриархального угнетения мира (в крайних проявлениях – криптофашизма). Традиция редуцируется к вульгарному традиционализму, превращаясь исключительно в нанизанное на время пространство – чудовище на теле капитала, хуторское исчадие локуса, источник всего отсталого и ретроградного. Так, традиционализм и цивилизационный подход становятся врагами «классово мыслящих» людей. Это мнение, на наш взгляд, является глубоко ошибочным, потому что, как показал еще У. Эко, фашизм произрастает не из хтонического «темного Логоса» традиции, хотя прикрывается им и использует его эзотерические архетипы, взятые в произвольном порядке[19]. Он произрастает из мелкой буржуазности, из среды либеральных элит, эклектическим образом жонглирующих идолами архетипов, но не из самих архетипов. В таких условиях подлинный, высокий традиционализм, не только не является фашизмом. Он является антифашизмом. Левые в своем маниакально конспирологическом поиске универсального фашизма и всеобщей глобальной договоренности парадоксально приходят к критике антифашизма, к примыканию к глобальности и к ситуативной солидаризации с фашизмом.

Происходит следующая трансформация. Лишенный традиций, «застрявший» в ироничной анархической пустоте, постмодерный левый радикализм, потерявший культурную память об истинных адеквациях, в том числе, и о подлинных истоках фашизма, оказывается на одной стороне с последним. Когда наступает финальная битва глобализма с цивилизационным традиционализмом, что мы наблюдаем сейчас на примере Запада и России, левые антиглобалисты, отменяющие цивилизацию как исторический феномен, попадают в глубокий коллапс. Изначальная неприязнь к традиции как таковой, русофобия, вообще плохо совместимая с любой интернациональной идеей, но вполне вписывающаяся в дискурс современных левых, негативная онтология пустоты и толерантная половинчатая пассивность приводят постмарксизм к конформизму с глобализмом как с меньшим злом. Используемый глобалистами в цветных революциях и гибридных войнах радикалнаци-онализм невольно предстает для них предпочтительнее. Перед лицом «общей угрозы» («патриархальной» России) левые принимают глобализм целиком, включая инкорпорированный в него неонацизм: желание социал-демократов Финляндии вступить в НАТО, поддержка левым философом и критиком глобального «военного пацифизма» Славоем Жижеком русской либеральной пацифистской элиты, взаимная солидаризация форумов Давоса и Порту-Аллегри, заинтересованность европейских альтерглобалистов в антироссийских движениях Казахстана – яркие тому подтверждения. Ведь ни для кого не секрет, что в состав глобализма входит имплицитный и эксплицитный неонацизм. Так, левые переходят на одну сторону с ним. И это – не ситуативное решение и не следствие паники. Это – результат всей системы постмарксистского мировидения, ограниченного чистой негативностью. Апроприированная правизна и апроприированная левизна оказываются бок о бок в матрице ксенофобии. Именно ксенофобия как отвергание традиции Другого («русские идут») формирует искусственный выбор, предоставленный индивиду, – выбор между группами Fa и AntiFa, воображаемый конфликт которых обеспечивает гомеостаз глобальной матрицы. Таков главный охранительный спектакль идолов глобализма.

Именно поэтому мы наблюдаем подчас весьма извращенные гримасы идолов театра: откровенно неонацистские идеи подкрепляются цитатами из левых философов: от Жака Деррида до Алена Бадью, от Жиля Делеза до Луи Альтюссера. Времена Шпенглера, Ницше, Юнгера, Юнга как идолов рода прошли. Наступили времена идолов языка: Альтюссера, Батая, Муфф и Лакло. Этницизм уступил место постструктурализму. Современный левый антиглобализм, колеблясь между более умеренным альтерглобализмом, с его частичной критикой капитализма, и анархическим антиглобализмом с его якобы радикальным протестом, на самом деле вообще никак не выходит за пределы символической цепочки означающих. Предположение А.Г. Дугина о том, что можно каким-то образом изъять из тела глобализма его левый и правый избытки и соединить их в некое альтернативное новое образование пока осталось только предположением. Всегда существует опасность, что подобное гибридное порождение, похожее на проект «нацболов» (запрещенная организация В РФ) в романтической утопии Э. Лимонова, превратится в некую новую форму национал-социализма, то есть, в качестве неонацизма опять вернётся в глобализм. Более всего человека пугает бег по замкнутому кругу, не оставляющий никакой надежды вырваться.

1.7. All inclusive?

Описанная нами ситуация создает впечатление безальтернативности глобализма. Самое главное, что следует знать о психологическом восприятии глобализма и глобализации, – это чувство безысходности, конспирологическое ощущение того, что «всё включено во всё», «все между собой договорятся», и выхода из этой ситуации, как не было, так и нет. Принудительная конспирология порождает соблазн отождествить глобализм с универсализмом как всеобщим принципом восприятия мира: именно этого и добивается глобализм, который изо всех сил старается надеть на себя маску универсальности. Иными словами, глобализм сам внушает нам мысль о собственной безальтернативности, о круговой конвенциональности, об отсутствии выхода из своего хронотопа. В этом и состоит стратегия «умной» силы внушения – смарт-силы.

Претензии глобализма на универсальность заставляет нас пересмотреть временные рамки глобализма и перенести его из эпохи модерна и постмодерна (Нового и Новейшего времени), в частности, из второй половины двадцатого – двадцать первого века, в исторические глубины: во времена появления философии как универсального Логоса («осевое время» Карла Ясперса)[20] и развития имперских элитарных культур, начиная с проекта Александра Македонского и заканчивая Римской империей. В матрице линейного прогресса глобалистами выделяются своеобразные «опорные точки» становления универсализма: они возникают там, где формируются государственные и общественные образования, претендующие на вселенский характер. Крестовые походы, Конкиста, Византия как Второй Рим, Москва как Третий Рим, экуменизм, советская индустриализация и эпоха «большого стиля» в США – всё это рассматривается как «подступы» к той глобальной матрице, которая установилась в современное время.

Тут мы вновь возвращаемся к проблеме власти и невольно вспоминаем Мишеля Фуко, который говорил о системе Паноптикона – дисциплинарном обществе тюремного надзора за своими многочисленными этносами и субэтносами[21]. Мифоритуальный мир с его онтологическим культом смерти и сакральными традициями бытийности закончился. Начался мир интеграции локусов в единую структуру. Этот мир накладывает табу на Чужого (Эдипа). Смерть – главный Чужой, концентрат отличия. Смерть больше не разыгрывается в мифологической трагедии ритуала под стенания плакальщиц или в художественной постановке публичной казни под торжественные оглашения приказа, а покрывается непристойным хихиканьем. Она скрывается за вычищенным пластиком хосписа как нечто постыдное. По мере эскалации метафоры, когда дерзкая личность начинает подвергать сомнению все духовные устои и ниспровергать все запретные зоны, включая пыточную, будуар и хоспис, смерть превращается в эстетизированную катастрофу, в медиа-шоу. Общество смерти – это общество непрерывного воспроизведения желания потреблять, на котором строит свою эписистему коллективный, колониальный и постколониальный, Запад.

При таком широком подходе к глобализму отсутствует разграничение колониализма и империализма. Эти понятия кажутся близкими, почти созвучными, когда кто-то подчиняется, а кто-то подчиняет. Есть Господин и есть Раб. Есть Большой Другой в лице условного Отца – метрополии, от которой зависят колонии. Но разве подобное уравнение – это не то же самое, к чему стремится мир Запада, ставя в один ряд коммунизм и нацизм, гитлеризм и сталинизм, Российскую империю и уничтожение конкистадорами ацтеков? Разве это – не способ перенести наше внимание на колониальный Восток, чтобы скрыть угнетения, чинимые на Западе? Разве это не манипуляция, при помощи которой любая иная традиция провозглашается репрессивной, лишь бы скрыть свою собственную репрессивность? В воображаемом выборе между единственным и отсутствующим нам предлагается отсутствующее как альтернатива. Колониальный Восток сейчас – это отсутствующее, даже, если предположить, что он в свое время исторически существовал, хотя это весьма сомнительно, учитывая невозможность судить об империях на Востоке по гегельянским проекциям.

Давайте же продвинемся еще дальше и посмотрим, насколько восточный империализм и западный колониализм различаются между собой по степени тоталитарности. Ответ на вопрос кроется в самой природе Большого Другого, которая показывает нам сущность Отца как центрального звена системы. Образ Отца принципиально отличается на Западе и на Востоке, в колониализме и в империализме. Классические восточные традиционные империи, если понять это определение широко, от византизма до коммунизма, от Российской империи до частично современной России, которой приписывают инерцию Империи, – это структуры, образованные на почве сакральных традиций. В их основе всегда лежит религия, которая определяет патриархальный, семейный образ Отца. Это не мертвый Отец либерализма и не гротескный Отец фашизма. Это – подлинный онтологический Отец, который сливается с Сыном на основе взаимного осознания нехватки: нехватки Отца в Сыне и Сына в Отце. Только так это и может читаться.

Вспомним Юрия Михайловича Лотмана, который говорил о диалектике отношений Отца и Сына в Империи, называемых им «культура-донор» (Отец) и «культура-реципиент» (Сын). Их отношения проходят стадии отрицания, торга и принятия, или: центризма, децентрации и вновь центризма[22]. На первой стадии Сын слепо подчиняется Отцу. Культура-реципиент не осознает своей зависимости от донора и воспринимает донора безоговорочно, как «свет в окне», как источник самых сакральных и авторитетных смыслов. На второй стадии Сын начинает протестовать против Отца. Начинается торг, бунт периферии против центра. Реципиент утверждается над донором не самостоятельно, а за счет усвоения его богатств. Хочу напомнить вам современную Украину и одиозный проект Украины-Руси, введенный в свое время М. Грушевским и поддержанный на волне либерал-национализма. Реципиент в лице Украины искусственно расчленяет тело донора (Руси, России) на отдельные элементы, в его понимании «плохие» и «хорошие», удобные и неудобные, «настоящие» и «ненастоящие». Вступает в действие принцип фрагментации идентичности Отца. Отец дробится на желательное и нежелательное. Образ России разделяется на «имперское наследие» и «язык, который ни в чем не виноват», политику и культуру, «полезное» для западного рынка, к которому стремится Украина, и «вредное», либеральное начало и начало консервативное. Утверждение своего господства над донором происходит за его же счёт, за счёт донорских ценностей языка и культуры, которые вдруг отрываются от их исторического центра и переносятся на якобы «единственно законное» место. Так, истинная Русь, «Русь изначальная», внезапно «рождается» на Украине. В основе торга лежит разграничение авторитета донора (России) и авторитета транслируемых им текстов (культуры и языка). Эта скрытая форма национализма, замаскированная либеральной «терпимостью», в отличие от чистого этницизма, когда ненависть к стране приводит к ненависти к ее культуре, – довольно устойчива. Но и она имеет свойство заканчиваться.

Последней стадией отношений Отца и Сына в Империи является принятие. Это – возвращение блудного Сына, который осознал свою нехватку и ущербность без Отца. Воскрешение Бога не является чем-то нежданным, хотя это, безусловно, – чудо. Но чудо есть одновременно результат всей диалектики предшествующего исторического процесса, неизбежностью, которой завершается развертывание идеи, синтезом и метафизическим разрывом одновременно. Николай Данилевский говорит о трех видах взаимодействия культур, что позволяет нам дополнить динамику трех этапов их взаимоотношений в историческом времени ещё и морфологией цивилизационного пространства. Речь идет о «пересадке», «прививке» и «удобрении» – по аналогии с ботаникой[23]. При пространственной «пересадке» местная культура, культура-реципиент, подчиняется пришлой (донору) полностью. «Пересадке» соответствует стадия отрицания во времени. При «прививке» местная культура использует отдельные свойства пришлой, а пришлая точно так же поступает по отношению к местной. Аналог – стадия торга у Лотмана. При «удобрении» местная культура полностью обогащается пришлым донором, безвозмездно отдающим богатство, и благодаря этому происходит их осознанное слияние и взаимное наращивание ценностей. Временным соответствием пространственного «удобрения» является стадия принятия.

Возвращаясь к проблеме соотношения колониализма и империализма, отметим, что отличие образа Отца в империи от образа Отца при колониальном строе состоит в том, что имперский Отец устанавливает с Сыном отношения, основанные на удобрении и принятии. Мы сейчас не говорим о некоем «добром папочке». Мы говорим, в том числе, и о суровом Отце, чья доброта состоит в его действенности, то есть, в его любви к Сыну, ибо любовь – это универсальная активность. Главная особенность Отца состоит в том, что он – жив, то есть, – открыт для присутствия, воплощения, номинации. Традиция не может существовать в виде мертвого музейного наследия. Бывшее вчера выживает только, будучи завтра. Будущее рождается в прошлом, а прошлое – в будущем. Личное переживание традиции как индивидуального поэтического мифа является залогом соборного единства в обществе, построенном на традиционных сакральных ценностях.

Иное дело – ризома. Постмодерная глобализация – гетерономна: это не значит, что глобализм имеет несколько равноправных источников, глобализм продолжает оставаться преимущественно англо-саксонским, лишь в последнее время его пошатнул Китай. Гетерономность не тождественна многополярности. Она означает, что информация о западном глобализме поступает одновременно из множества центров мирового рынка, основанного на сетевой экономике. Эти хабы – настолько рассредоточены и рассеяны, что самим своим присутствием ликвидируют вертикальные механизмы власти. Так рождается мертвый Отец либерализма – равнодушный Другой. Образуется огромное количество символических узлов и цепочек, работающих одновременно, в роении медиа-вирусов, цепко охватывающих голову каждого человека, подобно стайке насекомых.

Спецификой общества ризомы является Синоптикой: плавающая и скользящая поверхность ситуативных горизонтальных связей без главного корня, структура, не являющаяся структурой, центр, который не есть центр, Иное Иного – вечно меняющееся, эфемерное, неуловимое. В Синоптиконе совершенно иначе формируется общественное мнение. Классические СМИ второй волны уступают место индивидуальным медиа. Мир становится прозрачнее и прозрачнее, потому что в эру Интернета ничего невозможно скрыть, но от этого он не становится лучше, потому что вместо уничтожения ближнего по незнанию декларируется осознанное или полуосознанное желание уничтожать. Меньшинство в лице политической элиты теряет былые рычаги власти. Сама власть утрачивает признаки дисциплинарности и командной цензуры. Отныне не меньшинство контролирует большинство по знаменитой фукианской формуле «надзирать и наказывать», а большинство контролирует и меньшинство и друг друга через сеть.

Контроль становится тотальным. Сеть предпринимает универсальный захват. Экономика, основанная на сети, становится символической и интуитивной, основанной на рискованной манипуляции интровертными желаниями. Потому это общество и называется обществом «риска» и «контроля». Если мы обратим внимание на основу существования Синоптикона – виртуальность, – мы увидим здесь «символическое кладбище локального сообщества», или «фабрику неподвижности», как удачно выразился 3. Бауман[24]. Речь идет о том, что сеть, являясь глобальной, одновременно является частной и локальной. Подобный парадокс можно объяснить и психологическим фактором, и фактором сжатия хронотопа в коммуникации. В Синоптиконе, в ризоме, действуют неприкрытые травмы и эстетизированные катастрофы, открытые швы цензуры, ничего не запрещающей, потому что падают все табу. Больше нет патернализма, патриархальных устоев Отца. Сама фигура Отца рассеивается. На части распадается тот, кто отвечал за раздачу указаний, – патрон, цензор и контролер. Сегодня мы извращённо наслаждаемся смертью Отца, кастрацией Символического. В мире, где нет гранднарративов, где исчезли большие правила, – как человеку жить? Человек привык смотреть на себя глазами Другого, определяться через Другого, идентифицировать себя посредством Другого. Человек – оптический прицел Другого, объект его пристального взгляда. Он думает о себе то, что думает о нем Другой. Погоны от Другого очень важны. Без означающих трудно реализоваться как личность. Когда человек теряет «бейджик» Другого, он оказывается наедине с самим собой. Лишенный символической пристежки, он сталкивается с пустотой Реального. Что же он испытывает? Ужас, разочарование, панику, отчуждение. И, как ни странно, порочное удовольствие от собственной безнаказанности.

Вместо Отца как Большого Другого, главного раздатчика означающих, мы сталкиваемся с огромным, просто неисчислимым, количеством собеседников, очаровываться которыми мы в принудительном порядке эстетики, выдающей себя за моральный Закон, обязаны: это наши реальные, но чаще виртуальные «друзья» или «враги», разумеется воображаемые, которых мы идеализируем или демонизируем, предметы фантазмов, плюральные другие. В обществе постмодерна каждый человек оказывается в эпицентре ковровой бомбардировки тысячи мнений. Ассортимент позиций – бесконечен. Человека просто заталкивают, забрасывают роем интерпретаций. Его атакуют чужие трактовки и толкования событий, из которых он не в состоянии выбрать правильную и удобную для себя, не в состоянии согласовать эти мнения и позиции. Доселе комфортная картина мира – сшивка – начинает мигать, давать сбои и короткие замыкания. Образуется разрыв цепочки означающих, а Отца, способного ее сшить и «всё объяснить», – больше нет рядом. В ужасе, в панике, в отчуждении человек бежит всё глубже и глубже в пространство сети, но и там он не получает облегчения, потому что экран не имеет основания, ризома не имеет конца, сеть отрастает с любой возможной точки, где бы не произошло отсечение части ее тела, ей не страшны никакие резекции. Вакуум расширяется, разрыв становится все болезненнее. Сколько раз мы сталкивались с огромным количеством пользователей в состоянии короткого замыкания, когнитивного диссонанса, известного как «информационный шок».

Так, мы возвращаемся к проблеме, заданной в социальной психологии Эриха Фромма как «бегство от свободы»[25]. Смерть Отца можно рассматривать как утрату Золотого Века, или же выход человека из состояния традиционной зависимости, названной Фроммом «оргиастическое единство» патернального общества, где есть жесткая коммуникация, но нет личной свободы. В результате победы Логоса над Мифом в «осевое время» произошло развитие рациональности, критического мышления, и высвобождение индивидуальности из тисков Рода. Личность, которая смогла «выйти наружу», артикулировать себя, становится универсальным субъектом истории. Но не всё так оптимистично. Лишенный Отца в лице родоплеменных покровителей, человек теряется в рое означающих. Он оказывается слишком морально слабым, чтобы нести бремя свободы, ведь свобода – это, в первую очередь, выбор и ответственность. Неспособность осуществить выбор и неспособность взять на себя моральную ответственность, ограничив свободу внутренним категорическим императивом, превращают человека в раба собственной анархичности, которой он, естественно, пугается. Противоречивые чувства разрывают его, превращая свободу в источник страдания, одиночества и сомнений. Разрыв усиливается. В состоянии шока человек волен отдать свою свободу кому-то другому. Он настойчиво ищет утраченного Отца. И, если он его не находит, свобода, что называется, отдается первому встречному. Им может быть случайный собеседник в сети, а может быть и сам этот человек, отчуждённый от себя, расколотый, разорванный, воспринимающийся как нечто отдельное от самости. В условиях отсутствия высшего начала, авторитета, традиции человек воспринимает себя как Другого и накладывает на этого воображаемого Другого, собственную проекцию Тени, функции Отца. Он вынуждает себя самого принимать для себя же те же нормы, которые давал ему Отец, он накладывает на себя те же правила и ограничения. Только эти нормы оказываются несоизмеримо жестче отцовских: человек начинает запрещать себе не только то, что запрещал ему делать Отец, но и то, что, согласно 3. Фрейду, Отец запрещал делать самому себе. В результате внезапно появившейся свободы и последующего отчуждения мы имеем полную несвободу.

Тогда становится понятным знаменитый вывод Жака Лакана о том, что, «если Бог умер, не дозволено ничего», в то время, как, согласно Ф. Достоевскому, если Бога нет, то всё дозволено[26]. Если рассматривать бегство от свободы в коллективном аспекте современности, то оказывается, что происходит отчуждение бессознательного в сети. Сталкиваясь с собственной бездной, человечество переживает катастрофу и тут же символизирует её в цифровом пространстве, выводя на экран как эстетство, как кровавое реалити-шоу, ужасающее и любопытное одновременно. Так образуется особая Вселенная экрана: Символическое Реальное, оцифрованное бессознательное. Именно это Символическое Реальное, сгущаясь до воображаемой фигуры большого Другого, извращенным образом «оживляет» Отца. Происходит как бы заново «откапывание» Бога в сети, только Бог оказывается Антихристом, идолом театра, божеством перформанса. Формируется образ гротескного, перверзивного Отца фашизма, приходящий на смену мертвому Отцу либерализма: эксгумированный «бог» не может быть настоящим Богом. Это квазисакральное, крипторелигиозное начало. Извращенный Отец кибернетического контроля запускает невидимые верхние хабы управления многочисленными роящимися вирусами сообщений, отменяя все либеральные институции толерантности. Образуется цифровой концлагерь – единственное, чего достоин человек, потерявший подлинного Отца, подлинную традицию. Так иллюзия карнавального многообразия оборачивается глубинной внутренней устойчивостью, невидимым монизмом управления со стороны Машины.

Глобализм завершает свой круг, колониальный круг движения от центрации через децентрацию к новой центрации, от подчинения через иллюзию свободы к новому подчинению. Здесь действительно всё включено. По сути, в колониальной парадигме, на фоне которой изящным привидением мультикультурализма успевает промелькнуть постколониальная, мы имеем дело с той же динамикой отношений Отца и Сына, что и в традиционализме. С одною лишь разницей: вместо фигур Отца и Сына мы имеем фигуры Господина и Раба, потому что вместо живого Отца мы сталкиваемся с искаженным Отцом, извращенным Отцом, гротеском Отца. В этом круге не существует никакой осознанности, никакого сознательного возвращения к высшему началу. Возвращения блудного Сына и слияния нехваток в любви как в Реальном не происходит, взаимного обогащения и приращивания богатств – тоже. Искаженный Отец колониализма властвует, живой Отец традиционализма помогает. Когда модерн и постмодерн уничтожают традиции, религиозные ценности и патрональные устои, человек в упоении собственной свободой остро ощущает свое отличие. Осознание отличия должно было бы привести его к развитию, а приводит к бегству от свободы и вхождению в новый круг зависимости от ложного патрона, от неумолимого техногенного покровителя, сотканного из внешних сил, в роли которых предстают объективированные желания и фантазмы самого человека. Поэтому принцип роскошного буржуазного отеля «всё включено» – источник негативного состояния обреченной безальтернативности замкнутого круга – свойственен именно колониализму, а не традиционализму.

1.8. Синдром Стокмана

В 2022 году украинские военнопленные рассказывают русским военным о том, что воевавшие на их стороне американские союзники относились к ним, как колонизаторы – к аборигенам: унижали, смеялись, заставляли стирать одежду и т. д. Даже, если допустить идеологическое желание пленных понравиться пленившему, можно предположить, что срабатывает эффект поворота от извращенного Отца глобализма и колониализма к подлинному Отцу империализма и традиционализма: русские-то не будут с ними обращаться, как с рабами, – здесь включается ожидание воскресения братства. Фабрика неподвижности, коей является цифровой концлагерь, в военных условиях проявляется как откровенный газлайтинг – уничижительное смешливое насилие Господина над Рабом. Мы говорили о том, что сеть, от которой зависит человек, является глобальной и локальной одновременно. Как это объяснить? Что за символическое кладбище хуторского сообщества имеется в виду?

Во-первых, мы должны исходить из того, что, если в сети странным образом оживает перверзивная фигура Отца-Господина, искаженной традиции, в сети есть нечто мифологическое. Она и есть компенсатор потерянной традиции родоплеменной коммуникации, в ее основе лежат отчужденные в Символическом Реальном идолы рода – культурные архетипы бессознательного, подвергшегося цифровизации и экранизации. Сакральные смыслы переполняют сетевое сознание. Оно представляет собой чистый миф, фольклорную среду. Именно поэтому М. Маклюэн назвал эту мифоритуальную среду «глобальным селом»[27]. Глобальности свойственна беспрецедентная местечковость. Сообщения, передаваемые в сети, имеют свойства сплетни, легенды, мифа, анекдота, волшебной сказки. В сети нас окружают боги, демоны, мифологические герои, идолы пещер и языка, рода и театра. Но, в отличие от фольклора, сеть не представляет собой весь народ. В ней действуют локусы, платформы, группы и кластеры, дергаемые за ниточки невидимыми хабами верхнего управления. Эти группы представляют собой своего рода постановочное народное вече. Речь идет о том, что У. Эко назвал «театрализацией народной воли» в ур-фашизме. За универсальную волю народа выдается мнение весьма узкой партикулярной группы людей, создающей иллюзию большинства.

В традиционном обществе меньшинство руководит большинством. Большинство в массе своей – молчаливо, но оно хотя бы бытийно существует, бытийствует. Совершенно иная ситуация складывается в обществе постмодерна, где большинство отсутствует в силу фрагментации социума, отсутствует критическая масса онтологически подлинного, Реального – людей, если хотите, толпы, и её коллективного бессознательного. Назовем это «синдромом Стокмана» и объясним почему. В пьесе Генрика Ибсена «Враг народа»[28] главный герой – доктор Томас Стокман – питает в начале повествования романтические иллюзии относительно поддержки его бунта со стороны некого «сплоченного большинства» – народа. К концу истории он понимает, что предмет его мечтаний – «сплоченное большинство» – это чудовище, Левиафан, тёмная силы толпы, готовой предать и растерзать. Ницшеанские аристократические интонации, лежащие в основе этого заявления, дали в своё время повод К. Станиславскому изменить фразу «сплоченное большинство» в советской постановке «Врага народа» на выражение «так называемое сплочённое большинство»[29]. В этом жесте видится нечто большее, чем дань марксистско-ленинскому революционному времени. Нам представляется, что К. Станиславский невольно опередил своё время и выразил то, что в постмодерне называется симуляцией, имитацией, чистой репрезентацией. Выражение «так называемая толпа» фиксирует искусственную природу большинства в обществе ризомы, в сетевом обществе, где все разрознены, где нет никакой солидарности, даже негативной, даже – солидарности в ненависти.

Переводя риторику доктора Стокмана на язык психоанализа, осмелимся утверждать: в индустриальном обществе модерна толпа есть сила Реального, используемая политиками для создания вертикальной власти («генерала» по Ж. Делёзу)[30]. Между «толпой» и правителем формируются отношения Господина и Раба: складывается линейная иерархия управления, разрабатывается классическая цензура. Между толпой как Реальным и властью как Символическим, между приватным и публичным, интимным и социальным, всё время сохраняется дистанция метафоры, свойственная для обществ спектакля (Ги Дебор)[31]. Это означает, что пространство как маркер личного и время как маркер публичного держатся на горизонтальной и вертикальной осях синтагмы и парадигмы на некотором «приличном» отдалении, но одновременно и в балансе. Соблюдается эффект театральной завесы, Воображаемого, невидимой стены между реальной силой толпы и символическим институтом власти, просцениума. С другой стороны, Реальное и Символическое, власть и народ оказываются онтологически связанными общими интересами государства (Отца), как связаны между собой кольца Борромео у Ж. Лакана[32]. Отступник, нарушивший эту связь, карается системой, его позиция попадает под запрет, он представляет собой тип делёзовского «Эдипа»[33].

Иначе дело обстоит в обществе постмодерна, где господствует тотальная прозрачность. В постмодерне сдирается завеса. Больше нет никаких метафор. Реальное проступает как оно есть: спектакль заменяется откровенным зрелищем непристойного. Этот прорыв бездны и называется «гиперреализмом симуляции», или «экстазом коммуникации», по Ж. Бодрийяру[34]. Всеобщая открытость стирает грани публичного и приватного, интимную правду больше невозможно скрывать или символически репрезентовать через иносказание, мир абсолютно открыт и при этом – абсолютно пуст. Любую правду можно рассеивать в пространстве медиа-коммуникации, отсюда происходит симулятивный гиперреализм постправды. В гиперреалистических обществах солидарность большинства рассеивается в хаосе коммуникации атомарных индивидов.

Метафора «генерала» подвергается деконструкции: вертикаль распадается, и отныне исчезает само понятие «сплочённого большинства», как и понятие Отца, которому это большинство подчиняется. Реальное, рассеиваясь, утрачивается. Потеря бытийной силы «толпы» приводит к образованию пустоты. Смерть Отца побуждает людей к еще большей самоцензуре, уход одного дракона рождает их тысячами. Речь идет об идеологии либерального постмодерна. Свобода, заполнив собой всё, вытеснила собственное присутствие. Право на гласность стало репрессивным, уничтожив право на тайну.

Репрессивность свободы состоит в том, что нас лишают права быть несвободными, то есть быть «в большинстве». В таких обстоятельствах герою Ибсена делать нечего: ему некому противостоять. Он просто становится другим среди других, растворяясь во всеобщей пустоте. Его не поощряют и не санкционируют: либеральная ирония попросту не замечает бунтаря, чем только усугубляет его собственную нехватку. В крайнем случае, Стокман может быть нейтрализован посредством газлайтинга: уничижительных шуток, насмешек, сомнений, издевательств, приводящих его к полной маргинализации и заставляющих сомневаться в собственной адекватности: ведь он выставляет себя на посмешище, говоря всем о том, что и так все знают.

Отсутствие «сплочённого большинства» бросает вызов, требующий театрализации народной воли. Чтобы власти говорить от имени народа, этот народ надо сначала «создать» в политикуме в качестве рекламного продукта. Принуждение к либеральности выражается через поиск воображаемого единства. Чтобы сконструировать это единство, создать эффект толпы, локальное выдается за глобальное. Для локального создаются интегративные модели коллективных воспоминаний – искусственная, рекламная, память сообщества. Подлинная память исчезает там, где начинают действовать институты памяти. Если в обществе модерна хтоническая «толпа», при всей её одержимости, была носителем народной культуры, фольклора и родовой памяти, то в условиях «конца истории» (Ф. Фукуяма)[35] природная память рассеивается. Возникает необходимость конституирования прошлого в массовом локальном сознании посредством соответствующих пиар-акций. Модель воспоминания становится образцом для формирования определенной коллективной идентичности, сплачивающей группу в целое в угоду политике финансовых элит и покупаемых ими государственных режимов.

1.9. Приручение непокорных

Вернёмся к проблеме пространства и времени, которая представляет для нас коммуникативный интерес, так как пространство и время в Интернете показывают нам механизмы цифрового рабства. Мы уже говорили о том, что в виртуальном концлагере пространство является локусом – полностью подчиненным времени сгустком, нанизанным на ось темпоральности капитала и движущимся вместе с ней в качестве непроницаемой идентичности лишенного самости субъекта. Цивилизационное начало полностью выветривается, подменяясь туристическим эрзацем, гештальта как топоса больше нет. Синтагма пространства подчиняется парадигме времени, труд подчиняется капиталу, трудящийся – владельцу денежных средств. С точки зрения каждого конкретного человека символическое кладбище Интернета, похоронившее людей пространства, устроено таким образом, что люди добровольно отдают общественности свою личную жизнь, размещая на страницах социальных сетей информацию о своей частной интимной событийности.

Что это значит? Это значит, что, столкнувшись с собственным бессознательным, с пустыней Реального, с бедной, люди добровольно отчуждают её, образуя Символическое, то есть бегут от своей свободы. Образуется мир трансгрессии – отчуждаемого желания, непрерывно транслируемого на экране, бесконечного пересечения границы. Образованное Символическое Реальное и называется «машиной желаний» у Ж. Делеза. Извращенный Отец кибернетического пространства руководит человеком через «машину желаний». Другие ее названия: «биовласть», или «транссексуальность». Говоря о транссексуальности как о «прозрачности зла», Жан Бодрийяр имел в виду рассеиваемую в цифровой бесконечности чувственность, которая проникает во все сферы: в экономику, в политику, в культуру, опосредуя их эстетикой наслаждения (трансэстетикой), принудительной информационной эстетикой трансгрессивного фантазма[36].

Главным принципом работы биовласти является всеобщее наблюдение – вуайеризм. Выпяченное наружу и вычищенное до цифрового знака желание (симулятивный гиперреализм) вызывает острые чувства наслаждения и любопытства, очарования и извращенного интереса, как всякая эстетиированная катастрофа или легитимированная непристойность. Эти чувства и являются фасцинацией. В состоянии щекочущего нервы, фатального наслаждения происходит полное слияние парадигмы и синтагмы, времени и пространства, а значит, объективного и субъективного, видимого и невидимого, внешнего и внутреннего, экстимного и интимного, публичного и личного параметров и факторов бытия человека, его труда и его досуга. «Посмотрите на меня, который смотрит на него, который смотрит на меня и еще на того, того, того!» – взаимное наблюдение множится в геометрической прогрессии. Жизнь атомарного индивида за экраном своего компьютера становится полностью выбеленной, вычищенной до нездорового блеска рентгеном коллективного Взгляда. Все видят, что мы едим, кого мы любим, чего боимся. И самое страшное: мы сами хотим, чтобы они видели это, потому что мы не ощущаем себя существующими без означающего со стороны Большого Другого, в роли которого и выступили малые другие, аккумулированные в фигуру извращенного виртуального Отца. Так осуществляется отчуждение – бегство от свободы, трансгрессия Реального в Символическое.

Общество Синоптикона построено так, что Другой перенимает черты нашей глубочайшей самости – пассивности, – умения страдать, созерцая, и созерцать, страдая. Интерпассивность становится формулой существования субъектов в сети. Если труд и отдых сливаются, то нет разницы между работой и досугом. Человек пребывает либо в бесконечном досуге, с головой ныряя в гедонистическую индустрию развлечений, либо в бесконечном труде, с головой ныряя в нелицеприятные будни фрилансера, привязанного к месту, где стоит его компьютер, или привязанного к самому портативному гаджету, движущемуся вместе с ним. Номад – статичен, не потому, что прикреплён к дому, а потому что с ним вместе путешествует его дом – локальное пространство, нанизанное на глобальное время. Именно поэтому бродяга по-настоящему не путешествует: он остаётся в рамках своего передвижного пространства. Вот так по факту выглядит информационная утопия о всеобщей индивидуализации труда, заданная еще Э. Тоффлером и воспетая В. Библером как царство диалога личностей и культур[37].

С идолами диалога давно пора проститься. Именно об этом – данная книга.

Статичное и замкнутое внутреннее пространство атомарного индивида становится тяжким бременем. Деньгам для циркуляции нужны неподвижные хабы. В их пределах время сгущается до пространства, но само пространство затем становится сервисным расширением времени. Когда мы говорим, что пространство движется, имеется в виду не только механическое движение ноутбука или планшета вместе с пользователем. Имеется в виду постоянный процесс пересечения пространством культурных границ, трансгрессия. Пространство, будучи замкнутым и непроницаемым, в качестве символической идентичности одновременно трансформируется, потому что любую идентичность можно купить и продать как туристическую диковинку, как некий экзот-продукт.

Трансгрессия культурных пространств в глобальной среде предполагает их непрерывную трансформацию в зависимости от интересов капитала. Настоящего диалога в таком взаимодействии нет, просто подыскивается способ установления власти гегемонии над другими культурами. Любая культура – это самость. Она хранит историческую память о своём гештальте. Она – реликт смысла, даже, если всё до предела выбелено. Следовательно, любая культура – непокорна. Она – избыток в игре структуры, который структура должна приручить, одомашнить, наложив на нее определенный символический шов. Этот процесс приручения и одомашнивания Чужого и называется умильно либеральным словом «аккультурация», представляя собой номинацию вакуума в глобальном пространстве. Назови нечто, – и оно перестанет быть бездной. В результате анализа тенденций развития глобального общества нам удалось выделить различные стратегии номинации, аккультурации, апроприации непокорных культур. Их существует довольно много. Мы можем рассмотреть их рыночный ассортимент, который к подлинному диалогу не имеет никакого отношения. Потому что суть все равно одна – приручая, подчинить, задействуя «мягкую силу» (smart force). Например, локоглобализация, или глокализация, – это поддерживание на расстоянии друг от друга в едином глобальном мире отдельных замкнутых национальных или региональных идентичностей, рассредоточенных по локусам, которые являются статичными хабами единого динамичного рынка. Локоглобализация строится на так называемой «риторике отличий»: провозглашения отличия Другого главным принципом сожительства. В результате меньшинство начинает править большинством, а Другой из защищаемого элемента превращается в нападающее начало. Культ волюнтаристского Другого, в котором растворяется Я, порождает политику идентичностей, свойственную для мультикультурализма. В последнем нет места для равноправия. Признание за Другим права на истину приводит к кризису самости. Признание за Другим права на ошибку приводит к раздуванию самости в эгоизм и снобизм. Признание отсутствия единой истины приводит к трагедии релятивации и взаимному расколу идентичностей, на смену которым приходят отчуждение, пустота, зияние. Об этом мы уже говорили, рассуждая о смерти Отца.

Приручить непокорных помогает культурная поляризация – асимметрическая зависимость культур, часть из которых принадлежит к богатым регионам Севера, а часть – к бедным регионам Юга. Речь идет о перерастании глобальной проблемы мирового дуализма в классовую пропасть и в цивилизационный раскол одновременно: в этом плане нам одинаково близки и негативная диалектика марксизма, и позитивная метафизика цивилизационизма. На уровне индивидуального хронотопа речь идет о конфликте между людьми времени (богачами, производителями) и людьми пространства (бедняками, потребителями). Они имеют разную степень доступа к благам. При этом богатые люди Севера привыкли подчинять бедных людей Юга при помощи кредитов, которые предлагает ядро глобальной экономике своей колониальной периферии. Периферия же в ответ на кредиты, с которыми она не в состоянии расплатиться, отправляет в метрополии рабочую силу – дешевую рабочую силу, взращенную в аграрном придатке рынка, лишенного своих технологий и позитивного промышленного потенциала.

Именно в такую аграрную колонию глобальный мир и пытался превратить Украину. Трагическое величие России в этом процессе состоит в том, что она, по мнению А. Секацкого, принесла огромную жертву: согласилась мириться с внутренней несправедливостью ради того, чтобы не войти в зависимость от несправедливости внешней[38]. С точки зрения образа Отца и динамики диалога с ним Сына Россия согласилась терпеть недостатки родного империалистического Отца в осознанном слиянии с ним, с той лишь целью, чтобы не впасть в зависимость от извращенного колониального Отца внешнего глобального контроля, завершив круг развития от центризма через осознание нехватки и либеральную децентрацию к новому центризму и консерватизму. В этом и состоит глубочайшая мировая тайна России как Чужого, Иного, Неприрученного. Российский, русский, империализм как родоплеменная семейная модель сакральной монархии, теократии, автаркии противостоит западному колониализму (постколониализму) по принципу противостояния «удобрения» (альтруистической самоотдачи Отца Сыну) и «пересадки (прагматической зачистки Господином Раба) во взаимодействии культур. Запад склонен к зачистке, Россия – к самоотдаче.

Еще один, довольно странный, способ взаимодействия глобальной метрополии с колониями – это культурная изоляция. Фундаменталистское сопротивление местных культур глобализации касается, в первую очередь, исламских стран. Естественная реакция на насилие в виде реваншистского ответного насилия используется глобальным миром, который включает в себя по принципу «всё включено», рассмотренном нами в предыдущем параграфе, бунт против себя же. Контркультура приобретает замкнутую символическую идентичность, изолируется от других контркультур и репрезентуется в общей «салатнице» вкусов. Для любой контркультуры находится своя изолированная ниша. Изоляция становится механизмом апроприации. Неугодного атомарного субъекта можно легко удалить, предварительно создав ему атомарность. Включение в себя оппозиции (апроприация) происходит по принципу номинации правого крыла антиглобализма. В конгломерации с левым крылом они и образуют баланс постмодерных форм фашизма и антифашизма. Иные формы взаимодействия культур в глобальном мире немного повторяют предыдущие: поляризацию, изоляцию, глокализацию. Особый интерес представляет культурная универсализация – это процедура тотального захвата мира посредством непрерывного нарушения устойчивых границ – трансгрессии. В результате последней образуются специфические гибридные (кросскультурные) формы бытия людей, которые в качестве перекрестных комплексных идентичностей предлагаются разным локусам рыночной нишевой аудитории. Так, транскультура сливается с интуитивным креативным маркетингом сетевого общества. Изоляция и универсализация друг другу не противоречат: глобальный контекст рынка, претендующего на универсальность, включает в себя локальные тексты замкнутых непроницаемых рыночных символических идентичностей.

Главной движущей силой истории в 1990-е годы провозглашается меритократия – креативный класс. Постколониализм – это постмодерный капитализм. То есть, – высшая степень колониальности. Его идолы театра работают в перевернутыми понятиями: фашизм в маске антифашизма борется с антифашизмом, который мир стигматизирует как фашизм. Глобальные СМИ таким образом демонизируют Россию, не замечая проявлений либерального фашизма. Чтобы замаскировать эту тотальную деконструкцию всего и вся, эту постправду, необходима культура. Лишенная онтологического слоя незыблемых духовных ценностей, культура превращается в яблочную кожуру сентиментальности над раскалённым хаосом насилия. Чтобы выполнять функцию драпировки культура должна превратиться в некое Символическое – в сеть, в гегемонию, в цепочку плавающих означающих. Культура рассеивается, она становится «жидкой», гибридной, латентной, диффузной. Кроме того, она из режима бытийности переходит в режим скользящей поверхности (ризомы). От культуры остается только её рыхлый верхний слой. Мы более не говорим ценностными категориями. Вместо «любви» мы говорим «секс». Вместо «политики» мы говорим «управление». Вместо «искусства» мы говорим «арт». Вместо «самости» мы говорим «идентичность». Вместо «ценности» мы говорим «значение». Вместо «бытия» мы говорим «реальность». Вместо «науки» мы говорим «техника». Слова заменены на идолов рынка. Сущности заменены на интерпретации. Больше нет ничего подлинного, истинного, бытийного, синтагмального, незыблемого. Оно провозглашается проявлением фундаментализма и чуть ли не фашизма. Реальное меняется на Воображаемое, Воображаемое – на Символическое.

Утрата устойчивых ценностных ориентиров провоцирует всеобщую культурацию – заражение и одурманивание всех сфер бытия поверхностно истолкованной «культурой». Нам говорят, что все сферы деятельности становятся как бы «культурно насыщенными», это даже выражается в понятии «постматериальные ценности». На самом деле культура, разливаясь вширь, становится техногенной цивилизацией: она приобретает черты поверхности, плоскости, китча, как и предсказывал Николай Бердяев[39]. В современном понимании культура, которая рассеивается, – это транскультура. Недаром Жан Бодрийяр говорит, что экономика становится трансэкономикой, а политика – трансполитикой. Эстетика становится виртуальной информационной трансэстетикой. В основе трансэкономики, трансполитики, транскультуры, трансэстетики лежит один общий механизм: транссексуальность, или Биовласть. С психоаналитической точки зрения культурные означающие фиксируют наши желания – фантазмы. Они отражают наши переживания по поводу тех или иных привлекательных смыслов, ценностей и стилей. Будучи перенесенными в сферу Символического, наши желания превращаются в машину желаний и в качестве внешних объективных сил управляют нами. Это и есть культурация.

Обратной стороной культурации является гиперглобализм – полное подчинение человека виртуальной матрице рынка. От культурации происходит проект культурализма, или «мягкой силы» культуры: он считается вершиной постмодерной мысли в постколониальной парадигме[40]. Несмотря на утопические надежды, связанные с волшебной и обольстительной силой поликультурности, на практике мы сталкиваемся с синдромом «общих своих», когда ответом на притязания Чужого, на его претензию и порыв, является поиск Судьи в качестве Третьего, но при этом Третий выступает как тот же Свой/Чужой (определение Б. Вальденфельса).[41]Происходит универсализация корпоративности: выдавание за общечеловеческие ценности частных ценностей определенной группы или групп людей, связанных с управлением миром и играющих роль Чужих для Своих и Своих для Чужих. Синдром общих своих как феномен универсального партикуляризма характеризует глобализм, на котором замыкаются всякие попытки рассеять многополярную культуру по нишам идентичностей. Естественно, что всё завершается унификацией, созданием внутренне гомогенной среды при её кажущейся гетерогенности. В транснациональном мире все символы опустошаются, значит, локальные коды становятся пустыми эрзацами, симулякрами, товарными знаками.

1.10. Без-местность

Впрочем, иногда случается так, что отдельные локусы, которые задумывались как придатки глобализации, выходят из-под её контроля, и в них начинают развиваться неоседланные стихийные сепаратистские процессы. Эти процессы составляют сущность диверсификации культур в современном мире. Углубление национально-культурных отличий иногда является естественной реваншистской реакцией локального кода на уравнение и однородность. Образуются многочисленные гендерные, этнические, возрастные, религиозные и политические субкультуры, носящие признаки сознательной закрытости, автономизации, архаики и даже фантомной агрессивности, состоящей в постоянном «расчесывании» ран исторической памяти. Глобальный мир пытается относится к таким культурам со свойственной ему пассивной толерантностью и приятием всех травм, перверзий и девиаций. Так рождается циничный мультикультурализм, с ярко выраженными ироничными богемными контекстами, который защищали и защищают Р. Рорти, Р. Робертсон, У Бек, П. Бергер, Э. Гидденс и многие другие постколониалисты[42]. Собственно, на идеях: «каждый наслаждается по-своему» и «нет ничего в глубине каждого из нас, никакой общечеловеческой природы, никакой присущей человечеству солидарности, которую можно бы было использовать для моральной отсылки»,[43] – зиждется вся философия времени – американская школа неопрагматизма, со свойственной ей отрицанием кантовского императива. К ней же относятся скандальная теория квир и постфеминизм. Им противостоят социология пространства и цивилизационизм, свойственный для русского пути мысли. Местность вступает в борьбу с без-местностью, топос – с атопией. Атопия – мифологическое пространство Чужого – тератологических чудищ хтона, этнических химер. В то же время атопия, местность Чужого, призывая своих и притязая на своих, претендуют на легитимное пространство, полагая атопиями все остальные местности.

Зрелище возрождающихся идолов пещер и идолов рода посреди третьей волны информационного общества воистину может быть пугающим и даже инфернальным. В международной геополитике появляются новые «монстры», сотканные из ничейных земель, образованных в результате гибридных войн. Глобальный мир продолжает настойчиво репрессировать те регионы, которые не соответствуют интересам рынка, и взращивать другие регионы, где при помощи этнического фундаментализма насаждаются свободные символические отношения. Локус, ограниченный узкими пространственно-временными границами, освящает фатальную неприкосновенность своей территории новыми ролевыми и ритуальными практиками, но выжить в глобальном мире он может только, если ориентирован на постколониализм. В этом и состоит несправедливость парадигмы, ориентированной только на себя. Во всяком случае, так было до недавнего времени, до признания Россией независимости донбасских республик, которые представляют собой избыток в игре структур глобализма, ибо эти локусы не подчиняются западным ритуалам самовоспроизведения. Именно такие антиглобалисткие локусы и представляют собой без-местность Чужого для глобального мира: «где-то не здесь», «там», «там, как тогда», «вне-порядковое». Они выпадают из символического порядка глобальной культуры и наделяются чертами мифологического времени Золотого Века и мифологического пространства хаоса. Воображение мира не может их принять и простить. Это слишком трагично, болезненно и дискомортно – для мажорного, удобного, экологически «чистого» мира.

Глобальный мир предпочёл бы, чтобы традиции, возрождающиеся в локусах, носили характер не высокого, а рыночного традиционализма. Последний – более удобен. Лес необходимо одомашнить. Это – глянцевый сувенир, даже, если он имеет форму вульгарного этницизма, как на Украине, ведь в роли локуса может выступать не только регион, но и целое государство. Традиции, замыкаясь в автономном агрессивном пространстве, одновременно развертывается в динамике времени: так постколониальная культурная антропология, якобы озабоченная судьбами аборигенов, формирует свои капиталистические придатки. Один из них – Украина – стал не только инструментом развития монопольного рынка, но и геополитическим инструментом противостояния России. Ультраправое движение, приобретая черты локального хуторянства, воистину становится источником метафизической ненависти. Такие локусы нужны рынку. И они не воспринимаются им как пустота (без-местность), наоборот, таким локусам активно насаждаются «уникальные местные черты» (вспомним проект «Ингерманландия» в России). Порой эти черты носят признаки гибридности. Ведь в локусах действительно проживают субэтносы, или же локусы заселяются воображаемыми этническими группами, чью идентичность надо искусственно смоделировать на основе комбинаторности, кросскультурности, сочетания местных и пришлых черт, черт основного региона и его периферии, черт, необходимых для расшатывания ситуации в регионе и стране. Так, многие скептики, разоблачающие наличие колониальных целей в политике регионов, навязанной ЕС России, рассматривают пограничные русские пространства (например, Калининград как особую экономическую зону) как очаги расшатывания федеративного баланса, как точки раскола русской цивилизации[44].

Результатом деятельности локусов является фрагментация – распад того или иного культурного гештальта на отдельные самодостаточные идентичности, которые начинают противоречить друг другу. Некоторые из них желают доминировать над другими. Отличия преувеличиваются: Иной всегда оказывается более Иным, чем он есть на самом деле. В конечном итоге, отличия становятся абсолютными, фрагментацию сменяет еще более радикальный процесс – фрагмеграция: разборка и пересборка отдельных частей идентичностей, что приводит к приумножению гибридов и, в конечном итоге, к полному хаосу войны всех против всех, к возвращению постмодерна в первобытное кочевое состояние номадического общества. При помощи фрагментированных атомарных частиц транснациональные структуры расшатывают и ослабляют национальные государства. Постоянные миграции, компрессии и трансгрессии в динамичном современном мире вроде бы приводят к детерриторизации, но при этом ее орудием остается возвращенная на свое место и искаженная территориальность.

Именно поэтому глобалисты, толерантно относясь к хаосу локусов, как и к хаосу мемов и медиа-вирусов, весьма негативно настроены по отношению к национальному государству (если только это не сервисное государство-колония вроде Украины). Государство мешает рынку, превращаясь в громоздкое бюрократическое порождение индустриального прошлого, обреченное на гибель: так полагают транснациональные монополисты[45]. Национальным интересам государства ими тут же противопоставляются интересы мировой «либерал-демократии», идеологией которой является космополитизм. При этом под последний подводятся разного рода традиционные эзотерические базы, но космополитизм не имеет ничего общего с классическим космизмом. Если классический космизм – универсален, то космополитизм – партикулярно локален. Он представляет собой синдром «общих своих» и защищает узкие монопольные интересы глобального рынка. В то же время, в отличие от поддержанной кибернетическими технологиями «ноосферы», подлинный космизм не требует отказа от своих национальных и духовных корней, от традиционализма и патриотизма. Чтобы мыслить космично, не обязательно становиться манкуртом: общее и частное, универсальное и партикулярное, мировое и национальное сочетаются в мировоззрении человека по принципу «матрешки». Глобалистический космополитизм, наоборот, требует такого отказа от национальности: партикулярность рынка конфликтует с партикулярностью группы. Но, что, безусловно, заслуживает особого внимания: глобальный космополитизм, осуждая за патриотизм, например, Россию, ничего не имеет против этноцентризма на Украине. То есть, национальное культивировать «нельзя», а националистическое – можно и даже нужно. Это ли не высшая несправедливость? Быть приручённой местностью – можно и даже нужно в рамках космополитизма, быть без-местностью – нельзя. Безместность – слишком Реальное: она подлежит отмене. Гиперглобализм пытается снять с повестки дня государство и действовать посредством единства глобального и локального начал «через голову» национального.

Гиперглобализм, культивируя кажущуюся всеобщность, впитывает в себя все попытки своей критики, вбирает скепсис и трансформизм, мультикультурность и локальность. Транснациональный класс «белых воротничков» с либеральной иронией может провозглашать как лозунги Карла Маркса о диктатуре пролетариата, так и лозунги Мартина Хайдеггера о сакральной роли языка: это становится уже не важным. В постколониальной парадигме дозволено всё и учтено всё как заранее вписанное. Это – универсальное меню. Оно предлагает исключительно безопасные экологические блюда, связанные досуговой коммуникацией. Если в таком «ресторане» и случаются войны, то любая катастрофа превращается в перформанс, в кровавое реалити-шоу с постановочными покойными и оцифрованными смертями. «Войны в заливе не было»[46] одновременно значит, что война всё-таки была, но была перекодирована и выставлена на посмешище с целью обвинения противника, как это имеет место с демонизацией русских в ходе специальной военной операции на Украине. В этом отношении Россия как гештальт является для мира без-местностыо – топосом Чужого: не учтенного, «стра(ш)нного», избыточного пространства, о которое то и дело «спотыкается» глобальный мир, но которое ему так и не удалось фрагментировать на удобные для себя куски. Несмотря на то, что марксизм настаивает на том, что Россия посредством олигархических элит включена в глобализм и находится с ним «в сговоре», мы настаиваем на том, что в исходных бытийных началах русского пространства гораздо меньше идеологического рыночного контента, чем на Западе, что делает актуальным не только классовый, но и цивилизационный подход. В нашем понимании цивилизационизм не имеет ничего общего с национализмом. Русский цивилизационизм открыт миру и направлен на поддержку общечеловеческих ценностей в конкретно-историческом их проявлении.

Глава 2

Маски идолов

2.1. Кажущаяся альтернатива

В большинстве традиционных культур мира, начиная от ацтекской и майянской и завершая индо-буддийской, присутствует представление о едином мистическом начале мира, скрытом и непознаваемом. Знание об этом начале составляет тайный эзотерический пласт в вероучениях национальных и мировых религий. Универсальное космическое начало бытия есть некий Абсолют, который распадается на огромное множество граней, аспектов, сторон, ликов, ипостасей. Воплощения единого божества не являются самостоятельными божествами, а предстают лишь его образами. Так, ацтекское божество Кецалькоатль является воплощением более глубинного божества «недвойственности» – Ометеотля, – который, в свою очередь, подобно явленному Дао у китайцев, выступает воплощением абстрактного принципа космичности мироздания – Тлоке Науке. Дифференциация идей в эманации осуществляется по телам: каждая более нз-кая идея в иерарии бытия является телом для более высокой идеи и собственно идеей для более низкого тела.

Высшему началу, завершающему на вершине эманационный ряд, вообще не приносят жертв, поскольку сие есть нейтральное, лишенное морально-этических и личностных характеристик, апофатическое Ничто и Нечто, предпосылка всякого бытия и сущности. Естественно, что от верующих знания о подобном начале скрывали, иначе паства не соглашалась бы приносить жертвы. В индуизме все божества (Брахма, Вишну, Шива) имеют множество ипостасей (аватар): именно огромное количество воплощений в образах и формирует такое большое количество богов (4449 по некоторым данным). Молясь одной аватаре, индус одновременно молится всем остальным воплощениям этого бога – и самому этому божеству.

Осознание единой духовной модели развития бытия свидетельствует о наличие имплицитного философского монизма как мироощущения практически во всех древних культурах, даже еще до «осевого времени». Монизм есть производное от преанимизма, с которого, по мнению Э. Тейлора, ведут своё начало первобытные верования[47]. Говоря богословским и психоаналитическим языком, единоначалие – это и есть Отец в его древнем сакральном смысле слова, Отец космоса. Единое начало представляет собой Символическое Реальное, за которым скрывается Реальное Реального – Пустота/Полнота. Невыразимое словами священное безмолвие. Божественна тишина, или, как говорил Карл Ясперс, «светлая немота», – объемлющее, которое не может стать объемлемым[48], потому что отражение (мир) не передает полностью бесконечности отражаемого (Бога). Этот знак пробела звучит в паузах между репликами сократовского диалога, присутствует в длинных, медитативных фрагментах тишины между музыкальными пассажами в гимнах дзен, выражается в пустоте и молчании китайского Дао, в индийских практиках йоги как четвертый невысказанный слог имени божества АУМ, в поэтике же он воплощается в семантике цветаевского тире, на котором держится текст, и так далее. Слово, звучащее выше слов, – так определяет поэзию Герхарт Гауптман. Умалчиваемое в подтексте составляет невидимую часть айсберга текста по Хемингуэю и Чехову с их игрой в молчание, в длинноты театральных пауз. «Ляля-язык» (la-language) – сбивчивая срывающаяся речь влюбленного – так в психоанализе называют детский лепет безумца, основанный на спотыканиях и коротких замыканиях, миганиях дискурса с разорванными обозначающими, обнажающими трещины в языке – Реальное[49]. Можно вспомнить еще герменевтику с ее идеалом «несказанного» по Г.Г. Гадамеру[50].

Герменевты всегда читают то, что «между строк», оно же – непереводимое, то, о чем язык склонен умолчать и что необходимо выразить на языке Другого. Витгенштейн считал, что то, о чем не следует говорить, о том следует молчать, потому что мистики правы, но никогда не смогут доказать свою правоту, ибо их правота противоречит грамматике[51]. В семиотике молчание – архетип, лежащий в горизонтальной плоскости синтагмы, историческая память культуры. Идеи Р. Якобсона и Ю. Лотмана о синтагме прекрасно иллюстрируются в знаменитом диалоге Левина и Кити, говоривших начальными буквами слов, шифровками, опирающимися на их общую, реальную, память любви, на их совместное бессознательное, на их обоюдное единство в божественном, на слияние их нехваток. Так говорят дети, шпионы и близкие люди. Так всё главное в человечестве рождается из пустоты и безмолвия, из вакуума в символической структуре, из метафизического разрыва. В свою очередь, разрыв как единоначалие, монистический принцип мистического единства, воплощается во множестве «аватар», которые играют по отношению к нему роль образов, метафор, граней Воображаемого Реального. Так, из тишины сакрального в музыке Н. Кейджа рождаются все звуки.

Этот религиозный экскурс был нам необходим для понимания крипторелигиозного характера современного глобального мира, который, несмотря на свою множественность, также претендует на монизм. Иное дело, что глобализм не является вакуумом. В нём нет ничего революционного, это – чистое Символическое. Символическое, слишком Символическое, принадлежит не синтагме, а парадигме, не пространству, а времени, но претендует на синтагму и на пространство. Темпоральность истекает из пустоты с претензией на полноту. Эстетические смыслы здесь имитируют этику. Глобализм пытается доказать свою реальность, свою бытийную подлинность. Это значит, что он претендует на Бога, но на самом деле является идолом. Глобализм – не универсален, как подлинный разрыв. Подлинная традиция – тоже универсальна, ибо цивилизационный духовный архетип открыт миру и связан с мировыми универсалиями культуры, с общечеловеческими ценностями. Глобализм же – это партикулярное явление. Речь идет о цепочке воображаемых образов и их скользящих знаковых означающих, диалектически движущихся в потоке времени. И в этой диалектике присутствует некий покой, некая пугающая метафизическая устойчивость. Номад всегда движется вместе с домом, мобильность предполагает статичность. Мир идолов начинает претендовать на незыблемость, но это – незыблемость золотого тельца, а не золото молчания.

Тем не менее, мир, который привык так долго считать себя единым, в классическом модерне создает «плавильный котел» культур, строя свою жесткую финансовую модель единовластия. Это поставило человечество на грань антропологической катастрофы, и люди начали требовать какой-то компенсации рыночной унификации. Так был завершен классический империалистический колониализм, и начался постмодерн. Постколониальная парадигма стала последней попыткой ритуального обновления системы, которая самой себе вынуждена ставить новых молодых идолов, подобно тому, как индейцы Доколумбовой Америки в конце каждого календарного отрезка времени (катуна) обновляли статуи своего претендующего на бессмертие царя.

На самом деле постколониализм является продолжением колониализма, а постструктурализм является продолжением структурализма, потому что жесткая сила воспроизводит себя посредством мягкой, а мультикультурализм просто легитимирует и продолжает основные противоречия, заложенные в глобализме, продлевая его болезненную инерцию. «Мыслить глобально, действовать локально», – вот девиз Римского клуба в канун осмысления глобальных проблем, который глава фирмы «Sony» Акио Морита использовал для создания японской модели гибрида – первого гибрида глобализма с национальной культурой, который вроде бы обещал ей спасение в рамках «дивного нового мира». Децентрация дополняла великий нарратив модерна малыми нарративами постмодерна, божество капитала начало распадаться на аватары.

Однако эта прогрессирующая в результате трансгрессии множественность явилась просто нелепым терапевтическим лечением запущенной онкологии симулятивного общества. Всем известно, что проект мультикультурализма прогорел на всех уровнях, от рассыпчатой логики до принудительной эстетики, и начал номинировать себя самыми разными именами, чтобы его патрон – извращенный Отец глобализма – хотя бы как-то выжил. В конечном итоге, мультикультурализм был трансформирован в идею транслокальности, продвигаемую в рамках политики регионов. Рассмотренные нами раннее проявления биовласти: транснационализм, трансэкономика, трансполитика, транссексуальность, транскультура, трансэстетика – все эти воплощения трансгрессии в современной действительности «без границ» – должны были породить и транслокальность – местность без местности, летящую в космическое пространство в резонансе с другими локальностями, оторванными от исторических корней. Так, эффект бабочки породил проект глокализма (глоболокализации) как последнюю, постмодерную, стадию перезагрузки глобальной системы.

Сам по себе этот проект не является сейчас особо значимым. Нас больше всего интересует, частью чего он является. Идея «диалога» глобального и локального, во-первых, происходит от искаженной в постмодерне философии диалога: когда учения Бубера и Левинаса попали в руки дерридианскому деконструктивизму, божественное «Ты» было объявлено устаревшим, и ему на смену пришли светские фантазмы других: не Логосов, но локусов. На самом деле никакого паритетного взаимодействия между глобальным и локальным, между идолом и его воплощениями быть не может: только асимметрическая зависимость и строгая иерархия Символического и Воображаемого, им порожденного. Искажение философии диалога в постмодерном прагматическом плюрализме и есть отправной точкой, необходимой нам, чтобы попрощаться с этой мировоззренческой парадигмой, с философией Другого, слишком Другого, обернувшейся новым тоталитарным кошмаром инаковости. Искаженный Бубер, искалеченный Левинас. Франкл и Розенцвейг, прошедшие искус Деррида и утратившие божественный подтекст… Диалог, превращенный в оружие мягкой силы. Вот, о чем мы ведем беседу.

Глокализм является довольно манипулятивным сплавом диалогической философии, мультикультурализма, постмодерного плюрализма и еще одного проекта, который также можно считать идолом театра, до того влиятельной парадигмой он стал в неолиберальной версии, – либертарианства. В рамках структуры глобализма неолиберализм носит еще ряд синонимических названий: «альтерглобализм», «трансформизм», «реформаторство», «скептицизм» и так далее. Все они созвучны друг другу и восходят к третьей волне развития общества, к обществу информационного менеджеризма и креативных элит «на местах». Мы имеем просто игру словами: идолов рынка среди идолов театра, трагикомедию интерпретаций Одного и Того же. Кажущуюся альтернативу неотвратимому глобализму, меняющему маски. Аватара Вишну – это сам Вишну, воплощение божества имеет одну и ту же природу с божеством, как Дао и Де, как Атман и Брахман, как Вишну и Кришна. Либертарианская основа «нового регионализма» – так еще называют глокализм – это способ ослабить вертикальную структуру администрации национального государства при помощи анархических горизонтальных связей сообществ. Но является ли трансформизм подлинной трансформацией? Насколько радикален скепсис этой альтерглобалистической идеи, связанной с локальностями? Действительно, отдельные стихийные социокультурные институции, создаваемые в рамках глокализма, не связаны с протекционизмом государства и его директивной цензурой. Но свободны ли они вообще? Вопрос – риторический. Конечно же, нет. Они являются сервисными придатками глубинных транснациональных сил, которые используют локусы и регионы для раскола неугодных им государств. Корпорация Microsoft протежирует Международный Глокальный Форум. Эти локусы имеют одну природу с глобальным миром, одну с ним сущность.

Глобальный мир вовсе не озабочен альтруистической данью локусам, их конструктивным самостоятельным развитием. Он их просто использует как ресурсные зоны, ничего избыточного здесь быть не может, никакой особой добавочной стоимости в производстве местной продукции. Это – колонии. Глокализация выводит локусы из-под опеки государства, вовсе не заботясь о сепаратистских реваншах внутри них, и бросает напрямую в огромную геополитику глобального мира. Даже больше: сепаратизм тут имеет глобалистскую направленность и нацелен на разрушение неугодных государств. Планетарность функционирования локусов имеет целью превратить их в космические капсулы на орбите мирового рынка. В то же время глобальный мир чрезвычайно недоволен теми сепаратными движениями внутри регионов, которые не направлены на его обслуживание. Именно поэтому мир рукопожатных идолов признает Косово, но не признает Донбасс, признает Каталонию, но табуирует Чьяпас. Все зависит от того, насколько тот или иной взбунтовавшийся регион «угоден». Если это – «хорошая» локальность, сепаратное движение в ней объявляется «освободительным», направленным против «авторитарного» государства. Так, поддерживаются все сепаратные выступления против России. Если это – «плохая» локальность, сепаратное движение в ней провозглашается «террористическим». Критерии добра и зла, справедливости и несправедливости идолов не интересуют. Идолы театра опираются на идолов рынка и используют двойные коды и многоходовки в номинации вещей.

2.2. Пещеры и постмодерн: сочетание несочетаемого

Для постсоветского пространства проект глоболокализации был разработан как некий транснациональный миф об идеальном будущем для регионов распадающихся стран. Слабое историографическое освещение этого проекта мешало понять его глобалистскую сущность. Методологической базой вновь образованного культурализма стала постколониальная парадигма – посттруктуральная культурная антропология (от релятивизма школы Ф. Боаса до неолиберализма школы М. Грондоны)[52], представители которой делили бывшие республики на экономически выгодные зоны, исходя из интересов свободног рынка. Наверное, отдельно следует сказать, что постмодерная рыночная экономика является не только материальной, но и психической: она инкорпорирована в отчужденное от человека его же собственное бессознательное, образующее Символическое Реальное, или «машину желаний», – оцифрованную бездну наших фантазмов.

Будучи глубоко имплицитной, коренящейся в недрах субъектности, такая экономика должна изучаться не только с помощью классического марксизма, но и с помощью психоанализа, причем, психоанализа политического, поскольку психическая экономика маскируется идеологией, покупая и продавая политические режимы. Это и есть «идолы театра», аккумулирующие в себе идолов пещер, идолов рода и идолов рынка: ведь психическая экономика апеллирует к наиболее древним архаическим инстинктам человечества, распространяя национализм как новую интерпретацию хтонической мифологии и поощряя инфернальные крипторелигиозные этнические культы. Так, неолиберализм оказывается связан с возрождёнными в постмодерне самыми древними хтоническими образами, обусловленными архетипами Хаоса, Земли и порождаемых ею чудовищ (тератологией). Радикальный национализм, включенный в состав глобализма, используется последним на местах для ослабления того или иного национального государства и превращения его в сервисную ресурсную зону свободного рынка.

Хотелось бы поговорить о крипторелигиозных формах нового постмодерного культа, о некоем новом сакральном, рождающемся из архаических глубин палеолита, но уже в сетевой психической экономике. Речь идет о современном неонацизме как форме неоязычества. Там, где есть национализм, особенно радикальный, который перерастает в неонацизм, присутствует постоянная вражда. Разворачивается мифология Тени, Чужого, Чудовища, – Хаоса, который рождают сами «свои», и одновременно Хаоса, который у «своих» ассоциируется с «чужими». Бездна присутствуют в коллективном бессознательном националистов и адептов их культа, но переносится ими на внешнего врага путем проекции, трансгрессии, отчуждения, экстраполяции. В дальнейшем происходит символическая идентификация с Хаосом, с этой объективированной и отчужденной от субъекта «нации» Тенью. Так, хаос вызывает перверзивное наслаждение – чистое нуминозное чувство – смесь притягивания и отталкивания, очарования и отвращения, одурманиванивания (фасцинации) и страха, наслаждения и обиды. Реванш – это наслаждение собственной и чужой смертью.

Хронотоп национализма – это замкнутое мифологическое время «вечного возвращения» к Золотому веку, искаженная копия позитивной онтологии присутствия. Исходя из принципов овременения пространства и опространствования времени может происходить перекрестное захлёстывание синхронии и диахронии, синтагмы и парадигмы, статики и динамики в семиотической структуре этой мифологии. Так, Золотой век может ассоциироваться с пространством площади, а пространство площади восходить к истокам истории, к вечному Творению, где времени еще нет или время навеки замерло в распаде темпоральности. А. Бадью, в примерах об украинском мифологическом майдане, связывает замкнутое циклическое время неоязычества с «конечностью» (fini-tude): чистой негацией, абсолютной сиюминутностью, отрицанием людьми будущего как перспективы, неумением мыслить критически, рационально и долгосрочно[53].

Именно во времени человек встречается с Другим. Об этом говорил философ диалога Э. Левинас, пытаясь разорвать тотальность инаковостью: явлением Другого как диахронического отличия и темпоральностью[54]. Диахрония и репрезентация Иного подверглись искажению и даже извращению в негативной диалектике постмодерна. Извращенное время стало конечным. Извращенный Другой сделался инструментом ressentiment и волюнтаристским Другим, оказывающим на человека давление, занимающим негативное место «черного божества» в пантеоне новых языческих идолов. Наступило время прощаться с идолами времени: диалогом, отличием и Другим. Наступило время осознавать их границы, связанные с возрождением национализма посреди постмодерна в Восточной Европе, на российских границах. С этим, возможно, связана и принадлежность Украины к психологическому режиму ночи – ноктюрна, – согласно социологии воображаемого (имажинэра) Ж. Дюрана[55]. Причем, речь идет о воображаемом мире драматического, сумеречного, ноктюрна, который постоянно меняет знаки с плюса на минус, чередуя партнеров, подобно любовнице, сочетая акты мажора и минора в жестокой трагической пьесе истории: речь идет о метании между образом Матери (мистического ноктюрна) и образом Отца (диурна), между страданием и радостью, полной ночью и полным днем, оптимистическим фантазмом потребления и пессимистическим фантазмом смерти. Историк С. Ермаков, рассуждая об Украине, приводит в качестве примера нового космогонического мифа о вечном возвращении, напоминающего ацтекские жертвоприношения Нового года, факельные шествия в честь С. Бандеры на 1 января, заменившие ежегодный ритуал сотворения космоса из хаоса на кровавое и дымящееся реалити-шоу.

Национализму свойственно дуальное, черно-белое, видение мира: Чужие и Свои. Это видение инкорпорировано в постмодерне в тотальный монизм глобализма, причем, бинарный этнический сепаратизм рассматривается постмодерном в маске дискурса плюральности, которую напяливает на себя идол глобализма для своего выживания. Плюральность допускает дихотомический этницизм как одну из дозволенных и попускаемых ею в рамках идеи множественности форм извращенной идентичности. Бессознательное тут разверсто в его неприкрытом, непристойном, ужасающе инфернальном виде. Это – разверстая бездна Матери-Земли. Монструозность радикального национализма как реликта древней мифологии, пропущенной через либеральную призму и оцифрованной в глобальном Символическом Реальном, пугает местное население, вынуждая его постоянно находиться в стрессовом негативном состоянии и одновременно защищаться от него при помощи всё новых и новых богов и героев. Национализм вызывает у населения амбивалентные, смешанные, чувства любви и ненависти, притягивания и отталкивания Тени, очарования ею и отвращения к ней. Реальное здесь едва прикрывается Символическим: дионисовское начало первоначального хтонического хаоса «остужается» во вторичное аполлоновское начало героического эпоса, космогония сменяется на теогонию. Национализм порождает множество идолов рода и идолов пещер. Личные и коллективные предрассудки танцуют свой дикий танец смерти, провоцируя разруху и наслаждаясь ею. Так возникает садомазохистский ressentiment.

Иллюзорная компенсаторность лежит в основе комплекса неполноценности, свойственного сознанию национализма. Комплекс представляет собой мифологический нарратив, рождающийся из коллективных воспоминаний о реальных или воображаемых обидах, нанесенных или не нанесенных некогда внешним врагом этносу и якобы продолжаемых наноситься сейчас. Обиды вызывают фантомные боли, фантомные боли вызывают желание мести и расплаты. Причём, что характерно, если говорить симптоматическим языком 3. Фрейда, который не поверил в массовость историй своих пациенток об их изнасиловании в детстве, чаще всего нанесенные в прошлом «страдания» – это тоже фантом, не само изнасилование, а фантазм о нем, подспудное желание быть изнасилованной, чтобы тешить злобу и вымещать её в мир. Так, националистическое насилие оправдывает себя в качестве не нападения, а обороны от невидимого противника, в качестве вечной мести, вечного трагического чувства массы, вечного возмещения за страдания, что делает его кровавость бесконечной, – ведь она легитимирована эстетизированной в своей неистовой чувственности иллюзорно-компенсационной эстетикой боли и зла.

Компенсация требует постоянных жертв – тел героев, которые поглощает Мать-Земля. Если народ представляется жертвой и сам постоянно приносит неимоверные жертвы для своего спасения, он должен это делать и впредь в освободительной борьбе против своего воображаемого захватчика. Жертва замыкается на саму себя. Жертва подкармливает саму себя. Она сетует на себя и одновременно поощряет себя. Так рождается праздник инфантильной безответственности. Народ одновременно не хочет и хочет этих жертв, провоцируя их, наслаждаясь ими. Извращенная история рождает извращенный ритуал. Искаженные Хаосом космогония и теогония рождают искаженную эсхатологию. В её основе лежит своеобразный истерический романтизм – страх перед Концом света, – отсрочка которого побуждает к новым и новым жертвоприношениям. Травматическая память о прошлом, в отличие от триумфальной, порождает такой же деструктивный образ будущего, которое представляется не созиданием, а разрушением, разрушение – неизбежно, но его можно отсрочить («Ще не вмерла Украша» – начальная строка украинского гимна уже демонстрирует фатализм). Жертвоприношения во имя отдаления Конца света освящает идея нации, возведенная в религиозный культ. Идол нации занимает место утраченного Бога. Как только национализм обретает идею и пускает первую кровь, возрождается Хаос и начинает растекаться по поверхности допустившего его глобального мира, кочевого мира ризомы, мира нового средневековья, нового язычества.

Но примечательно – иное. Примечателен парадокс, на который часто обращают внимание наивные представители западного мира, выполняющие роль просветителей для аборигенов постколониальных колоний: речь идёт об амбивалентном сочетании в локальном сознании этнических архетипов хтона и установкой на сотрудничество с космополитическим мультикультурным Западом как источником религиозного света, сопровождаемое идолопоклонством, обезьяньим копированием его жестов. Это сочетание этницизма и космополитизма – двух несовместимых идеологий – премодерна и постмодерна, первой волны и третьей только у неискушённого ума может вызывать недоумение. Необходимо помнить об относительно недавних исторических истоках современного национализма. К ним относятся не только определенным образом искалеченные и апроприированные древние мифологические традиции. Сами традиции использует глобальный мир modernity для своего воспроизведения. Следовательно, национализм порожден глобальным либеральным миром, это – его политический (а не только этнографический) проект, где этнографическое является очередной маской идола рынка. Если либерализм и национализм действуют в спайке в рамках доктрины шока, не стоит удивляться тому, что в сознании националиста эти две несовместимости извращенно сочетаются. Именно поэтому одной мифологической школы мало для анализа современных форм национализма: кроме цивилизационного подхода и культурной антропологии, показывающих национализм изнутри, как замкнутый герменевтический круг крипторелигиозных значений, нужны еще политическая экономия и социальная психология, марксизм и психоанализ: для демонстрации его внешних истоков.

Модерные коннотации, присутствующие в политическом национализме под его этнической маской, привносят в него идеологию глобального цифрового мультикультурно-го капитализма – креативный космополитизм, предающий забвению всё патриотическое и национальное. Это вызывает мигание в спайке убежденного националиста: ведь ценности космополитизма никак не сочетаются с ценностями нации. Первый якобы ориентирован на «мир», а второй – на нацию, понятую через кровь и почву. И, тем не менее, мы намерены показать, как эти нарративы соединяются в баланс-сшивку, преодолевая разрыв цепочки означающих. Показать это можно, исходя из самой природы космополитизма как либерального проекта. Дело в том, что космополитизм отнюдь не тождественен космизму, мировому мышлению, универсализму. Если универсальный Логос ориентирован на всеобщность, которая не исключает, но, наоборот, предполагает многообразие национальных культур, то космополитизм ориентирован на корпоративные интересы множественных и частных рыночных групп. Следовательно, космополитизм – это партикулярное мировоззрение, и этим он близок к национализму, входящему в ассортимент космополитизма как одна из допущенных плюрализмом извращенных идентичностей.

В отличие от космополитизма, космизм не предполагает забвения исторической памяти и предательства национальных интересов. Чтобы мыслить космично, вовсе не обязательно становиться манкуртом: наоборот, космическое мышление аккумулируется в национальном и цивилизационном, как в своей призме. В то же время традиционализм как ориентация на этноцивилизационные ценности не предполагает абсолютно стерильных культур, лишенных внешних примесей. В космосе всё связано со всем. Каждая культура – это мировая монада, при этом не замкнутая, как в религиозно-этническом сепаратизме, а открытая для многополярного взаимодействия. Взаимодействие – это поиск общей одухотворенной основы диалога в Реальном, в сакральном, в онтологической истине, в Боге. Диалог, если это – подлинный диалог, обнаруживает внутреннюю всеобщность, метафизику всединства, мистическую единоцелостность человечества. Отличие ослабляется по мере сближения культр, обнаруживая их тождество. Все религии сходятся на вершине пирамиды сакрального. Личности в своих нехватках сливаются в одно целое, оставаясь отдельными личностями, путем осознания взаимности базовой травмы, универсальной неудовлтворенности миром. Национальная культура и цивилизация – это «всемирное чувствилище» (Николай Бердяев), обладающее колоссальной мировой отзывчивостью. Высшие проявления космизма и высшие проявления патриотизма – одинаково цивилизационны и одинаково универсальны: они сочетаются друг с другом.

В тоже время низшие проявления мышления – национализм и космополитизм – также вполне сочетаемы: они оба – партикулярно замкнуты.

Остается как-то соединить космополитические и националистические нарративы в идеологизированном сознании аборигена, с его идолами пещер. В сознании-пещере глобальный космополитический мир может играть роль гротескного Отца – предмета поклонения, копирования, слепого подражания, – пришедшего на смену живому Отцу традиции и космоса. Связь с таким Отцом предполагает ложное возвращение блудного Сына, превратившегося в Раба для своего Господина: так, Украина, оторвавшись от подлинного Отца (Древней Руси, русской цивилизации), воображаемо «вернулась» к либеральному космополитическому Западу, неся с собой спровоцированные и поддержанные им же этнические пережитки. Если Отец «дозволяет» быть Иным по отношению к нему, не запрещая отличие, несходство националистического Сына с космополитическим Отцом легитимируется: житель колонии начинает ошибочно полагать, что это отличие – не просто милостивое разрешение, но и некий «бонус», привилегия, предоставленная Отцом, что подтверждает в сознании Сына культ его избранности. Поведение эмоционально неуравновешенных беженцев из стран третьего мира в Европе, в полной мере раскрывает этот букет претензий, притязаний и экспектаций к Отцу, невыполнение которых вызывает чувства обиды за не полученное «по праву». Особость статуса «любимого» Сына отличает перверзивные отношения с Отцом от истинных: в истине Сын возвращается к Отцу в полном смирении, осознании своей неправоты и просьбой о прощении и принятии.

2.3. Некрофилия в постколониализме: идол Другого

Финансовый кризис 2008 года побудил к поиску новых форм воспроизведения и сохранения глобальной культуры: вместо тотального захвата – вхождение в сеть дробных, но при этом внутренне монолитных и замкнутых, блоков, каждый из которых имеет непроницаемую внутреннюю реваншистскую идентичность. Глобальный мир – космополитный и плюральный, допускающий всех и вся, блоки – этноцентрические, допускаемые глобальным миром. Космополитизм принимает не столько формы массовости, стандартизации и унификации, сколько плюрализма, дифференциации и релятивации морали в контекстах множественных истин, предполагаемых постструктуральной антропологией. Как изестно относительность этик есть полное отсуствие морали.

Благодаря деконструкции кантовского нарратива всеобщности в постколониальной парадигме сочетаются несочетаемые проекты: идолы родовых этнических пещер и космополитически безликие идолы рынка, либерализм с национализмом, а цивилизационный подход, идущий от О. Шпенглера, А. Тойнби, Н. Данилевского, С. Хантингтона, принимает весьма искаженные черты правого консерватизма. Каждый культурный гештальт рассматривается не сам по себе и не как часть Востока или Запада, а как инструмент гибридной войны Запада против Востока. Особенный интерес для постколониализма представляют страны-фронтиры, страны переднего края, которые являются последним форпостом Востока на Западе и последним форпостом Запада на Востоке. Сочетая в себе романо-германские и греко-византийские черты, латинизм и православие, эти регионы буквально раздираются на части между двумя массивами в строгом бинаризме их цивилизационного противостояния, которое принимает черты многополярности: Запад и Восток, Европа и Россия, Чужие и Свои. Именно такой вечной периферией и является Украина: одна из самых болезненных стран, которая никак не может выработать собственную цивилизационную субъектность, поскольку восточная ее часть (Новороссия) является элементом русской цивилизационной субъектности и составляет единое духовное целое с гештальтом Древней Руси, а затем Российской империи и СССР, а западная часть тяготеет к англо-саксонскому, романо-германскому, латинскому массиву. Самостоятельная творческая функция в экономике, политике и культуре здесь утрачивается, часть детерминируется целым, что отражается на военной и демографической ситуации в регионе. В результате Украина как западно-восточный фронтир стала прокси-территорией, с которого развернулась долгосрочная стратегия противостояния России с коллективным Западом, воздействующем на русский мир посредством украинской «прослойки», используемой практически вслепую.

Украинская модель продемонстрировала, исходя из возрожденной древней мифологии, искаженную модель цивилизационизма, предусмотренную постмодерным капитализмом. Мир сетевого рынка дробит пространственные идентичности, провоцируя их внутренние противостояния. Правых сменяют левые, на смену националистам приходят либертарианцы: это не снимает напряжения внутри региона и не освобождает его от этнического фантазма и дичайшего реваншизма, но маскирует его новым символическим рядом. В определенный миг все подспудное и тайное вырывается наружу, и тогда начинается большая война. Мягкая сила вновь сменяется на жесткую, да и была ли когда-то эта мягкая сила, служащая лишь драпировкой? Капитал движется, разделяя и властвуя. Война подхлестывает капитал.

Современная война всегда осуществляется через прокси: количество её реальных и виртуальных посредников множится, накладываясь друг на друга в мире ризомы. Ни одна из локальностей не может быть свободна от ведения войны: их связывает медийный эффект бабочки. Случившееся в одном регионе тут же может откликнуться в другом,

даже если тот второй расположен очень далеко от первого. Вследствие известной дискуссии основоположника концепта глокализма Р. Робертсона[56] с отцом мир-системного анализа И. Валлерстайном[57] была разработана этимология слова-неологизма «глокализация», состоящего из двух частей: «глобализация» и «локализация». Гибридность слова отражает гибридность современной культуры и взаимную зависимость экономик в транснациональном мире. Содержание понятие пришло к нам из японской бизнес-лексики. Во времена «японского чуда», в 1960-е и в 1970-е годы, когда только начиналась третья информационная волна развития глобального общества, в среде японских менеджеров-меритократов распространилось слово «dochaku», переводимое у нас как «жить самому на своей земле», то есть, учитывать в бизнесе все локальные особенности и ресурсы. Прогресс японских корпораций на мировом рынке побудил А. Морита произвести слово «dochakuka», означающее «делать что-то по туземному»[58]. Так локальности приспособились к глобальному рынку, а рынок – к локальностям, взаимная адаптация усилила общество информационного менеджеризма, включив в него всех возможных монстров времени, – времени, которому подчинились символические пространства и непроницаемые атомарные идентичности статических пространственных субъектов труда.

Цивилизационный подход, таким образом, был оседлан. В чистом виде цивилизационизм пугает глобальный мир, потому что представляет необузданные гештальты, играющие роль избытка. Местности, территории, целые страны, отказывающиеся покоряться, готовы ради своей независимости принести какие угодно жертвы. «Дочакука» как альтернатива и чистому универсализму колониального глобализма второй волны, и традиционализму национальных и цивилизационных очагов развития человечества явилась новым идолом языка и рынка. Р. Роберстоном совместно с цивилизационщиками транснационального капиталистического направления С. Хантингтоном и П. Бергером была разработана трехлетняя стратегия развития «многоликой глобализации» в мире культурного многообразия – точнее, в мире ассимилированных глобализмом цивилизационных центров, превращенных в туристические диковинки[59]. Интересны социальные преференции предложенного проекта глобальных локальностей, в которых капиталисты обещали решить проблему рабочих мест и конструктивного использования ресурсов, смягчив классовую травму, – но этого не произошло. Глобализм номинировал левые и правые идеи, национальные и классовые коннотации, этницизм и марксизм в равной степени, и даже дискуссия Р. Робертсона с Ф. Фукуямой не дала существенных результатов. Регионы сделались инструментами рынка, выполняя роль экзотов в его внешне благостной картине. Как удачно выразился Н. Буррио, они «присягнули на верность» универсализму рынка[60]. Формируется новая иерархия мирового пространства: глобальный уровень НАТО и ЕС, ТНК и МВФ, за которым следует подлежащий постепенному дроблению и уничтожению национальный уровень государства, а далее: региональный уровень, связанный с крупными локальностями внутри государств, и собственно локальный уровень, связанный с мелкими субкультурами внутри отдельных регионов, – чем мельче, тем лучше.

Понятие «этнического меньшинство» исчезает из дискурса этого нового мультикультурализма. Потому что, по сути, меньшинство обретает власть. Власть над большинством. Другой превращается в икону глобализма и квинтэссенцию волюнтаризма. Другим насилуют самость. Другой, особенно, если это – перверзивный Другой, гротескный Другой, «обиженный» Другой, извращенный Другой с искалеченной идентичностью, – становится реваншистским идолом. Перверзия оборачивается нормой и даже идеалом – идеальной нормой. «Я» в результате релятивации полностью растворяется в Другом, теряя ориентиры бытия, сущности, истины, самости. Другой полагает, что имеет полное моральное право на нападение, потому что слишком долго защищался. Воинственный реваншизм становится также и юридической нормой западного протекционистского законодательства привилегий и отличий. Фантомные боли становятся наслаждением. Рессентимент Другого возводится в культ. Культ этот несет черты садомазохистического любования смертью, это – чистая некрофилия. Ведь для утверждения своей власти как компенсации за пережитые страдания Другой должен постоянно приносит в жертву себя и других. Ему нравится быть жертвой, собственная виктимность вызывает у него наслаждение. В рамках дробления других на других, других, слишком других, когда у Иного появляется Своё Иное, возникает понятие «квир» для обозначения маргиналов всевозможных направлений: ЛГБТ, трансгендеров, эко-активистов, анархистов, включая «креативную» богему, ставшую коммерчески успешной тусовкой. Именно поэтому с такой легкостью неонацизм сплетается с либертарианством, а левые активистки постфеминизма аплодируют правым террористам. Даже дети-инвалиды становятся частью этого танатологического тренда.

Фаустовская цивилизация, ощущая близкий закат, вынуждена оседлать свою собственную смерть. То, что этой цивилизации угрожало в модерне и пряталось за пластиковыми стенами хосписа, больницы, отельного номера, пыточной камеры, периодически экспонируясь в возвышенной трагедии, – всё непристойное и отвратное, связанное с искалечиванием и гибелью, – всё выходит наружу. Общества спектакля больше нет. Значит, нет никакой театральной постановки: социальное зло больше не скрывается под спудом табу, а смерть не эстетизируется «издалека», демонстрируясь как довольно приличное сублимированное парадное действо ритуального толка. Трансгрессия желания образует великий прорыв Реального сквозь заслоны Символического. Реальное, успев нанести удар, тут же подхватывается и в психотерапевтических целях наспех символизируется заново, порождая зрелище эстетизированной катастрофы, кровавого и уродливого реалити-шоу. Подобное шоу поглощает любую дистанцию метафоры, свойственную для общества-спектакля, на смену спектаклю приходит перформанс. Перформанс всегда репрезентует смерть почти напрямую, оцифровав ее через экран, но не лишив ее гиперреализма, симулятивного гиперреализма. Демонстрация жутких натуралистических фотографий с осуществлёнными неонацистами пытками русских военных во время операции на Украине в 2022 году существенно отличается от вычищенного до блеска показа боёв в репортажах военкоров Великой Отечественной войны, где страдание русского солдата пронизано кантовским эффектом сурового возвышенного, укрепленного за счет последующего торжественного государственного обряда наказания за прступление – зрелища казни нацистских преступников на Крещатике в 1946 году.

В основе репрезентации смерти в советском индустриальном обществе лежал типичный модерн. Модерн отличается от постмодерна механизмами репрезентации. Смерть всегда является Другим по отношению к норме, даже Чужим, и показать ее «красиво» – очень сложно. Поэтому в обществе Эдипа, или в обществе спектакля, она либо табуируется, когда запрет является естественным откликом на смерть, либо сублимируется. Сублимация – это опосредованное удовлетворение желания путем его перенесения в приемлемые с точки зрения морали и культуры сферы. Сублимация всегда предполагает некоторое отдаление, дистанцию метафоры, патетику, свойственную для трагедии. В ней есть нечто театральное, но театральность не лишает ее подлинности. Наоборот: проходя через три «кольца Борромео» в психике человека и общества (Реальное, Воображаемое и Символическое, бессознательное, сознательное и сверхсознательное), смерть (Другое) постепенно проходит стадии отрицания, торга и принятия, стадии незнания, ненависти и любви. Лакан считал, что незнание соединяет Реальное и Символическое, когда архетип выходит напрямую. Ненависть лежит в основе связи Реального и Воображаемого, когда архетип проектируется в образ врага. И только любовь соединяет Воображаемое и Символическое, когда происходит отказ от идолов и сознательный выбор ценностной системы. Те же стадии в виде центризма децентрации и нового центризма Сын проходит по отношению к Отцу как к Большому Другому Традиции.

В обществе постмодерна, в обществе перформанса, или анти-Эдипа, больше нет никаких традиций и никаких табу. Желания, смерть, другой функционируют сами по себе и нуждаются в новых механизмах репрезентации. То, что скрывалось, больше не скрывается. То, что преподносилось на некотором отдалении, больше не преподносится. Метафора исчезает. Воображаемое рассеивается. Театра больше нет. Существует только Реальное, и с этим срочно надо что-то делать. Реальное трансгрессирует, пересекая границы дозволенного, границы патологии и нормы. Когда Реальное очень быстро, с космической скоростью виртуального модуля, почти напрямую, оцифровывается в Символическое через экран компьютера, мы имеем совершенно новое явление – перформанс как Символическое Реальное.

Скорость создания перформанса соответствует тенденции к компрессии хронотопа, к сжатию пространства и подчинению его времени. Пронизан перформанс не любовью, а невежеством, граничащим с первобытной палеолитической ненавистью. Перформанс сохраняет все черты натурализма и гиперреализма, в отличие от спектакля. Но этот гиперреализм – экранный, симулятивный.

Именно поэтому казни нацистских преступников в 1946 году – это спектакль: в основе его лежит сублимация смерти в возвышенную трагедию, повествующую о героической победе добра над злом. А неонацистские фотографии пыток солдат в двадцать первом веке – это циничный перформанс, в его основе лежит трансгрессия смерти, апофеоз никем и ничем не наказанного, ухмыляющегося зла. Трансгрессия предполагает игру идолов театра, но не сам театр. Театр – это подлинное событие, истинное событие, настоящее бытие, которое определенным образом препарируется в патетическую трагическую постановку и представляется нам со всей моралью и ответственностью. Театр обогащает самость через катарсис. Театр есть истина. Театр является правдой по сути, даже, если предполагает долю Воображаемого, метафоры, художественного вымысла или иносказания. Театр имеет дело с самым глубинным и божественным в нас. Театр говорит правду через вымысел. Это – правдивая ложь. Ею искусство отличается от мира.

Совершенно иное – идолы театра. Идолы театра лишены метафор и вымыслов, они вроде бы имеют дело с самой темной и непристойной правдивостью, с бездной, но на самом деле они лгут. Идолы театра – это перформанс. Идолы театра – это личина, точнее, – постправда, когда лучшее в человеке начисто умалчивается, а худшее демонстративно, выпукло и бесстыдно выставляется напоказ, получая соответствующую символическую интерпретацию. Здесь нет морали и ответственности, самость сменяется инаковостью, а катарсис – фасцинацией, инерцией бездумного смертельного наслаждения. Идолы театра лгут через правду. Это – лживая правда. Этим мир отличается от искусства.

2.4. Искусственная земля и естественная земля

Рассмотрим точку зрения оппонентов. Транснационалисты до недавнего времени полагали, что эффективной глоболокализации способствует ряд обстоятельств: свободные экономические зоны, интегрирующие принадлежащие разным государствам регионы; комплиментарность различных уровней в иерархии глокализации; равномерность распространения глобальной культуры, энергии и информации по планете; наличие руководящего фактора, регулирующего на верхнем уровне стихийные локальные процессы; ритмическая динамика кросскультурных взаимодействий между локациями; попытка коррелировать национальные и общечеловеческие ценности сквозь призму атомарных групп и индивидов; экологичность, мгновенность и проницаемость – и многое другое.

Полагалось, что именно глоболокализация сможет преодолеть консервативную устойчивость цивилизации, заменив топос на локус, гештальт – на «удобную» локальность, культурную традицию – на рыночный кластер. Оседланный цивилизационизм не казался такой уж опасной парадигмой, ибо принимал праволиберальные или леволиберальные формы регионализма и этницизма соответственно. Гораздо проще иметь дело с националистическими очагами свободного рынка вроде Украины или с послушными колониальными округами в стиле Косово. Оппозиция левого и правого здесь условна. Даже так: правое одомашнивается и разрушается под влиянием левого, поскольку в состав кластеров, выгодных для транснациональной экономики, могут входить осколки разных цивилизаций, например, византийской и фаустовской. Болгария и Румыния тому – яркий пример, разодранная на части Югославия – также.

Кластер представляет собой искусственный участок суши, куда входит мозаика различных цивилизационных фрагментов, обустроенных сколь угодно дивным эклектическим способом. Главный выгодополучатель от образования кластера – рынок. Кластер имеет искусственные с точки зрения культурно-исторического развития, но освященные современным международным правом и либерал-демократией границы, которые отличаются от исторических и этноцивилизационных границ своей конвенциональностью и произвольностью. Чтобы выжить в кластере, субъекту необходимо приобрести особую, новую, идентичность, которая отличается от традиционной, цивилизационной. В такой идентичности полностью исчезает метафизическое начало, выветривается бытийность самости и аутентичности. Вместо них человеку предлагаются креативность и транскультура: причудливые сетевые переплетения множественных смысловых импульсов, формирующих поликультурность и кросскультурность, миграции, сдвиги ландшафтов, непрерывные номадические скольжения, переводы и субтитры.

В свете понятия искусственной земли, которая является чисто символическим, маркетинговым, образованием, накладываемым на естественные исторические границы с целью максимального дробления мира, возникает вопрос, каков критерий современного разделения мира вообще, – критерий, достаточный для классификации? Универсалистская марксистская теория настаивает на классовом водоразделе, согласно которому можно выделить глобализм и антиглобализм как мега-блоки стран. В этом смысле марксисты полагают Россию, ее власть и политические элиты, также принадлежащей к глобалистскому блоку, который, следуя логике интересов и договоренностей, смыкается с Западом, так что дилеммы «глобализм – антиглобализм» и «Запад – Россия» не совпадают. Россия ведь сегодня – глобальная капиталистическая страна. Однако же, такой подход, при всей кажущейся объективности и справедливости в последнее время становится всё более тенденциозным, потому что, смыкая Россию с Западом и обвиняя её в чисто западных недостатках, сторонники марксизма и коммунизма уходят в риторику русофобии, а это невольно роднит их с либералами, вынуждая создавать с последними ситуативные союзы «против современной России». Сближение с либеральными силами ставит коммунистов на службу западному капитализму: вот в чем состоит парадокс.

Антиглобалисты полагают, что ментально-цивилизационные отличия культур – это чистое Воображаемое. Они считают, что рынок использует фантазм «цивилизации» для дробления таргетинговой аудитории, в роли которой выступает весь мир, разделенный на непроницаемые символические идентичности и вымышленные пространства. Трудно не согласиться с тезисом о рыночной манипуляции отличиями. Однако же, отрицание цивилизационизма и традиционализма не приводит антиглобализм к освобождению, а заводит его обратно в глобальный мир. Поскольку Россия стоит сейчас на традиционалистской позиции, критика традиции как чего-то «отсталого» и «консервативного» приводит к критике России, критика России же, перерастая в русофобию, сближает современные левые движения с системой, против которой они борются, – с капиталистическим Западом. В этом и состоит трагический замкнутый круг либерального коммунизма, который отрицает самого себя, вновь и вновь возвращаясь в глобальную матрицу.

Видимо, здесь следует понимать разницу между механическим рыночным отличием в мультикультурализме и органической традицией в цивилизационизме. Постмарксизм не понимает, что традиция, направленная на творчество, созидание, любовь, истину, добро и красоту, является таким же избытком по отношению к потребительскому миру капитала, как и субъект, потому что материалистическая парадигма не предполагает признания за духовными ценностями, архетипами, ментальностью права на бытие, полагая их субъективными интеллигибельными конструктами. Волее того, традиция – это и есть субъектность, она растет из самости. В результате непонимания онтологии субъекта и традиции установка на позитивную бытийность провозглашается «тоталитарным», едва ли не «фашистским», жестом, от которого необходимо избавиться, потому что якобы он угнетает личность: чего стоила только философская критика онтологии присутствия М. Хайдеггера со стороны Б. Хюбнера, во многом, кстати, – абсолютно справедливая, за хайде-ггерианскую «одержимость бытием»?

Онтология бывает разной, в этическом смысле – нести или не нести благо, нести или не нести зло. Стремление избавиться от любой онтологии перерастает в полную свободу от этики, в культ пустоты, которая тут же наполняется новым тоталитаризмом. Так, современное левое движение напрямую смыкается с постструктурализмом и постмодерном, входя в глобальный цифровой мир мультикультурного капитализма, в котором неолиберализм и либертаринство соседствует с подлинными фашизмом и нацизмом. Но как раз этого, либерального фашизма, коммунизм «не замечает». В итоге имеем двойной стандарт, двойной код, переименование вещей, типичный, например, для русской и украинской версий марксизма: его сторонники не могут ответить на вопрос, что или кого они не любят больше: западный олигархизм или «отсталую» Россию, объявляемую ими частью олигархата, причем, «худшей» его частью?

Чтобы избежать полного сведения «новых левых» до «бунта на продажу» в системе глобализма, где коммунизм обслуживает капитализм, необходимо выйти из этого абсурдного круга. Для этого надо избавить традиционализм от монструозного оскала обскурантизма и консерватизма. К сожалению, эта парадигма является недооцененной, хотя именно цивилизация, лежащая в основе традиционного видения, может составить альтернативу рынку и его искусственным землям, как националистическим, так и региональным. Традиционализм не тождественен ни национализму, ни глокализму. В отличие от глокализма, цивилизационные очаги как топосы наполнены культурными архетипами, которые локальностям не свойственны. Цивилизации не зависят от рынка: это порождения естественной исторической памяти, автономные смысловые пространства. В отличие от национализма, цивилизации никогда не определяются по этносу и крови: их параметрами являются язык, смыслы, духовные ценности, образование, воспитание и культурные универсалии.

Таким образом, традиция как приобретенное и передаваемое через поколения устойчивое культурное качество не тождественна этносу и не тождественна локусу. Речь идет о трансляции культуры, о её исторической диалектике. Традиция лежит в плоскости парадигмы времени, но по вертикали центростремительного схождения может вполне ниспадать в синтагму пространства и метафизики, в архетип. Объясним подробнее. Совокупность традиций формирует цивилизационный топос – гештальт. Рефлексия цивилизации не имеет ничего общего с консервативной отсталостью мышления, с косностью и закостенелостью: наоборот, в мире, где либеральная цензура давно имеет признаки деменции, традиция превращается в революцию.

Революционный потенциал традицию раскрывается через человека: когда субъект всякий раз критически переосмысливает традицию или переживает её как личный поэтический миф, традиция «очеловечивается». Она становится живой, и мы имеем дело с прошлым, которое рождается в будущем, с будущим, которое рождается в прошлом. Так, в Ветхом Завете глаголы, фиксирующие прошедшие события, нарочно используются в форме будущего врмени, намекая тем самым на универсальность описываемого действа, его трансцендентность и вне-находимость в качестве структуры по отношению к темпоральному потоку истории. Субъект является носителем индивидуального бессознательного, основу которого составляют фантазмы, и коллективного бессознательного, основу которого составляют архетипы. Включенная в личное, интимное переживание, традиция оказывается субъектностью: разрывом с неминуемой и репрессивной диалектикой времени, радикальным разрывом с символическими цепочками и потоками, вакуумом в структуре. Так рождается консервативная революция.

Итак, если либерализм перестал выполнять функции обеспечения свободы, оппозиционный ему традиционализм взял на себя это предназначение. То, что раньше было контркультурой, становится властью или апроприируется ею. То, что раньше было властью, теперь находится в атакуемом положении контркультуры. Гегемония и оппозиция поменялись местами. Оппозицией в мире либеральной гегемонии является традиционализм. Вот почему Россия для мира – это Иное, слишком Иное, принципиальная контркультура, со всеми признаками свойственных бунту непредсказуемости, ярости и бескомпромиссной азартности. Она несет традицию как избыток, как ту естественную землю, что противостоит искусственным локусам крови, почвы, рода, этноса и рынка.

Чтобы предотвратить потенциальную возможность деградации традиционализма в репрессивные формы шовинизма, расизма, фашизма, необходимо помнить о том, что в эпоху Нового времени, в эпоху Просвещения, зарождается высокий трансцендентальный рационализм – культ просвещенного разума, открытого космосу. В его рамках слепое, эмоциональное, оргиастическое переживание традиции, перерастающее в нуминозную одержимость, – уже невозможно. Оно дополняется персонализмом, критицизмом и универсализмом, свойственными для космического Логоса. Традиция – открыта миру. Она – микрокосмос как миниатюрная копия макрокосмоса. В традиции переплетается общечеловеческое и региональное, мировое и национальное, универсальное и сингулярное. Именно в результате субъективации традиции, которая интериоризируется индивидом в процессе мышления, переживания, творчества, традиция открывает в себе космический потенциал: ведь субъект является носителем всеобщего, следовательно, традиция как достояние субъективности, несёт в себе черты индивидуальности и универсальности. Она – личность. Она же – мир. Речь идет о наиболее глубинном архетипе – самости, – закрепляющей ядро аутентичности человека и его метафизическое единство с человечеством.

В современном мире традиция предполагает интеллектуальную критику и свободный моральный выбор. Приписанная идентичность субъекта тут дополняется самостоятельно сконструированной идентичностью, которая включает в себя добровольное вхождение человека в традиционное поле, в Символическое Реальное, добровольный выбор им ценностей, несение ответственности за свой выбор. Это воистину не слепое слияние с Отцом, а осознанное соединение нехваток Отца и Сына, возвращение блудного Сына, всем своим опытом взрастившего и взлелеявшего традицию как детское (вечное, божественное) в себе. Именно детскость – уязвимость – традиции придаёт ей черты наивной живости, чистоты, революционности и новизны. Это – великая истина начала пути. Подобно тому, как подлинный космизм не исключает цивилизационного чувства культурного корня, потому что всеобщее отражается в многообразном, подлинный традиционализм не предполагает отказа от универсализма, наоборот, он наполнен универсальным космическим мироощущением, переживанием общечеловеческого единства посредством интериоризации культурно-исторического, этнического, национального, цивилизационного начал. Именно об этом мечтали выдающиеся, ученые и мистики, космисты и универсалисты: Владимир Соловьев, Владимир Вернадский, Пьер Тейяр де Шарден, Сергий Булгаков, Василий Зеньковский и многие другие.

Важно понимать, что универсальная природа традиции как микрокосмоса открывается не только на территории субъекта, но и посредством интерсубъективных отношений. Когда в общение вступают двое или больше людей, представителей разных культур, в синхронный момент бытия, в точке феноменологического удивления перед очевидной данностью мира-впервые (реальностью), пересекаются и взаимно обнуляют друг друга отличающиеся и порой противоположные ценностно-смысловые спектры. Образуется вакуум – метафизическое Ничто, – с которого начинается новый диалектический ряд. Синтез рождает разрыв, а разрыв – качественный скачок в развитии. В рамках психоанализа это можно представить, как взаимную расшивку собеседников под влиянием друг друга, мгновенное или постепенное осознание ими их обоюдных нехваток и травм. В дискурсе философии диалога речь идет об одухотворении, вочеловечивании, Иного, который эволюционирует в моих глазах от Чужого через Другого к Ближнему посредством обнаружения его смертности и уязвимости как лица Бога – воплощения сакрального. Внутренний Третий как персонифицированная фигура всеобщего – это Второй Другой, Реальное и Священное в каждом из нас, онтолоигческие основы культуры.

Глобализм, превративший субъективность в эгоизм, а диалог – в «толерантность», изо всех сил пытается подменить собой космизм, предлагая новых идолов театра. Так зарождается космополитизм – идея всеобщности мира, основанная на всеобщности рынка, которая отнюдь не тождественна всеобщности человечества, потому что рынок предполагает иерархию ядра и периферии глобальной экономики, а не справедливость и солидарность. Небольшая группа финансовых элит пытается управлять человечеством на основании воспитания удобной для себя постмодерной генерации «трех Т» – креативного класса, живущего ценностями «толерантности, технологий и таланта»[61], которые обеспечивают им соответствующие символический капитал и рукопожатность в высокой тусовке. ЗТ-класс предполагает себя в качестве носителя космополитического мироощущения, которое по факту оказывается сугубо партикулярным: ведь оно выражает волю небольшой группы управленцев с мировыми амбициями. Космополитизм не тождественен космизму, основанному на метафизическом чувстве всеединства, подобно тому, как театр не тождественен идолам театра, локус не тождественен топосу, а искусственно созданный участок суши – естественному пространству. Топос вырастает из Реального, заложенного в архетипе и гештальте. Локус же – из Символического, заложенного в идолах рода и рынка.

В свете функционирования локусов в едином глобальном мире огромное беспокойство вызывает вопрос границ. Какие границы важнее? Природные или правовые? Кто устанавливает правовые границы? Как совместить цивилизационные кордоны с юридическими? Общество сетевой экономики является сетью – ризомой. Ризома вообще не предполагает никаких границ, поскольку лишена структуры. Скользящие означающие ризомы непрерывно «плывут» в потоке времени, игнорируя пространственные водоразделы. Казалось бы, в информационном обществе горизонтального контроля, где все другие друг другу – другие, где иное является иным по отношению к самому себе в непрерывном процессе деконструкции, среди такого выворота и изворачивания, не может быть никаких устойчивых бинарных логик в стиле «свои – чужие».

Трансгрессия является преодолением границ. Но, несмотря на динамику и трансгрессию, вопреки второй космической скорости, с которой течёт темпоральность в постмодерне, последний оказывается массово локальным, строго разделенным на хабы, секторы и кластеры, созданные с целью разделения и властвования. Ризома предполагает наличие невидимой и такой же плавающей и децентрированной структуры своей организации и руководства. Центр не является центром и одновременно является им. Центр – это имплицитно единый рынок, гарантом самовоспроизведения которого является эксплицитное многоообразие культур, локусов, контекстуальных пакетов морали и т. д. Либеральная цензура рынка, как и либеральная власть и пропаганда, – неуловима и гибридна, диффузна и рассеяна в своих иносказаниях и кодировках. Наличие верхнего хаба управления придает ризоме вид скрытой иерархии, которая распадается на глазах и не дает себя «поймать», но, тем не менее, именно этот фактор контроля говорит нам о том, что сетевое общество – это не просто симулякр. Это – пустота бессознательного, апроприированная символами и цифрами бездна.

Автономизация регионов как искусственных земель глобального мира начинается с некого виртуального имиджа – симулятивного бренда региона, созданного при помощи дигитальных технологий. Автономизация предполагает ослабление бюрократического контроля над регионом со стороны национального государства. И здесь, чисто по постмодерным лекалам, размывается грань между экономической, политической и культурной автономией региона, и дело доходит вплоть до поощрения регионального сепаратизма. Западная политика регионов, ориентированная на культ идентичностей, была бы весьма привлекательна для поддержки субкультур тех локальностей, на которые оказывают давление государство с моноэтнической политикой, например, для защиты Донбасса от Украины.

Но так случается, что проблемы регионов, не ориентированных на глобальный рынок, а ориентированных на Россию, коллективным Западом «не замечаются», как и «не замечается» им откровенный национализм Украины при внешней критике глобалистами моноэтнических государств. Движения в регионах – хороши, если глобальны. Движения в регионах – плохи, если настроены антиглобалистически. Национальные государства – плохи, если не вписываются в глобальность, и хороши, если ей соответствуют. Двойные стандарты в отношении к регионам и в отношении к государствам отражает типичное для мультикультурализма разделение местностей и субъектов на «хороших других» и «плохих других», удобных и неудобных, «токсичных» и «благоприятных», имеющих подходящую или неподходящую для рыночной экономики ментальность. В этом и состоит абсолютный транснациональный контроль над многонациональным и многокультурным миром. Искусственные земли локусов – это «хорошие другие». Естественно образованные цивилизационные очаги топосов – исторически «плохие другие». «Конец истории» пытался их отменить, но закончился сам.

2.5. Казус Бжезинского: правдивая ложь против лживой правды

Пережив негативный опыт фрагментации, мы стремимся возвратиться к цивилизационному бинарному разделению мира на Восток и Запад, как бы жестко и однозначно это не звучало. Ведь если пресловутая мультикультурная множественность – репрессивна, возвращение через дуализм к тождественности – неминуемо. Глобализм является проектом преимущественно западных стран. Россия сегодня вступила в открытое противостояние с глобальным миром. Концепция Збигнава Бжезинского об отделении от России автономных зон, которые были бы воротами нации в большой внешний мир по сути стало угрожать её цивилизационным расколом. Отыскиваются зоны пограничного положения (Украина, Белоруссия, Казахстан, Молдавия) с удобными экспортно-импортными потоками и транспортной развязкой, которые постепенно и довольно успешно выводятся западным свободным из-под российского влияния. Они служат инструментом ослабления тех государств, которые западный мир считает нужным оглашать «неправильными», «тоталитарными», «отсталыми», «имперскими» и так далее. В первую очередь, речь идет о России. Россия имеет вполне разумное федеральное законодательство, которое обеспечивает права и возможности отдельных регионов как стратегически важных объектов в довольно открытой системе взаимодействия с миром, но при этом без вреда для своей внутренней региональной структуры, подчиненной общенациональным интересам. Но Западу нужно больше и больше.

Естественно, что Россия, вступая в информационную войну, пытается противостоять агрессии Запада, но мы оказываемся не то, что беспомощными в этой войне, но неспособными удержаться против скользкого коварства пропаганды, которая нарочито демонстрирует свою якобы аполитичность, хотя на самом деле является тотально политической. В этом и состоит ползучесть зла. Интуитивно улавливая это коварство, мы противостоим ему прямым директивным нарративом, как богатырь, который вынимает из ножен меч против роя облепивших его ос. Меч не способен поразить мелких сущностей, он просто рубит воздух. Так и здесь. Мы назвали это «казусом Бжезинского» и сейчас объясним почему.

Работа Збигнава Бжезинского «Великая шахматная доска (Господство Америки и его геостратегические императивы)» написана, на первый взгляд, весьма утонченным, изящным и «человеколюбивым» слогом, без видимых призывов к фашистскому уничтожению русских. Здесь вы нигде не найдете откровенно антироссийских лозунгов по букве, но имплицитно, в своих коннотациях и подтекстах, вся работа – насквозь русофобская. Радикальная антироссийская идея продвигается при помощи кажущегося аполитичным «гуманизма». Так, с самого начала в тексте идет речь исключительно о «внутреннем оздоровлении России», необходимом для её «демократизации» и «европеизации». То есть, apriori констатируется тот факт, что Россия «больна» неким имперским комплексом. По факту, речь идет о разрушении России при помощи близлежащих локальностей российского влияния, в первую очередь, Украины, о которой автор заявляет следующее, процитируем в оригинале:

«Most troubling of all was the loss of Ukraine. The appearance of an independent Ukrainian state not only challenged all Russians to rethink the nature of their own political and ethnic identity, but it represented a vital geopolitical setback for the Russian state. The repudiation of more than three hundred years of Russian imperial history meant the loss of a potentially rich industrial and agricultural economy and of 52 million people ethnically and religiously sufficiently close to the Russians to make Russia into a truly large and confident imperial state. Ukraine’s independence also deprived Russia of its dominant position on the Black Sea, where Odessa had served as Russia’s vital gateway to trade with the Mediterranean and the world beyond»[62].

В русском переводе это звучит так:

«Самым беспокоящим [для России – авт.] моментом явилась потеря Украины. Появление независимого государства Украины не только вынудило всех россиян переосмыслить характер их собственной политической и этнической принадлежности, но и обозначило большую геополитическую неудачу Российского государства. Отречение от более чем 300-летней российской имперской истории означало потерю потенциально богатой индустриальной и сельскохозяйственной экономики и 52 млн. человек, этнически и религиозно наиболее тесно связанных с русскими, которые способны были превратить Россию в действительно крупную и уверенную в себе имперскую державу. Независимость Украины также лишила Россию ее доминирующего положения на Черном море, где Одесса служила жизненно важным портом для торговли со странами Средиземноморья и всего мира в целом»[63].

Изначально в книге заявляется о том, что появление в геополитическом пространстве такого государства, как Украина, – это экзистенциально важный удар по самой сущности России. А, поскольку целью США является вестернизация России, то, соответственно, вывод сделать – очень легко: Украина – это эффективный инструмент подчинения России, фронтир Запада на Востоке, маргинальная территория, которму можно трактовать как западный край русского мира, а можно – как восточный край англосаксонского мира. Всё зависит от прагматической политики Запада по отношению к Украине как к подконтрольному региону. Далее Бжезински на более, чем пятидесяти страницах глав «Черная дыра» («Геостратегическая фантасмагория») и «Евразийские Балканы» («Котел этнических противоречий», «Многостороннее соперничество»), продвигает мысль о том, что разрушение России, «вежливо» названное им «демократизацией», то есть, превращение России в придаток западного мира либерал-демократии, необходимо начинать с таких территорий, как Украина, именно в силу того, что украинцы – «этнически» и «религиозно» близки россиянам. Нигде по тексту книги вы не найдете крикливых радикальных тезисов по призывам к братской войне или напрямую артикулированных мыслей о разрушении единого братского народа путем раскола православной цивилизации: такие неосторожности американский пропагандист польского происхождения не позволяет себе даже в поздних интервью, где он предстает гораздо более циничной и откровенной фигурой:

«Russia is viable as a nation-state. I don’t think, however, that it has much of a future as an empire. I don’t think the Russians can reestablish their empire. If they’re stupid enough to try, they’ll get themselves into conflicts that will make Chechnya and Afghanistan look like a picnic»[64].

В нашем, почти буквальном, переводе это звучит так:

«Россия жизнеспособна только как национальное государство. Однако я не думаю, что у нее есть большое будущее как у империи. Я не думаю, что русские смогут восстановить свою империю. Если они будут настолько глупы, чтобы попытаться, они втянут себя в конфликты, по сравнению с которыми Чечня и Афганистан покажутся им пикником».

Угроза Бжезинского по отношению к России через Украину является очевидной. Но поиск ключевых слов в тексте разрушает сам текст. Мы пренебрегаем этим правилом. Выявление выраженной Бжезинским антироссийской угрозы, осуществляемое по ключевым словам в его монографии, не даёт нам никаких результатов. Наоборот, оно только укрепляет либеральную позицию. В итоге мы отдаем карты в руки оппонентов, признавая слабость своей информационной позиции перед теми, кто утверждает, что Бжезинский «ничего подобного не говорил». И он, действительно, ничего подобного не говорил, потому что он говорил это и только это. Но говорил он, используя перекодировку слов и понятий, свойственную для игры идолов языка. Когда мы имеем дело с идолами языка, то есть, с постмодерной сетью, одолеть её можно, только став самой сетью, что блестяще продемонстрировали американцы в кейсе штата Чьяпас. Вскрыть имплицитный и даже плохо скрываемый подтекст текста Бжезинского можно только путем постмодерной деконструкции – отказа от поиска ключевых слов в тексте, функционирование которых разрушает текст, в пользу его маргинальных качеств, являющихся ключом к действительно важному в тексте. При этом маргиналии следует воспринимать не как симптом – ложь, за которой скрывается правда, некий текст с подтекстом, – а как фантазм – правду, которая играет саму себя, постправду. Бжезинский не призывает уничтожить Россию в прямолинейных, грубых и непристойных выражениях. Бжезинский не особенно старается, изображая возвышенного гуманиста-русофила, скрывающего свои злодейские намерения. Он открыто и спокойно говорит об удалении России из современной геополитической повестки мира, но говорит об этом особенным способом. Он ничего не скрывает и ничего не говорит прямо, что обессиливает нас. Если бы он говорил прямо, мы могли бы эмпирически верифицировать цитату. Если бы он что-либо скрывал, мы могли бы использовать симптоматический психоанализ, сатиру, расследование, правдоискательство, иронию критики.

Но желание разоблачить Бжезинского в условиях, когда он сам ничего не скрывает, но и ничего не провозглашает, и одновременно наша ментальная неспособность к использованию деконструкции и фантазмического психоанализа приводят нас к тому, что мы пытаемся уличить фантазм во лжи, воспринять фантазм как симптом чего-то большего, чем заложенное в нём имманентно. В итоге мы пытаемся в фантазме, который является Символическим Реальным, постправдой, усилить само Реальное, выставить его в прямом свете, подобрать для него вымышленные слова, проговорить его, вскрыть ту правду, что осталась «висеть» на экстимном уровне. Русскому сознанию, безусловно, привычнее работать с прямыми верификациями фактов и нравственными разоблачениями, чем с играми идолов языка. В итоге в огромном количестве живых журналов и русских медиа появляются непроверенные цитаты, которые приписываются Бжезинскому:

«Мы уничтожили Советский Союз, уничтожим и Россию» Шансов у вас нет никаких».

«Россия – это вообще лишняя страна».

«Православие – главный враг Америки»[65].

Проверить их больше нет никакой возможности: это постулируют сами авторы консервативных блогов, что немало умаляет их имидж в глазах либеральных оппонентов, следующих удобному паттерну: «Он этого не писал!» Более того: он этого даже не имел в виду! Тем не менее, он писали и имел в виду именно это, но другими словами. Основная мысль Бжезинского – ясна: демократизация России – не что иное, как её разрушение. Разрушение производится путем уничтожения православия как архетипной основы русской цивилизации. Но в том-то и дело, что в глобальном мире брошенные фразы в интервью часто списываются с общественных счетов, объясняясь эмоциями, а в монументальной книге дискурс всегда носит характер пристойной, гладкой, «сшитой» речи, где подтекст в виде Реального едва-едва пробивается сквозь Символическое, настолько хорошо он замаскирован. А интервью, как говорится, к делу не пришьешь. В интервью происходит нечто вроде короткого замыкания – разрыва цепочки означающих, скорее всего, случайного и действительно продиктованного эмоциями гнева.

Через некоторое время в русском Интернете появляется характерный для нашей ментальности демотиватор, состоящий из скомпилированных и видоизмененных высказываний Бжезинского, входящих как в его книгу, так и в его интервью, приправленных добавкой о «предательских нравах» украинцев, которой в оригинальном варианте упомянутых текстов не было:

«После победы над коммунизмом – нам нужен раскол православия и распад России, и поможет нам в этом Украина, где предательство – норма общественной морали»[66].

Возникает вопрос: зачем вбрасывать такой фейк от имени Бжезинского, если он нигде не говорил об этом? Наш ответ будет таков: Бжезинский говорил об этом. Но мысль эту он выражал не по букве, а по духу текста, в его не скрываемом поверхностном подтексте, изощренно интерпретируя идолов рынка, превращая слова и понятия в свои противоположности. Чтобы постичь идолов рынка и идолов театра в действии, рассмотрим более подробно категории «симптом» и «фантазм» в современном психоанализе. Симптом – это ложь, неправда, выдумка. Речь идёт о некоем парадоксе, за которым скрывается действительность. В действительности имеет место некое событие или некое желание, некий поступок, его надо скрыть, и на него накладывается иллюзорная история, скрывающая правдивую реальность. В отличие от симптома, фантазм структурирует саму действительность. Он трансформирует реальность подобно сновидению. Фантазм предполагает настоящее: действительный поступок, действительное событие, подлинное желание. Это событие, поступок, желание поступить так или иначе не скрываются. Они осознанно трансформируются, исходя из силы самого желания. Человек убил и хочет убивать. При этом он делает это не от незнания, а от того, что желание убивать оказывается сильнее морального знания. Мы оказываемся со случаем, когда просвещение – абсолютно бесполезно. В таком случае убийцы не скрывает своего преступления или преступной склонности, а мотивирует её, превращая в нечто идеологически благородное, например, в уничтожение «террориста», «врага», «имперца» и так далее. Симптом является феноменом Воображаемого. Фантам – Символического. В симптоме правда скрывается, а в фантазме играет роль самой себя, обращаясь в постправду.

Мы уже говорили о том, что постмодерное общество перформанса, информационно открытое и прозрачное общество, отличается от классического общества спектакля тем, что имеет дело не с симптомами (ложью), а с фантазмами (постправдой). На непристойные вещи больше никто не накладывает табу: наоборот, они обыгрываются в эстетизированную катастрофу, в кровавое шоу. Цинизм современной идеологии состоит в её откровенности, в том, что ничего не скрывается, а протест против общеизвестного поднимается на смех. Поэтому любое разоблачение из соображений несоответствия нарратива действительности – бессмысленно. Здесь всё соответствует действительности и ничего не соответствует ей, ибо ничего не ценно, кроме разрушительного желания. В таких случаях мы часто отвечаем на мем постправды мемом: «Спасибо за предельную ясность», – когда преступник, сознаваясь в своей преступности и гордясь ею, избавляет нас от груза моральной вины за содеянное наказание.

В то же время мы понимаем, какое глубокое зло скрывается за циничными моделями идеологической манипуляции, за изысканным извращенным способом подачи смертоносного действия или желания. Сталкиваясь с фантазмом, неуязвимым в своей циничной откровенности и благодаря ей принципиально не разоблачаемым, мы склонны отшелушивать Реальное от Символического в Символическом Реальном, отделить зерна от плевел, правду – от ее трансформации в пост-. То есть, мы подбираем слова для Реального Реального, добиваясь, чтобы Реальное обрело самостоятельный голос, но в условиях, когда правда лжёт, правдивыми становятся вымышленные слова. Поэтому, чтобы преодолеть агонию репрезентации, нам необходим эффект театра. То есть – симптом, вымысел, Воображаемое. В мире, где истина стала театром, театр выполняет роль истины. В мире, где лжет сама злая реальность, благая ложь несет Реальное. Так, правдивая ложь противостоит лживой правде.

Действительно, истина искусства состоит в том, что, используя художественный вымысел, Воображаемое по букве и сюжету, оно стоит ближе к глубинам бытия, чем публицистика и история, которые апеллируют к фактам и при этом лгут. Русский фейк из несуществующей цитаты Бжезинского был необходим в качестве жеста искусства, именно потому, что эта цитата существует. Но она недоказуема, потому что имплицитна, потому что плавает в поверхностном подтексте текста и еще потому что не скрывается, с цинизмом обыгрываясь, как эстетизированная и легитимированная катастрофа, вписанная в общий порядок «прогресса». Существует правило информационной войны в ризоме: чтобы победить сеть, надо стать сетью. Командно-административными запретами её не одолеть. Чтобы победить фантазм, надо сыграть роль симптома. Там, где бессильна критика, в действие вступает искусство театра.

Творцы гибридного проекта глоболокализации не скрывают того, что глобальное локализируется в той мере, в какой локальное глобализируется. Между глобальным и локальным постоянно поддерживается иерархия ядра и периферии, подпитываемая верхними хабами управления этой гибкой структурой. Никто и не собирается скрывать наличие жесткой силы под маской мягкой, потому что в конечном итоге всё ведет всё к той же колониальной вестернизации и сглаживанию отличий перед лицом единственного гегемона. Гегемона, которому не захотела подчиняться Россия как последний жест традиционного катарсического театра в обществе многочисленных перформансов.

2.6. Культурология как наука об идолах

Существует расхожее мнение, распространяемое многочисленными представителями отечественной науки о культуре от В. Межуева до Ю. Шора, что культурология в её классическом варианте, связанном со словом, с Логосом, с филологией, является русской наукой, соответствующей русскому мироощущению и цивилизационной ментальности[67]. Этому мнению нельзя отказать в справедливости. Если мы вспомним Б. Хюбнера, то придем к выводу, что культурология, возникшая в 1990-е года на постсоветском пространстве как учебная дисциплина и лишь потом как научная, успешно заменила собой дисциплины марксистко-ленинского цикла, то есть, – идеологию[68]. Идеологичность культурологии является её имманентным свойством. Даже сам слог культурологического дискурса, переполненного намеками и метафорами, новоязами и аллюзиями, далекий порою от академизма, намекает на идеологию. Сегодня культурология выражает новую идеологию глобального мультикультурного мира, идеологию Запада, идеологию вестернизации России: именно с этой целью она и устанавливалась, впитывая в себя через философию диалога и персонализм «демократические ценности личности».

Связь культурологии с идеологией неоднократно рассматривалась учеными. Тот же Б. Хюбнер напрямую обвинил культурологию в воспитании национализма на Украине[69]. От себя добавим: именно национализм, причем, национализм, исходящий не от России, а от её локальностей и пограничных зон, превращенных в объект борьбы за отъединение и раскол, является типичным продуктом неолиберализма, а неолиберализм посредством постструктурального философского дискурса полагался методологической основой науки о культуре. Культурология призвана была поддерживать национализм через партикулярную этнокультурологию и поддерживать неолиберализм через универсальную теорию культур!. Если к этому добавить гранты и международные студенческие обмены, то можно сказать, что культурология успешно справилась с поставленной задачей по дроблению на транслокальности некогда единой цивилизационной системы.

Эффект от культурологии несколько напоминал эффект от американской школы постколониальной культурной антропологии в двадцатом веке, а также от американской же (чикагской) школы экономики свободного рынка, известной как «доктрина шока», автором которой явился поклонник идеальной математики Платона Мильтон Фридман[70]. Именно М. Фридман запустил в действие воспитанных в США представителей Латинской Америки и Восточной Европы – новые «креативные» кадры менеджеров информационного общества, меритократов, призванных по всему миру распространять либерал-демократию и то, что Э. Тоффлер назвал «революционным богатством США»[71] – психическую экономику ничем не контролируемого сетевого свободного рынка, чьё развитие основано на стрессе и боли, подстегивающих конкуренцию. Произведенный шок, вызванный катастрофой, должен был стимулировать людей к выживанию и соперничеству за место под солнцем. Однако на практике за счет катастроф и войн бандитским образом обогащались элиты и нищал средний класс, была установлена монополия олигархата в странах-колониях, откуда выкачивались ресурсы и технологии для стран метрополии.

Продолжая заявленную в предыдущем эссе тему правдивой лжи и создания фейков, где Воображаемое (вымысел, неправда) играет роль Реального там, где Реальное (фантазм) играет роль Воображаемого, потому что истина является театром, а театр истиной, можно сказать, что пресловутый и не верифицированный документ под названием «план Даллеса», существование которого невозможно доказать, является истиной в той мере, в какой не по букве, но по сути, передает реальные планы США относительно СССР и социалистических стран, двигающихся по пути национализации экономик (девелопментизма, «розового» пути). Во второй половине двадцатого века, когда началась холодная война, под давлением заинтересованных корпораций в американской и британской внешней политике возникли группировки, которые хотели поставить социалистические правительства в ситуацию бинарной логики «США – СССР». Эти люди говорили: нас не должна обманывать видимость умеренности в социал-демократии «новых левых»: национальные движения третьего мира есть первый шаг к тоталитарному коммунизму, так что их надо пресечь в корне, хотя на самом деле эти движения были вполне буржуазны, составляя альтернативу СССР.

К вождям этого ультралиберального направления относились Джон Фостер Даллес, государственный секретарь при Эйзенхауэре, и его брат Аллен Даллес, глава вновь созданного ЦРУ. Прежде чем они заняли свои посты, оба работали в нью-йоркской юридической фирме Sullivan & Cromwell, где они защищали интересы компаний, которые сильнее всего страдали от социализма, в том числе Cuban Sugar Cane Corporation и United Fruit Company. Как только братья заняли свои посты, они начали действовать: в 1953 и 1954 годах ЦРУ организовало два первых государственных переворота в странах периферии. Первый переворот 1953 года произошел в Иране, где в результате заговора ЦРУ свергло Моссадыка, посадив на его место жестокого шаха. Затем при поддержке ЦРУ произошел переворот в Гватемале – по прямой просьбе United Fruit Company. На встрече в Сантьяго в 1953 году Элбион Пэттерсон, директор Администрации международного сотрудничества США в Чили (позднее Агентство международного развития USAID, «прославившееся» информационной войной и на Украине) и ТеодорУ. Шульц, возглавлявший экономическое отделение Чикагского университета, обсуждали интеллектуальную войну с марксизмом. В результате долгосрочного проекта «чикагские мальчики» в 1973 году был осуществлён военный переворот в Чили. Это то, что можно документально проверить. Верифицировать «план Даллеса» не представляется возможным, но геополитика США относительно России носит именно эти империалистические черты.

Развала СССР и установления однополярного мира Фукуямы, мира «конца истории», оказалось для глобализма мало: теперь необходимо было разрушить еще и Россию как последний оплот СССР, сделав ее придатком западного мира. Культурология для этих целей подходила как нельзя лучше, и мы попробуем объяснить наш скепсис относительно собственной науки. Начиная с 1950-х годов, с образования сотрудничества между отцом культурологической науки, американским культурным антропологом Лесли Уайтом, который ввел термин «culturology» в 1949 году[72], и советским социологом-марксистом Эдуардом Маркаряном, стало ясно, что культурология имеет непосредственное отношение к двум ведущим направлениям западной эписистемы: эволюционизму и диффузионизму. Эволюционизм как проявление универсалистского мироощущения в скором времени из социологии культуры перешел к общефилософской, нравственно-этической, философско-антропологической и эстетической проблематике, породив аксиологический подход в теории культуры, ориентированной больше не на ценности общества, а на «романтические» ценности личности, культуры, трансляции ценностей, диалога культур, идентичности и творчества. Аксиология культуры в СССР тесно сомкнулась с диссидентским движением.

Диффузионизм же как форма партикуляризма остался достоянием чисто социальной антропологии, потому в культурологии долго сохранялся технократический (прагматический) подход объективного нейтрального научного анализа отдельных культур. Сам Лесли Уайт как представитель культурного эволюционизма отстаивал идею универсальной эволюции, но при этом не избегал и мыслей своих оппонентов-релятивистов, сочетая романтизм с прагматизмом, эволюционизм с диффузионизмом. Эволюционизм ориентирован на время, на парадигму. Эволюционизм рассматривает культурно-исторический процесс как линейную ранжировку «развитых» и «отсталых» культур на темпоральной оси. Культуры развиваются во времени по единым законам эволюции, но разными темпами, потому более «прогрессивные» (Запад) должны подтягивать более «регрессивные» (Восток). Так устанавливался монологический и эсхатологический нарратив истории, ориентированной на ценности Запада: частную собственность, свободу личности, либерал-демократию, рынок. От этого нарратива произошёл классический модерный глобализм.

Спустя некоторое время своего существования, на изломе модерна и постмодерна, эволюционизм начал обвиняться в колониализме, и на смену колониальной парадигме прогрессивистского мышления пришла «постколониальная» парадигма – интеллектуальный продукт плюрализма, релятивизма, диффузионизма. Диффузионизм ориентирован на пространство, на синтагму. Он рассматривает культурно-исторический процесс как континуум – пространство взаимодействия отдельных замкнутых непроницаемых культурных сущностей (идентичностей, цивилизаций, традиций), каждая из которых в своем развитии проходит замкнутый цикл (гештальт, локус, локальность). Взаимодействия порождают разного рода поликультурные идентичности – следствие кросскультурных коммуникаций, новые гибриды и сиамские формы культуры. От диффузионизма произошел неклассический постмодерный мультикультурализм, а также глокализм.

Несмотря на то, что диффузионизм, казалось бы, снимал волюнтаризм и снобизм эволюционизма, провозглашая контекстный характер морали и ценностей, а также относительность отдельных правд, он тоже пришел к идее превосходства Запада. Множественный мир диффузий оказался маской для единого мира рынка. Локальности должны были стать рыночными придатками коллективного Запада. Их кажущееся равенство обернулось иерархией. Сквозь мультикультурализм проступил всё тот же неумолимый глобализм, как кровь сквозь помаду в фильмах Линча. Мир начал делиться путем фрагментации на «плохих» Других и «хороших» Других – удобные и неудобные для рынка локусы. Первые провозглашались полезными зонами, а вторые – токсичными. Пространство полностью подчинилось времени, территориальность – экстерриториальности. Логика мультикультурализма не сработала ни в экономическом, ни в психическом, ни в когнитивном аспекте: она привела к добровольному бегству расколотого между разными голосами субъекта к суровому кибернетическому контролю со стороны нового Отца – машины желаний. Осознание относительности истин привело человека к нигилизму, к опустошению, к полному отрицанию истины, к потерянности и отчуждению, к вакууму, который тут же заполнился новым тоталитаризмом либерал-демократии.

Что же произошло с культурологией на волне видимого противостояния глобализма и мультикультурализма, колониализма и постколониализма, модерна и постмодерна, которые оказались Одним и Тем же? Культурология впитала в себя, как модерный эволюционизм, так и постмодерный диффузионизм, как универсализм, так и партикуляризм. Так образовалось, условно говоря, «две культурологии»: культурология времени (универсалистская культурология) и культурология пространства (партикуляристская культурология). Первая опиралась на колониальную парадигму и тяготела к общечеловеческим ценностям и универсалиям культуры, за которые Запад, следуя «синдрому общих своих», нередко выдавал ценности своего общества (индивидуальную свободу, гражданские инициативы, частную собственность, всеобщее образование, верховенство права, либерализм, рыночную экономику). Вторая культурология опиралась на постколониальную парадигму и тяготела к частным культурным нормам, относительным истинам, субкультурам, маргинальным множественным идентичностям малых групп и этническим меньшинствам. То есть, вторая культурология склонялась к мультикультурализму, который является обратной стороной глобализма, то есть, – того же идеологического Запада. Б. Хюбнер называет эти две культурологии «культурологией Логоса» (универсализм) и «культурологией культуры» (партикуляризм). Два этих крыла носят еще много параллельных

названий: философская и социальная культурология, герменевтическая и феноменологическая культурология, психологическая и антропологическая – и так далее. Как бы их не называли, очевидно одно: обе ветви ориентированы на коллективный Запад, что превращает культурологию в идеологию глобального мультикультурного мира в целом.

Американизм, лежащий в основе культурологической школы в России, начиная с девяностых годов, создал символическое пространство некого рукопожатного круга либерального сообщества, живущего идеями космополитизма, постмодернизма, постколониализма. Возникло огромное множество чисто конвенциональных, используемых по умолчанию, неологизмов культурологического языка общения, например, «транскультура», «экономика переживания», «креативность», «шизофашизм» и так далее, – призванных играть роль знаков престижа, скользящих господствующих означающих, ключей доступа к этому сообществу. Любой отход от установленной в культурологии системы «шпионских слов» вызывал обиду идолов рынка. Сама парадигма культурологии стала идолом театра, она провозгласила себя незыблемой и безошибочной, подобно тому, как критически настроенный к пафосу истины постструктурализм в конечном итоге провозгласил постмодерн единственной истиной. В такой культурологии посредством идей транслокальности, трансэстетики, транслингвальности и других форм трансгрессии как пересечения границ начали обосновываться исключительно маргинальные, партикулярные, гибридные культурные формы, связанные горизонтальными моделями коммуникации. В моду вошли все производные диффузионизма: культурализм, плюрализм, релятивизм, герменевтическая критика, посттруктуральная культурная антропология, культурология ментальности и повседневности, феноменология Другого (Чужого) и так далее.

Все эти парадигмы призваны были обосновать концепт западного мещанского благополучия, основанного на малом нарартиве «просто жить»: идеал благостного и комфортного существования среднестатистического буржуа в его повседневном маленьком счастье потребителя вне времени, в чистой социологии замкнутого пространства (кластера, хаба), хотя на самом деле этот хаб был давно подчинен временному движению капитала, но об этом обывателю знать не следовало. Провозглашенные культурологией ориентиры уводили всё дальше и дальше от онтологических глубин в пользу скольжения поверхностью (ризомой). Мы уже говорили, как люди вместо слов «любовь», «наука», «искусство», «политика», «самость», «творчество», «бытие», «смысл», – стали говорить: «секс», «технология», «культура», «управление», «идентичность», «креативность», «реальность», «симулякр». Быть онтологом сделалось чем-то постыдным, онтологов начали обвинять в отсталости, устарелости, косности или ортодкосальности, вплоть до обвинений в пропаганде «фашистского мышления». Россия и ее метафизическая религиозная философия первыми попали под культурологический деонтологизирующий постмодерный удар. Американизм восторжествовал в науке. Мода начала создавать научные бренды и тренды, которые ввели рекламу самих себя и со свойственной ей снобизмом отринули все классические парадигмы как признаки «дремучего невежества» и «заднего» мышления.

Идолы театра продолжали требовать новых жертвоприношений. И вот уже главная конкурентка культурологии – классическая философия культуры – провозглашается ими «идеологически опасной» дисциплиной, чреватой возвращением «советской идеологии» или идеологии «русского мира», поскольку философия имеет ценностный характер, значит, философская рефлексия всегда – оценочна, следственно, – всегда идеологична. Культурологии предлагается навсегда отказаться от философии и превратиться в культуроведение, занимающееся эмпирическим собранием фактов про отдельные грани и отрасли культуры. Впрочем, кажущийся эмпиризм никого не уберег от пропаганды. Демонстративная аполитичность феноменологии, ее пресловутые «нейтральность» и «объективность», обернулись еще большей предвзятостью и предубежденностью, потому что анализ фактов постепенно лишался критического отношения к субъективному фактору сознания ученого и выдавал его политический фантазм за Реальное. Учет личной призмы при перенесении внимания с предмета на сознание закончился обратным жестом: перенесением внимания с сознания на сам предмет, который снова начал оцениваться, при внешней декларации воздержания от оценочных суждений. Так, чисто внешняя описательность, воплощенная в ряде дескриптивных практик, стала скрытой пропагандой.

Политика стала выдавать себя за аполитичность.

Образовались новые одиозные теории вроде теории «квир», или теории абсолютно свободной «шоковой» экономики, или теории «умных» городов и всепоглощающей «креативности», или теории «транскультуры» как модели идентификации человека будущего, которые стали претендовать на абсолютную научность. В психоанализе присутствует такая закономерность: чем дальше человек бежит от идеологии, тем глубже он в ней вязнет. Степень внутреннего погружения субъекта в Символическое зависит от степени внешнего отвергания субъектом самого Символического. Когда человек говорит, что он – «вне идеологии», «в реальности», опасайтесь его: он в самом ядре фантазма. Либеральная цензура всегда работала с кажущейся аполитичностью, за которой скрывается политизация, с идеологией, имитирующей собственное отсутствие.

Идеологий культурологии стал универсальный глобализм рынка, имитирующий собственное отсутствие посредством партикулярного мультикультурализма местных культур. Локальные идентичности, которые начала изучать культурология, начали постепенно глобализироваться, входя в единый глобальный контекст. Количество слов с приставкой «транс» (трансэкономика, трансполитика, транскультура, транссексуальность, трансэстетика) начало зашкаливать: появился «трансгуманизм», имеющий целью полностью изменить тело и разум человека с помощью кибернетического контроля машины, взявшей власть над скромным человеческим фактором. Кибернетический контроль начал пожирать либеральные институции свободы совести и выбора, которые не так давно защищала сама культурология. Либеральная ирония переросла в либеральный фашизм в мире потоков, победившем мир мест, но само слово «либеральный фашизм», доставшееся нам в наследство от Франкфуртской школы, сделалось чуть ли не табу, культурология начала запрещать одних идолов рынка и поощрять других, играя в слова, как идеологическая пропаганда. Этика гражданской солидарности, свойственная для высокого модерна, стала этикой «глокализма», «экологизма» и других модных проектов.

Однако разочарование не заставило себя ждать. Монструозный облик отдельных локусов, противоречащих нравственным, культурным, правовым и цивилизационным границам заставил человечество отказаться от партикулярного ложного универсализма рынка и выйти на подлинно космическое мышление. Все стратегии сосуществования глобального и локального начал как ядра и периферии исчерпали себя: синхронизация параллельного бытия, гибридизация, ассимиляция, изоляция. Локальное не может существовать параллельно или изолированно от глобального, потому что не выдерживает конкуренции. В то же время любые попытки его аккультурировать, мягко или жестко, приводят к потере цивилизационной идентичности. В результате локальные культуры получали стресс, мечась от ксенофилии к ксенофобии, от традиционализма к анархизму, от подражания к бунту, от космополитизма к этницизму, от национализма к либерализму, амбивалентно сочетая любовь и ненависть, притягивание и отталкивание по отношению к фигуре глобального Отца.

Поэтому только сейчас, в двадцать первом веке, возникла здравая мысль, что менять надо не анонимные силы «ничейной земли», не искусственных монстров глокализации, ворвавшихся на геополитическую карту мира, а сам этот мир, породивший перверзии и гибриды, поощряющий все патологии и их комбинации. Динамический хаос, в который погрузилась кунсткамера гиперреализма, тасует загадочные бездны «без-местности», атопии, бесконечные серые зоны, образованные в результате откола от цивилизаций их пограничных участков. Этот хаос не должен никого обманывать: третья информационная волна развития общества является руководящим центром, поглотившем горизонтальный анархизм первой волны этнического и регионального реваншизма. Историческая функция России в современных условиях проявилась в том, что Россия предприняла попытку противопоставить космополитизму космизм, перейдя от ложного универсализма к подлинному, и противопоставить этницизму и регионализму традиционализм, перейдя от ложного цивилизационного движения к подлинному. Подлинный космизм не требует отказываться от исторических корней и патриотических чувств. Подлинный традиционализм не требует отказа от чувства единства Вселенной. Они – сочетаемы, как целое и малое, общее и отдельное, макрокосмос и микрокосмос, их союз – естественен.

Это только в космополитизме и этницизме нет ничего естественного: космополитизм требует отказа от национальной идентичности и цивилизационных привязок, якобы для того, чтобы «мыслить глобально», по факту проповедуя манкуртство. А этницизм требует отказаться от мира ради патристики, по факту проповедуя неонацизм. При этом оба этих рыночных мироощущения, манкуртизм и неоанцизм, каждое в силу своей партикулярности, прекрасно сочетаются друг с другом. Манкуртизм в силу своей плюральной всеядности допускает и попускает неонацизм как одну из форм наслаждения. Неонацизм продает себя манкуртизму в качестве туристической диковинки, опираясь на искусственную память, возникшую на месте пустоты в результате зачистки манкуртизмом естественной исторической памяти. Россия «оступилась» в глазах глобального мира, потому что воплотила собой бездну Реального, онтологически подлинного, сакрального. Она – наполненная архетипами глубокая «пустота», которая «мешает» миру сшиться, выпирающий из сшивки вакуум, экзистенциальная «дыра», которую не залатать поддельными аргументами. Так становятся изгоями или героями.

2.7. Робкий голос бытия

Категорическое неприятие постмодернизмом и постструктурализмом бытия, провозглашение ими онтологических идей и принципов чуть ли не «фашистскими», полностью лишили самость право на голос. Бытие неотделимо от сущности, сущность – от самости, самость – от субъектности. Смерть субъекта, которую провозгласил постмодерн, грезя бесконечной свободой пустоты, – это, по сути, смерть самой свободы. Замышлявшийся как парадигма освобождения, постмодерн стал парадигмой закабаления. Замышлявшийся как способ избавить личность от структуры, постструктурализм стал гибелью личности под давлением еще более жесткой структуры. Маргинальность, превращённая в моду, стала гегемонией. Пограничье, ставшее брендом, обернулось рабством.

Абсурд происходящего легко объяснить логикой релятивизма и её неминуемыми тупиками. Когда Эмманюэль Левинас провозгласил время отличием[73], способом нарушения одержимой тотальности бытия, он еще не знал, что из критики Хайдеггера родится не вожделенная встреча с Другим, а фантазм, предполагающий абсолютную власть Иного над самостью. Дело в том, что в левинасизме всегда был Бог как незыблемый сакральный подтекст. Краеугольный камень священного единоначалия составлял основу иудейской философии диалога, а также православной соборности как мистической установки на единую сущность человечества. Без Бога, единство в котором и составляло суть подлинного экзистенциального общения, невозможно было себе представить истинный диалог. Недаром Людвиг Витгенштейн говорил, что то, о чём не следует говорить, о том следует молчать. Поэтому божественное и составляло священную тишину – светлую немоту, плавающую в паузах между репликами «Я» и «Ты».

Бог, сакральное, был непознаваемым содержанием исихастского молчания. Божественное заставляло библейское слово-Логос звучать выше слов, предполагая сияние смыслов в подтекстах, между строк, в несказанном, в умалчиваемом. Тишина как все звуки сразу одухотворяла все традиционные культуры: индийские практики йоги, даосские медитации, японский дзен. Тишина делала невозможным совершенный поэтический перевод, когда «дух» поэзии, «аура» произведения искусства, ускользал от номинаций, составляя вакуум в символической структуре и обуславливая блеск и нищету любого перевода. Мартин Бубер, Ганс Георг Гадамер, Герхарт Гауптман, Мартин Хайдеггер, Карл Густав Юнг, Хосе Ортега-и-Гассет, Жак Лакан, Ален Бадью, Карл Ясперс, Юлия Кристева искали истину именно вне знаков, за буквой, под буквой, выше буквы, осознавая всю величественную трагедию языка. То же самое – в художественной литературе. Чехов и Хемингуэй создают импрессионистическую прозу по модели айсберга, основная часть которого находится под водой, а Марина Цветаева смело ставит тире, на теле которого «держится» как поэт[74].

Да, каждый мыслил бытие по-разному. Негативная онтология Востока и западного психоанализа предполагала под ним пустыню Реального, пустоту, Ничто, отсутствие, нирвану, а метафизическая онтология обнаженного присутствия архетипа – сущностное, когда Ничто становится Всем и есть Всё, экзистенция, священное. Персонализм провозгласил бытие избытком человека, который есть одновременно нехватка: его слишком мало и слишком много для символизации, он выворачивается из сетей языка, из цепочки имён, его невозможно высчитать и маркировать, это – пустое место, о которое спотыкается язык, потому что ноль выражает себя через единицу, субъект как нулевая фонема воплощается в Другом. Но этот Другой не убивает субъекта, а служит тем целым колелктивной памяти в синтагме, частью которого становится нулевая сингулярная точка. Так было и есть в традиции, чья синтагма освящала единство микрокосмоса и макрокосмоса.

Девальвация Логоса как Слова, наполненного молчанием бытия, привело к появлению множества слов как скользящих означающих. Лишенные Логоса, слова превратились в плавающие знаки поверхности-ризомы. Двигаясь темпоральной парадигмой рыночного времени, они навсегда покинули горизонтальную плоскость пространства ради космической скорости капитала. Пустые слова рождали и рождают воображаемые сценарии, иллюзорные тренды, эфемерные мигающие значения. Слова и смыслы превратились в симулякры. Осуществленное в дерридианстве изъятие из левинасизма краеугольного камня божественности оставило нам только множество других, абсолютно других, которые в экстазе коммуникации разлились вширь, поверхностью ситуативных деловых контактов, и властвуют над нами. Волюнтаристский Другой рождается из самой логики релятивации. Ведь признание за Другим права на истину обернулось не любовью к нему и попыткой покаяния перед ним, а некой лицемерной «толерантностью», вынуждающей меня теряться, подозревая во лжи себя, но не желая при этом исправляться ради праведной всеобщей истины, поскольку сокрытие и лицемерие – удобнее. Так из толдерантности рождался театр идолов. Все начали желать друг ддруга не «Бога ради», не альтруизма и категорического императива ради, а, чтобы понравиться (petit а). Ведь желание каяться, исправляться, искупать и воздавать возникает от чувства всеобщности и божественности истины. Если истина – не универсальна и не сакральна, если это – индивидуальная правда Другого, которую я «терплю», не проникшись любовью ни к истине, ни к Другому, – ни о какой метанойе речи быть не может. Значит, не может быть речи и о долге и любви, о заботе и ответственности, о героике поступка во имя истины. Признание же за мной права на истину формирует презрительное отношение к Другому, которого я, с полным осознанием своего превосходства, должен «терпеть», признавая его право на ошибку и колониально (или «постколониально», не важно) насмехаясь над ним. Вот что такое толерантность: снисходительная вежливость или вынужденная трусость во имя всеобщего конформизма. То и другое является скрытой формой агрессивности.

Есть, казалось бы, воображаемый выход – полная логика релятивации. Ведь срабатывала же она в восточных культурах, где признание относительности индивидуальных правд не приводило к растерянной агрессивности, а приводило к осознанию этих правд как воплощений, граней и частных случаев непознаваемого позитивного целого – Дао, Брахмана, Отца, Вселенной. Но в том-то и дело, что западное мышление, опирающееся на дуализм Платона и Аристотеля, исключает божественное соборное целое. В его эписистеме если прав я, неправ ты, если прав ты, неправ я, если же по-своему правы и не правы мы оба, то осознание плюральности мнений приводит к осознанию их относительности, а осознание относительности – к отрицанию истины как таковой, к трагедии разочарования, отчуждения и пустоты. Так начинается кризис метафизической идентичности, оборачивающийся хладнокровным цинизмом или истерическим метанием. Современный психоанализ не исключает такого исхода для субъекта: он легитимирует пустоту. Задача психоаналитика, который освобождает человека от фантазмов и предрассудков, состоит не в том, чтобы по-сократовски помочь пациенту «родить истину» путем майевтики, а в том, чтобы просто избавить его отложных истин, оставив в релятивирующей пустоте, заставив пациента колебаться. Это и называется расшивкой, миганием, коротким замыканием, провоцированием разрыва означающих. Достаточно вызвать расхождение цепочки согласованных нарративов, а дальше – человек уже сам. Сам – что? Сможет выжить без ориентиров? Отстроить свою самость «с нуля»?

Что же происходит с одиноким человеком в пустоте? Да, то же самое, что со всем постмодерным обществом. Если все правы и все не правы, человек испытывает информационный шок. На него начинают оказывать давление множество противоречивых сообщений от многочисленных собеседников, имеющих разный вес с точки зрения объекта желания в его глазах. Человек мечется между ними. Взять хотя бы растерянность большинства русских людей во время проведения специальной военной операции: к кому обратится, кому верить, с кем посоветоваться, если в равной степени ценны и близки все и в равной степени далеки и не важны все?

Если человек долго пребывает в пустоте, он доходит до невроза или шизофрении: страшно смотреть в бездну собственного бессознательного. Если вы помните, отсутствие Бога рождает анархию, а смерть Бога – жесточайшую криптожандармерию, самоцензуру. Не имея над собой Отца в лице сакральной традиции, освящающей мировой порядок, человек добровольно отдает свою свободу некому извращенному и придуманному им же самим воображаемому Большому Другому, накладывая на себя еще большие ограничения. В роли этого «тёмного» заместителя Бога, извращенного Отца, выступает Машина.

Так, в современном обществе, цифровой глобальный контроль становится абсолютным, мы попадаем в кибернетический концлагерь всеобщего наблюдения, мы все оказываемся «за стеклом» взгляда Другого, мнение которого становится для нас означающим нашей личности. Именно бегство от свободы, превратившейся в ужас, предопределяет новый тоталитаризм. Новый тоталитаризм перечеркивает постмодерн. Благие цели либеральных ироников, многие из которых были вполне симпатичными, благородными, мечтателями, оборачиваются катастрофой. Попытка освободить индивидуальность из-под тисков структуры приводит к смерти автора, растворившегося в интертекстуальности дискурса, рассеявшегося в потоке воображаемых значений, поглощенного машиной желаний.

Другой начинает владеть нами в постколониализме, как раньше, в колониализме, мы владели им. Девальвация Логоса рождает идолов рынка и языка – пустые слова, покупаемые и продаваемые в символическом дискурсе. Девальвация диалога рождает волюнтаристского Другого – пустой фантазм. Девальвация личности рождает гибель субъекта в потоке цитаций под названием «кросскультурная идентичность». Происходит ещё одна страшная девальвация – обесценивание времени. Время, призванное нарушать тотальность бытия, время Левинаса против пространства Хайдеггера, становится конечностью – застывшим мифологическим временем театрализованной площади, где происходит цветная революция. Нет будущего и нет прошлого, нет позитивной онтологической программы, нет ответа на вопрос, за что стоят одурманенные люди, только – сплошная негация и ответ на вопрос, против кого или чего они стоят. Парадокс, но именно конечность лишает время темпоральности, длительности, процессуальности. Несмотря на огромную скорость движения информации и капитала, внутри всё это оборачивается чудовищной устойчивостью. Идол театра становится всепоглощающим. Мир превращается в постановочную катастрофу.

На этом фоне идеи дифференциаций, отличий других от других, исходящие от левой парадигмы, диалогистики или постмодерна, становятся просто карманным бунтом, кукольной оппозицией. Оппозиция бытию рождает столь тотально контролируемую всепоглощающую пустоту, что на её фоне критика Бенно Хюбнером Хайдеггера за «одержимость бытием» оборачивается новой одержимостью – одержимостью пустотой и машиной, пустотой машины и машиной пустоты. Сквозь эту пустоту робко пробивается голос бытия как голос воскресающего Бога, дорога к которому оказалась забыта. На изломе постмодерна и грядущего неомодерна возрождается интерес как к общечеловеческим ценностям и универсалиям культуры, так и к цивилизационным кодам и архетипам. И это – гораздо шире альтерглобализма, всё еще находящегося в инерции глобализма, и антиглобализма, пребывающего в инерции критики глобализма, включенной в сам глобализм. Замкнутый круг самовоспроизведения системы с постоянной перезагрузкой и апроприацией избытков должен, наконец, кончиться хирургическим разрывом: онкология симулякров просто больше не может продолжаться, она превратилась в существование-к-смерти.

Выход из замкнутого болезненного круга фантазмов видится нами в выведении из-под контроля тотальной репрессивности глобализма универсалистических, нравственных и социальных, и традиционалистских, религиозных и цивилизационных, идей – как избытка и нехватки одновременно. Мы уже говорили о том, что универсальное и традиционное начала космизма и цивилизационизма, друг другу не противоречат, если рассматривать исторически сложившуюся в ходе развития культуры цивилизацию как всемирное чувствилище, как исторически ограниченную конкретными рамками культуры призму общечеловеческих ценностей, как открытость и космическую отзывчивость. В то же время универсальные начала человечества реализуются в разнообразии конкретно-исторических форм, дополняя мировой потенциал традиции.

Органичное единство микрокосмоса традиции и макрокосмоса человечества – это единство фокуса и поля, малого и целого, частного и общего, конкретного и абстрактного, единство всего во всём. Мы невольно переходим на язык мистики там, где грамматика оказывается бессильной, но правота мистика никогда не может быть доказана аргументами, потому что аргументы – это слова, а мистическое переживание лежит по ту сторону языка, несмотря на то, что язык определяется бытием. Одинокий голос бытия всегда остается в избытке и робко, но настойчиво, требует своего признания.

2.8. Казус Арендт и Россия

Возникает вопрос, способна ли русская традиция стать тем соборным, объединительным началом, которое будет способствовать восстановлению универсального единства России и даже мира после системного кризиса либерал-демократии? Или это сделает мир еще более биполярным? Как избавить русских от обвинения в «шизофашизме»[75] со стороны неолибералов? Очевидно, что нужен совершенно другой, альтернативный ракурс, видения мира, отличающийся от привычных альтерглобализма и антиглобализма. Возможность иного жизненного мира – не иллюзия. Но она требует радикальной перестройки сознания, практики и даже бессознательного.

Те, кто стигматизирует российское мировоззрение как «шизофашистское», часто обвиняют его в типичном для шизофрении расколе: якобы существует легитмированный парадокс между фобией русских по отношению к коллективному Западу и стремлением иметь западные блага, в том числе, свободу. Из этого якобы явствует, что при угнетении личной свободы любой российский консерватор проявляет типично «либеральные» качества, не допускаемые им по отношению к Другому. Подобная имплицитная либеральность консерватора, по идее, должна убедить нас в том, что западная либерал-демократия, «при всех её недостатках», уже-вписанных и номинированных самими либералами в качестве «вынужденных потерь» (неонацизм на Украине), является неизбежной и единственной матрицей прогрессивного развития человечества. То есть, задача стоит – вогнать нас в типичную для глобализма ситуацию выбора между единственным варинатом развития событий и отсутствующим.

Даже, если предположить правоту утверждения о том, что консерваторы становятся либералами в момент угнетения их свобод, является ли данная имманентная «либеральность» чем-то отрицательным? Прежде всего следует определиться с тем, что является сейчас властью, а что – свободой, что гегемонией и что – контркультурой. Свобода и диктатура поменялись местами. Мир либерального постмодерна, вечно претендующий на пик всех свобод, – это как раз и есть форма современной диктатуры. Контркультура стала гегемонией. Больше всего идеологии там, где говорят о ее отсутствии. Больше всего политики там, где говорят об аполитичности. Если субъект полагает себя «европейцем», свободным от всяких догм, он – в ядре нацистского фантазма избранности.

Постмодерн дошел до полного самоотрицания, обесценив время, личность, Другого, слово, справедливость. Вывернутые наизнанку, ценности, превращенные в ценности отсутствия, стали абсолютным торжеством ужаса. Поэтому ставший гегемонией неолиберальный постмодерн переживает агонию. На этом фоне консерватизм в виде консервативной революции «против мира сего» стал контркультурой и в качестве таковой невольно несет ее черты: протестность, ярь, азарт и, да, либеральность. Но либеральность в данном контексте следует считать не политическим свойством либерализма, а общечеловеческим качеством, связанным с охраной самости, аутентичности, неприкосновенности, подлинности.

Если же посмотреть на проблему не имманентно, а трансцендентно, мы обнаружим, что личная свобода даже в классическом либерализме не являлась абсолютным благом, уступая место «всеобщей воле»[76] («Левиафану»)[77], тем более, она не является благом в глобализме, с его обществом тотального контроля. Однако глобализм изо всех сил прикрывает проповедью свободы полную несвободу, подавая насилие в сентиментальной маске толерантности: в этом и состоит сущность тоталитарной либерал-демократии. Что касается консерватизма, то в его аксиологии личная свобода изначально и откровенно не оглашается благом, а полагается эгоизмом, принесение которого в жертву ради блага всеобщего, представляет собой нравственное долженствование. Следовательно, честный консерватор готов пожертвовать личной свободой в том случае, если защищает благо, полагаемое им всеобщим, универсализируя инивидуальную субъектность до коллективной субъектности, соборности, то есть, превращая душу, по Максиму Горькому, в мировое чувствилище. Консерватор готов мириться с внутренним злом, чинящим неспарведливость лично ему, чтобы не стать рабом внешнего зла, чинящего несправедливость всем: миру, Родине, ближнему. В этом состоит его трагедия и сила. В этом состоит трагедия и сила России.

О России представители цифрового мультикультурно-го мира неизменно говорят с иронией. Это вызывает у нас растерянность и комплекс неполноценности, вынуждающий принимать на себя бесконечные игры в жертву. О «невинности» жертвы следует сказать отдельно. Так ли уж «невинна» «жертва»? Теоретик тоталитарных режимов двадцатого века, либеральный философ Ханна Арендт в своих размышлениях о «банальности» зла ввела идею зла как, собственно, мещанства – бездумного подчинения простого человека бесчеловечным законам. Её тезисы, сформулированные в репортажах из Иерусалима по делу над нацистским преступником Адольфом Эйхманом, гласили, что люди, обычные люди, обыватели, принимающие как норму установленный символический порядок, добровольно и добросовестно выполняют предписанные законом обязательства, даже если закон есть абсолютное зло[78]. Это создает образ злодея как жертвы обстоятельств. Виктимность становится всеобщей. Размываются категории вины и ответственности, преступления и наказания. Исчезает то, что Карл Ясперс назвал «экзистенциальной виной» за нацизм, когда, исходя из соображений коллективной ответственности, человек виноват, даже, если он не виноват и поступал, как все, человек виноват в любом случае, по формуле Достоевского, подхваченной Левинасом: виноваты все, а тем более, я, я виноват всегда больше всех.

Впрочем, так ли уж «ничего не знал» нацист Эйхман, возглавлявший отдел в Главном управлении имперской безопасности и выполнявший роль одного из главных организаторов поставленного на поток, массового истребления евреев? Мы наверняка не знаем, но предполагаем, что Ханна Арендт, будучи еврейкой по происхождению, вряд ли оправдывала Эйхмана «обстоятельствами», но со стороны выглядело именно так, поэтому Арендт обвиняли чуть ли не в коллаборации. Мы всё же надеемся, что сама Арендт не оправдывала нацизм и, возможно даже, банальность зла как конформизма ужасала её. Ведь ужасает же нас обыкновенный фашизм из уст «малого человека». Ведь говорим же мы не только об осознанном, одухотворенном, если можно так выразиться, зле умного циника, о зле дьявола, но и о зле догматика, филистера, конформиста, человека, который старательно лжет самому себе, чтобы не открывать глаз, допуская, попуская, разделяя существующее зло из страха или соображения комфорта, из фанатичной веры или невежества. Иное дело, что с такого банального злодея нельзя снимать вину. Даже незнание не освобождает от ответственности за содеянное. Преступление по незнанию можно религиозно и морально простить («Отче, прости им, не ведают ибо, что творят!» [Лк. 23:34]), но нельзя оставить без социального наказания. Тем более, от ответственности не освобождает приспособленчество с его самоцензурой – «знающее» незнание, на подсознательном уровне цензурирующее самого себя, когда желание оказывается сильнее знания.

Нам достаточно знать, какие трагические последствия имела метаморфоза неоднозначного гуманизма Арендт в политической практике. Снятие вины с преступника как жертвы обстоятельств и сформированный на волне пассивной толерантности культ всеобщей жертвенности привел к уравнению статусов преступника и жертвы, агрессора и защищающегося от агрессии. Данная релятивация обернулась легитимированным в Евросоюзе постмодерным тезисом о равенстве нацизма и коммунизма[79] как одинаковых форм зла и, следственно, одинаковых форм жертвоприношения злу. По факту это привело к оправданию нацизма как жертвы коммунизма, потому что уравнение абсолютного зла, коим является нацизм, чьи цели и средства – одинаково аморальны, и относительного зла, коим является коммунизм, имеющий благие цели, но часто дурные средства, – это смягчение нацизма, возможность говорить о нем в «приемлемом» для социальной дискуссии дискурсе, это, в конечном итоге, исходя из пассивной толерантности, – допускание нацизма и, следуя окну Овертона, предпочтение нацизма перед чем-либо Иным. Достаточно сказать, что в современной украинской науке, очевидно попавшей под влияние нацизма, тезисы Арендт используются как способ обвинения «монструозного» еврейского суда в жертвоприношении Эйхмана, что само по себе чудовищно.

Нацизм, инкорпорированный в постмодерн, составляет сущность неолиберального проекта развития мира. Именно таким является нацизм в двадцать первом веке, так он выглядит. Нам хочется привести один пример из современных медиа. Эти слова принадлежат современному немецкому эксперту в области безопасности Флоренс Гауб: «Мы не должны забывать о том, – говорила она, – что русские, хоть и выглядят, как европейцы, не являются европейцами в прямом смысле этого слова. У них совершенно иное отношение к насилию и смерти. Они не относятся к жизни, как к современному либеральному постмодернистскому проекту»[80]. Эти слова не только отдают нацистским культом избранности, присутствующем в дискурсе говорящего, в его бессознательном. Они еще открывают глаза на то, каким является постмодерный неолиберализм. Россия – это цивилизационное пространство обнаженной онтологии присутствия. Для нее незыблемыми являются базовые общечеловеческие ценности чести и совести, жизни как жертвы, дружбы, любви, взаимовыручки. Отрицание онтологии и культ пустоты в постмодерне привёл к стигматизации моральных ценностей как преддверия некого имплицитного бытийного «фашизма», как онтологической предпосылки тоталитарности. Якобы, русский человек, не столь глубоко, как западные люди, ценящий личную жизнь, так, как он ставит превыше комфорта «живота своего» честь, службу, дружбу, Родину, способен ради них не только умирать, но и убивать, и убивать он якобы способен невинных людей. Любой героизм обесценивался и обвинялся в фанатизме, фундаментализме, шовинизме. Кенозис, подвиг, святость, аскеза, самоотречение – всё становится в свете постмодерна ненужным и абсурдным. Более не существует никакой морали, кроме контекстуальных и относительных этических пакетов потребления.

Между тем, совершенно не учитывалось, что именно интернациональной России в лице СССР принадлежит основополагающая роль в победе над фашизмом, и она эту победу не монополизирует, своей монополизацией поощряя внутренний культ избранности, а распространяет на все народы, принимавшие участие в ВОВ, на весь Советский Союз, в равной степени. Кроме того, не учитывается, что кантовский категорический моральный императив служения истине, добру и красоте предполагает абсолютный альтруизм жертвы собственной жизни ради жизни ближнего, также категорический моральный императив – бинарен, он исключает всякую толерантность ко злу. Здесь вступает в силу дуальная этика: света, абсолютного света, – и тьмы, абсолютной тьмы.

В то же время, в плюральной и релятивной логике либерализма присутствует, как допустимый проект наслаждения, нацизм. Россия в этом смысле находится не в премодерне, она не имеет ничего общего с «отсталостью» и «задним» мышлением. Она находится в нарождающейся неомодерне – следующей после господства либерализма стадии развития общества. Мировоззренческий фронтир, на который поставила себя Россию, делает ее избытком в глазах Запада, новые евреем для постмодерного фашиста, изгоем и отверженным. Россия, если применить по отношению к ней слова Джорджо Агамбена, – это «мужество лишенных надежды»[81], в условиях, когда глобальный мир идолов театра претендует на Абсолют. Но именно лишенные надежды способны на радикальный поступок.

Преимущество поступка как истинного события осуществления экзистенцильности субъекта состоит в том, что поступок способен разорвать сложившуюся цепочку обстоятельств и неизбежностей. Либерал-демократия – это цепочка, которая предлагает нам последовательность согласованных нарративов-звеньев, разорвать которые невозможно, потому что якобы не существует альтернативы этому строю, провозгласившему себя лучше всех остальных. Коллективный Запад склонен к апроприации всех возможных вариаций развития бытия, которые им рассматриваются как прирученные формы оппозиции в составе уже готового онтологического проекта. Эта циклическая замкнутость означающих истязает человека, не имеющего в мире плюральностей никакого настоящего выбора. Потому что выбор между единственно существующим вариантом и отсутствующим – это не выбор. Это даже в большей степени не является выбором, чем выбор между большим и меньшим злом.

Человеку предлагается двойное послание – призыв к одновременному осуществлению несовместимых действий: от него требуют, чтобы он сразу и любил, и ненавидел, и соглашался, и отказывался, и выбирал, и не выбирал. Это провоцирует невроз и депрессию. Человек не знает, как ему себя вести в условиях, когда путем информационной войны его сознательно сводят с ума. Такая форма символического насилия, как газлайтинг, – типичная форма либерального прессинга – делает протест против ситуации абсурда чем-то смешным и постыдным, стигматизируя его обесценивающей шуткой, преуменьшая его значимость, заставляя человека непрерывно сомневаться и мучиться. Газлайтинг наравне с ритуальной виктимностью создает демонический образ победителя вообще и победителя фашизма в частности. Россия как цивилизационное пространство с собственными культурными смыслами восстала против газлайтинга, против символического насилия жертвенности, против тирании всеобщего покаяния (и всеобщего оправдания), против самой безальтернативности неолиберального постмодерна.

2.9. Прощайте, Деррида!

Прощание с идолами постмодерна было очень долгим, но мы его дождались. Идолам театра мы противопоставили традицию. В нашем понимании традиция – это Логос, смысловое поле, образованное естественным историческим путем в процессе становления культурной памяти. В основе Логоса лежит архетип, сакральное, который и является бытием, Реальным. В этом плане мы онтологизируем психоанализ в контексте метафизики присутствия: жест, свойственный для метамодерна. Реальное воплощено в Символическом на уровне синтагмы языка, но постоянно развертывается в диалектическую парадигму речи (Письма) и её значений для субъекта. Субъект пребывает на пересечении синтагмы и парадигмы, диалектики и метафизики, покоя и движения, языка и речи, революции и консервации. Благодаря субъекту традиция становится живой и переживается заново как опыт присутствия, стояния в просвете бытия, поэтического и экзистенциального Dasein. Субъект превращает исток в поток, развёртывая метафизический покой в диалектическое движение путём зачатия нового каузального рядя в наименовании вакуума. Революция консервируется. Субъект превращает поток в исток, сворачивая диалектическое движение в метафизический покой путём радикального разрыва. Консервация революционируется. В традиции как в субъектности сходятся позиция и негация, разрыв и синтез.

Говоря о проблеме традиционализма, то есть, включаясь в дискурс хайдеггерианства, сочетаемого с психоанализом, когда две онтологии, негатвиная и позитивная, сходятся, нельзя не отметить, что либеральная мысль двадцатого века в лице Умберто Эко, Ханны Арендт и многих других несколько ошибалась, выводя нацизм из традиционализма. Это хорошо показали консерваторы Франкфуртской школы Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер, когда продемонстрировали технократическую «вещность» нацистского палача – типичного продукта либерального модерна[82]. Происхождение нацизма не от традиционализма, а от либерализма на основании использования последним искалеченных форм традиций не должно вызывать сомнения. Нацизм – целиком модерный и теперь уже постмодерный проект общества потребления, поощрившего порочные формы наслаждения злом. Дело не только в том, что либеральный постмодерн использует нацизм как средство продвижения рынка, хотя и это тоже. Дело в том, что нацизм как архетип уже имплицитно заложен в постлиберальное и неолиберальное бессознательное в качестве его хтона, тени, Танатоса. Это не только экономическая или политическая, но и психолоигческая проблема. Неолиберализм является криптонацистским и криптофашистским. Вещественное отношение к миру как к объекту присвоения привело к такому же отношению человека к другому человеку, что и поставило массовые убийства на индустриальный поток, сейчас успешно сменившийся информационным. Отличие современного фашизма и современного нацизма от классических состоит в том, что они называют себя антифашизмом и антинацизмом. Смена имен привела к переворачиванию: отныне свет именует себя тенью, а тень – светом. Но от перекодировки сущность вещей не меняется. Падение всех табу патернального общества вследствие смерти отца привело не только к механизации мира, но и к к прорыву в мир непрерывно трангрессирующих извращенных желаний, которые допустились, попустились, поощрились, обратились в символические фантазмы и закрепились под глобальным контролем машины желаний. Это и стало самоотрицанием постмодерна, с его институтами толерантности, которые были поглощены полностью и сублимированы без остатка в новое Символическое – в перверзивного Отца машины.

В противовес либеральному фашизму традиция является той формой переживания мира, в которой субъект осознает себя через целое, творя свою самость как поэтический миф. При этом в современном традиционализме интерпелляция в традицию происходит не бессознательно, как в родоплеменных обществах Золотого века, когда человек уже рождается в традиции и относится к ней некритически. Сейчас важно не «уродиться» в чем-либо, а самому прийти к тому или иному Символическому Реальному, избрав его в соответствии со своей самостью и личностной идентичностью. Когда человек изначально существует в какой-то традиции он перенимает ценности, транслируемые от старшего поколения младшему, автоматически, усваивая приписанную ему идентичность. Личные желания, запросы, интересы и потребности тут не противоречат системе культуры.

Человек существует в оргиастическом единстве с премордиальным. Метафизический союз личного и общего формирует вокруг человека пространство общения, основанное на гармонии коллективного пантеистического родства, одухотворённости мира как живой общины. Сакральное событие мифа переживается как со-бытие, со-жительство, солидарное бытие всех «своих», подобных друг другу и проитвоположных «чужим». Онтология мифа строится на том, что не существует зазора между бессознательным и символическим: речь идет о том же отсутствии дистанции в виде метафоры, которое свойственно и неоязыческому миру постмодерна, – метафоры, сформированной в модерных обществах Эдипа. Еще нет театра, еще нет художественной постановки, отстраненности, возвышенной подачи, сцены. Не уже, а еще. Это значит, что бессознательное напрямую сращено с символическим: статуя божества и есть само божество. Вещь является символом, символ не теряет утилитарной бытовой функции, но при этом он – всегда живой сакральный символ.

Разница между первобытной Вселенной Символического Реального без Воображаемого и постмодерной Вселенной состоит в том, что в первом случае человек слепо зависит от своего природного племенного Отца (авторитета, традиции, рода), в постмодерне же – от заместителя Отца в виде глобальных сил машины. Машина как идол, в отличие от божества, не только контролирует человека полностью, но и убивает его гармонию с природой, чего никогда не делал варварский кровный идол. Машина – механична и искусственна. Традиция – органична и естественна. Машина предает забвению историческая память. Традиция хранит её генокоды. Традиция включает человека во Вселенную. Машина отчуждает человека от Вселенной и использует бессознательное субъекта для его информационного порабощения. Традиция защищает от бессознательного божеством-покровителем, а идол машины напрямую играет с бессознательным миром человека.

Разрушение единого общества бессознательно слитых нехваток начинается с развития рационального философского мышления, когда Логос, восставший против Мифа в «осевое время», рождает индивидуальность как Воображаемое. Индивидуальность, в свою очередь, формирует парадигму метафоры, отдаляющей бессознательную бездну от её инсценизации в обществе спектакля (модерне). Переход от метонимии к метафоре, от горизонтали пространства к вертикали времени, от целого к части составляет базовую травму «изгнания из рая» – цену за приобретённую свободу. Впрочем, в модерне еще сохраняется иерархия табу и других регуляторов общественных отношений, и желания пока сдерживаются. Но возрастающая роль индивидуальности, в конце концов, подвигает Сына (субъекта) на протест против Отца (традиции). Воображаемое начинает разрушать Символическое. Человек проходит бурную эпоху Просвещения – апогей рационализма, эпоха смерти божественного и рождения машины, пока еще подчиняющейся человеку, но впоследствии подчинившей его. После Просвещения начинается интенсивная механизация мира, и традиции все больше и больше отвергаются, считаются чем-то косным и устаревшим.

В момент, когда протест периферии против центра, субъекта против системы, свободы против социальности, оборачивается анархическим падением всех табу и взрывом желаний, модерн уступает место глобальному миру. Последний переходит от колониализма к постколониализму: от унификации культурных кодов к их фрагментации. На этапе фрагментации рождается постмодерн как последняя стадия воспроизведения глобализма, его апогей и концентрат. Воображаемое в лице индивидуальности в погоне за личной идентичностью полностью уничтожает Символическое, отвергая мораль. Мораль приобретает контекстный характер: релятивация нравственности – это указание на ее отсутствие. Так, Воображаемое оказывается ицом к лицу с бездной собственного Реального и поглощается им без остатка, подчиняясь новому Символическому. Рождается неолиберальная технократическая гегемония. Происходит становление власти капитала и информации.

В условиях, когда глобализм показал свое империалистическое лицо, единственный механизм, через который он мог бы воспроизводиться, – это критика самого себя напоказ и превращение оппозиции в карнавальное веселье идолов гегемонии и идолов контргегемонии. Так, постмодерн предложил регионализм как эрзац традиционализма, где традиция играла роль гротеска самого себя, а правда играла роль постправды, где Реальное имитировало Воображаемое, где событие превратилось в шоу. Метафора снова исчезает, и в оскале постмодерна появляется что-то первобытное. Сеть начала напоминать мифопоэтический мир древности, но с новыми идолами, потому и возникло название сети – «глобальное село». Новый машинный Отец больше не табуирует никакие желания, он эстетизирует и легитимирует их. Он смакует их, превращая в непрерывно длящееся наслаждение. Наслаждение смертью.

На протяжении длительного времени, начиная с бунтов в Сорбонне 1968 года и заканчивая нулевыми, человечество возлагало надежды на плюрализм как формулу «демократии». Когда стало ясно, что плюральный мир является фикцией глобалистического монизма, а культуры в нем делятся на «хороших» и «плохих» других, в зависимости от интересов цифрового рынка, наступил очередной кризис, и человечество стало постепенно возвращаться к модерну на новом витке – неомодерна, или метамодерна. Это значит, что сейчас мы в полной мере осознаем всеобщие ценности универсализма и конкретно-исторические ценности традиционализма как неразрывную связь, мы осознаем насущность возвращения блудного Сына к базовым характеристикам бытия и разума, к настоящему Отцу. На бесконечном потенциале модерна настаивал Ю. Хабермас, реанимируя рационалистический дискурс в философии[83]. На уровне экономики американец Дж. Стиглиц предложил поворот от информационного менеджеризма креативных элит к новой индустриализации и социальной защите – экономическим и политическим ценностям высокого модерна[84]. Эту же линию в рыночной экономике в условиях ее частичного контроля со стороны государства предложила и Россия, перейдя от экономики технологических зон к экономике технологических укладов[85], от свободного рынка к этатизму, сочетающему постмодерное свободное предпринимательство с государственным контролем, рыночную самоорганизацию с модерным планированием.

Негативная онтология чистого универсализма, представленная трансформированным марксизмом, которая ставит субъекта в избыток, как по отношению к глобальному миру рынка и его негативной диалектике, так и по отношению к архаической традиции присутствия сакрального, не смогла удовлетворить современность до конца. Потому что в её рамках для традиции тоже нет места. Традиция начала усиленную борьбу за выживание, ища себе место. Стало ясно, что в классическом глобальном колониализме, где есть только унификация, для традиции нет места. В постколониализме традиция может себя репрезентовать в глоболокальном дискурсе постмодерна как рыночный сувенир, но для её архетипов все равно нет места: речь идет лишь о частичном использовании рынком традиции, – как правильно, корыстном. Традиция не выживает, если теряет свою аутентичность. Выходит, что для традиции место есть только в онтологии божественного присутствия, но возвращение в слепой родоплеменной премодерн после эпохи Просвещения сделалось, учитывая уровень развития рационального мышления, уже невозможным. В традиции уже не рождаются, её избирают субъектно, путем поступка.

При осознанном вхождении в традицию и личностном ее переживании и переосмыслении складывается особый тип образования и воспитания. Это воспитание по сути своей является диалогическим и глубоко гуманным, однако в нем больше нет той всеядной постмодерной толерантности, которая првиела к глобальному насилию. Вновь возвращается роль учителя как духовного авторитета: мы больше не увлекаемся статусом учителя как «фасилитатора» – креативного коучера по продаже знания. В таком образовании должно быть меньше коммерческих кейсов и больше государственной поддержки, но без былого тоталитарного давления. Образование вновь наполняется сократовской моралью сакрального диалога в истине. Религия входит в его состав. Универсалисты левого, марксистского, толка, с их отрицательным отношением к онтологии как к репрессии, оставляют за традициями только небольшие локации. Они считают, что традиции могут иметь место в поэзии, в искусстве, в фольклоре, но никак не в политике, с которой напрямую связано воспитание в социуме. По их мнению, политизация традиции рождает фашизм. Тезис спорный, рассмотрим его на примерах конкретных локаций, где современный фашизм как архетип проявлен ярче всего.

Возьмем Украину как наиболее близкий нам кейс. На Украине развернулась системная либеральная критика российской модели «тоталитарного» знания, основанная на апроприированном правым дискурсом марксизме. Чисто левой идеи в моноэтнических регионах не было и быть не может. Украинские левые, со всей очевидностью повторяя анти-хайдеггерианство европейских левых, склоняются к неолиберальному постмодерну, в «пакет» которого уже-вписан неонацизм как контент и средство. Они утверждают, что в России сложилась парадигма знания, основанная на фундаментальном и непреложно истинном, присутствующем, Dasein/Mensch раннего Хайдеггера[86]: коллективном переживании традиции как архетипа, якобы приводящего к массовому фашистскому психозу. По их мнению, Хайдеггер оказал огромное влияние на православную эсхатологию, придав православию не свойственный для мировой религии вид этнофилитической ереси. В свою очередь, Хайдеггер интерпретируется в обработке Дугина, а Дугин политизируется, замыкая круг. Так, украинские левые приходят к идее русского «шизофашизма» как имплицитной тенденции, не замечая того, что сами уже являются частью фашизма и нацизма, включённого в глобальный мир.

Отметим, что в русском традиционализме не наблюдается абсолютного культа Хайдеггера: он уравновешивается советским марксистским наследием. Кроме того, традиции еще не проникли в политическую сферу, хотя на фоне засилия глобализма это было бы единственно верным шагом. Традиции все еще остаются духовным достоянием, а политические элиты России – весьма буржуазны. Усиление традиционализма в политике, при наличном критическом мышлении, только помогло был нас цивилизационно скрепить, оставляя интернационально открытыми, благодаря памяти СССР, всему миру. На этом фоне чисто консервативные мысли Дугина не являются массовыми и принадлежат к достаточно узкому элитарному кругу философов, хотя его идея «темного Логоса», или «темного подрядка» сил небытия (материи и либерализма), имплицитно присутствующего в русской цивилизации[87] могла бы быть интересной в свете диагностики неонацистских психозов на Украине.

Украина, оставаясь частью русской цивилизации, по отношению к России выполняет функцию её негативного хтонического начала, её «тёмного Логоса». Это почти терратология – мифология чудовищ, порожденных Землей (у Дугина – водой, что не отменяет нашей семантики). Выражаясь языком Ж. Дюрана и А. Дугина, Украина функционирует в стилистике драмы – смены противоположных элементов: счастья и страдания, жизни и смерти, побед и поражений, мужского и женского, – но с выразительным уклоном в архетипный режим ночи, феминности и смерти – культа страдания. Этот режим в чистом виде называется «мистический ноктюрн»[88]. Синтетический характер ментальности Украины между светом и тьмой, Востоком и Западом, Россией и Европой, позволяет считать Украину промежуточным звеном: не чистым днем (диурном), с его преодолением смерти при помощи света, коим является Россия, и не чистой ночью (ноктюрном, культом смерти, свойственной для заката Европы). По отношению к русскому диурну – это фаустовский ноктюрн. По отношению к европейскому ноктюрну – это русский диурн. Так формируется режим воображаемого – синтетический ноктюрн, модель ветреной и коварной возлюбленной, с ее сменой партнеров с одного на другого, в зависимости от ситуации. Преодоление национализма на Украине – это хирургическая операция по расшивке – изъятию темного Логоса из глубин собственного бессознательного, подобное отрубанию больного органа, это – радикальный разрыв символической цепочки мести, реванша и страданий. Только там можно понять войну с самой войной не как военный пацифизм, а как Воскресение, как преодоление смерти.

Выживание традиции требует от нас пересмотра классических оппозиций: «левое – правое», «универсализм – цивилизационизм». Современное мышление «болеет» воображаемыми оппозициями, которые ему приписывает глобальный мир. Искусственое продление этих оппозиций является частью его перезагрузки. Так, глобализм апроприирует цивилизационизм как свое «правое» крыло, а универсализм – как свое «левое» крыло. Как только универсализм и партикуляризм наполняются либеральными коннотациями, они существенно обедняются. Они лишаются духовной глубины и рационального охвата. Универсализм вырождается до космополитизма, а традиционализм – до национализма в составе мультикультурализма.

Этого нельзя допустить. Оба полюса надо попытаться вывести из глобального контроля и организовать диалог общечеловеческих ценностей с конкретно-историческими на основании уважения к своей цивилизации и ко всему миру. Мы уже говорили о том, что любая традиция, воспринятая как переживаемый субъектом личный миф, является революцией – основной ценностью универсализма. А любая революция получает номинации из предыдущей истории идей, опираясь на традицию – основную ценность цивилизационизма. Метафизика развертывается в диалектику, а движение имеет трансцендентальное метафизическое ядро, его диалектика сворачивается в метафизике. Движение есть покой, покой есть движение. Драма человечества – это постоянный режим диалога между синтагмой и парадигмой, разрывом и синтезом, памятью и новизной.

Такой диалог будет лишен скользящих означающих либеральной гегемонии. Он приведет к тому, что главной оппозицией мира станет дуальная схема «глобализм – антиглобализм» вместо дихотомии «левое – правое». И этой бинарной оппозиции уже нельзя будет избежать ни в социальном смысле этого слова, ни в культурном, потому что Россия бросила вызов глобальному миру, даже будучи в какой-то мере его частью. В ближайшее время выход на конвенцию и на замыкание глобального кокона в некой мета-позиции усредненного Третьего (общественный договор) будет чрезвычайно сложным, да и ненужным, делом. Идет противостояние миров. Эта мировоззренческая война – шире боевой. Подобно тому, как когда-то Деррида прощался с философией диалога, предлагая взамен релятивный постмодерный плюрализм, нынче мы прощаемся с адским плюрализмом. Деррида говорил: «Прощайте, Левинас» и «Каждый Другой есть Другой». Мы говорим: «Прощайте Деррида» и «Каждый Другой есть Тот же».

2.10. Это всё скоро закончится

Мы обрисовали перед вами историческую картину развития общества от премодерна к модерну и постмодерну и от постмодерна к неомодерну. Картина эта невольно носит эсхатологический характер, но мы бы предпочли говорить в научных категориях, чтобы не быть обвинёнными в идеологической или конспирологической зависимости. Происходит ломка старого мира. Нет, мы не имеем сейчас в виду никаких революций, кроме глобального мировоззренческого кризиса, происходящего по мере поляризации плюрального мира в систему нового противостояния Запада и Востока – цивилизаций моря и суши, воды и земли, небытия и бытия, материи и идеи, либерализма и традиции. С точки зрения Эриха Фромма премодерн – оргиастическое единство первобытности, тесное общение в родоплеменном обществе, царство сакральной традиции и приписанной ею монолитной идентичности[89]. Модерн – эпоха распада традиционной системы коммуникации, последним проявлением которой был античный космос как гармония сфер. С появлением средневекового христианства, выделившего субъект в избыток по отношению к любой гармонии, «космос» как принудительно согласованное Символическое Реальное был разрушен. В нём появилось то, что Ролан Барт навал бы Punctum-ом – дырой, щелью, отверстием, проколом[90]. Этот прокол связан с вертикалью устремления человека к Богу, трансцендентно пребывающему за пределами гармоничного, сцепленного в своей тотальности, репрессивного космоса.

Жак Лакан истолковал этот момент расставания с античной гармонией сфер иначе, в духе апофатики, свойственной негативной онтологии: космоса «нет» (в гносеологическом, но не в онтологическом смысле слова), ибо Реальное в чистом виде – не доступно, оно – слишком травматично, оно – продукт мысли[91]. Субъект может лишь воображать себе космос как некое Символическое Реальное: с полетом Юрия Гагарина окончательно завершилась античное Воображаемое (Символическое) Реальное принудительной гармонии сфер и началось советское Воображаемое Реальное свободной бесконечности времени и пространства, – произошла революция картиниы мира, сдвиг парадигм. Отсюда – дискурсивная несостыковка при встерче Лакана с советским психологом А. Леонтьевым, когда Лакан заявил последнему: «Космонавтов не существует»[92].

В понятии субъекта осевая революция Логоса против Мифа проявилась особенно четко, породив модерн. Модерн – христианское обретение, он начинается со средневековья и приобретает резкие, выпуклые черты в Просвещении. Субъект строит общество спектакля, основанное на метафоре – личном дистанциировании, личной сублимации бездны Реального в некую художественную постановку. Герой театра преподносит бытие как возвышенное. Город, улица, площадь, рынок, парламент, повседневная жизнь человека превращаются в театр и несут истину театра как очищенную от грязи истину Реального, претворенного в Воображаемое и Символическое, защищенного многочисленными табу и моральными установками. Вымысел, не совпадая с реальностью по букве и по факту, несет, тем не менее, правду искусства, его правдивую ложь, передавая сущностные архетипические черты бытия. В модерне человек приобретает всё большую индивидуализацию. Роль личности растёт и растёт, человек выходит из-под контроля Бога во власть светской морали, постепенно он начинает ставить себя в центр Вселенной, которую начинает осваивать и разрушать, которой начинает пользоваться с помощью машины. Человек пока еще контролирует машину разумом, дерзко начиная уповать исключительно на науку (сциентизм) и на собственные силы в науке (антропоцентризм).

Вследствие эскалации антропоцентрического сциентизма, в индустриальном двадцатом веке, модерн оборачивается информационным постмодерном в момент, когда, извлекая личность из тисков структуры, распадается любая моральная система. Так, постфеминизм начинает рассматривать мораль как репрессивное мускулинное порождение. Долой мораль! Человек оказывается наедине с собственной свободой, пугающей его бездной бессознательного, анархической и неуправляемой бедной. Начинается информационный, психологический, когнитивный шок. Происходит короткое замыкание означающих. Пустота делается невыносимой, никакой ответственности человек нести за свою свободу не может: трансгрессивные желания захлестывают его, переходя все границы и переиваясь через край, эмоции и фантазмы разрывают его на части. Субъект, потерявший все ценностные ориентации, как мы это показали, в итоге теряет самого себя, добровольно отказываясь от свободы в пользу извращенного заместителя умершего Отца – Машины. Начинается глобальный контроль неолиберального проекта постмодерна – общества тотального захвата. Машина окончательно выходит из-под власти человека и подминает под себя его либеральные институции толерантности, обесценивая даже их.

Единственным выходом из сложившейся ситуации самой несвободной свободы в мире, коей является западная либерал-демократия, нами видится вступление человечества в четвертый этап своего развития – в неомодерн, основанный на возрождении традиции. И эту функцию воскресения Отца взяла на себя Россия, за что она сейчас несёт историческую вину и ответственность. Если вновь говорить словами Юрия Лотмана, его семиотическим языком, происходит развертывание диалектического цикла от центрации через децентрацию к новой центрации[93]. На языке психоанализа эти же три стадии – первоединства, разъединения и объединения, – выделенные также в богословии Л. Карсавиным[94], выглядят так: бессознательное слияние Отца с Сыном, слепое подчинение Сына Отцу как источнику вечного света; осознание Сыном своих нехватки и отличия, вследствие чего Сын уходит от Отца, провозглашает свою свободу и, будучи не в силах с ней справиться, бежит от своей свободы в ещё большую зависимость от внешних объектных сил, в роли которых выступает он сам, его порочные желания, сформированные в извращенный образ отцовского заместителя (машины); осознанное слияние сына с Отцом вследствие возвращения, перестройки субъекта, который начинает мыслить и любить традицию, Отца, как уязвимое достояние собственной самости, собственной личности и собственной новой свободы. Сшивка, расшивка и перепрошивка – вот психоаналитические аналоги фроммовских этапов: общения, свободы и любви. Или: Реальное, Воображаемое, Символическое как Реальное. Человека нельзя оставлять в пустоте: пустота чревата нервным расстройством и следующим за ним добровольным рабством. Необходимо восстановление субъектности при помощи той системы ценностей, которая соответствует его самости. Это – не навязывание, это возрождение самости из пустоты, кенозис и Воскресение.

Невозможно вернуться к Отцу по репрессивному приказу Отца. Человека никто не должен вынуждать. Он должен это сделать сам по велению совести. Отец демонстративно и требовательно отсутствует: вместо него на сцене кривляются идолы театра – мертвый Отец либерализма и гротескный Отец фашизма, ирония и машина, постмодерн и глобализм. Сын, оказавшись наедине с собой, без пристежки к истинному Отцу и со стороны истинного Отца, фактически «брошенный» им («Боже мой! Зачем Ты меня оставил?» [Мк. 15:34]), должен (именно в кантовском понимании долженствования как поступка) принять на себя крест выбора и ответственности. Он должен сам осуществить сознательный моральный выбор в пользу Отца, в пользу своего возвращения к Отцу. В условиях призывного отсутствия Отца выбор этот предполагает жест воспроизведения Отца изнутри сакрального опыта Сына, на основании понимания Отца как достояния своей внутренней сыновней субъективности, на основании переживания Отца как самого беззащитного, глубинного, истинного ядра этой субъективности. В этом жесте присутствует момент герменевтического понимания и одновременно – радиального разрыва со всей предыдущей историей как с цепочкой репрессивных означающих. Традиция возвращается как революция духа. Она – юная и новая, потому что юн – Сын.

На этом фоне гротескный Отец глобального общества предпринимает последнюю попытку самовоспроизведения через своё ритуальное отрицание. Власть, боящаяся утратить свою монопольную гегемонию, вынуждена имитировать собственную контркультуру. Так рождается пёстрое и многополярное движение под названием «антиглобализм» – движение против власти глобального капитала, изначально представляющее собой вакуум, но пережившее метаморфозу бунта, его превращение во власть или, скорее, его апроприацию властью, когда контргегемония подчиняется гегемонии и сама становится ею. Так, в своё время либерализм, который был контркультурой по отношению к консервативному обществу, стал властью, обернувшись глобализмом. Теперь такой же властью, сращенной с глобальным миром, стал антиглобализм. Рыхлая структура антиглобализма, первоначально основанного на горизонтальных связях, осознанно децентрированного, позволяла включать в него всё, что угодно: от умеренных трансформистских элементов, критикующих исключительно практики и последствия капитализма, но не сам капитализм, – до радикальных идей ломки всего капиталистического строя в пользу правого (религиозный фундаментализм) или левого (анархический марксизм) дискурса.

Различные движения внутри антиглобализма начали спорить между собой: радикалы обвиняли умеренных антиглобалистов в сотрудничестве с глобальным миром, умеренные же, назвавшись для разграничения «альтерглобалистами», говорили, что ничего не имеет против глобализации «снизу», предлагая только удалить эзотерические финансовые элиты «сверху», желающие империалистически владеть миром. Альтерглобалисты обвиняли, в свою очередь, радикалов в том, что они, несмотря на кажущийся неистовый протест, являются сервисным расширением глобального мира, держащего их при себе в качестве кровавой клоунады. Обоим лагерям – альтерглобализму и антиглобализму – нельзя отказать в какой-то доле справедливости, но, по большому счёту, сейчас они – одинаково зависимы.

Альтерглобализм выступает за альтернативные модели глобализации, критикуя исключительно «мондиализм» – модель монопольного владения миром, которую создают транснациональные элиты. Этой позиции свойственна определенная позитивная тенденция: её умеренность предотвращает смертельные потери для мира, она оставляет капитализм «в живых», критикуя его порочные односторонние практики и результаты. Выступления против англосаксонских элит приближают альтерглобализм к позиции российского традиционализма, ведь Россия – тоже капиталистическая, но выступает за альтернативный путь развития рыночной экономики, за национальную версию глобализации.

Гипотетически можно предположить, что благодаря массовым акциям альтерглобализма появится некая возможность исполнить основные цели антиглобалистического сопротивления: обложение налогами финансовых монополистов, замена МВФ и Всемирного банка региональными банковскими структурами, списание долгов странам периферии, ограничение американизма. Диффузность сетевого поля альтерглобализма может сыграть даже положительную роль: ведь победить сеть можно только сетью, обыграть постмодерн можно, используя его же приёмы, выдвинув мем против мема, медиа-вирус против медиа-вируса. Об этом говорит конструктивный опыт борьбы в Чьяпасе. Но оптимизм наш – весьма ограничен. Сетевая рыхлая структура альтерглобализма, его стихийный общественный низовой характер, является как его достоинством, так и недостатком, потому что недостаточная поддержка альтерглобализма со стороны национальных государств, тоже ратующих за альтернативные пути развития общества и мира, приведет – и уже привела – к апроприации альтерглобализма глобализмом. Альтерглобализм неминуемо должен закончиться, влившись в гегемонию.

Представители альтерглобалистического движения встречаются на Всемирном социальном форуме в Порту-Алегри (Бразилия). Первый форум прошел с 31 января по 5 февраля 2002 года. Эти международные собрания происходят каждый год в противовес Всемирному экономическому форуму в Давосе, где собирается экономические и политические элиты от глобализма. В бразильский город приезжают представители самых разных движений: женских, профсоюзных, рабочих, крестьянских, студенческих, экологических, новых левых и так далее. Они не имеют видимой организованной структуры и выступают просто за социальную справедливость. Жидкость и рассеянность – их главные постмодерные черты. Но именно благодаря этим чертам мы имеем вливание альтерглобализма в глобализм: в последнее время Порту-Аллегри выступает за активный диалог с Давосом, а представители форума в Давосе даже начинают информационно и финансово поддерживать новые левые движения, что позволило Жижеку ввести термин «Порту-Давос» для обозначения гибридной модели оседланного «либерального коммунизма»[95]. Если мы вспомним, что «коммунистов» двадцать первого века и либералов роднит ярко выраженная антироссийская и анти-традиционалистская риторика, подобное сотрудничество становится еще более объяснимым. Глобальный мир номинирует левую оппозицию с целью своего выживания, развития монопольного рынка и противостояния странам-избыткам и «лишним» традициям на его пути.

Так, легитимацией и вхождением в повестку глобалистской репрезентации, завершаются семинары и дискуссии, которые декларирировали социализм, стихийную глобализацию, демократию снизу, борьбу за разрешение экологических проблем, обеспечение всестороннего развитие личности, развитие образования и медицины, преодоления классовой пропасти и эксплуатации в странах периферии глобальной экономики. Эти собрания исчерпывают свой революционный потенциал, хотя количество посещающих их людей всё возрастает и возрастает, ныне превосходя сто тысяч человек. Среди докладчиков встречаются и очень известные философы: например, Н. Холмский и Дж. Стиглиц. К теоретикам альтерглобализма принадлежат Н. Кляйн, 3. Бауман, И. Валлерстайн, Т. Волгрен, С. Латуш, П. Бурдье и многие другие. «Иной мир – возможен!» – кредо альтерглобализма очень похоже на кредо Сорбонны 1968 года: «Будьте реалистами – требуйте невозможного!» И. тем не менее, подобно тому, как не осуществился «большой отказ» Маркузе и постмодерн был оседлан гегемонией, не осуществился и в альтерглобализме никакой радиальный разрыв с системой. Система постепенно апроприировала либерализм, постмодернизм и новое левое движение.

Наверное, самым слабым местом альтерглобализма, давшим повод для его апроприации, стала критика новыми левыми традиции вообще и традиционализма России в частности. Ксенофобия, став обшей болезнью мира по отношению к русским как к Пустоте собственного Реального, расползается, как фантазм. Этот фантам моментально включает левых в «Символическое Реальное» либерал-национализма, лишая их интернациональной открытости и отзывчивости к Другому, столь лелеемую ими на протяжении многих лет. «Четвертая мировая война» человечества против капитала, пространства против времени, маскируется военным пацифизмом – пассивной толерантностью к самому источнику агрессии. Левые пацифисты в своем культе ритуального гуманистического невмешательства превратились в фактических милитаристов, поощряющих западного капиталистического агрессора. Это явилось трагедией самоотрицания постмарксизма.

Осуществляя номинацию, либерал-демократия не предпочитает ни левых, ни правых: глобализм для видимости поддерживает эти оппозиции. Он жонглирует обеими группами, предлагая «пользователю» рынка собственную диктатуру выбора. Иллюзорные условия выбора между единственно данным и отсутствующим, выбора между неонацизмом и либерализмом, между откровенным злом и скрытым злом, заложенным в это единственное данное, парализуют субъекта своей безысходностью и парадоксальностью, вынуждая его в негативном состоянии шока от подобного двойного послания полностью полагаться в своем выборе на Другого.

Происходит экстраполяция пассивности как созерцательного глубинного ядра идентичности. Другой в лице технократической машины лишает субъекта индивидуальности, передавая права машинному производству знаков. Так, человек оказывается в замкнутом круге постоянной негативности. Пребывая в этом круге, он раздражается, но своё раздражение он не может адекватно артикулировать. Ему не хватает оппозиционных слов: ведь оппозиция уже вписана в систему, а слова стали идолами рынка, языка, театра. Недовольство растет. И, когда то, что лежит под спудом сшитой речи, вырвется наружу, мир покончит с партикулярным миром транснациональных «общих своих», претендующим на мировой масштаб. Потому что либерал-демократия – это ещё не весь мир.

2.11. Казус Фукуямы и начало истории

О близком конце либеральной диктатуры возвещает нам она сама. Порой – в тщательно драпированных сентиментализмом истерических интонациях. Наше внимание привлекла недавняя работа пророка либерализма, автора проекта «конца истории», Фрэнсиса Фукуямы «Либерализму нужен национализм»[96]. Запоздалая откровенность, с которой он артикулировал всем, в общем-то известную, внешнюю и внутренюю связь либерализма и национализма, известную еще со времен доктрины шока Мильтона Фридмана и чилийских экспериментов, свидетельствует о том, что он постулирует глобалистскую непристойную очевидность, обкладывая её новой логической аргументацией, имеющей мечтательный, сентиментальный идеологический оттенок. Оттенок сентиментального насилия. Фукуяма открыто заявляет о том, что либерализм – в опасности, имея в виду классический универсалистский либерализм, с его идеями космополитической демократии. Естественно, что главной угрозой либерализма он полагает «российскую автократию»: с упоминания России начинается и упоминанием России завершается работа. При этом он связывает российскую автократию с национализмом, что не соответствует содержанию современного курса России: очевидно, что понятия «национализм», «консерватизм» и «традиционализм» лежат у него в одной плоскости всего «правого» дискурса, провозглашаемого враждебным глобальному либеральному миру. Россия – традиционалистский цивилизационный противник, а противника, если нельзя одолеть, следует оседлать, и сделать это можно через апроприированную националистическую Украину.

Поэтому Фукуяма признает, что постмодерный проект неолиберализма, с его политикой идентичностей и протекционистской склонностью признавать любые отличия, привилегии и формы существования малых групп, включая агрессивно этнические, использует жесткую риторику национализма. Яркий пример тому – свободный рынок на Украине. Эту очевидность, выявленную ещё Наоми Кляйн[97], – невозможно не заметить, но при этом Фукуяма разграничивает либералов и неолибералов по линии второй и третьей волн развития общества «модерн – постмодерн», считая либералов утопическими универсалистами второй волны, а неолибералов – прагматическими партикуляристами волны третьей. Очевидно, что его риторика исходит из классической теории общественного договора Жана Жака Руссо и соображений «всеобщего блага»[98], диктующего безграничную терпимость ко всем позициям. При этом он не замечает коррозии пассивной терпимости, когда толерантность ко всему логически оборачивается потаканием и предпочтением социального зла из страха перед ним. Тем не менее, он признает, что либерализм более не в состоянии поддерживать порядок в обществе, которое строит свою национальную идентичность, потому что либеральная доктрина всеобщего приятия обнажает травматический вакуум. И этот вакуум необходимо заполнить. Чтобы сделать этот вывод, понадобилось не менее десяти лет критики пустоты, скрывающейся за плюрализмом, чтобы, наконец, это не прозвучало из уст самого сторонника многообразия. В конечном итоге, в это угрожающее зиянием многообразие, по мнению Фукуямы, можно включить и «нацию», чью идентичность необходимо сделать «податливой» и подвергнуть трансформации, исходя из интересов самого либерализма. Так национализм пристёгивается к либерализму в качестве сервисного расширения. Но ведь именно это и делают на протяжении уже многих лет мультикультурализм, глокализм, постмодерн, либертарианство и неолиберализм! В чём же новизна сказанного?

Ответом на этот вопрос является специальная военная операция на Украине, точнее, реакция Запада на события собственной колониальной периферии. До её начала коллективный поликультурный постмодерный Запад декларировал космополитизм в качестве ведущей идеологической доктрины, делая вид, что «не замечает» украинского этнонационализма, или же, маскируя его эстетическими коннотациями гедонизма, китча и юмора. На самом деле именно его он и поддерживал в интересах рынка, но он старался это делать не то, чтобы тайно, но не так явно. Не было конспирологии, ибо всё лежит на поверхности капитала, в рамках анализа культурных форм, но не было и откровенной аксиологической апологии. Между космополитическим глобализмом и этническим национализмом лежала смягчающая прослойка экстимного – грани между сознательным признанием и бессознательным сокрытием в виде «подушки безопасности» мультикультурализма, с его допусканием всех форм перверзивного наслаждения жизнью. Доктрина о свободном рынке легитимировала шок от радикализма как инструмент подстегивания этого наслаждения. Именно поэтому у наивных европейцев и возникал вопрос, как в сознании рядового украинского обывателя уживаются космополитические нарративы ЕС и националистические нарративы Украины, составляя некий легитимированный парадокс. Они уживаются потому, что гротескный Отец в лице американизма позволяет им быть. Но это разрешение носило характер не прямого поощрения или приказа, а подмигивания через стол – полуявного-полутайного поощрения, когда власть не скрывает своих непристойных секретов, не декларируя их при этом открыто.

А Фукуяма сказал об этом открыто. Причём, сказал на языке гегемонии, на языке идеологии и апологии. Его работа поражает нас именно своим предельно ясным цинизмом, который позволяет более не скрывать непристойную правду, но артикулировать её как фантазм. Ценность этой работы с точки зрения приближающейся агонии глобального мира – не в том, что Фукуяма обнаружил связь между либерализмом и национализмом, а в том, что он эпистемологически признал её. Эта связь существовала всегда, но до этого правда скрывалась под закрытым швом лжи, она была симптомом, или же частично использовала открытый шов фантазма, играя, намекая, маневрируя. Сейчас же симптом, не стесняясь, превратился в легитимный и полный фантазм: Реальное больше не скрывается за Воображаемым, а выполняет его роль. Правда стала постправдой.

Космополитизму больше не нужно декларировать себя гуманистическим мировоззрением «граждан мира», которое «заботится» о дальних странах, насильственно насаждая там демократию путем национализма. Либерализм открыто заявляет об этом. Фукуяма вводит в дискурс этнические, религиозные и биологические критерии интеграции националистических сообществ. Фактически это – легитимация украинского националистического призыва: «Армия, язык, вера», – хотя он и оговаривается, считая расу, этническую принадлежность и религиозное наследие как критерии национальной идентичности не «инклюзивными», не вписываемыми в либерализм в метафизической теории. А на практике иногда это «становится неизбежным»[99] (!), видимо, оправдываемой войной, которую вызывает сам же этнический национализм. Либеральный Отец снова дает двойное послание: не разрешая, разрешает, запрещая, не запрещает, призывая следовать национализму и не следовать ему одновременно.

Фукуяма предопределяет пути, по которому можно «примирить» либерализм и национализм: фактически он подбрасывает украинцам готовую объяснительную схему, служающую идеологическим основанием парадокса в их символической сшивке. Оказывается, мир жестких национальных государств совместим с миром без границ на основании закона как руссоистской «всеобщей воли». Воля личности порождает демократию и космополитизм, но личность подчиняется общественному целому, связанному с всеобщей волей государства, превосходящей личность. Коллективная воля важнее индивидуальной, в данном случае – коллективная воля «народа» важнее космополитической личности (воля нации, националистов, националистической группы, выдаваемой за волю народа). Используя просветительскую риторику, сегодняшний либерализм приходит к идее Левиафана в лице национального государства.

Фактически Фукуяма признал, что национальное государство является главным игроком современной политики, именно национальное государство, а не транснациональные союзы, чья стратегия оказалась предельно слабой во многих областях. Он с открытостью Маккиавелли отринул мораль Канта и легитимировал прагматическую силу политиков, питающуюся романтизмом фанатиков. Личная свобода уступает место общественному договору. Фактически личная свобода уже и не является абсолютной ценностью:

Не каждый человек думает, что максимизация его личной свободы является самой важной целью жизни или что разрушение любой существующей формы власти обязательно является хорошей идеей. Многие люди с удовольствием ограничивают свою свободу выбора, принимая религиозные и моральные рамки, связывающие их с другими людьми, или живя в условиях унаследованных цивилизационных традиций[100].

Не о том ли издавна вели речь российские консерваторы, с их метафизикой всеединства, соборности, единоцелостности и мистического коллективизма? Оказывается, что коллектив – важнее личности, государство как коллектив – важнее отдельного субъекта, и глобализм это принимает, возвращаясь к консервативным ценностям модерна – начала истории. Если либерализм – внутренне консервативен и актуализирует свою консервативность, консерватизм неминуемо проявляет либеральные черты: подобная рокировка является вполне естественной в свете смещения соотношения власти и оппозиции. Государство оглашается либералами единственным источником общности людей, без которой невозможны солидарность, сотрудничество и коллективизм. При этом либерализм отдает предпочтение этническому романтизму молодых националистических государств перед цивилизационным традиционализмом дряхлеющих империй, исходя из желания разрушить Россию. Цели здесь – очевидны. Либерализм и национализм – одинаково партикулярны в ориентации на малую радикальную группу, на маргинальное маркетинговое сообщество, ибо «мало кто любит человечество в целом». Общность откровенно вошла в противоречие с универсальным субъектом. Выходит, что это – имманентный конец постмодерной идеи «конца истории», провозглашенной некогда самим Фукуямой? Невозможен никакой конец идеологий в ситуации расцвета неонацизма и этнического радикализма, которым противостоят цивилизационные смыслы старого традиционного мира. Глобализм снова отринул самого себя, чтобы выжить в условиях соседства такого сильного национально-цивилизационного государства, как Россия, и такого необузданного этнического государства, как Украина.

В этом смысле работа Фукуямы содержит двойной код, двойной реверанс: и по отношению к России, и по отношению к Украине. Если в спецоперации победит Россия, у Фукуямы имеется имплицитный аргумент в пользу цивилизационного критерия формирования государств-наций, такого, как язык, смыслы, религия и культура. И тогда в подтексте звучит вопрос: стоит ли либеральная демократия Украины того, чтобы США из-за нее воевали с Россией? Если победит Украина, у Фукуямы имеется эксплицитный аргумент в пользу этнонациональной силы, которую он легитимирует. Таким образом, дан был оппозиционный ответ Ульриху Бэку, с его радикальным либертарианством и отрицанием национального государства[101]. Очень своевременный ситуативный ответ – ответ изысканного конформиста, следящего за стремительно развертывающейся темпоральностью.

Итак, специфика современного глобализма состоит не в том, что он выявил пользу или неизбежностьнационализма: он всегда её знал. Глобалисты изначально поддерживали удобные для себя националистические государства и отрицали неудобные, несмотря на политику регионов. Специфика состоит в том, что глобализм это идеолоигчески признал, превратив ложь в постправду, симптом – в фантазм, закрытый шов – в открытый, спектакль – в перформанс. Либеральная цензура не-сокрытия зла, дискредитирующая как смешной жест любой протест путем газлайтинга, в очередной раз сработала на перезагрузку.

Идолы театра снова сняли маски, превратив сам жест снятия маски в театр. Что ж, спасибо за откровенность.

Глава 3

Истина как театр: идолы экрана

3.1. Вечное настоящее: смерть и время

Определяющим фактором развития общества перформанса является экранная культура. Этот сложный размытый термин обозначает феномен, который является одновременно продуктом двух социальных волн: индустриальной и постиндустриальной, информационной. Экранная культура вобрала в себя свойства фотографии, кинематографа, телевидения и Интернета, причем структуры каждого из этих медиа диалектически накладываются здесь друг на друга, так, что предыдущая структура является супер-структурой (надстройкой) для последующей инфраструктуры (базиса). Развитие надстройки отстает от развития базиса: качественные сдвиги во внутренней морфологии новых медиа сопровождаются инерцией внешнего вида предыдущих (первые атомобили напоминают кареты, компьютерные интерфейсы-окна – телевидение и кино и так далее). Потому ядром экранной культуры является заложенный еще в живописи визуальный канон («окно»). Общая закономерность динамики изменения структуры – это её движение от статического изображения к динамическому, от синтагмы к парадигме, от пространства ко времени. Вхождение в «окно» является интерпелляцией субъекта в идеологию, и в экранной культуре именуется нами «баннер». Специфическим приоритетом нашего рассмотрения экранной культуры является то, что мы выделяем базовое её понятие – экран – и рассматриваем его в качестве Символического (баннера) – идеологического информационного поля. В этом авторская специфика нашей версии media studies – направления, изучающего различные формы репрезентации и опосредованности в культуре и активировавшегося на волне информатизации и компьютеризации.

Идеологический подход к экрану предполагает его понимание как наложения цепочек скользящих означающих (знаков изображения), под которыми скрываются бессознательные желания (фантазмы). Если экран – символичен, то его символы скрывают за собой архетипы коллективного бессознательного. Это – Символическое Реальное. Нам необходимо помнить о том, что экран является также сетью, а сеть (ризома) – это не просто пустой знак (симулякр), а код фантазма. В рамках сети, ризомы, экрана, Символического Реального потребители вступают в самые разные взаимодействия: семиотические, психологические, культурные, аудиовизуальные, медийные, антропологические, – общим вектором которых является манипуляция.

Мы изначально исходим от тезиса, что экран – манипулятивен. Он – предмет современной информационной войны, ведущейся на уровне бессознательных механизмов поведения: сетевой, бихейвиористской, семиотической, виртуальной, кибернетической, психотической войны. В её рамках противника, в роли которого для гегемонии экрана выступает зритель и слушатель, нужно, воздействуя на тайные недра его психики и поведенческие модели, заставить самостоятельно принять решение, выгодное гегемонии, – так, чтобы противник полагал, что это – его личное решение.

Именно поэтому чистой эстетики для изучения визуального поворота – мало. Нужны социальный психоанализ и политическая философия для деконструкции манипулятивных практик экрана. Между тем, злоупотребление чистой эстетикой для его изучения не является феноменологически невинным жестом, но служит инструментом сентиментальной идеологической маскировки экранного насилия, способом эстетизации катастрофы, смягчения травматической реальности, напрямую транслируемой через гиперреализм симуляции на экране. И речь идет не о поддающихся цензуре «сценах насилия», а о самой ползучей сущности экранного восприятия мира, которую невозможно цензурировать, ибо она растворена повсюду. Именно экран символизирует лживую правду, или постправду, – перформативную экстраполяцию бессознательного как легитимированной обсценности. В условиях информационной прозрачности сетевого общества истина не скрывается, но играет роль самой себя, получив соответствующую цифровую перекодировку.

Мы уже говорили о том, как сложно бороться за правду, если она не утаивается, а презентует себя как функцию. Идолы театра лгут, используя искалеченную правду. Там, где ничего не скрывается и всё дозволено, не дозволено ничего, и всё есть ложь. Человеку не достает слов для описания своей несвободной свободы, своей открытости против собственной воли, в условиях перформанса, разыгрываемого на экране, в условиях кровавого шоу с использованием действительных фактов и событий. Разве не пример тому – кровавые постановки «белых касок» или трагедии в Буче (Украина)? Истерия вокруг пандемии и горение Собора Парижской Богоматери – всё это капли в море огромного количества экранных и одновременно реальных катастроф, ставших предметом невротического обывательского смакования «безопасной» смерти – фасцинации. Истина присутствует, но она вся становится театром и теряет свою онтологическую подлинность.

Первые размышления об экранной культуре как определенном способе бытия человека перед экраном появились в 1895 году, с момента появления кинематографа. В его рамках задается визуальный канон экрана – движущееся изображение. С появлением новых дигитальных технологий изображение можно было не только отражать, но и создавать новое, накладывая гибридные формы друг на друга. Это вызвало эффект тотального захвата мира экраном. В сфере политики это обозначилось как всепоглощающая семиотическая война за власть на огромном социальном экране сетевого общества. В сфере экономики – это тотальный захват мира экономикой свободного рынка и технологических зон. В сфере культуры происходит установление монистической идеологии глобализма – одной из самых жестких форм волюнтаризма. Говоря языком Фукуямы, экран – это конец истории и воображаемая «смерть» идеологии, когда видимое прекращение идеологических противостояний стало гомогенным господством только одной идеологии – либерально-демократической, – которая и была идеологией экрана, говорящей посредством экрана, интерпеллирующей через экран, использующей экран в качестве якобы «аполитичного» прикрытия, в качестве арт-маски.

Связь идеологии, искусства и техники в экранной культуре привела к тому, что экран начал отражать всю инфраструктуру постмодерной эскалации цифровых технологий, но при этом сохранял инерцию художественной супер-струк-туры фотографии: зеркала, взгляда, оптики. Говоря языком марксизма, развитие экономического базиса опережало развитие идеологической настройки. Говоря языком теории медиа, инфраструктура не совпадала с супер-структурой. И не совпадает до сих пор. Базисная инфраструктура экрана представляет собой цифру. Цифра – апогей кибернетического контроля, концентрат его Символического. Цифре безразлично, какую форму принимает гибридное изображение: человека, ящерицы или геометрической фигуры, она может сохранять коллективное сознание в любой конфигурации, хоть в капсуле. Это – абсолютное торжество идеальной платоновской математики, некогда воспетое в свободном рынке Мильтона Фридмана. Надстроечная супер-структура представляет собой видеоизображение. Экран повторяет стадию зеркала Лакана, когда младенец, поднесенный матерью к зеркалу и испытывающий нехватку идентичности, травму, кастрацию, идентифицирует себя с собственным отражением как с идеальным Другим – предметом фантазмов (petit а), в означающих которого он самоопределяется[102]. Самоопределение «Я» происходит под влиянием внешних объективных сил, которые выступают отчужденными проекциями того же «Я», порождением внутренней субъективности, перенесенной на внешний мир. Человек играет роль для Другого, но этот Другой – он сам: так происходит идентификация с Тенью, слияние с двойником. Экрана – это оптика взгляда Другого – идеального или демонического собеседника в сети, врага или друга, носителя хаоса или космоса, нашего же хаоса и нашего же космоса. Вот почему нас так пугают изображения без аватарок: они лишают нас спасительного очаровывающего взгляда, в то время как инерция визуалистики экрана диктует его необходимость.

В 1947 году Сергей Эйзенштейн заговорил о смене кино телевидением, которое осуществило максимальное на то время сжатие пространства и времени[103], «тут» и «теперь», «крупным планом», породив публицистическое мгновение конечности – застывшего и одновременного движущегося в темпоральности локуса реальности, ориентированной на субъекта. Медиа начали стремительно индивидуализироваться. Изменяется структура хронотопического общения. Максимального масштаба компрессия достигает в эру информационных технологий, когда начинается полное овременение пространства и устанавливается киберконтроль. Миг конечности лишается своего онтологического начала: он перестает быть поэзией, катарсисом, Dasein, которые обеспечивало фильмическое состояние субъекта перед большим экраном в кинотеатре как перед зеркалом. Отныне субъект замкнут в капсулу индивидуального бытия за компьютером: его пространство превратилось в точку, нанизанную на время и движущуюся вместе с ним. Движение времени, информации и капитала представляет собой амбивалентную смесь – это и динамика, и устойчивость (конечность) – мифологический миг застывшего «вечного настоящего».

В свете «застывшего настоящего» интересны опережающие информационную эпоху размышления Андрея Тарковского о «запечатленном» моменте времени в кинематографе, создавшем новый эстетический принцип, позволяющий фиксировать матрицу настоящего и сохранять ее на кинопленке[104]. Люмьеровский поезд, надвигающийся на зрителя с огромной скоростью, – это и есть «вечное настоящее» застывшего мига темпоральности, подобное изображение и составляло суть революционного духа кино. Время как предпосылка духовного становления личности – это парадигма, связанная с синтагмой памяти. Время и память – динамика и статика – две оси бытия субъекта: вертикальная и горизонтальная. Прошлое повторяется в настоящем и рождает будущее, оно – постоянно присутствует в качестве трансцендентного метафизического источника имманентного диалектического движения.

Запечатленный миг, фиксируемый искусством, – это гипостазис, где одновременно распадается и восстанавливается связь времен, потому что прошлое, настоящее и будущее переключаются с режима последовательности в режим одновременности, синхронии, гетерохронности и начинают говорить всеми голосами сразу. Их взаимное столкновение нейтрализирует напряжение, рождая творческую пустоту, являющуюся предпосылкой нового каузального ряда. Так из синтеза рождается разрыв, а из разрыва – качественный скачок к новому тезису. Время, ставшее вечностью, – это путь к творчеству, если речь идет об искусстве. Но это – также путь к разрушению, если речь идет о технологиях экрана, баннера. Потому неудовлетворенность Тарковского тем, что, возникнув в качестве «запечатленного» времени, далее кино перешло с документального языка метонимии на «мнимохудожественный» язык метафоры, на язык спектакля, и начало создавать бесчисленные постановки литературных и театральных произведений[105], – ставится сегодня под сомнение. Изначально кино фиксировало чистый миг гиперреализма: несомненно, именно мясорубка Реального и пугала модерного зрителя, но зритель постмодерна, созерцающий катастрофу в виде реалити-шоу, катастрофически привык к ней. Кино возникло как идол театра, как постмодерн до постмодерна, перформанс до перформанса, но, повинуясь вкусам эпохи, стало классическим модерным театром.

Возможно, что это и к лучшему, что кино не пошло по пути гиперерализма симуляции, сместившись на подмостки классической сцены, метафоры, зеркала: сегодня мы видим деструктивные последствия того, что в индустриальную эпоху казалось маняще новым и перспективным – культа постдокументалистики. В индустриальном обществе самое кровавое и дымящееся из живого и интимного Реального еще не стало информационной порнографией, и вряд ли Тарковский, восхищающийся записью живых разговоров людей больше, чем выверенными паузами Станиславского и постановочными пробелами Хэмингуэя, мог предполагать, что так случится. Супер-структура второй волны поражала своей массовостью: фотография, кино, телевидение в эру индустриальной стандартизации предлагали линейное и несколько отстраненное общение: прямую и «возвышенную», преподнесенно отстраненную, передачу информации от производителя к потребителю, от адресанта к адресату, от донора к реципиенту, где только необходимо было согласовать потенциально не совпадающие семиотические поля говорящего и слушающего. Общение сохраняет вертикальную приподнятость сцены над партером общественного театра.

В Интернете всё происходит гораздо сложнее, потому что рушится вертикаль общения. При сохранении ностальгии за визуальностью и линейностью сеть взрывается психотической информационной войной – роением единиц информации – медиа-вирусов, – которые движутся в броуновском хаосе в произвольных направлениях: вертикально, горизонтально, наискосок, как угодно. Это формирует новый канон – «малый экран» – нелинейное ветвистое пространство передачи информации лично для каждого, индивидуализированное и подвижное, основанное на низовых горизонтальных коммуникациях под присмотром верхнего хаба. Малым экраном является ироничное окно блогера, сменившее катарсический пафос телеведущего. Телевидение также пытается трансформироваться в соответствии с форматом малого экрана. Все формы передачи информации обретают рассеянность, диффузность, рыхлость, микроскопичность, они отныне имеют «жидкий» и текучий характер. Они – личностны и неуловимы. Малый экран обладает способностью смешивать значения, знаки, смыслы и тексты: он характеризуется интертекстуальностью и интердискурсивностью, взаимным перетеканием дискурсов, полифоничностью. Этот фактор и вызывает у потребителя информационный шок, рождающийся в давлении на его психику многочисленных обкладывающих и атакующих его других, двойников, собеседников, страшных и прекрасных petit а.

Нелинейность экранной культуры, слияние в ней времени и пространства в один миг наслаждения, в «вечное настоящее» фантазма, лишает нас былого технократического оптимизма. О дивном новом мире трудно сказать словами Тарковского или Гете: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» Речь идет о бесконечной в своей конечности фасцинации – извращенном наслаждении злом. Субъект оказывается втянут в современную гегемонию через визуальность. Визуальный поворот привносит новый тоталитаризм – изящный, мастерски сотканный, не замечаемый, имплицитный, рассеянный. В культурологических текстах, которые обслуживают экранную культуру, не принято говорить об идеологической опасности экрана, о его связи с сетевой экономикой, либеральной политикой, глобальной идеологией и, конечно, с коллективным бессознательным, лежащим в основе современного символического порядка контроля. Власть артикулирует себя через экран везде и нигде, диффузно просачиваясь сквозь каждую его «пору», в каждом меме, вирусе, сообщении, картинке.

В своем гиперерализме экран давно перешел за пределы стадии зеркала Лакана: он не предполагает ни дистанции, ни постановки, ни метафоры. Это – больше не общество спектакля, Воображаемое завершилось с концом истории. Это напрямую выходящее Реальное (бессознательное), оцифрованное в коде машины. Оно – не одухотворено и не очищено. Оно – непристойной и открыто. Оно лишь слегка припудрено, без скрывания своих уродств, но, наоборот, со смакованием и выпячиванием ран. Это и есть эстетизированная катастрофа, правда, играющая роль самой себе. Говоря языком структурного психоанализа, образуется среда короткого замыкания – постоянного мигания означающих, в ходе которой пользователи взаимно передают друг другу свои качества личности: способность выбирать, действовать, созерцать, наслаждаться, активность и пассивность. Взаимодействие людей из разумного одухотворенного диалога превращается в психоделическую интеракцию – ситуативное, символическое и поверхностное общение, вовремя названное Бодрийяром «экстазом коммуникации»[106]. Не от этого ли предчувствия хаоса информационной порнографии постдока в священном ужасе аборигена бежал первый зритель братьев Люмьеров, потому что на него с бешеной скоростью надвигался поезд как обнаженное оцифрованное Реальное, как легитимированная катастрофа реалити-шоу?

Картография образов экрана рождает всё новые и новые рекламные тренды, бренды, символы. Сама память как метафизическая предпосылка диалектики времени становится рекламной, симулятивной. Благодаря наличию трендов и брендов происходит предварительная символическая интерпретация любого события, которое превращается в готовую модель рекламной памяти, в упакованную модными обертками картину миру, в которую можно вовлечь население. Так, на основании более-менее статичного контекста интерпретации (премедиации) создается динамичная история – месседж, – который затем передается теми или иными средствами, моделирующими и трансформирующими ее изначально заданный контент в соответствии с нишевой аудиторией (ремедиация). Дурной исток рождает дурной поток. Движение аморальной, бесчеловечной, агрессивной, насильственной, непристойной информации в сети рождается из мало подвижного архетипа Танатоса – «вечного настоящего» – в моменте замирания субъекта перед смакованием смерти, Тени, хтона. Время, текущее из смерти в смерть, – фатально: оно инерциально воспроизводит режим наслаждения конечными объектами.

Образы рекламных воспоминаний, восходя к примордиальным априорным образцам, апостериори постоянно меняются, учитывая клиповость экрана. Ремедиация и премедиация являются основными механизмами информационной войны гегемонии за сознание пользователя. Переломный момент этой войны приходится не столько на интимную или на публичную сферу, не на внешнее и не на внутреннее, а на границу субъективности и объективности, публичности и приватности – «экстимность» (термин Лакана). На этой зыбкой грани осуществляется самоцензура и перетасовка объектов желания, конкурирующих между собой. Экстимное представляет собой «вечное настоящее» конечного мига наслаждения Другим на экране.

3.2. Красивое зло, некрасивое добро: свобода не выбирать

В экранной культуре изменился сам человек. Он изменился так непоправимо, что невозможно стало предсказать, каким будет антропологический идеал будущего и строит ли будущее такой идеал или понятие идеала исчезло навсегда из аксиологической шкалы субъекта. Если существует лишь непрерывно длящееся наслаждение, будет ли иметь значение катарсис, даруемый классическим искусством, театром и литературой? Или креативное менеджерское решение заменит творчество окончательно? Кризис глобального мира, который мы наблюдаем сейчас, сделал вновь актуальными вопросы самости, архетипов, традиций, цивилизационной памяти – всего того, что отвергалось симуляций, ищущей быстрых ситуативных решений В конце концов, к нам возвращается экзистенция – то самое «стояние в просвете бытия»[107], о котором мы давно забыли в погоне за потреблением и удовольствием.

В современной философии принято выделять несколько психотипов человека: например, «сверхчеловек» Ницше, пляшущий на осколках бытия, высший «бытийный человек» Хайдеггера, традиционно охраняющий дом бытия, эстетический субъект Фуко – «перверзивный человек» в плену собственных фантазмов, «моральный человек» Хабермаса – человек вновь возрожденного модерна, человек мира, «шизоидный человек» Альтюссера – носитель разрыва, расколотый человек – и так далее. Все эти психотипы мы наблюдаем. Сейчас. Человек Ницше – постмодерный циник, идеолог парадигмы глобального контроля, властитель дивного нового мира. Человек Хайдеггера – премодерный традиционалист, травмированный и сопротивляющийся глобализму онтологический герой бытия и цивилизациии. Человек Фуко – тоже постмодерный человек, но не циник, а, скорее, догматик от постмодерна, раб его цифрового концлагеря, при этом – креативная, богемная и метающаяся личность. Человек Хабермаса – типичный модернист, универсалист, марксист, космополит, социал-демократ, рационалист, персоналист, мечтающий о социальной справделивости и социальной солидарности более, нежели о культурной памяти и цивилизационных ценностях, и архетипах. Наконец, человек Альтюссера – трагически расколотая фигура современности, ищущая новые пути развития общества, вечный «лишний» человек на фоне этноцивилизационных традиционалистов, глобалистических циников рынка, постмодерных креаторов, гедонистов и кочевников, социально ориентированных «левых», либеральных коммунистов и вечных демократов.

Долгое время экран приучал человека к постмодерным номадическим и онтологически негативным идеалам Ницше и Фуко. Самость и бытийственность казались чем-то «немодным»: традиции и модерн вытеснялись в «патриархальное (тоталитарное) прошлое». На смену экзистенцильности навязчиво приходила ситуативность, на смену сущности – существование, на смену глубине – ризома (поверхность), на смену книге – сеть, на смену врожденности – приобретенности, которая воспринималась как личная свобода. Считалось, что примордиальное и априорное мешает личной свободе. Метафизическая идентичность, продиктованная примордиальным, обвинялась в репрессивности, чуть ли не в «фашизме». Архетип самости попал под запрет в условиях деонтологизации и усиленной критики новыми левыми либералами хайдеггерианства в духе «пост-Арендт». Между тем, нас всё больше захватывал либеральный виртуальный фашизм, не именующий себя так, но мы этого не замечали. Потеряв Отца, мы впали в зависимость от его гротескного заместителя, в роли которого выступало отчуждённое от нас и изуродованное наше собственное бессознательное – Символическое Реальное – идол машины желаний. Ассоциация себя с каждым из героев экрана, где ведется двойная и тройная съемка (кто-то снимает видео про меня, я снимаю того, кто снимает, и так далее), полностью сняла Режиссёра с дискурса. Из шоу исчез Творец – Отец, Бог, сакральное. Взаимное наблюдение породило тотальный горизонтальный вуайеризм: я смотрю фильм про себя, на меня смотрит зритель сзади, на него смотрит зритель, стоящий за ним.

Политические события на многочисленных виртуальных платформах начали напоминать броуновское движение мемов, но в этом роении электронных модулей информации незримо проступала фигура извращенного Отца машины – новый фашизм. Гаджет перестал быть придатком: сервисным расширением возможностей субъекта, продолжением его телесности, кибер-протезом. Из приложения он превратился в диктатора, управляющего самим человеком. Отыне не техника кружит вокруг человека, а человек кружит вокруг своей техники, управляющей им. Либеральная мечта о том, что человек не сможет создать машину, которая превосходит его разум, завершилась. Такая машина была создана. И это не просто искусственный интеллект: это – оцифрованное им наше же собственное бессознательное, что гораздо опаснее, ибо мы попадаем в зависимость не о твнешних техногенных сил объектности, а от объективаций себя самих. Инфернальные сущности из палеолитической бездны вышли в «глобальное село» и стали новой его мифологией. Чего стоит одна только метафизическая ненависть оного этноса к другому, например, националистически настроенных украинцев – к русским, чего стоит эта непреодолимая Тень одержимости? Ксенофобия и расизм являются симптомами метафизической ненависти в общесте виртуального контроля.

Экран как господствующее означающее, причем, плавающее означающее, – это идол театра. Чтобы эффективно управлять человеком, ему необходимо создать иллюзию свободы. Эта иллюзия создается при помощи иллюзии выбора. Человек якобы волен выбирать, как ему жить: в якобы безнадежно тоталитарном монстре прошлого, с его дисциплинарным контролем, или в якобы прекрасном, комфортабельном мире мультикультурного наслаждения? Для обозначения последнего возник и распространился малый феноменологический нарратив постмодерна: «просто жить», не думая о политике и высоких идеалах. Чувство уюта, мещанской удовлетворенности, комфорта и благополучия очень метко обозначено в скандинавских странах модной ныне категорией «хюгге»: яркие глянцевые журналы в аэропортах Дании, Швеции, Финляндии, Германии пестреют утешительным образом опрятного домика на берегу реки с непременными зелеными горами на заднем плане. Как сказал бы Милан Кундера устами одного из своих героев, американского сенатора: «дети бегают, и трава растет»,[108] – вершина буржуазного китча, понимающего так, что в СССР и других враждебных, «плохих», странах (сейчас – это Россия и Донбасс) дети не бегают и трава не растет. А если «там» (в пространстве Чужого, в атопии) трава не растет, то и люди там – какого-то «второго сорта»», – значит, их можно и должно убивать. За невинной улыбкой китча скрывается неслыханная жестокость, идол сентиментального мультикультурализма прячет циничный империализм коллективного Запада.

Принудительность постмодерной эстетики, – эта, по словам классика, «невыносимая легкость бытия», воплощенная в зиянии онтологической скуки, – предполагает трожество эстетики над этикой. Индивидуальное Воображаемое в лице субъекта как страдающего эгоиста модерна (Эдипа) разрушило всякое классическое (трагическое) Символическое и кастрировало всякую мораль, отринув Бога, Отца, традиции, сакральный опыт в агонии репрессивного смеха. В результате субъект оказался лицом к лицу с зияющей пропастью своего Реального – бессознательного, с его необузданными чувственными инстинктами и желаниями, анархически прорвавшимися наружу.

Апофеоз чувственности, встреча с которой была «невыносимой» по тяжести, с которой на человека ложился груз вновь образованной легкости и анархической вседозволенности, побудила субъекта, утратившего свою субъектную независимость, к добровольному преданию себя в руки транснациональных элит и структур глобализма, которые создали новое Символическое – машину желаний – Символическое Реальное цифрового мира глобального села, сети, электронного концлагеря. В виртуальной диктатуре Символическое как заместитель Отца, его гротескная копия, использует эстетические означающие для легализации неуправляемой чувственности: так формируется эффект эстетизации катастрофы, легитимации зла, китчизации насилия. Эстетика начинает выполнять функции этики, направляя выбор человека в пользу зла, приукрашенного модным глянцем. Если субъект является носителем пассивной толерантности, – всеприятия, – он не просто потакает злу, он отдает ему предпочтение, потому что зло выглядит гламурнее, зло обольщает большей привлекательностью, зло обольщает снобистскими изысками и нежностями.

Поэтому на самом деле никакого выбора принудительная эстетика человеку не предоставляет. Это – чистая игра идолов. Тоталитарные монстры ушли в своё модерное прошлое: дисциплинарного общества, образованного по типу сталинского командно-административного центра вертикального государственного управления, больше нет. Значит, мы выбираем между глобализмом и отсутствующим. Внутри кокона глобализма нам предлагается поиграть в выбор между кошельком и жизнью, добрым и злым полицейским, Fa и Anti-Fa, бегая по замкнутому кругу и мечась между эстетизированным либерализмом и откровенно катастрофическим национализмом, этницизмом Реального и космополитизмом Символического, национальной химерой рода и «мировой» демократией рынка. Атакуемый двойными посланиями, человек ощущает глубочайшую неудовлетворенность жизнью: его комфортная свобода оборачивается несвободой. Его кажущаяся аполитичность является глубоко политической. Панэстетизм постмодерна становится средством маскировки машины пропаганды либерального фашизма.

Чтобы поддерживать в человеке иллюзию свободы и иллюзию выбора, из его сознания машина предприняла попытку начисто убрать онтологию. Она её просто отменила. Бытийности «нет», и «нет» тех цивилизаций и культур, что упрямо тяготеют к экзистенциальному стоянию в просвете бытия. Россию отменяет мир, потому что глобализм отменяет онтологию как избыток, зияние, лишнее, ненужное – слишком Реальное – не подвергшееся эстетизации и китчизации, «некрасивое», «немодное». Так в свое время гитлеровская машина убирала еврейство – Реальное, слишком Реальное, – для фашистского мироустройства избыточное этическое образование – совесть, самость, истинность, онтологичность, не подверженную эстетизации, неприкрашенную мораль в противовес приукрашенной безнравственности.

Деонтологизация в клиповой ситуации постмодерна предполагает смену бытийной категории самости на более «менеджерское» понятие «идентичность»: ведь с самостью мы рождаемся, она – экзистенциальная, метафизическая и примордиальная, а «идентичность» можно легко сформировать, исходя из пользы ситуации. Также в самом понятии «идентичность» выделяются «приписанная идентичность» и «сконструированная идентичность», с явными преференциями в пользу последней как более «индивидуально» релевантной и вариативной. «Приписанная идентичность» как Священное Предписание Бытия не предполагает ничего исключительно внешнего, отчужденного, репрессивного, никакой чрезмерной объективации: она является экзистенциальностью, это – метафизическая идентичность, с которой человек воспитывается в сакральной Традиции с рождения, не подвергая её сомнению и критическому анализу, в слепом оргиастическом слиянии с Отцом как с внутренним архетипом. Можно сказать, что приписанная Отцом идентичность – это одновременно примордиалньая врожденная идентичность, укоренная в самость субъектности, в априорные формы ее созерцания и рассудка. Бог, Отец, священное приписывают субъекту быть именно таким в символическом смысле слова, но человек и является таким в Реальном, потому что зазора между Реальным и Символическим нет, бессознательное и сверхсознательное, желания и культура, Отец и Сын, чувственность и язык структурируют друг друга и синтагмально слиты в единое целое мистериального общения, в соборный и сакральный миф премодерна.

С появлением метафоры (поэтической дистанции Воображаемого, зеркала) в модерном обществе Эдипа начинается индивидуализация: человек теперь волен сам выбирать, какой идентичностью ему обладать, между ним и нормами культуры пролагает себе путь критическая рефлексия. Апогей рациональности приходится на эпоху Просвещения, начиная с которой традиционная приписанная идентичность стигматизируется как «патриархальное зло» и отдается предпочтение сконструированной идентичности. Постмодерн в полной мере показал крах конструирования через бегство от свободы – новое рабство. Человек в состоянии информационного шока оказался не способен построить и сконструировать свою идентичность: за него это сделала машина, предлагая ему только иллюзию выбора. Независимость от Отца привела к еще большей зависимости от самого себя. Метафора снова исчезает из дискурса, уступая место Символическому Реальному, новому палеолиту, или новому средневековью, в постмодерне.

Постмодерная архаика состоит в том, что в ней возбуждается темный Логос – инстинкт смерти, Танатос, Тень, хтон, – преумножая социальную деструкцию, но при этом зло подвергается вычищению через экранную эстетизацию. Символизация поглощает инфернальное беумие без остатка. На фоне всего этого символического гомеостаза, тавтологически замкнутого на себя, роль Реального выполняет забытая всеми и почти уничтоженная, но не сгибаемая, традиция святости: метафизика идентичности, онтология отцовского предписания, экзистенция самости, сакральность и духовность. Если темный Логос подвергается эстетизации, то светлый Логос добра оказывается вне игры идолов театра, за пределами принудительной эстетики: доброе и прекрасное еще раз расходятся, как во времена «Цветов зла» Шарля Бодлера. На фоне эстетического зла западного символического мира Реальным, слишком Реальным, и этическим, обнаженно этическим, началом является Россия, а концентратом европейкого Символического внутри России является изысканно химерный Петербург, относительно которой сама Россия как психотип святости и бытийности вытесняется в избыток.

Выход видится нами в том, чтобы вернуться к традиционной метафизической приписанной идентичности, к бытийности, к экзистенциальности. Но вернуться – на новом диалектическом витке. Не следует принимать приписанную идентичность автоматически и безоговорочно. Впрочем, после искуса Просвещением это и невозможно. Не следует также и бесконечно «конструировать» свою идентичность в оптике многочисленных мнений и взглядов других, завися от ситуативности выбора, которого на самом деле нет и быть не может. Следует сознательно вернуться к феномену приписывания без всякого выбора, то есть, – отказаться от выбора. Выбор сковывает. Выбор накладывает рамки. Выбор заставляет колебаться между несколькими вариантами, одинаково ограничивая нас необходимостью предпочесть единственное отсутствующему, меньшее зло – большему. Подлинная свобода, как справедливо заметил Никита Михалков, состоит в отсутствии выбора. Это – Воскрешение Лазаря, это – возвращение к Отцу блудного Сына.

Человек заново прислушиваются к своему бытию, к самости, к экзистенциальности, к тем ценностям, которые он усвоил с семейным воспитанием и которые соответствуют его цивилизации, его Родине, его духовному месту, его гештальту. Ведь цивилизация – это прежде всего Логос, дух, язык и культура, а не этнос. Недаром Россия отдала предпочтение приписанной идентичности как сознательному вхождению в Символическое Реальное с целью избавиться от бессознательных зависимостей воображаемой сконструированной идентичности западного мира. Непричесанная цивилизационная экзистенциальность победила прилизанную рыночную ситуативность. Отсутствие выбора оказалось большей свободой, чем его наличие. Там, где выбор оказывается ложным, от него следует отказаться. Но, чтобы не остаться в шизофренической пустоте, необходимо прислушаться к своей экзистенциальности, необходимо вернуть себе онтологическое начало.

Мы движемся от центрации к децентрации и назад к центру, от сшивки через расшивку к перепрошивки. От экзистенциальности через ситуативность обратно к экзистенциальности. От приписанной идентичности через сконструированную к приписанной. У человека вновь возникает чувство, что не там Родина, где хорошо (хюгге), а там хорошо, где Родина: метафизика побеждает личный комфорт. Категорический моральный императив возвращается в понятиях чести, совести, служения, бескорыстия, творчества и любви. В этой юной/старой традиции, в этой молодой/древней экзистенциальности, с которой человек уже не родился, а к которой он субъективно пришел, разочаровавшись в свободе выбора есть нечто двойственное: отсутствие выбора человек фактически тоже выбрал, но это был реальный выбор между самостью и Иным. Получается, что в экзистенциальности человек и рождается в традиции, и выбирает её. Возникает чувство, что он всегда был таким: чувство обретения Родины, которое влечет за собой всякая интерпелляция в идеологию, но это – конструктивная осознанная интерпелляция, потому что жить вне символов и ценностей невозможно, надо только найти среди их многообразия свои и не лишиться при этом мировой чувствительности и доброты. Нам кажется, что именно этот процесс возвращения на Родину в духе переживают сейчас многие люди, живя в России.

В свете духовной весны возрождающегося модерна – добровольного возвращения к традиции – чрезвычайно важным нами видится экзистенциальная связь между третьим и первым поколением: поколением, условно говоря, «дедов», с их естественной приписанной врожденной метафизической идентичностью, и поколением «внуков», которые «через голову» отцов революционно возвращаются к традиции, протестуя против либерализма и восстанавливая цивилизационную память. Оба этих поколения не смогут выжить друг без друга. Старшее поколение – бессильно перед насилием экрана: оно не имеет современного оружия защиты от глобализма. Ему зачастую не хватает той циничной иронии, с которой молодежь, некогда опровергая классические моральные устои, теперь опровергает отринувшую их постмодерную безнравственность.

Младшее поколение, осуществляя подвиг возвращения к Отцу, нуждается в некоторой отцовской поддержке, в означивании со стороны Большого Другого, в его скупом поощрении и минимальном одобрении. Конечно же, высшим проявлением сознательности и почти духовным подвигом при перестройке субъекта, который выбрал приписанную идентичность как долг, является восстановление самости из нулевой точки, без поддержки извне, без предоставления означающих, в условиях значимого отсутствия Отца как цензора и управителя: библейским аналогом этого процесса является кенозис, не предполагающий никакой внешней опоры. Но всё же такая опора является важным моральным стимулом в миру, в светской культуре. Ибо не каждый способен восстановить экзистенциальность из пустоты, из чувства абсурда, из чистого Реального, без поддержки Отца как Символического.

Поколение отцов (условно говоря, второе поколение между традициями дедов и традиционализмом внуков) принадлежит к генерации либерального мира: это те самые Bobo, Prosumer, меритократы, хипстеры, которые сделали дивный новый мир, где труд в пространственном режиме обслуживает время капитала, повинуясь цифровому концлагерю информационного менеджеризма. Пассионарную энергию избытка несут как раз самые старшие и самые младшие: именно эти два избытка, сливаясь, способны составить экзистенциальную альтернативу миру экранной ситуативности. В противном случае экран, театрализируя истину, овладеет миром, ибо истина, воспринятая как театр постправды, – это жест экрана.

3.3. Идолы рода и смерть: Украина на экране

У немецкого мыслителя-антифашиста двадцатого века Пауля Тиллиха вырисовывается интереснейшая экзистенциальная альтернатива идолам театра Фрэнсиса Бэкона[109]. Идолы театра – это наши заблуждения и предрассудки, фантазмы и комплексы. Заблуждения являются нарративами Символического: эти «рассказы» служат иллюзорным компенсатором зияния, травмы, нехватки Реального. Символическое рождается из Реального и одновременно структурирует его. Идолы театра замещают и компенсируют определенные страхи Реального – тревоги бессознательного. Каждой нереализованной и неизжитой, вытесненной и подавленной, тревоге соответствует свой идол, свое заблуждение, свой предрассудок. Классификацию страхов, которую осуществил П. Тиллих, можно совместить с классификацией предрассудков: совместить по принципу соответствия Реального и замещающего его Символического.

Одновременно следует помнить о том, что расшивка субъектности, её перепрошивка и полная переработка страхов в возвышенные метафоры творчества, предполагают осознанное вхождение в Символическое посредством согласования регистров Реального, Воображаемого и Символического, низкого и высокого начал – в их взаимной театральной преподнесенности, в их трагичности и катарсичности, когда жизнь субъекта становится сродни, по своему мужеству и радикализму стремления к идеалу, художественному произведению. Вот где зеркало знака отражает значение, и не пустоту, выступает онтологическим символом, а не симулякром, бытийностью, а не компенсирующей онтологию иллюзией. В классической позитивной метафизике присутствия, в отличие от негативной онтологии лаканизма, зеркало как знак изображения, Символическое как язык – это дом бытия, отражение Бога, голос и лик Отца, наполненное значениями и архетипами означающее, Символическое воплощение Реального. Подобное возвышенное Символическое предполагает трагедию и героику. Оно – пронзительно, серьезно и свято. По отношению к Символическому, слишком Символическому, в потоке гипереалистических симулякров, святость – это Реальное. Мужество как жест приближения к идеалу святости посредством подвига – мужество быть – это также Реальное, осознанннное Символическое Реальное. Классификацию типов мужества как позитивных ответов на наши страхи можно совместить с классификацией типов самих страхов и типов идолов символического театра как негативных ответов на страхи.

Если разделить наши предрассудки на три категории: идолов рода, идолов пещер, идолов рынка, – из которых, собственно, и состоят идолы театра (эписистемы) в целом, мы получим предрассудки, продиктованные биологической природой человека и его родоплеменными связями (идолы рода – архетипы коллективного бессознательного, Тень, хтон), предрассудки, продиктованные индивидуальными страхами (идолы пещер – личные комплексы, включая сексуальные), и предрассудки продиктованные языком и его конвенциями (идолы рынка – ложные интерпретации слов). Идолы рода растут из органов чувств, из животного мира. Идолы пещер – из субъективных фантазмов. Идолы рынка – из культуры и общения в социуме. Природа, человек и общество: род, пещеры и рынок – определяют три типа наших страхов (у Тиллиха – «тревог»). Природа, род связаны с физическим умиранием. Заблуждения, возникшие на природной почве, являются следствием нашего страха судьбы и смерти. Страх смерти – это страх перед временем, быстр отекущим и завершающемся. Этот эсхатологический страх является базовым и формирует нехватку общения – потребность в сообществе, во включенности, в солидарности, в защищенности от неминуемого будущего коллективным единством. Можно сказать, что это – нехватка согревающей любви. Заблуждения, возникшие на общественной почве, являются следствием нашего страха вины и ответственности. Страх вины – это вторичный страх перед самим сообществом, при помощи которого человек спасается от страха смерти, вытесняя один страх другим. Страх вины формирует нехватку ответственности, способности индивидуально нести наказание за свою самость и несхожесть – потребность в стойкости, отчаянном упорстве. Это – нехватка надежды. Наконец, есть еще и нехватка веры. Заблуждения, возникшие на личной почве, являются следствием нашего страха пустоты и отсутствия смысла. Речь идет о нехватке убежденности в том, что смысл бытия – Бог и Его принятие. Именно эти три страха: судьбы и смерти, вины и ответственности, пустоты и отсутствия смысла – Тиллих выделяет как базовые страхи (тревоги) человечества. С ними связаны три нехватки: нехватка любви, нехватка надежды, нехватка веры. В историческом измерении смены эписистем страх смерти является премодерным, страх вины – модерным, страх пустоты – постмодерным.

В каждом случае бездна Реального прикрывается Символическим. Страх судьбы и смерти (нехватка любви) прикрывается идолами рода. Страх вины и ответственности (нехватка надежды) заслоняется идолами рынка. Страх пустоты и бессмысленности (нехватка веры) сшивается идолами пещер. Чтобы разорвать Символическое и выйти непосредственно на Реальное, переработав свои страхи, нехватки, тревоги, необходимо осуществить радикальный поступок – моральное действие, подчиненное категорическому императиву, разрывающее цепочки означающих. Таким моральным действием является акт мужества. На каждый страх, или нехватку, и на каждого из идолов театра находится свой акт мужества, раздирающий символическую завесу Воображаемого навстречу бессознательным тревогам, навстречу травматической реальности бытия, навстречу тому невыносимому, встретиться с которым, тем не менее, – необходимо.

Ответом на страх смерти, на нехватку любви и на идолов рода является мужество быть частью. Ответом на страх вины, на нехватку надежды и на идолов рынка является мужество быть собой. Ответом на страх пустоты, нехватку веры и на идолов пещеры является мужество принять принятие. Эти виды мужества также выделил Тиллих, но он рассматривал их экзистенциально, а не психоаналитически. С точки зрения процедуры расшивки, чтобы окончательно избавиться от страха перед чем-то, что является принципиально Иным (смерть, вина, пустота), необходима изначальная сознательная идентификация с собственной Тенью, которая отличается от иллюзорно-компенсационной тем, что человек осмысленно рефлексирует своё бессознательное, переживая его как акт разрыва, а не переносит в сферу символов и затем слепо сливается с ним в «стокгольмском синдроме». Нужно пройти через то, что ты боишься, не закрываясь от него идолами. Нужна расшивка навстречу Реальному. Нужно научитсья плавать, бросив себя в воду.

Если человек боится мира, способного умертвить его, ему надо пройти через этот страх мира и смерти от мира до конца, первоначально слившись с ним (мужество быть частью). Если человек боится быть личностью и нести ответственность за содеянное им, ему нужно слиться со своей субъектностью и виной (мужество быть собой), отойдя от мира и публично изъяв себя из общества, сообщества, референтной группы. Если человек боится духовной пустоты, ему нужно принять отсутствие смысла как неумолимую экзистенциальную данность – данность абсурда. Речь идёт о трагедии значимого отсутствия позитивного образа Бога как некого молчаливого и лишенного означающих действенного присутствия (мужество принять принятие). Бог есть, но Он никак не обозначит человека, желающего обрести в Нём смысл бытия, но всё же Он милосердно принимает человека, предоставляя ему возможность самому, без помощи Отца и без отцовских господствующих означающих и пристёжек («Отец, зачем Ты меня оставил?»), перестроить свою субъектность в акте личного кенозиса, низведения в ноль, в акте личной молитвы в Гефсиманском саду. В этом и состоит высшая божественная любовь – в восстановлении себя из пустоты, из нулевой точки как отправного пункта реставрации самости.

Однако же далеко не каждый из нас способен на такое мужество. Далеко не каждый способен на радикальный разрыв с Символическим. Далеко не каждый способен в акте мужества поставить себя в вакуум символической структуры и из его зияния заново артикулировать себя, сознательно избрав ту систему ценностей и символов, которая соответствует его самости. Обычно, даже, если человеку удается выйти из символической зависимости, он так и «зависает» в пустоте. Он оказывается в вакууме пустыни Реального, над пропастью во ржи. Расхождение цепочки означающих – это ужас абсолютной свободы. Это – непосильное бремя одиночества, паники, вседозволенности. И тогда человек снова бежит к идолам. Тот, кто не в состоянии обрести Бога-Отца, неизбежно возвращается к двойникам и заместителям. Эти идолы могут по-разному называться: «мультикультурализм», «права человека», «демократия», «феминизм», «политика идентичностей» и так далее, – их иллюзорно-компенсационная символическая сущность от перемены идеологических имен никак не меняется.

Символический порядок идеологии устроен таким образом, чтобы не дать возможности человеку самостоятельно избавиться от своих страхов путем экзистенциального мужества, заслоняя их новыми и новыми идолами театра. Культы кумиров под видом трендов и брендов внедряются в экономике, политике, искусстве, медиа, рекламе, политике, моде путем насаждения социальной и морально-эстетической типичности. Принцип типичности изначально зародился в классическом дисциплинарном обществе административной цензуры, но успешно перешел в мультикультурный постмодерн, где за кажущимся многообразием скрывается глобалистический монизм.

Экранная культура времен критического реализма в СССР представляла нам типичных тружеников. В системе американизма «типичной» героиней является одинокая чернокожая мать для «левых» или неразборчивая сексуальная карьеристка для «правых», хотя никакого отношения к проблеме труда или абортам это не имеет, потому что аборты могут осуществляться в любых семьях. Так же идеология легитимирует и другие парадоксы: например, в антисемитизме евреи выступают одновременно владельцами мирового капитала и революционерами-большевиками, а гастрабайтеры в расизме – похитителями рабочих мест у местного населения или лентяями, живущими на государственные дотации.

Типичность, даже при внешнем разнообразии, помогает через рыночный ассортимент идентичностей заполнить свои пробелы травмированному субъекту, лишенному целостности, происхождения, непрерывности и тождества. Более того: скрытая типичность мультикультурной логики капитализма за цветным экраном, подразумевает вполне репрессивные двойные послания: они побуждают к наслаждению и одновременно запрещают его, они вынуждают человека выбирать, не предоставляя выбора. Результатом двойных посланий является легитимированная шизофрения современного человека, который, не зная, что ему делать, полностью подчиняется цифровому концлагерю. Типичность является ответом на базовый страх судьбы и снимает тревогу смерти, позволяя одиночке слиться с экраном и отождествить себя с его героями. Типичность – это формула-заместитель любви, иллюзорное удовлетворение нехватки в ней, идол рода, где все похожи друг на друга, как близнецы.

Каждый из атомарных индивидов в постмодерне – это своеобразная мать-одиночка с отцом ребенка в виде собственной утраченной самости, традиции, субъектности. Каждый из нас – это такая «мамочка», тоскующая по утраченному началу духа как мужества и патриархальности. Нехватку мускулинного – не сексуальна: это нехватка защиты, которую способен дать Animus – Дух Отца. Образ Отца вызывает у матери-одиночки амбивалентные чувства ненависти и любви, притягивания и отталкивания, очарования и обиды, ярости и нежности. С отсутствующим, но настойчиво и невидимо присутствующем, Отцом начинается невротическая игра по его сокрытию, сшивке, замене идолом. Родовой культ как нельзя более полно отражает тоску женского начала по мужскому, матери по отцу своего ребенка, души по духу, субъекта по сообществу, человека по Богу. Если представить Софию как образ женской ипостаси Абсолюта без Абсолюта, травмированную, искалеченную и темную Софию, – это и будет истерическая мамочка-одиночка, фемиинстка поневоле, возбужденная древними хтоническими образами и доисторическими травмами.

Идолы рода в виде радикалнационализма возрождаются в глобальном селе инфомрационного общества. Экран – это апофеоз пустой экстатической коммуникации для многочисленных мам-одиночек. Принудительность типичности отражает всеобщее отчуждение и легитимацию желания быть замеченным Другим (воображаемым «отцом»). Поэтому в дискурсе глобализма экранная культура – это символическое пространство фантазма, закодированное в клиповое изображение объекта желания. Если идеология классического нацизма инсценирует город, представляя площадь как многолюдную сцену с маршами, эмблемами и факелами, то идеология либерал-демократии и её этнических культов показывает индивидуализированный репрессивный перформанс каждому из нас прямо на домашнем экране. Типичность компенсирует страх судьбы и смерти, подменяя Реальное Символическим, подменяя мужество быть частью чего-то Большего оргиастическим буйством идолов рода, слепого подражания его гегемонии.

Протест матери-одиночки против подлинного Отца как протест субъекта против Бога и традиции – это протест реципиента против донора на этапе бунта периферии против центра культурного ареала в семиотике диалога культур. Либеральная типичность, при помощи которой осуществляется этот протест, отражает возрождение древнего этнического идола рода. Феминизм и квир-феминизм – не что иное, как властная эротика экрана, идолы рода «родом» из палеолитической племенной культуры. Феминистическая идеология, несмотря на всю свою имитирующую постмодерн неолиберальную риторику, воспроизводит древнейшую тератологию – мифологию чудовищ, порожденную матерью-землей, её дикое хтоническое начало.

Мифологическое начало постфеминизма хорошо иллюстрирует женственность постмодерной ризомы: рыхлость, диффузность, рассеянность, текучесть сети здесь являются признаками именно «женской» картины мира и «женского» стиля мышления. Типичность матери-одиночки превращается в трансгрессию – инерциальную непрерывную трансляцию желания в фатальном режиме бытия-к-смерти. Именно эту гоголевскую смерть мы наблюдаем в экстремистском клиповом искусстве современной Украины, где женщина инфернального, монструозного вида (ведьма, Панночка) уничтожает мускулинное начало в лице «русского оккупанта». В её лице ноктюрн уничтожает диурн, режим ночи и смерти торжествует над режимом дня и жизни, темный Логос получает своё полное символическое выражение.

Эротическая природа экрана раскрывается через транссексуальность. Сущность биологической власти состоит в том, что на политику транслируются путем перенесения фантазма сексуальные, животные, чувственные, телесные, биологические черты. Угнетение либидо указывает на либидо и раскрепощает его, эротизация власти в категориях трансестетики становится повсеместной. Чтобы власть функционировала, она должна быть сексуальной, должна стать биополитикой[110]: в этом утверждении скрыт глубокий психоаналитический смысл, выходящий за пределы экранного постмодернизма. Глобальная и добровольная дисциплинарности общества контроля – это строгая последовательность выполнения призыва к скрытому наслаждению.

В данном случае речь идет о трансляции женского хтонического эроса. Бессознательное оцифровывается в Символическом Реальном. Глобальное село с его массовой ксенофобией к Чужому представляет собой театр идолов рода – чистую древность посреди постмодерна, ужасающую архаику наиболее глубинных слоев мифологии. Чужой является удобным психологическим механизмом для компенсации травматической нехватке матери-одиночки в «муже». Чужой – всегда ужасен, агрессивен, гладок, сшит, непроницаем и по-своему величественен: таким может быть только муж-предатель, муж-насильник, муж-злодей. Мать-одиночка – кастрированный субъект без Отца – отрицательно влюбляется в Чужого с «первого взгляда» ненависти. Эта фатальная неизбежность взгляда, оптики, демонстрирует визуальный эффект фантазма: человек встречает своего двойника в зеркале. Зеркал-отражений может быть много, поскольку желания проектируются в различных векторах, а нехватки дробятся. Иными словами, мать-одиночка, потерявшая Отца своего ребенка и впавшая в фаталистический режим ночи и смерти, из мистического ноктюрна превращается в драматический: она переключает коды между временными партнерами, ситуативными «любовниками», с целью обретения выгоды и успокоения. В драме действия постоянно меняются, чередуя позитивные и негативные полюса, радость и печаль. Привлекательная эротическая картография экрана чередует разнообразные образы удобных «возлюбленных», привлекательных и щекочущих нервы вожделением мягкой силы.

Модель поведения Украины как драматического ноктюрна, отринувшей русское отцовство и избравшей потребительский Запад, напоминает драматическую зависимость матери-одиночки от своего «сутенера, извращённого заместителя утраченного Отца. На экране социальной политики мечется истеричная женщина без постоянного партнера, заблудшая овца, ошибочно воспринявшая Мессию как оккупанта и, наоборот, оккупанта как Мессию. Так ведет себя град-блудница в русской семиотике, разверзая врата первому встречному[111]. В этом смысл Вербного Воскресенья как христианского праздника входа Христа в Иерусалим: Сын Божий был расстроен тем, что многие иудеи не «узнали» Его [Лк. 19: 42] и не возрадовались. Впрочем, рукоплескания ликующих тоже ничего не стоили, ведь на следующий день они заменились гонениями. Если общество воспроизводит образ обиженной матери-одиночки и, испытывая страх смерти и нехватку любви, замещает его идолами рода, универсальный этический субъект в таком обществе – Отец, Сын, Дух – обречен на гонения. И здесь возникает иной страх и иная модель идолов театра: страх вины и ответственности, нехватка надежды и мужества быть самостью, компенсируемые идолами рынка и языка, фантазмами добровольных гражданских инициатив, которые имитируют индивидуальность.

Страхи, тревоги, нехватки и замещающие их иллюзии Символического в лице идолов театра составляют диахроническую иерархию, хотя в определенных условиях экзистенции, разрыва, стояния в просвете бытия (гетерохронности), могут синхронизироваться: первичные страхи рождают первичных идолов, которые, в свою очередь, формируют страхи вторичные. Так, в классической структуралистской схематике культуры Б. Малиновского первичные биологические потребности рождают базовые функции кульутры, рождающие, соответственно, вторичные духовные потребности[112]. Социально обусловленный страх вины и ответственности (нехватка надежды) – это духовная потребность в мужестве быть собой, компенсируемая воображаемой «гражданской позицией».

3.4. Идолы рынка и ответственность: Том Хэнкс на экране

Мы неоднократно говорили о том, что история человека и общества подчиняется трем диалектическим этапам: первоединство, разъединение, воссоединение; общение, свобода, любовь; сшивка, расшивка, перепрошивка; центризм, децентрация, центрация; слепое слияние с традиций, индивидуализация и отличие, возвращение к традиции; премодерн, модерн и постмодерн, новый модерн (неомодерн, метамодерн). На каждом из этих этапов человеком владеет та или иная тревога (страх, нехватка): на этапе премодерного родового первоединства – это страх судьбы и смерти, порожденный нехваткой любви. На этапе модерного и, далее, постмодерного разъединения, индивидуализации, различения – это страх вины и ответственности, порожденный нехваткой надежды. На этапе неомодерного воссоединения – это страх пустоты и отсутствия смысла, порожденный нехваткой веры.

Если человек не в состоянии переработать свою тревогу, преодолеть страх, критически осознать нехватку и избавиться от неё при помощи морального акта мужества (три его типа: быть частью, быть собой, принять Бога), в дело вступают идолы – иллюзии Символического. На этапе единства – идолы рода. На этапе разъединения – идолы рынка (языка). На этапе воссоединения – идолы пещер. Таким образом, циклическое движение субъекта от Отца через кажующуюся независимость от Отца с новой зависимостью от заместителя Отца (идола) обратно к Отцу воспроизводит в микромасштабе онтогенеза каждый из трех мега-этапов филогенеза: ведь человек – это миниатюрная копия развития мира в целом. Примечательно, что, учитывая синхронизацию в современном плюральном обществе всех культурно-исторических эпох и ценностных спектров, премодерн, модерн и постмодерн, неомодерн здесь присутствуют одновременно, диалектика сворачивается в единую метафизическую точку гетерохронности.

Мы рассмотрели родовые страхи человека на этапе первоединства, связанные с тревогой судьбы и смерти, нехваткой любви. Мы говорили о мужестве быть частью как Реальном и о символических идолах рода, которые компенсируют его отсутствие. В качестве примера такого идола рода мы привели инфернальную женщину-ведьму, мать-одиночку, в состоянии ярости, исступления и озлобленности, героиню глобального села современной сети – феминной ризомы. Следуя той же мифологической схеме, рассмотрим теперь этап разъединения, которому свойственны социальные страхи, связанные с тревогой вины и ответственности, с нехваткой надежды и упорства в следовании себе, с беспокойством человека по поводу необходимости стать самостоятельной личностью, восставшей против социального гнета. Индивидуализация предполагает протест субъекта против коллективных детерминант и выводит его на персонализм, рациональность и универсализм. В этом состоит субъектность человека как общественного существа и индивидуальности. При нехватке мужества быть собой его компенсируют и замещают символические идолы рынка, или языка, – социальные конвенции, возникшие из интерпретаций слов и понятий в дискурсе коммуникации. Примером человека как заложника идолов языка для нас послужит известный киногерой Тома Хэнкса – Форест Гамп.

Рынок создает для бунтующего субъекта иллюзию независимости в воображаемом сценарии оппозиционного социального участия, в виде имитации гражданского протеста. Это протест – кукольный, номинальный: он полностью подчинен гегемонии, полностью поглощён и контролируем ею, хотя внешне имеет маску разрыва, вакума, вне-находимости, аполитичной непринадлежности. Главным идолом рынка является имитация аполитичности и отсутствия идеологии. Когда происходит «конец истории», идеология никуда не исчезает: наоборот, в постмодерне она становится тотально всепоглощающей, но при этом – невидимой. Идеология принимает образ собственного отсутствия. Политика маскируется под аполитичность. Деконструкции подвергаются понятие, образ и механизмы политической пропаганды: если пропаганда – это отсутствие пропаганды, фашизм именует себя «антифашизмом», а антифашизм обвиняется в «фашизме», – прежние методы идеологического насилия и, соответственно, диагностики насилия по его видимым уличным или командно-административным симптомам становятся неэффективными.

Отныне насилие не шьют белыми нитками, не прячут под закрытыми швами топорной, вульгарной лжи. Тоталитаризм приобрел формы культа личной свободы. В идеологии коллективного Запада царствует безоговорочный империализм, – мондиализм, – но он не называет себя так, именуясь «либерал-демократией». В состав империалистического глобализма входит неонацизм как шоковый инструмент рынка и его бессознательный подтекст. Но при этом он, исходя из практики очевидного отрицания очевидного, именует себя «антифашизмом»: ярким примером тому служит подчеркнутая ностальгическая риторика времён ВОВ в самом начале специальной военной операции России на Украине, исходящая именно от украинцев, продолжающих шизоидно свергать памятники советским воинам-освободителям, но парадоксально при этом артикулирующих искаженную советскую память в виде ремейков плакатов, песен, социальных ритуалов и т. д.

В неолиберализме правая идея надевает маску левой, неонацизм подает себя как антинацизм и социализм: таков двойной код идол языка. Пропаганда играет саму себя, проповедуя отсутствие пропаганды, она предстает как «актуальная научная теория», некая «новая искренность», новая подлинность. Каждый Другой есть Другой. Деконструкция понятий и радикальная перестановка имен вещей привела к тому, что всякая сущность называет себя своей противоположностью. Постмодерная репрессивная замкнутость дискурса зиждется на взаимной договоренности о конвенциональных значениях слов, которые превращаются в непоколебимые догмы: «Зачем спрашивать, что это значит, ведь это же всем известно?» Договоренность о значениях слов имманентно присуща каждому дискурсу: общение в социуме всегда подчинено идолам рынка, на любом этапе его развития, но только в постмодерне идолы рынка как игра языка и его означающих приобретают абсолютное значение, поскольку слова, «кивающие» друг на друга, полностью отрываются от своих онтологических значений, образуя тотальный семиозис.

Постмодерн «стесняется» и избегает возвращения к миру «впервые»: будучи порождением феноменологии, он боится именно феноменологической нейтральности, с которой вспарывается суть вещей. Спросить заново об «общеизвестном» – это наибольший страх идола языка. Зачем спрашивать, что такое бытие, сущность, человек, время, число, пространство, демократия, диктатура? Всё уже оговорено и вписано (all inclusive) в замкнутую циркуляцию знаков. Стоит ли задаваться вопросом, что такое «тоталитаризм», если после Ханны Арендт и других классиков теории тоталитарного – это «СССР», место, где для западной демократии нет места? Стоит ли искать тоталитаризм в демократии, если последний предопределен как нечто, лежащее «по ту сторону» либерализма? «Беги, Форест, беги!» – субъекту дается двойное послание (double bind) «бежать/«не бежать» в неутомимом продвижении по пути «социального прогресса», чья вторая космическая скорость темпоральности информации, капитала, символов таит в себе чудовищную устойчивость – конечность времени площади, «вечное настоящее» цветной революции, лишенной памяти о прошлом и проекции будущего. Бежать можно, но бег не срабатываетб всё стоит на месте, инерциально перезагружаясь.

Чтобы имитировать аполитичность, политическая пропаганда правого национал-либерализма должна вобрать в себя традиционно «левые» (модерные, индустриальные, социально-классовые) идеи: личности, свободы, солидарности, эгалитарности, всеобщности, справедливости, общественной активности низов. Герой Хэнкса Форест Гамп – типичный шизоидный криптофашист и криптонацист в образе неомарксиста, правый радикал в маске добродушного гражданского социального активиста «левого» (народного, народнического) толка, политический субъект в драпировке аполитичности, «просто гражданин». Он наивно и восторженно «открыт миру», будучи при этом полностью детерминированным мировой политикой транснациональной либеральной гегемонии.

В условиях аполитичной политичности мондиализма радикальной интерпретации подвергается понятие права и понятие всеобщности права. «Всеобщность» права, о которой нам вещают с экрана, – это всего лишь всеобщность корпоративных прав «универсальных своих»: транснациональных элит глобального монопольного рынка, – не более. Но рыночная мондиалистская идеология, чтобы сохранить свое господствующее положение, должна подчеркнуть именно «всеобщий» характер права, при этом кастрировав его: напомним, что классический нацизм артикулировал себя именно как национал-социализм, эксплуатируя народное устремление к социальной солидарности, играя на трагических чувствах оскорбленной социальной справедливости, на базовой травме универсельной неудовлетворенности миром. Экран – это извращенная формула поиска утраченной справедливости: любой, даже самый примитивный комментарий в сети отражает травму наивного политического субъекта, с его жаждой «быть услышанным», то есть – с обостренным чувством справедливости, – Фореста Гампа, бегущего туд, куда ему укажут, спасаясь ли от беды, обретая ли удачу, но всегда по наводке внешнего означающего, зова, указки («Беги!»).

Получение психотиком «пристежки» является инструментом идеологической сшивки его ущербного, травмированного бессознательного в согласованную символическую картину мира – в принудительную гармонию фантазмических элементов, в непроницаемое и замкнутое округлое целое без ссадин и трещин (симптомов), практически не дающее сбоев, поскольку строится оно на жёсткой и откровенной в своем цинизме легитимации парадоксов. Расшивка здесь – бесполезна, поскольку триггер как удар по травме вызывает деструктивный всплеск агрессии, симптоматический психоанализ сталкивается с минимальным количеством симптомов (психотик не скрывает своих перверзий), а просвещение не срабатывает, так как желания ставятся им выше знания. В 1936 году Лакан отправился в Мюнхен на Олимпийские игры, где познакомился с Геббельсом. «Пожав ему руку, – рассказывал Лакан впоследствии, – я понял, что он проходил психоанализ», – речь идет о ситуации, когда негодяев не анализируют, не потому, что это – безнравственно, а потому, что это бесполезно, хотя сами политики неизменно обращаются к психоаналитическим кейсам[113].

Психоаналитик может только использовать перверзивное Символическое Реальное психотика, подыграв ему и включив его картину мира в более конструктивную, с сохранением тех же фантазмов, преодолеть которые не представляется воможным: идеологическое начало в состоянии психоза не внушается извне, а растет изнутри, из глубин ущербного бытия, структурируя его посредством языка. Ущербное бытие рождает ущербную идеологию. Идеолог использует базовую травму и личное Символическое догматика, используя его фантазмы в своей машине желаний, отчуждая их от субъекта и подавая ему их заново. Недаром фашизм растет из трагического чувства массы (Дж. Агамбен)[114]. В этих условиях пацификация как жест работы с фашистским коллективным субъектом, носителем фантазма смерти, предполагает не преодоление данного фантазма (сие невозможно), а удовлетворение нехватки любви, порожденной тревогой смерти и судьбы, более конструктивным идолом рода, нежели хтонический и некрофилический, например, коллективным трудом ради достижения мира и согласия.

Если мужество быть собой и принять на себя ответственность не может состояться, а нехватка надежды и упорства компенсируется идолом рынка, страх вины и личностного проявления замещается комфортабельным, «нестрашным», апроприированным, протестом, вписанным в систему, протестом, за который «ничего не будет». В таком случае срабатывает идол рынка, перешивающий значения слов: бунт Реального становится номинальным бунтом «на продажу», оппозиция – кукольным театром, «правое» называют «левым» и наоборот. Энергию протеста, которую система гегемонии переплавляет в удобные для себя формы, нельзя уничтожить, но можно трансформировать, направив в антифашистское русло контргегемонии.

В таком случае фантазмический психоанализ начинается не с расшивки и, тем более, не с перепрошивки субъекта, а со своеобразного «разведческого» жеста имитации психоаналитиком перверзий его пациента, подстраивания под них, включения в психотические правила игры фантазмов: смерти, потребления, наслаждения, протеста, участия, комфорта, полноты существования, целостности. Недаром апостол Павел с каждым говорил на его языке: фактически он использовал блестящий психоаналитический жест подстройки, имитации, адаптации к пациенту. В отличие от расшивки как жеста Реального и перепрошивки как жеста Символического имитация является сшивкой и работает с самим Воображаемым, подражая отдельным иллюзорным нарративам травмированного субъекта, выращивающего идеологию как структуру из глубин своего ущербного бессознательного. Фантазмам путем премедиации – предварительного контекста трактовки понятий, вброшенного смыслового поля, – обеспечивается более конструктивный дискурс интерпретации реальности: в этом аспекте работа психоаналитика как врача по своему цинизму ничем не отличается от работы идеолога-отравителя, за исключением того, что врач работает во благо, а не ради разрушения, применяя сначала наркоз, а уже потом – скальпель и лечение антибиотиками. Сшивка с Воображаемым – это обезболивающее перед надрезом раны пациента.

Идеология имеет свойство впитывать в себя момент бунта против социального гнета, который она сама же и вызывает: глобалистическая идеология легитимирует сопротивление общественному неравенству как то, что является ее частью, официально «дозволенным» моментом борьбы, стилизованным и экологически безопасным торговым реквизитом. Идолы языка (рынка) «покупают» понятие классовой травмы, апроприируют его, называя чем-то другим. Фашизм рождается тогда, когда фантазм смерти приобретает человечную личину. Социальное действие может казаться добродушным и добровольным участием, проявлением солидарности или избирательного права, простым просмотром клипа или экранного ролика. Но идеология функционирует по принципу поведения героя фильма «Форест Гамп»: она должна маскироваться под собственное отсутствие, имитировать политическую видимость, провоцировать смещение конфликта в область мнимых врагов.

Нацизм, чтобы существовать в умах немцев так долго (а это очень долго) должен был использовать базовые травмы классового толка и скрываться под искаженными этницизмом социальными традициями общинности, играя неприятием «капиталистической эксплуатации», страхом перед капиталом, в то время, как финансовые бонзы транснационального капитала поддерживали Гитлера. Правое насилие осуществлялось в левой форме. Приставка «национал» якобы указывала на «социализм». В этом состоит идеолоигческая манипуляция идолов рынка: языка, слов, дискурса, социума, коммуникации, апроприации при помощи Символического вакуума – неуправляемого поиска классовой справедливости и бунта личности за справедливость. Социализм, смыкаясь с либерализмом в глобализме, становится либеральным социализмом и служит моральной маской для пролонгации свойственного глобализму этнического архетипа.

Форест Гамп – имплицитный этнический фашист, который маскируется под классово обиженного человека, исходя из идолов общественных конвенций. При этом он якобы – абсолютно аполитичен: ведь он болеет за свою Родину и за верную дружбу! Если мать-одиночка как инфернальный дионисовский женский герой глобального мира (чудовище земли, хтоническое, феминный Трикстер, драматический ноктюрн) испытывает страх судьбы и смерти, то Форест Гамп – более аполлоновский и рациональный, спокойный мужской герой, герой диурна, переживает страх личной вины и ответственности. В тревоге перед смертью и судьбой вырвавшаяся из инфернальных глубин бытия мать-одиноч-ка входит в идеологический режим откровенно архаического этнического зла, а Форест Гамп – в режим левой идеи, в режим национал-социализма как леволиберального инструмента пролонгации фашизма, легитимации того же этнического зла. Форест Гамп – это лайт-версия матери-одиночки, социальное левое прикрытие её национальной правой перверзии. Так, премодерн сменяется модерном и постмодерном. Благодаря апроприации бунта, национал-либеральная власть приобретает стилистику и символический макияж контркультуры, социально-классовое начало марксизма в виде эмо-марксизма и постмарксизма становится маской мондиализма, глобализма и входящего в него неонацизма: типичный родовой этнический субъект безопасно удовлетворяет свою потребность быть собой в виде имитаций гражданских инициатив в обществе либерал-демократии.

Диагностика неонацизма усложняется вдвойне: мало того, что зло имеет рассеянные, имплицитные и ползучие формы, оно еще и прикрывается общественным «благом»: правая идея прикрывается левой, этницизм – социальностью, волюнтаризм – соображениями равенства и справедливости. Левые «антифа» не просто становятся либеральными левыми, они становятся прокси «фа». В двойном коде власти по отношению к личной свободе «отнять – дать» выраженная трагедия и комедия любой идеологии. Отнять у человека справедливость, личность и свободу, чтобы дать её заново «с барского плеча» в переименованной форме, – это криптореволюция. Борьба за идеологию – информационная война – это борьба за номинацию слов, за апроприацию протеста, за вакуум в символической структуре языка, которому надо придать сглаженный характер официальной контролируемой нравственной борьбы. Это – гитлеровская борьба идолов рынка, торгующих языком для выгодной продажи Тени. Идеологи – это циники, которые непрерывно интерпретируют слова, избегая подлинных значений терминов, назначая словам произвольные коннотации путем скользящих означающих. Мы избегаем ужаса перед нацизмом, но не ужасов нацизма. Экран позволяет, благодаря визуальному повороту, превращать слова в образы, искажать первичные значения слов до полной противоположности, придавать им дополнительную эмоциональную окраску, играть выражениями и плавающими знаками изображений.

Идеология обладает всемогущей силой потому, что на своем экране она демонстрирует сторонников разного рода альтернативных гегемоний, якобы критикующих идеологию. Но критика эта – кукольная: она происходит не за действительные недостатки идеологии, способные ее деконструировать, а за некие воображаемые сценарии недостатков. Это позволяет понять, почему старая социалистическая номенклатура стран восточного блока в свое время получила ряд обвинений, больше походивших на идеологические игры. Консерваторы обвиняли эту номенклатуру в предательстве интересов СССР, финансисты – в препятствовании развитию свободного рынка, церковь – в атеизме, фермеры – в принудительной модернизации, художники – в цензуре, рабочие – в классовой эксплуатации «ради них же самих» и так далее. Коллективный Запад, включая в себя левую критику курируемой им националистической Украины, сетует на отдельные неонацистские милитари- и панк-группы, на откровенные боевые группировки радикалов, но не на повсеместный имплицитный радикал-национализм, лежащий в основе государственного строя под прикрытием либерального левого космополитизма в стиле Фукуямы. Конечно же, Форесту Гампу не нравится насилие со стороны милитари-батальонов, но он и сам является их частью.

Свойственные для экранной культуры символические практики взаимной перформативной ненависти призваны не допустить общую солидаризацию, знаменателями которой могли бы послужить критика глобализма, произрастающего из реального универсального недовольства миром, или апологетика подлинного социализма в виде массового воспоминания о настоящей дружбе личностей и народов. Экран – механизм отрицания дружбы путем жеста «френдли». Селфи-эффект, к которому мы так часто прибегаем, – это способ заполнения «дыр» в идентичности травмированного субъекта, лишенного близкого душевного друга, но обретшего сто вирутальных «френдов», получившего «красивость» как татуаж нравственного уродства. Аполитичные понятия вроде «благопристойности», «нации», «правительства», «прав человека» – это образы двойных идеологических посланий к публике, загоняемой в самое ядро идеологической влюбленности: ведь её «избранник» – идеальный. Правая популистская риторика возвращения к основам – обратная сторона левого популизма космополитичности: они с одинаковым успехом обслуживают рынок, комбинируя локальную территориальность хуторянских работников с транслокальным экстерриториальным капиталом «хозяев жизни».

Поэтому в рамках неолиберализма не существует левого тренда без этноцентризма: они образуют легитимированный шизоидный союз-спайку для метрополий и колоний, чья популяция территориально обязано обслуживать экстерриториальный рынок через экран. Конечно, догматики левой и правой идеологий могут считать себя условными противниками в духе перформативной войны Fa-Anti-Fa: это лишь подчеркивает неразрывность брака между капиталом и трудом, работой и досугом, пространством и временем, «правыми» как детьми пространства и «левыми» как детьми врмемени, идолами рода и идолами рынка, фантазмом смерти (судьбы) и фантазмом бунта (участия). Базовые конфликты никогда не бывают чисто варварскими или чисто цивилизаторскими: они совмещают архаику аграрного племенного буйства с космополитизмом цифрового мира.

В этой связи вспомним в свое время брендовый украинский маркер гомосексуалиста в националистическом батальоне под названием «ЛГБТ-АТО». Как постмодерный (левый) анархический тренд квир креативной богемы совместился с неистовой премодерной патриархальностью хуторского военного? Социальный статус гомосексуалиста в милитаристской структуре – это повторение того же экранного жеста борьбы «за права»: Символическое включает в себя Реальное, выраженное в лицемерии общественных норм, напоминающих проституцию в католических монастырях. Мы молчим и одновременно говорим про то, что есть, потому что это – символическая игра идолов, символическое молчание власти, которая говорит. Это – «не так уж страшно». Либеральная цензура не запрещает никакие извращения и преступления, как это делается в классической тюрьме, она их легитимирует, тут же переводя в форму экранной («ненастоящей», «смешной», «потешной») катастрофы.

Гомофобия как обратная сторона гомофилии – это ксенофобия как обратная сторона желания Чужого (Тени) в качестве фаллоса – способа заполнения внутренней пустоты, с которой находиться наедине – невыносимо. Левая идея смягчает правую: социальность смягчает неонацизм, сентиментальность обволакивает насилие чарующей улыбкой бегущего юноши. Правая идея «взбадривает» левую: патриотизм радикализирует гомосексуализм. Обе идеи «кивают» друг на друга в едином либеральном поле Символического, слишком Символического, которое играет именами, перекодируя означающие. Экран дает шанс субъекту ощутить себя в безопасном режиме ненависти, которая объединяет его Реальное с Воображаемым. Форест Гамп бежит не потому, что ему отдали приказ бежать (убивать): он вовсе не считает себя идеологическим фанатиком. Он искренно верит, что бежит во благо. Фантазм добровольного социального участия как жеста имитации личной свободы полностью овладевает субъектом и порождает наивный цинизм, свойственный трангрессии «открытого шва» желаний: я так желаю, я так хочу, мне нравится убивать, разве это так уж плохо? Знание присутствует, но не играет роли, откровенность артикуляции желания приобретает почти детские, но от этого не менее ужасающие формы. Аполитичная политика рождает обыкновенный фашизм: фашизм ласкового мещанина и добродушного обывателя, фашизм гражданского активиста и социального классового бунтаря, готового убивать по этническому принципу, но с именем Карла Маркса на устах.

3.5. Идолы пещер и пустота: Шарон Стоун на экране

Как обнаружить идола, который бы полагался главной символической спайкой? Иными словами, где лежит Реальное Реального, базовая травма общества потребления? Каков код его машины? Исчерпывается ли он экзистенциальными страхами смерти и ответственности, нехватками любви и надежды соответственно, рождающими националистические фантазмы этнического рода (мать-одиноч-ка) и либеральные фантазмы добровольного социального участия (Форест Гамп), или – есть еще что-то? Мы говорим сейчас о самом последнем страхе современного человека – страхе пустоты и абсурда, рождающегося из нехватки веры. Что есть эта травма, эта Пустыня Реального? Повторим вслед за Морфеусом в фильме и жежком в книге: «Добро пожаловать в пустыню Реального»…

Кэтрин Трамелл – «странная писательница» из фильма «Основной инстинкт», одна из самых известных киногероинь Шарон Стоун, возмущающая общественный порядок. Чем-то она напоминает человека-загадку Линча из кинофильма «Шоссе в никуда»: она – Пустота, Реальное, слишком Реальное. Она – не родовой персонаж Матери-Земли. Она – не левая эко-активистка, выросшая на постмарксизме и постфеминизме, не Форест Гамп в юбке. Она – Иное, слишком Иное. Она – типичное воплощение идолов постмодерна, вбирающих в себя все личные пещеры, все бездны бессознательного, все его страхи, родовые и социальные, все нехватки сразу, сфокусированные перед единственным страхом – страхом самого страха, страхом пустоты, которую порождает страх, страхом перед отсутствием Бога, бытия, смысла, экистенции. Если Бог умер, не дозволено ничего, это уже известно от Лакана. Она и есть власть глобального контроля в условиях смерти Отца, мистическое зеркало безумия, лицо обнажившейся шизофрении, гротескный Отец, извращенная мать, любовница-гибрид, сама машина желания.

Ситуация постмодерна обозначилась падением всех табу и прорывом всех желаний наружу: танатологических, эротических, социальных. Трансгрессия привела к плюрализму, вызвавшему небывалое доселе отчуждение. Главной тревогой испытывающего онтологическую нехватку человека, – нехватку веры в бытие, в сакральное, в Бога, – стал страх пустоты и отсутствия смысла – страх перед вакуумом в символической структуре. Позитивным онтолоигческим ответом на этот страх является мужество принять принятие – мужества возвращения к Отцу, к традиции фундаментальных моральных и культурно-цивилизационных ценностей. Если возвращения Сына к Отцу не происходит, постмодерн оборачивается новой тоталитарностью. То, что отрицало бытие, становится перверзией бытия. То, что отбрасывало Бога, творит кумира. То, что вызволяло личность из тисков структуры, убило субъекта новой структурой. «Убить дракона» модерна – значит, родить нового постмодерного дракона. Антикантианская неопрагматическая эстетика принуждения к наслаждению обернулась репрессивным новым этосом, этосом удовольствия, этосом, когда нравственные паттерны растут из эстетических смыслов, а не наоборот. Принудительная эстетика постмодерна означала смерть модерного (кантианского) произвольного свободного этоса поступка в пользу этоса бездействия и подчинения.

Наша цивилизация оказалась едва ли не единственной, кто в условиях либерал-демократии воспротивился принудительной эстетике в стиле Кэтрин Трамелл, культу основного инстинкта как глобального закона. Так, в России была предпринята попытка возвращения к Отцу и установления нового традиционализма, а на Западе – нет. Там восторжествовал гиперглобализм как реакция идолов рынка на страх пустоты. Так сформировались идолы пещер: они выросли из идолов языка, которые, в свою очередь выросли из идолов рода. Этнические страхи формируют социальные, а социальные – личные экзистенциальные страхи. Страхи порождают желания: этнические, социальные и экзистенциальные. Этнические страхи апеллируют к Танатосу, к смерти, к некрофилии, к суцидальности, к режиму ночи и хтона. Социальные страхи – к мужской рациональности (Форест Гамм противопоставляется матери-одиночке как условно «левая» маскулинная альтернатива диурна феминному ноктюрну). Экзистенциальные же страхи обращены к Эросу.

Речь идет об Эросе в самом широком, платоновском, смысле этого слова. Эросе как Софии-Логосе. Эросе как деянии. Эросе как теургии. Эросе как способности творить. Секс, либидо, – только незначительная, хотя и весомая, часть творчества – в половой любви. Есть еще поэзия, философия, религия, сакральный опыт, созерцание и интуиция, все активные и все пассивные качества субъекта как творческого начала, демиурга, со-творца. Нехватка веры и страх перед бесмысленностью существования побуждает человека, если он не способен творить сам и быть со-творцом Творца, эктраполировать свои активные и пассивные творческие качества на воображаемый объект, заменяющий собой отсутствующего Бога. Этим творимым рукотворно кумиром становится машина желаний как перверзивный Отец. Интерактивность и интерпассивность как механизмы символической интеракции в обществе экрана создают имидж гротескному Отцу.

Героиня Шарон Стоун – не просто сексуальная дива. Она – Символическое Реальное машины желаний, существо чувственное и техногенное одновременно. В своей техногенности она – почти мистична, нуминозна, она вызывает очарование принудительной эстетики – фасцинацию. Она и есть власть. Она – гегемония экрана, вершина не-сокрытия властью своей непристойности в трансгрессии. Как идол пещер она – маскулинна, поскольку является гротескным Отцом: мы можем отметить мужские черты в ее поведении. Как Отец-двойник она проявляет качества либеральной иронии – коварного и убийственного равнодушия, – представляя и отбирая означающие по своему желанию, доводя тем самым «пользователя» своими секретами до невроза и психоза (герой Майкла Дугласа). Идолы пещер фиксируют и обосновывает целый комплекс из глубинных личных нехваток. Пожалуй, идолы пещер – наиболее мощные, они – сильнее идолов рода и идолов рынка, они вырастают из них, но одновременно они изначально преопределяют их. Они – базовые с точки зрения травмы субъекта. Они напрямую намекают на утраченный опыт божественного. Когда человек под влиянием страха смерти и нехватки любви испытывает потребность в коллективе, откликается идол рода. Идол рода формирует следующую нехватку – нехватку надежды и упорства, следующую потребность – потребность в индивидуализации и социальном проявлении, порождающую страх вины и ответственности. На них откликается идол рынка. Идол рынка формирует потребность в Боге, в Отце, порожденную страхом пустоты и нехваткой веры: на неё откликается извращенная Тень Отца – двойник, идол пещер, демон, Танатос, инфернальное, бывшее изначально причиной всех идолов театра и ставшее их завершением.

Идол пещер в современном глобалистическом прочтении представляет собой фигуру либерального фашизма – трикстера, клоуна, носителя репрессивного смеха и искусственного интеллекта, злого триггера, – власть, бесстыдно приоткрывающую свои секреты, непристойно подмигивающую, как хитрый начальник, подчиненному через стол, раздвигающую ноги в жесте героини Шарон Стоун. Глобальная власть, ряженая в многочисленные кривляющиеся маски карнавального постмодерна, использует мультикультурализм как механизм переключения кодов: идол пещер, прекрасно воплощенный в образе Джокера из одноименного фильма, может имитировать феминные паттерны идола рода (правое движение, национализм, этницизм, хуторянство, хтон, ноктюрн, мать-одиночку) и маскулинные паттерны идола языка и рынка (левое движение, ЛГБТ-тренд, добровольное социальное участие Фореста Гампа, диурн). Искусственный интеллект не имеет устойчивой формы, он может принимать любой образ: хуторянина, воина, гей-активиста, жреца, священника, сектанта, мага и т. д. Верхний хаб управления в глобальном контроле – это центр структуры без структуры, центр, который не есть центр, скользящее означающее в интертекстуальном трангрессивном потоке свободно плавающих знаков, масок и кодов культуры. Размышления А.А. Проханова о фигуре Владимира Зеленского как воплощении идола пещер, который последовательно меняет маски фольклорного язычника, православного императора, участника гей-парада, массона, неонациста, солдата Рейна[115], – как нельзя более соответствуют ползучести зла, диффузной природе рассеянного и динамичного идола. Идол пещер – это бесконечная эскалация трангрессии желания и наслаждения. Новые и новые символические институции порождают новые и новые потребности, вторичные и третичные, которые в свою очередь преумножают функции культуры и приращивают Символическое, слой за слоем, пока оно не замкнется в устойчивый образ искусственного интеллекта машины желаний (пещеры) – фигуру статичного верхнего хаба контроля над динамикой наших эмоций, чувств и алгоритмов поведения.

Идолы пещер – главные актеры в новом театре экранных действий, ведь театр сегодня – это не искусство сцены и не искусство жизни как сцены, предполагающее метафору преподнесения, а сам мир как экран, лишенный метафоры и трангрессирующий напрямую, без очистки и сублимации. Трагедия нового тоталитарного контроля заключается в том, что экран выполняет двойную функцию: он отвечает нашему желанию быть целостным и одновременно лишает нас целостности и покоя, как эффект дежавю, напоминающий нам о наших фантазмах: мы всё обо всем знаем, – надо ли это скрывать? Власти открыто заявляют о своих недостатках, превращая их в шоу, это создает трагикомический эффект Джокера. С. Жижек сравнивает двойной жест власти – симптом Джойса, подбрасывающего критикам ключи к тайнам своих текстов[116], симптом раздвигания ног писательницей Кэтрин Трамелл во время допроса в фильме «Основной инстинкт», – с политикой Маргарет Тэтчер, где морализм с дьявольской гениальностью смешивается с непристойной жестокостью[117].

Впрочем, и сама фигура Жижека оказывается по мере трансформации левой идеи в глобализм той же фигурой Кэтрин, фигурой Джойса, фигурой Джокера, будучи апроприированной символической гегемонией, как фигура любого левого в современной Европе. Смех над гегемонией перерастает в смех над моралью, а смех над моралью возвращает обратно в гегемонию, завершая постмодерную трагедию пустоты. Никакого левого пацифизма не существует. Пацифизм становится прозападным милитаризмом. Милитаристская и антипацифистская статья словенского философа-антифашиста в защиту украинского неонацизма[118], опровергающая краеугольный камень левого движения, – интернационализм, – как нельзя лучше иллюстрирует трагедию апроприации и ползучести глобальной власти, перенимающей любые жесты собственной контркультуры. Фантазиическая неприязнь к России, атакуемой коллективным Западом, оказывается у левых европейских мыслителей сильнее неприязни к их традиционному «мальчику для битья» – западному глобальному капитализму. Мы допускаем и финансовую поддержку, и социальный конформизм, и экзистенциальную тоску по модерному величию старой Европы, но мы не можем отрицать очевидность этого всепоглощающего русофобского фантазма.

Перверзия торжествует через релятивацию и плюрализм: «одинаковое» низвержение позиций Запада и Востока, США и России, приводит к вакууму, который номинируется либеральным Западом и загоняет левых в один лагерь с неонацистами. Потакание злу обращается предпочтением зла перед добром. Пацифизм Ноама Хомского как носителя пассивной толерантности и «мета-позиции» «возвышающейся» «над схваткой», неизбежно трансформируется в «здравый» прагматический милитаризм Славоя Жижека как противника «военного пацифизма», но обращается этот милитаризм не против Запада, а против России, не против фашизма, а как раз в его защиту. Игра идолов языка приводит к переключению кодов: антифашизм оказывается «фашизмом», фашизм – «антифашизмом» и «глобальной свободой». Полное игнорирование левым интеллектуальным движением Запада пролетарского протеста Донбасса как разрыва и вакуума является циничным самоотрицанием современного марксизма в плену у этнического украинского хтона, спонсируемого американизмом. Антиколониалист оказался колониалистом, оправдывая действия метрополии. Именно этот цинизм транснациональной власти кажется нам «наивным» и полностью обезоруживает нас, лишая спасительного приюта конспирологии. Зло не скрывается в глубинах и не требует инфомрационного разоблачения: оно лежит на поверхности и гордится собой. Это морально убивает критика, становящегося предметом газлайтинга – уничижительной насмешки.

В экранной политике постмодерная репрессивность порождает смех, похожий на смех за кадром в дешевом сериале: Большой Другой в лице гротескного Отца глобального контроля указует нам, когда нам проявлять такое пассивное созерцательное качество, как юмор. Юмор становится легитимированной формой смертельного наслаждения и способом толеризации социального зла путем «узаконенной» насмешки, пришедшей на смену свободной сатире. «Уже можно смеяться», – разве не часто мы слышали подобное ироничное выражение после очередного несмешного анекдота? В этом выражении таится немало горечи. Когда в обществе принудительной эстетики и репрессивного смеха поддерживается символическая видимость информационной открытости, все множественные инстинкты и мотивы – абсолютно свободны и абсолютно подконтрольны: с такой видимостью бороться практически невозможно. Когда диссидент ищет против себя «здоровый террор» в лице классического запрета на свой голос, он невольно тоскует по жесту табу в дисциплинарном обществе Отца. Вместо табу на него обрушивается шквал газлайтинга.

Лишение права на гласность сегодня – это подлинно освободительный жест, как когда-то подлинной свободой было лишение права на тайну. Когда мы открыты против собственной воли и вопреки собственной самости, единственное, чего жаждет наша подлинная свобода: чтобы нам запретили, наконец, говорить, умножая дискурс ненависти в геометрической прогрессии, ибо самим ы не в сотсояни и прервать трансгрессию. Возникает тоска по хирургу, который придет и прервет деструктивный дискурс: опутывающее нас Символическое либерал-демократии. В этом смысле запрет на территории России платформы Facebook («Мета») – это традиционный дисциплинарный способ остановить поток разрушения, детерминирующий нас мнимой свободой. Он является принудительным, но речь идет о ситуации, когда террор важнее личины. Силовое подавление не снимает всей проблемы, учитывая возвращение вытесненного: возможно, здесь поможет обсуждение, но не эстетского, богемного сорта, которое лишь легитимирует и приумножает обсуждаемое, а обсуждение, пронизанное чувством нравственной вины за социальное зло, – «немодного» нынче состояния персонального принятия на себя бремени. Сопротивление является имманентным властям, власть рождает сопротивление и питается из него, власть номинирует сопротивление как собственный сервис. Навязчивый ритуал сопротивления напоминает невроз больного, протестующего против власти не потому, что понимает ее несправедливость, а потому, что видит себя на её экране.

Тревога пустоты и отсутствия смысла как ключевой страх в ситуации постмодерна рождается из краха патернализма, из кастрации Символического, из падения всех табу и отрицания метафизики. Плюрализм и релятивация приводят к разочарованию, отчуждению и опустошению. Одновременное осаждение психики субъекта огромным множеством разноречивых сообщений, порой противоречащих друг другу, приводит к разрыву цепочки означающих и краху метафизической идентичности. Любой кризис вызывает невроз. Из самости изымается её краеугольный сакральный камень – онтологическое начало. В состоянии фрустрации – информационного шока – бездна бессознательного, лишенная заслона, открывается перед человеком со всей пугающей и непристойной ясностью, как пустыня Реального. Её проекция в мир символического порядка культуры как Большого Другого (Символическое Реальное) – это бегство от свободы. Его и осуществляет человек, пытаясь найти заместителя Отца – идола вместо Бога, идола, способного осуществлять руководство и накладывать ограничения и означающие.

Так, из страха пустоты и абсурда возникают, путем трансгрессии, идолы пещер. Это личные фантазмы, составившие основу постмодерной машины желаний. На каждой стадии в масштабе макро- и микроистории, филогенеза и онтогенеза, развития общества и развития человека (премодерн, модерн, постмодерн, неомодерн) повторяется диахроническая универсальная триада «первоединство – разъединение – возъединение» по отношению Сына к Отцу, субъекта – к традиции. Невозможность вернуться к Отцу рождает идолов рода на этапе премодерна, идолов рынка на этапе модерна и идолов пещер на этапе постмодерна, но именно в постмодерне и дальше, в неомодерне, кроме диахронии, действует еще и принцип синхронии: все эпохи и спектры уравнены во времени в одной точке диалога (нулевой фонеме, разрыве, удивлении). Это значит, что идолы постмодерного театра – экрана Реального – состоят из идолов рода, идолов рынка и идолов пещер.

Логика капитала в глобальном мире развивается на основе сращивания трёх стихий: стихии денег, цифровой инфраструктуры технологий и психического инстинкта. Тайна пещер психики – более не тайна: она репрезентуется на клиповом экране капитала в качестве перформанса, постправды, гиперреализма. Его мы и называем «идолами театра». Семейные ценности или чайлд-фри? Порядок или свобода? Право или обязанность? Личностная ответственность или общественная солидарность? Преступление или закон? Карающая десница правосудия или самосуд? Жестокость преступника или жестокость судьи? Агрессор или жертва? Банальное зло или метафизическое зло? Фашизм или антифашизм? Всё тасуется и переигрывается в кривлянии масок идолов. Нет ничего постоянного в потоке скользящих означающих. Всё здесь – отличие. Всё – то же самое. Всё – антиномично. Всё – синонимично. Эквивалентность и неэквивалентность в равной степени воспроизводят глобальную систему как тотальный и всепоглощающий перформанс идолов. В то же время – нет ничего вымышленного, иллюзорного, воображаемого, фантастического: вместо метафорических историй мы имеем вполне реальные, грязные, обсценные вещи, обнаженное непристойное мира. Фантазм заменил фантазию, ложь отменена постправдой. Культура отмены касается не только правды, превращенной в смех, но и лжи, потому что больше ничего нельзя зашить белыми нитками: кровь сочится из открытых швов, культивируя рану в качестве экранного китча. Так играет Джокер.

Перформанс гипереализма – это симуляция Реального, но он не имеет ничего общего с классическим театральным искусством. Если театр говорит глубинную правду через художественный вымысел, преподнося правдивую ложь, то идолы театра лгут через символическим образом препарированную правду нашего бессознательного, транслируя лживую правду. В театральном искусстве правдивая ложь значит следующее: сюжет произведения по букве и фабуле является воображаемым по отношению к реальному событию или имеет вид субъективной идеи, но он правдиво передает саму сущность события, сам архетип – онтологические основы происходящего изнутри и вовне. В экранном мире лживая правда предполагает: экран ничего не ретуширует и не привирает, но он преломляет событие или идею через знак таким образом, что они подаются в извращенной цифровой форме. Именно поэтому истину как театр в мире постмодерных экранных идолов мы противопоставляем театру как истине в мире классического искусства сцены, поэзии, традиции. Миру несправедливости и личины всегда противостоит эстетическая и нравственная правда художественного.

При этом следует помнить, что не только художественный вымысел, но и настоящая жизнь человека, его личные интимные качества и экстимные свойства, его поступки и деяния в социальной практике, его мотивы, интенции, модели поведения в реальности, также может быть предметом изображения не только в перформансе, но и в театре, точнее, работать по его принципу, если жизнь преподносится как текст, как индивидуальный поэтический миф, например, жизнь проэта или художника. Тогда мы говорим о театрализации жизни, о жизни как о спектакле. Театр и перформанс (идолы театра) отличаются друг от друга не предметом изображения: там и там им им может быть сама реальность, Реальное, действительность травмы. Они отличаются манерой подачи. В театре происходит сублимация – опосредованная трагическая передача Реального путем его возвышения, преподнесения, постановки, отстранения и катарсического очищения от непристойностей. Театр сопровождает пафос приподнятости и романтической постановочности, метафорической дистанции, необходимой для функционирования индивидуального поэтического мифа. Сцена как инструмент театра – это и сцена собственно театра в искусстве, и литературное сочинение, и сцена города, и общественная сцена в политикуме, и жизнь как сцена в биографии писателя. Главное, что её «подмостки» предполагают некоторую нравственную цензуру, табу на обсценное, на то, что находится за пределами действа, на профанные, неприличные, инфернальные и монструозные предпосылки пережитого, очищенного от скверны и преподнесенного исключительно как Возвышенное (трагическое, героическое): «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда», – писала Анна Ахматова[119], со всей очевидностью предполагая, что стыд и вина имманентно свойственны стихотворчеству как сцене, как, впрочем, и философии. Театрализация жизни под текст преполагает наличие у художника-творца сверх-ценности и сверхзадачи – морально-эстетического идеала для формирования высокого содержания произведения искусства, которому он, путем сублимации, осуществляее волевое нравственное усилие, подчиняет свою личную жизнь, играя ее как театральную роль одного из своих персонажей или играя себя самого в качестве лирического героя.

В перформансе Реальное не нуждается в сублимации, не требует нравственной очистки, не возвышается. Поэтическая дистанция метафоры исчезает, и Реальное начинает транслироваться напрямую, во всех его ужасах и неприличиях, во всей своей неприкрытой монструозности и вещности. Гиперреализм предполагает развлекательное смакование травмы. Инструментом этого смакования является экран – в перформансе экраном является не только дисплей компьютера, но само виртуальное общество, бывшее некогда сценой. Если театр – это высокая романтическая эротика, перформанс – это низкая ироничная порнография. Герой – эротичен, Трикстер – похотлив. Личная нехватка человека превращается в своеобразный культ травмы. Жертва смакуется. В постмодерном дискурсе травмы и всеобщей толерантности модно быть жертвой. Развивается всеобщий виктимный комплекс, рожденный из пустоты. Идолы пещер работают с культуралистскими проекциями разной направленности. Когда, некогда бывший классическим марксистом, Жижек в его новолевой ипостаси, пишет, что украинский корпоративный национализм – это путь к всеобщей пролетарской свободе, он переносит непристойное в безопасную плоскость эгалитарной тематики.

В этом есть особое самоотрицание: ведь тот же Жижек осуждал перенесение классовых проблем в область культурной антропологии, утверждая, что нельзя маскировать социальные отличия под расовые, этнические, гендерные, экологические. Когда речь идет о борьбе богатых и бедных, не стоит стилизировать её под борьбу темнокожих матерей-одино-чек-феминисток с ЛГБТ-склонностями за свои права, связанные с глобальным потеплением. Теперь же, говоря об угнетении рабочих, он предпочитает говорить исключительно о темнокожих рабочих, хотя сам не так давно утверждал, что для Запада колониями являются не только страны периферии, но и свое собственное белое население. Это ли не культуралистский перенос? Обратный жест мы наблюдаем в попытке превратить Украину в образ радикального универсалистского разрыва с цивилизационной дихотомией «Запад – Восток». В интерпретации Жижека оказывается, что это не Россия воюет с гегемоний западного мира за остальной мир (русское Символическое) и не Украина воюет с остальным миром за гегемонию Запада (украинское Символическое).

Якобы Украина воюет за «глобальную свободу» всех и вся. Открытым остается вопрос, почему всеобщий гуманизм не предполагает милости к жителям Донбасса, к рабочему, между прочим, населению, столь ценимому марксизмом, к выбору и цивилизационным предпочтениям этих людей, к их праву на жизнь и идентичность? Так корпоративный синдром американских «общих своих» выдает себя за универсальное начало и переносится из геополитической в социальную сферу. Идеология всегда осуществляет перенос Реального в Символическое – проекцию фантазма в культуру. Это делается с целью отвлечь внимание от подлинного источника страдания. Просто в роли Реального может выступать не только классовый фактор, но и цивилизационный, а в роли Симвоилческого не только культура, но и социальная утопия. Дело усложняется тем, что никто не скрывает того, что существуют страдания, порожденные несправедливостью. Разоблачать их становится как-то глупо и банально: ведь об этом все знают и все путем самоцензуры примирились со своим знанием.

Десакрализация фигуры протестующего становится повсеместной. Власть использует литературный прием писателя Джеймса Джойса, который подбрасывал критикам ключи к дешифровке своих произведений и иронизировал над ними, как бы «подмигивая» им: так по воле автора читатели и интерпретаторы ходили разными путями деконструкций. Власть точно так же подбрасывает несогласному секреты своих преступлений и недостатков в дозволенных пределах тайны: ведь общество является информационно прозрачным, и ничего более утаить под закрытым швом невозможно. Образуется открытый шов – демонстративное смакование раны, перформанс. Больше нечего скрывать, ибо всё дозволено в качестве неизбежной издержки, уже вписанной в идеальный порядок либерал-демократии, альтернативы которой якобы не существует. Смысл протестовать исчезает: сидя напротив подчиненного, начальник подмигивает через стол, героиня Шарон Стоун Кэтрин демонстративно раздвигает ноги, призывая полицейского как символ морали, порядка и государства к разврату. Мир обсуждает протесты левых против социальной дискриминации и протесты правых против геноцида традиции, при этом никто не задается вопросом, как транснациональные компании устроили бюджетный кризис или как как глобальный мир уничтожает Иное в культуре и геополитике?

По И. Канту, когда человек ищет последнюю причину всех явлений внешнего мира, он приходит к идее космоса. Когда человек ищет последнюю причину всех явлений внутреннего мира, он приходит к идее души. Когда человек ищет последнюю причину вообще всех явлений, внешнего и внутреннего миров, он приходит к идее Бога[120]. По аналогии, можно сказать: когда современный человек испытывает тревогу смерти и нехватку коллективной любви, он приходит к идолу рода за счет апроприации глобализмом правых националистических идей, культа этнического архетипа и гротеска традиции. Когда человек испытывает тревогу ответственности и нехватку индивидуальной реализации, он приходит к идолу рынка за счет апроприации глобализмом левых социалистических идей культа добровольного общественного участия. Когда человек испытывает общую тревогу пустоты и нехватку божественного смысла, он компенсирует утраченный сакральный опыт идолами пещер, которые замыкают идолов рода и идолов рынка, правые этнические и левые социальные идеи в единый глобальный кокон перверзивного карнавального смеха в дискурсе «фа – антифа». Шарон Стоун в роли писательницы Кэтрин, Джокер, Зеленский в медиа-маске президента Украины – вот экранные символические примеры идолов пещер.

Базовые вопросы бытия конвенционально, по умолчанию, считаются несущественными на фоне игр идолов. Минимизация традиционного модерного национального государства, попытка его дискредитировать как реликт «тоталитарного прошлого», сочетается с перформативным признанием национальных государств – сателлитов глобального космополитического рынка. Парадокс масок легитимируется и выдается за некую историческую объективность. Субъекты постмодерна превращаются в заложников собственных пещер, в маски трангрессии собственных перверзивных психических склонностей: будучи глубоко травмированными ими, они разыгрывают на экране собственные травмы и желания, подчиняясь клиповым законам креативности, американской мечты, прагматизма и карьеризма. Логика капитала на сегодняшний день – действительно неизбежна, поскольку инкорпорирована в психический и цифровой базис, и любые социал-демократические попытки перераспределения средств лишь временно облегчают симптомы. С другой стороны, связь между расходами на социальные нужды как причиной и финансовым кризисом как следствием расходов – это такой же фантазм, как образы героев на экране, он уже предусмотрен мультикультурной логикой. Утопия «неизбежности» – это smart-сила внушения. Капитал может переживать кризис и без социальных расходов, социальные же расходы могут приумножать капитал, но трагическая ирония этой ложной причинно-следственной связи в полной мере захватила бывшие страны коммунистической Восточной Европы, где семиотическая война Запада велась с особой настойчивостью, где неолиберальный экран устами богемного поколения реформированных социалистов («чикагских мальчиков») демонстрировал преимущества шоковой терапии «свободного рынка».

Модель поведения героини Шарон Стоун на экране, которая демонстрирует следователю свою развратность, – это модель поведение гегемонии неолиберального постмодернизма. На этом фоне трагикомичной является судьба бывших представителей советской номенклатуры в странах постсоветского блока. Ведь именно из них и состоят новые финансовые элиты. Свежеиспеченное поколение либерал-националистов представляет собой экс-коммунистов и использует имманентно свойственные тоталитарным режимам методы давления, слегка припудренные постмодерным макияжем. Экс-коммунисты привыкли к классическим стратегиям поведения: в информационной войне они предпочитают командно-административные запреты, директивную цензуру, а не газлайтинг, иронию и ползучесть. Императивность «генерала» входит в противоречие с манипулятивными практиками смарт-силы, которые разработали для своих колоний капиталистические коучеры транснационального мира. Примирить вторую и третью волну развития цензуры помогает гибридность: в обществе идолов пещер биовласть построена таким образом, что сочетает в себе сексуальную непристойность открытого шва и благонравие закрытого шва, постмодерную демонстративность (перформативность) и модерное лицемерие. Носителями закрытого шва прямого табу являются правые радикал-националисты: именно их состав пополнили в наибольшей степени бывшие коммунисты, привнесшие в новую идеологию старый символический язык и былые архетипы. Носителями же открытого шва являются «новые левые»: их ирония, утратив радикализм марксизма, по отношению к глобализму носит характер бесконечной ностальгии на маргиналиях истории, имитации тоски по диссидентству и ситуативных союзов с либералами. Вообще, конформистская спайка либералов с левыми силами, как новыми, так и старыми, как в виде постмодернистов, так и в виде догматикови и консерваторов, является прекрасным примером, как власть, осваивая новые и новые методы отстаивания себя, поглощает все возможные формы протеста, все попытки своего разоблачения, все намерения посмеяться над ней, ибо она сама первая смеется над собой, продолжая при этом инерциально перезагружаться.

Если каждого из нас представить в роли неудачливого героя Майкла Дугласа, следователя, которому писательница Кэтрин «подмигивает» через стол, то становится очевидным, что единственным способом освобождения от идолов является мужество принять Бога и духовную традицию, соблюдая верность моральной истине, что бы ни происходило. Это звучит несколько по-церковному, но принять милосердие Бога предполагает мужество, по объему и глубине превышающее нарратив протестантского фаталистического этоса призвания и предопределения. Это – принятие любви как метафизического разрыва с предшествующим рядом, любви как запинания нового диалектического ряда, любви как разрыва и люви как синтеза в единстве метафизики и диалектики. И пусть мир считает это комичным. Мужество «лишенных надежды» Агамбена – это и есть мужество «принять принятие», это и есть «вера без Бога» у Пауля Тиллиха, – абсурдная вера в значимое отсутствие Творца в условиях, когда Он невозможен, но Есть. Экзистенциальное отчаяние Гефсиманской молитвы лежит в основе этого радикального разрыва с идолами театра. Человек верит и надеется в невозможных постсовременных условиях, когда он обладает достаточным количеством научных знаний, чтобы наивно не воспринимать религию, и достаточным количеством освобожденных желаний, чтобы пресытиться наслаждениями и отказаться от них, осуществив моральное усилие – свободный этос – вопреки абсурду притнудительной эстетики переживания.

В этом расколдованном и развращенном мире вера и мораль стигматизированы как отсталость и невежество. И, тем не менее, мы находим в себе силы выйти из плена рациональной машины знаний и чувственной машины желаний, идолов языка и идолов пещер, идолов рода и идолов театра, чтобы снова вернуться к истинной вере на новом мировоззренческом витке, – к зрелой, философской вере. В отличие от наивного верования по букве, философская вера – это Логос, сакральный смысл и дух, что позволяет ей сохранит стойкость в сочетании с наукой и философией. Кантовская религия разума не исчерпывает всей сути состояния, когда осознание пределов знания и желания приводит человека не к мысли о бессилии ума и органов чувств, а к мысли о существовании Бога, трансценденции, экзистенции, выходящей за пределы правил игры в науки, за пределы любых эписистем. Именно об этом мечтали Соловьев и Ясперс, Витгенштейн и Отто. Глубинное, нуминозное, переживание Абсолюта оказывается сильнее новой магии. Оно – Реальное. Подсознательное предполагает божественность и нравственность. Оно продирается сквозь толщу символических цепочек экрана и артикулирует себя через нашу преданность событию Откровения, несмотря ни на что.

3.6. Религия идолов

Не следует думать, что в мире, где господствуют идолы, для религии не осталось места. Дискредитация традиционной религиозной истины привела к установлению нового сакрального начала – священного в сетевом пространстве, крипторелигиозного в виртуальном дискурсе. Там, где происходит смерть Отца, его замещает перверзия Отца, его извращенный двойник. Гротескная копия Большого Другого – это новое божество в неоязыческом пантеоне идолов экрана. Им является искусственный интеллект виртуальной реальности как оцифрованной бездны бессознательного – Символического Реального, Реальности Виртуального. Бессознательное в виртуальном представлено тремя кольцами Борромео: Символическим, Воображаемым и Реальным. В роли Символического предстает само «глобальное село» – сеть как мифопоэтическая картина мира во главе с Большим Другим как коллективным субъектом кибернетического контроля (извращенным Отцом). В роли Воображаемого предстает пронизанное психоделическим экстазом коммуникативное пространство идеальных/демонических собеседников, которые являются предметом наслаждения и желания, любви и ненависти, притягивания и отталкивания, очарования и отвращения. В роли Реального предстают алгоритмы компьютерных программ, обнажающиеся при сбое (глитче) в системе, сам код машины. Психоанализ в полной мере демонстрирует имплицитную квазирелигиозность сети[121], которая полагается сакральной сферой визуализации архетипов в свете позитивной онтологии присутствия, репрезентуя новую религию идолов. С этого момента понимание сети как чистого симулякра становится нерелевантным: структурализм идет гораздо дальше постмодерной эстетической критики сетевой реальности как пустоты, прикрытой плавающими означающими.

Главным отличительным свойством неорелигии сети является её новое отношение к человеческому телу. Тело в ней практически отсутствует. Это особая форма языческого бодицентризма без body, телесность без телесности, полная редукция чувственности силами самой чувственности. Традиции, культивировавшие дух, несмотря на ригористское отношение к грешной и падшей плоти, оставляли за ней онтолоигческий статус, ибо и небытие может быть онтологическим статусом, только негативным, источником материальности и смертности. Несмотря на спиритуальную природу любой религии, понятие тела всегда было чрезвычайно важно для сакрального опыта. Преанимизм не в состоянии объяснить всю его глубину, которая в равной степени является духовной и физической. В классических религиозных системах тело является метафорой души: будь то священное тело Будды до и после просветления, тело Христово в Евхаристии или космический Атман в глиняном сосуде тела как часть Брахмана в индуизме. Тело – тленно, бренно, временно, относительно, испорченно первородным грехом, подточено кармой, не важно, – оно все-таки есть.

Более того: местами тело даже одухотворено. В дифференциации идей в неоплатонической метафизике софиологии космос мистических каузальных переходов построен так, что каждая новая душа является телом для души более высокого порядка и душой для более низкого тела: от бытия первого ранга, Единого, через бытие второго ранга, Логос, к бытию третьего ранга, к Софии, а от нее – к миру. В неклассическом модерном восприятии после Фрейда тело – метафора плоти: с началом индивидуализации бессознательное субъекта, его желания и фантазмы, стали всё больше заявлять о себе. Так родился классический психоанализ как своего рода религия авангарда, как гимн нового технократического индустриального общества. Тело, будучи то предметом гедонистического культа, то предметом аскетического запрета, продолжает упорно присутствовать как объект-вещь от премодерна к модерну, не теряя веса, плотности и осязаемости.

В цифровом пространстве тело, по удачному выражению Билла Гейтса, является «трением». Речь идет о лишнем и чрезвычайно громоздком объекте сопротивления, о вещи, которая своим упрямым весом мешает легкости цифры в космической скорости ее продвижения. Тело – слишком синтагмально по отношению к парадигме скользящих знаков. Тело и есть то Реальное, о которое «спотыкается» в своем полете символическая комета. Задача мира информации – создать зачищенный от тел стерильный мир экстатической коммуникации между атомарными индивидами, не несущими никаких следов материи, вещности, смертности, тяжести. Мы имеем дело с некой инерцией платоновской математики, но без её эквивалентностей, потому что Платон предполагал бессмертного субъекта как единство души и тела. «Трение» тела одновременно является «трением» души. Ведь там, где не нужно тело, не нужна, по большому счету, и душа, метафорой которой служит тело, не нужна плоть, плоть плоти и плоть души. «Трение» составляет ненужный избыток. Оно изымается из новой машинной религии. Подобно трению тела и души, изымается и трение классов – базовая социальная травма. Изымается трение цивилизаций – базовая духовная травма. Изымается трение воспоминаний и предположений – базовая травма исторической памяти.

Вся наша жизнь – это своего рода «трение бытия». Следовательно, сеть изымает из своего дискурса само бытие.

Религия без тела, без души, без памяти, без социальной принадлежности и без культурного архетипа – это, на первый взгляд, чистая пустота. Однако же сам термин «пустота» требует своего уточнения. Например, в марксизме пустота сопряжена с небытием, несущностью, отсутствием, компенсируемм фантазией, иллюзией, выдумкой. В негативной онтологии психоанализа пустота – это сам травмированный субъект, человек с нехваткой, зияющее бессознательное, то есть, Реальное, а Реальное, значит, сущее, но сущее и существующее особенным образом: в форме значимого отсутствия. В любом случае пустота сопряжена с отчуждением. В «Экономических рукописях» Карла Маркса 1857–1859 годов отчуждение определяется в чисто материалистических категориях как отстранение работника от продуктов своего труда в пользу интересов капитала[122]. Капиталистическая машина рассматриваетя при этом как продукт разума человека, управляемый самим человеком. Следовательно, человеку подвластно революционным путем прекратить процесс отчуждения. Если же представить машину как выражение не рационального, а бессознательного начала, вырисовывается иная картина: бессознательное отражает всегда нечто большее, что нам подвластно, даже намного большее («мы не знаем, что знаем»), следовательно, мы не можем управлять им, потому не машина обслуживает человека, а человек – машину. Человек предстает как придаток к собственному отчужденному бессознательному. В условиях, когда машина больше не является расширением нашей телесности и рациональным приложением к субъективности, а, наоборот, мы являемся ее расширением и дополнением, отчуждение принимает всеобъемлющий характер и становится отстранением человека от собственной целостности, происхождения, памяти, самотождественности, непрерывности, сущности.

Базисом развития общества является не просто экономика, но и поглощенная экономикой психика. Так капиталистическая машина начинает полагаться «машиной желаний», а отчуждение принимает характер непрерывной «текучки» фантазмов – трансгрессии. Пустота здесь означает постоянно отчуждаемое бессознательное, Реальное, которое сублимируется в Символическое. Знаки культуры именуют и поглощают это динамичное бессознательное.

Тотальная пустота формирует новые типы религиозных отношений в сети. Вместо Откровения как механизма связи человека и Бога (religare) мы имеем дело с культурой. Культура становится морально-эстетическим способом функционирования сети, подменив собой природу, общество и искусство. Что же понимается под «культурой» в ее новом культурологическом понимании в рамках идеологии глобального мира? Вместо свободного акта творчества, как это имело место в искусстве, или нуминозного акта боговдохновенности, как это имело место в сакральных традициях, культура становится мелодрамой – взглядом Другого. Она превращается в пустой символ, в симулякр, в плавающее означающее, при помощи которого Другой, глядя на меня, подтверждает мое существование как культурную идентичность. Посредством данного воображаемого сценария идентификации глобальный мир оправдывает естественную необходимость своего распространения по земному шару. Так рождается понятие сконструированной культурной идентичности, навязанной мультикультурным обществом под влиянием Другого и предлагаемых им иллюзий выбора. Так диалог с Другим из формы искреннего общения превращается в «кросскультурные» ситуативные бизнес-коммуника-ции по любому поводу. Кульутра как сентиментальное ансилие – внешне безопасна и «экологична», потому взрывные онтолоигческие категории самости и сущности, способные указать на базовую тарвму, устраняются в пользу понятий «идентичности» и «эквивалентности». Технолоигчность кульутры – сопосб избежать онтологичности и гносеолоигчности истины, ее этической и антропологической силы.

Трагедия России заключается в том, что, несмотря на всю исконную озабоченность проблемами культуры, традиционной русской мысли всегда был чужд культурализм – оправдание бытия культурой и сведение бытия к культуре: наоборот, культура сама рассматривалась как порождение и продолжение бытия, истины, Бога («Поэт в России – больше, чем поэт» у Е. Евтушенко). Поскольку культура принимает трансцендентные черты, участвует в трансгрессии желаний, она становится транскультурой: неологизм Михаила Эпштейна полностью соответствует динамическому миру «жидкой» современности[123]. Рыхлость современной культурный идентичности, вбирающей в себя всё, не исключает и протеста против насилия, но этот протест утрачивает свои революционные политические черты, это, вновь-таки, умеренный, «культурный» протест. Включенная в транскультуру традиция утрачивает свои онтологические консервативные черты, из охранительного топоса цивилизационного архетипа превращаясь в подвижный и аморфный локус этнографического сувенира. Созвучной понятию транскультуры является понятие экранной культуры, которая держится на трансэстетике – непрерывном транслировании чувственности через экран. Жан Бодрийяр говорил о необходимости овеществления как о возвращении секретного веса тяжести тела[124] и, если угодно, тяжести креста – того креста модерных высоких ценностей, что Кундера в романе «Невыносимая легкость бытия» назвал «легкостью тяжести» в противовес постмодерной «тяжести легкости»[125]. Ведь сегодня акцент на абстрактном символическом обмене как альтернативе классическому тоталитаризму и является новой формой постмодерного («легкого») тоталитаризма.

Религия корпоративного сообщества претендующих на универсальность транснациональных монополий обладает даже своеобразной поэзией. Майкл Ротшильд в книге «Биоэкономика: неизбежность капитализма» рассказывает о некоем трангуманистическом холлическом разуме, который окончательно порвет с телом и душой[126]. Однако же, никто из утопических гиперглобалистов не говорит о тайном подполье этой идеальной математической системы, этой новой метафизики: никто не упоминает о том, что рассеивание тела в цифре и крах метафизической идентичности вызовут полное забвение исторической памяти, а забвение памяти превратит человечество в контролируемую машинным механизмом генерацию по производству воображаемых сценариев чувств, воспоминаний и планов. Все наши надежды и ожидания оказываются в плену машины. Машина захватывает то, что издревле считалось «милой» экзистенциальной слабостью человека: грезы о будущем и сожаления о прошлом, влюбленные порывы и застенчивые мечты, всё то, что выражается в недомолвках, оговорках и сбоях речи, в сбивчивом лепете самого бытия. Это и есть религиозный плен идолов – максиально крепко «сшить» сбивчивый лепет бытия. Полный контроль машины рождает авторитарную религиозную систему, где бразды правления транснациональному Большому Другому (идолу, золотому тельцу) отдаются добровольно, в силу растерянности и страдания, причиняемого человеку его полной свободой и крахом авторитетов, обусловленным «смертью Отца».

Сакрализация сети как проявление имитационной религиозности рынка открывает все пути для фундаменталистской секты правых и левых популистов – разрушительной силы толпы, принимающей диффузные формы виртуального комьюнити («сообщества», «гражданского общетва» и т. д.). Дело в том, что, несмотря на текучий характер своей архитектоники, сеть сохраняет классические формы метафизической идентичности, свойственные для традиционной мифологии. Любой видеоролик или видеоигра воплощают типичные черты сакрального, выделенные Карлом Юнгом, Мирча Элиаде, Джоземоф Кэмбеллом и другими теоретиками мифа. Здесь есть свои иерофании – воплощения сакрального: символ, акт, идея, образ, личность, община, ритуал, праздник, место, жертвоприношение и другие. Маски идолов функционируют в качестве новых крипторелигиозных воплощений священного опыта мифа. Будучи не только симулятивным потоком плавающих означающих и воображаемых значений, но и бессознательным (Реальным), оцифрованным через язык экрана (Символическое), ризома трансформируется из области парадигмы в область синтагмы, из истории – в структуру, обретая негативно-онтологическую окраску. Ризому, с её зиянием и нечёткой скользящей структурой, в культурно-антропологическом контексте можно толковать как мономиф о герое, встречающемся с незнакомцем в лице Большого Другого, Чудовища и Чуда одновременно. Просто, ввиду диффузности и рассяянности сети, героев в таком мифе – очень много, все они накладываются друг на друга, переплетаются друг с другом и растворяются в друг друге. Каждый из героев-вирусов проходит свой мономиф, обретая в финале virtus – не столько этическую честь, которая невозможна в ситуации онтологического забвения, сколько её симулятивный заменитель, пустой символ чести, перформативную медиа-маску подвига.

Центральным событием сетевой игры (имеется в виду не только собственно компьютерная игра, но и информационная война, ведущаяся в сети в целом), является инициация игрока – прохождение пользователем божественного пути традиционного посвящения в зрелость по всем его этапам: только ведут в новом мифе героя не древние божества, экранные идолы Воображаемого, собесебдники-трикстеры. Виртуальная реальность, следуя технологии роения мемов, размножает многочисленные симулякры сакрального в виде медиа-вирусов, распадающихся на всё более мелкие и дробные сообщения, подобно онкологическим клеткам или частицам бога огня в синтоистском космогоническом мифе. Инициация предполагает полный цикл, «от гроба утробы до утробы гроба»: англ, «fool circle, from the tomb of the womb, to the womb of the tomb»[127], – ключевыми вехами которого являются состояния отчуждения героя от привычного обыденного бытия вследствие личностного кризиса, нечто вроде расшивки, и преображения героя (перепрошивки) вследствие его высшего одухотворения обретенным подлинным знанием.

Следуя от отчуждения к преображению, герой проходит классическую триадическую матрицу, диалектика которой воспроизводится в нарративе эпоса, повести, романа, драмы, волшебной сказки, ритуала, предопределяя перипетии диалога культур и динмику взаимоотношений Отца и Сына: исход, инициация, возвращение, или: зачин, кульминация, развязка, или: центризм, децентрация, центрация, или: сшивка, расшивка, перепрошивка, или: первоединство, разъединение, воссоединение. Здесь присутствуют все событийные элементы мифа: зов Иного, страх перед необходимостью ему следовать, нуминозный трепет перед неизведанным и оцепенение, отрицание зова, принятие Иного как Большого Другого, преодоление первого порога, перерождение, увлекательные и роковые испытания и приключения, путешествия и волшебные встречи, покровительство Трикстера, любовь к богине (Душе), примирение с Отцом и финальная битва со злом, награда, после которой следует окончательное возвращение героя в мир и вхождение в режим посредника между сакральным и профанным пространствами.

Но главной особенностью отрицательного сакрального (Реального) в виртуальном является симуляция: герой никогда не обретет подлинной онтологической самости, он может только компенсировать её за счет воображаемых сценариев virtus-a. Когда мы говорим о Воображаемом, мы не имеем в виду чистый симулякр, но предполагаем Воображаемое Реальное как иконизированную в знаке пустоту бессознательного. Речь идет о религии идолов, то есть, об архетипах коллективного бессознательного, спецификой которых является присутствие, но присутствие специфическое, лишенного светлого божественного начала и наполненное нуминозным темным Логосом архаического фантазма, присутствие небытия (значимое отсутствие).

Именно этот темный Логос заставляет нас говорить о том, что сеть становится транслятором наиболее древних слоев архаической мифологии (тератологии), которая в постмодерне активно используется радикалами (особенно правыми) для возрождения и продвижения в амссы чере комьюнити идола хтона, рода, Тени. Новый расизм глобального села не может быть сдержан никакой толерантностью. Сама толерантность как репрессивный жест побуждает травмированного Другого к проявлению агрессии. Другой не может долго оставаться фольклорным клеймом на теле глобальной экономики, безопасным экологическим блюдом национальной кухни: он заявляет о своей травме, и именно с этого момента Другой превращается в фигуру рессентимента. Это уже не «милый» Другой мультикультурализма, но монструозный Другой в атопии чудовища. Такой Другой может создаваться глобальным миром искусственно, в процессе цветных революций (Украина, Грузия, Молдавия, Чили), а может возникать как классовый и/или цивилизационный избыток: Китай, Россия, Сирия, Сербия, ЛДНР.

Антиподом религии идолов является традиционная религиозность, онтологически подлинная духовно-историческая традиция, которая может функционировать даже в контексте экранной культуры, используя сеть как средство преодоления её же собственных ризомных негативных свойств. Стерилизация Другого в риторике отличий, регулирующая его наслаждения, исчезает с экрана, как только на нём появляются фильмы, способствующие расшивке субъекта. Кинотексты Д. Линча, Н. Михалкова, Э. Кустурицы, О. Стоуна, П. Альмодовара приглашают нас к Реальности Реального как к действительной травме Другого, где ужас войны – это не эстетизированная катастрофа для нежных хипстеров и либеральных ироников, не визуальная клиповость перформанса, а просто – быт, во всей его смертельной, самоубийственной, непритязательной обыденности. Но именно эта обыденность и является настоящим религиозным Откровением. Это – быт, далекий от водоворота ложных мифологических страстей, которые Запад хочет видеть в своих колониях. Это – быт нации, которая освобождена, как младенец, от грязной воды национализма, быт прорывающегося сквозь фантазмы народа, быт, если так можно выразиться, обращенный к бытию. Ведь на самом деле нация – это не продукт национализма, это – его гражданский, цивилизационный, исторический антипод. Она растет не из либеральных интересов рынка и не из эзотерики этнических архетипов мифологий, но из цивилизационной аутентичности. Традиционализм цивилизации, органический традиционализм, превышает этнические интересы и касается целых блоков стран, регионов, государств, культурных кодов, инвариантов исторической памяти, культурных универсалий. Так или иначе, радикальное этническое подполье космополитического наслаждения должно быть обнаружено как симптом кризиса религии идолов и удалено. Виртуальная реальность как реальность виртуального, как Символическое Реальное оцифрованного бессознательного представляет собой негативный сакральный опыт нуминозных испытаний героя, связанных с его отношением к активно действующему небытию значимого отсутствия и разверстого зияния, к извращенной копии Отца, к машинному двойнику Большого Другого, заменившего подлинного Отца и стремящегося подчинить субъекта полностью, даже в его нехватках, в его чисто человеческих неловкостях и сбивчивостях, используя при этом ресурсы воображаемого сообщества.

3.7. Поэзия идолов

Этьен Балибар, пропуская сквозь три кольца Борромео Лакана – Реальное, Воображаемое и Символическое – структуру глобального мира, выделил в нем следующие уровни: реально-символическую всеобщность информационных связей; воображаемую всеобщность идеологической гегемонии; реальную всеобщность эгалитарных протестных низовых связей (egaliberte)[128], которая может оседлываться гегемонией, принимая невинную форму доброжелательного и добровольного участия в её работе, в духе стратегии поведения нашего персонажа Фореста Гампа как благонравного гражданина своей страны. Психологический подтекст гегемонии предполагает наличие своеобразной поэзии сетевого рынка: в постмодернистском дискурсе есть свои правила создания жизненной и художественной метафоры при помощи игровых коммуникативных практик. Разумеется, говоря «поэзия», мы имеем в виду не собственно стихотворчество, а некую мифологическую поэтику, свойственную для постмодерной картины мира, для постмодерного Воображаемого Реального.

Подлинная поэзия – это всегда бессознательная глубина духа. В ней присутствует бездна, или, как говорила Марина Цветаева: «Без дна», – номинированный вакуум, поглощенный и продленный символической структурой. Если Лакан, с его негативной онтологией, полагал, что, называя вещь, язык убивает её, поглощая без остатка, то многие современные психоаналитики, исповедующие онтологию избытка/нехватки/субъекта, допускают возможность неполной сублимации Реального в Символическое. Между бытием и речью, вещью и языком, Реальным и Символическим существует некое «прибавочное реальное» – избыток, который невозможно сублимировать в язык, вакуум в символической структуре, метафизический разрыв, который не номинируется и проявляется как раз в катарсическом одухотворящем искусстве классического театра (трагедии, метафоры, сцены), например, в ритуале похорон как в моменте перехода от смерти к жизни, от угасания к воскресению, от прерывания к продолжению, по принципу «Король умер – да здравствует король!» Сближение Аленкой Зупначич кантианства и лаканизма означает сближение этики и психоаналитики, помещение нравственного императива вовнутрь Реального, то есть, речь идет о возрождении сакрального как священного в бессознательном. Этика Реального одухотворяет плоть, как это делала русская религиозная философия более ста лет назад, ибо язык, называя вещь, не убивает её, а воскрешает, давая этой вещи вторую символическую жизнь. Но, чтобы воплощать бытие, это должен быть какой-то особый поэтический язык, язык Гельдерлина и Хайдеггера, Гете и Пушкина, язык театра в широком метафорическом смысле слова «сцена», язык Антигоны, язык язык трагедии, – по большому счету, язык Возвышенного в искусстве.

По сути, мы имеем дело с повторением библейского акта креационизма на языке современной эпохи, пытающейся объяснить таинство творения мира из ничего, силою одного лишь слова, в частности, художественного, поэтического слова. Этим неомодерн и отличается от постмоерна. Если в классике язык как дом бытия не выпускает бытие из дома, не дает ему выйти наружу, но при этом позволяет нам заглянуть в щель избыточного Реального, то в трангрессивном постмодерне почти порнографической откровенности – двери бытия распахнуты, окна его открыты, оно трансгрессирует, легитимируя право субъекта на наслаждение, но при этом является перед нами в искаженной при помощи кривого зеркала экрана форме. Egaliberte, руководимое гегемонией Фореста Гампа, может стать формулой постмодерной поэзии. Игровая постмодерная поэзия говорит про «отсутствующее» присутствие Реального, онтологического, сакрального, нуминозного, которое транслируется сквозь хитросплетения трендов и брендов. В поэзии идолов театра всегда присутствует тема смерти. Её танатология происходит от воздействия возрожденных этнических химер, фантазмов смерти, идолов рода.

С точки зрения гегельянской диалектики тезиса, антитезиса и синтеза при вхождении в идеологию субъект проходит три стадии интерпелляции: вхождение в этническое сообщество семьи, рода, племени (тезис, идолы рода, хтон); вхождение в социально-политическое сообщество народа, нации, государства (антитезис, идолы языка, рынок); вхождение в космополитическое сообщество глобального капитала (синтез, идолы пещер, идолы театра). Наибольшую абстрактность обретает именно третья стадия, на которой в качестве рудимента возрождается фольклорная поэтика стадии первой. Этнический рессентимент хтона просматривается сквозь леволиберальный универсалистский тренд, навевая нуминозный ужас. Поэзия ненависти, метафизической ненависти, становится обратной стороной поэзии бытовой и политической толерантности. Либерализм допускает, поощряет и использует национализм: это его фатум и историческая судьба. Именно наличие ненависти в подтексте речи доброжелательности и структурирует тайное наслаждение, обретшее легитимацию. Отрицание отрицания этницизма – таков синтез постмодерна. Его герои – это вечные беженцы: хуторяне и номады одновременно, этнические космополиты, носители интенции реванша в мире культа всеобщего покаяния. Поэзия идолов, как и любая другая, любит парадоксы.

Хотелось бы остановиться на таком свойстве постмодерной поэзии идолов, как «смерть автора». Деконструкция исключает всякую конспирологию: истина лежит на поверхности капитала, призраки «тайных агентов» превращаются в послушных информационных менеджеров, открытых в своем наивном цинизме завовевать мир. Говоря о противостоянии ядра и приферии глобальной экономики, следует учесть, что в этом противостоянии невозможно найти топографию устойчивого характера. Здесь нет четкого места: например, ядро – это Север или Запад, а колонии – это Восток или Юг. Для западного глобального мира свойственен особый тип внутренней колонизации – автоколонизация, – согласно которой коренное население тех же США, Великобритании, Франции, Бельгии, Германии в плане эксплуатации мало чем отличается от населения колоний: Украины, Бразилии, Явы или Суматры. Собственное же население воспринимается в качестве аборигенов.

Эгалитаризм как Реальное глобализма – это одинаковая финансовая бедность для всех, кто готов стать колониями. При этом колонизаторы в лице отдельных стран и наций прослеживаются не так четко. «Коллективный Запад» – это категория, которая предполагает не отдельные государства, а транснациональные блоки и союзы государств, которые эксплуатируют саму государственную идею каждой из сервисных стран-участниц. Смерть субъектности рождает символическую пустоту, где стирается грань между своими и чужими. Аборигенами становятся просто люди планеты «Земля». Такой колонизации мир еще не знал, и обнажившаяся травма гражданских и этнических войн демонстрирует нам хрупкость яблочной кожуры англосаксонской толерантности над раскаленным хаосом неонацизма.

Еще одно, безусловно, поэтическое свойство современного глобализма – его зловещий панэстетизм. Гедонистическое общество принадлежит маркизу де Саду, будуар которого отныне располагается рядом с классическими академиями. Никого больше не возмущает открытие эротического бутика неподалеку от храма, настолько постмодерн смешал понятия сакрального и профанного, благонравного и непристойного, высокого и низкого. Эстетическое (Символическое) в процессе трангрессии поглотило этическое (Реальное) без остатка, без избытка. Трансэстетическое начало как способ ничем не сдерживаемого выражения чувствования растекается по всем сферам бытия по мере распространения бессознательного, по мере экстраполяции желания. Причем, учитывается именно темная сторона бессознательного, лишенная катарсических инсайтов и духовных прорывов.

Не испытывать наслаждение считается преступным состоянием. Танатос оборачивается брендом. Желание переходит в фатальный режим функционирования. Эстетика становится повсеместной. Она превращается в трансэстетику, придавая свой оттенок политике, экономике, культуре, информационным коммуникациям, национальной государственности, сексуальности и так далее. Власть становится биовластью. Комическое декадентство постмодерной поэзии состоит в том, что её идолы предаются самым низшим формам наслаждений, связанным с монструозными образами хтонической мифологии, с тератологией и некрофилией, с необузданным дионисийским началом матери-земли. Инфернальность также становится брендом. «Богемность» мультикультурализма – это игра в смерть и рессентимент. Поэзия становится политической, искусство сливается с идеологией в общественных пиар-акциях, а политика становится поэтической, маскируя себя в якобы аполитичных арт-проектах. В этой диффузности сферы политического и поэтического, проявления сентиментального и чудовищного становятся практически неразличимы.

Одним из проявлений поэтичности постмодерна является его тяга к туристическим диковинкам. Культ отдаленных местностей как предметов мещанского праздного и/ или прагматического колониального интереса культивирует глокализм (глоболокализм) как трансформированная форма глобализма. Пейзанский взгляд владельца капитала превращает в «милые» экзоты самые темные и уродливые стороны этнических культур, обыгрывая метафизическую ненависть как предмет развлечения. Эстетически оправданные травмы репрезентуются как реклама. Глоболокализм становится смертельно эстетичным реверансом, мультикультурализм превращает гибридность в художественную метафору репрессивной инаковости. Мультипликационное поэтическое пространство мультикультурализма дважды фальшивит: во-первых, оно является не плюральным, а европоцентрическим (америкоцентрическим), а, во-вторых, гиперболизирует порочность наслаждения, даже невинное желание рекламируя как обсценное.

Это – радикализм «поэзии наоборот», нечто вроде перверзивной гиперболы. На самом деле тайного нет ничего, существует только поверхность. Если человек говорит и действует, как нацист, не стоит заблуждаться, перед нами – действительно нацист. Не стоит искать подтекст текста, который говорит открытым швом, не намереваясь скрывать свою осценную изнанку. Иногда очень трудно воспринять феномен именно не во всей его глубине, а во всей его поверхности: мы привыкли искать подтексты даже там, где их нет, что доказывает живучесть классического символического мышления на фоне цифрового глобального капитализма. Критическая теория марксизма, которой свойственна герменевтика подозрения, представляет собой ярчайший образец подобного символизма, культивируя экзегетические процедуры расшифрвоки кодов и разгадывания метафор. Гибридность как проявление визуальной эстетики экрана является одной из высших форм войны мудрости в ризоме: на поверхности ничего не скрывается, ничего не уничтожается, сохраняется всё, но при этом всё теряет смысл, так как растворяются критерии добра и зла, оригинала и копии, и разрушению подлежит фактически весь мир традиций. Поэтому, по нашему мнению, рациональная критика глобализма «справа» – не менее важна, чем та же критика «слева», особенно, учитывая, что левые все чаще превращаются в либерально лояльные группы Antifa, с поддержкой тех же множеств, гибридностей, цветной репрессивности.

Если поэзия – это игра воображаения, то типичным феноменом Воображаемого в глобалистическом тренде, играющим роль сентиментальной медиа-маски для прикрытия непристойного и репрессивного («правого») этнического Реального (ненависти), является глоболокалистический бренд условно «левого» космополитического гуманизма, увлеченного культурологией, «культурой» и «политикой культурных идентичностей» («толерантностью»). Cultural studies в постколониальной антропологии как еще одна форма мультикультурной политической поэзии капитализма – это сублимация, позволяющая из-за юмористической игры отличий не замечать серьезность надвигающегося империалистического монизма. «Левизна» здесь вступает в формат кооптированного избытка, оседланного сбоя в системе угнетения и подавления, в принудительной гармонии согласованных элементов. И такую апроприацию тоже можно объяснить эффектом художественного слова. Хорошая поэзия, по мнению Н.С. Гумилева, не может обойтись без некого сознательного преткновения, «спотыка», оговорки, сбоя, трещины в языке – вакуума в символической структуре текста, – сравниваемого великим русским поэтом с родинкой на идеальном теле античной богини, которое не было бы таким идеальным, если бы не эта маленькая манящая точка[129].

Точно так же в поэзии идолов глобализма имитация неловкого социального «спотыка» в образе «левого» юношеского протеста – своего рода lalanguage, божественного детского лепета Сорбонны-1968, языка недоговоренностей и неэквивалентностей, – служит лишь средством для установления тотальности и тоталитарности либерал-демократии. Поэтому глобализм – это достаточно добротная технократически и эстетически, хотя и полностью безнравственная, поэзия с нарочитыми сбоями, которые в кибернетической матрице экрана связаны с эффектами нарочитой визуализации поломок в работе компьютера – так называемого искусства глитч-арта[130]. Глитч, изящная неловкость в слаженной работе механизма, – это большой экран «борьбы за права» апроприированного излишка люмпенизированной прослойки населения. Современная матрица пытается убедить нас в своей непобедимости, изображая искусство, но не являясь им. Здесь истина является театром, играя роль постправды, но нет истинности подлинного театра. Это – всего лишь циничная насмешка на подлинностью.

3.8. Смех идолов: от сатиры к сериалу

Смех традиционно полагался в философском осмыслении как средство преодоления тотальной репрессивной силы бытия. Творческая интенция смеха ассоциировалась с катарсическим прорывом за пределы Символического. Существует ли непристойная изнанка смеха, который, выворачиваясь, вместо того, чтобы выполнять функцию спасения от фашизма, сам становится фашизоидным? В двадцать первом веке фашизм выживает за счет того, что имитирует собственное отсутствие, имитирует антифашизм, именует себя противоположным именем и перенимает жесты того, что является по отношению к нему контркультурой, сопротивлением. Обсценная сторона смеха лишает его всякого освободительного потенциала и обманывает нас, смещая конфликт по принципу вора, держащего вора.

Речь идет о том, что имплицитные, гибридные, диффузные, размытые и одновременно ложные формы современного фашизма, одетого в собственную противоположность, помогают идолам театра отвлекать наше внимание от себя, акцентируя его на классических чертах фашизма, объявляемых неизменными, монопольными и существующими в «вечном настоящем» актуализированного прошлого, реанимированного и перенесенного на пространство Чужого. Сегодня объёктом «овременения» пространства для западного мира стала Россия: русскому топосу присваиваются черты «шизофашизма» по аналогиии с давно ушедшими в небытие классическими тоталитарными режимами двадцатого века, перенесенного в настоящее искусственным путем активации рекламной памяти. Фактически нам предоставляется ложный выбор между единственно реальным современным неонацизмом в составе тоталитарной либерал-демократии и отсуствующим. Навстречу «овременению» пространства движется процедура «опространствования» времени: не только черты прошлого переносятся на некое современное пространство и «застывают» в нём, но и черты пространства настойчиво выявляются в прошлом, где все репрессии «тоталитарного советского режима» или царского империализма этнизируются, локализируются, апеллируя к России как к их единственному источнику. Овременение пространства представляет собой не только переход от парадигмы к синтагме, но и от общего к частному: конкретному пространству присваиваются общие черты всех эпох. Опространствование времени предполагает не только переход от синтагмы к парадигме, но и движение мысли от частного к общему: общие проблемы истории, свойственные всем народам, конкретизируются при помощи локального «источника бед». Взаимная компрессия пространства и времени позволяет «держать» перед глазами в активном режиме исторические рудименты в качестве «вечно актуальных», что способствует формированию инерциальных представлений о природе фашизма и зацикливанию на его чисто классических чертах.

В то же время отсутствие в западной постмодерной либерал-демократии классических черт тоталитарности и традиционных признаков классического модерного фашизоидного мышления приводит к ложному заключению об отсутствии в ней фашизма как такового. Когда Умберто Эко вполне справедливо выделил типичные черты так называемого «ур-фашизма» (догматизм, вождизм, однопартийность, иррационализм, осбкурантизм, серьезность, полное отсутствие юмора, официозный сценический пафос гипертрофированной серьезности, гротескный этнический и эзотерический традиционализм)[131], он вольно или невольно оказал огромную услугу современным неонацистам и ксенофобам, которые ложно приписывают все эти признаки России, исходя из опространствованного в Россию времени репрессий советизма/царизма и овремененного в тоталитарное прошлое пространства русского мира. Вывод: «У нас этих симптомов нет», – невольно приводит к другому выводу: «У нас нет фашизма, у нас – демократия, фашизм – там» (присутствует эффект: «Там, как тогда» и эффект: «Тогда, как там и только там»). Поиск отсутствующей «тоталитарной» симптоматики, спроектированной в топос Чужого (России), – это способ либерал-демократии скрыть собственные пороки. Закрепляя за воображаемым топосом России отсутствующие ныне признаки фашизма в качестве монопольных и отрицая их за собой (примечательно, что в либерал-демократии действительно их нет), глобализм маскирует собственный фашизм, имеющий новые диффузные формы, иллюзорным выбором между единственным (либерализм) и отсутствующим («тоталитаризм»). Смех сопровождает процесс маскировки и сбивает пользователя с толка, указывая ему ложные ориентиры в информационной войне.

В лице России, переходящей на идеалы традиционализма, и неолиберального постмодерного западного мира мы столкнулись не только с конфликтом цивилизационных пространств, но и с противостоянием двух моделей социального устройства: обществом спектакля и обществом перформанса, театром и идолами театра. Классический символический порядок вертиальной структуры власти

(спектакль) предполагает наложение догматического табу на смех, выполняющий функции Иного по отношению к строгим «партийным» гранд-нарративам эдипального общества. «Анти-Эдип» предполагает, наоборот, падение всех запретов и полное размывание границ в виде трансгрессии, что превращает Иного и его смех в репрессивные феномены и фигуры, в субъекты власти. Власть эта питается из смеха, сопровождатеся смехом, маскирует и выпячивает при помощи смеха свои пороки, играя с нами, насмехаясь над нами, приглашая к совместному смеху над собой, над ней и над нравственностью вообще.

Соответственно, в постмодерне меняется фигура того, кто смеется, – условно говоря, общественного триггера, Трикстера, клоуна. В модерне клоун (Эдип) – это всегда онтологическое лицо: диссидент, протестант, сатирик, который восстает при помощи смеха против недостатков гегемонии. Это – романтический ироник сократовского типа, подрыватель общественного покоя и своего рода сакральный герой, революционер. Смех маркирует его катарсический прорыв за пределы серьезной и пошлой мещанской обыденности (Фигаро, Панург, Чацкий, Онегин, Чайльд-Гарольд в мировой классической литературе). В постмодерне клоун (Анти-Эдип) – это фигура оптическая: речь идет не о поэте-скоморохе, певце протеста, а просто о скоморохе, злобном шутнике, пошляке, цинике, который подвергает осмеянию всё святое и тем самым выражает позицию поглощенной глобальной матрицей контркультуры, отныне служащей её продлению и воспроизведению. Революция, лишившись своего бытийного потенциала, становится перформативным развлекательным действом власти, устраивающей бунты против себя же, – цветные революции. Выразителем репрессивного смеха цветных революций является новый идол экрана из одноименного фильма – Джокер.

Если сократовский ироник верит в одухотворяющую моральную силу знания, в разоблачительную энергию просвещения, привносимую сатирическим эмансипационным смехом, который сдирает покровы лжи и обнажает правду, вскрывая Символическое в пользу Реального, то циник – это ответная реакция смеховой власти на ироника, способ, при помощи которого власть, включая юмор, дискредитирует Сократа. Разоблачительный смех теряет силу, потому что власти больше нечего скрывать: имеет место тотальная процедура несокрытия непристойного. Если Реальное не прячется за благопристойным Символическим, а само становится легитимированным и неблагопристойным Символическим путем трангрессии травмы в шоу, смех над ним – невозможен. Диссидент-ироник пытается высмеивать то, что «и так все знают». Вместо этого власть высмеивает самого ироника, доказывая ему, что сатира в обществе открытого шва не работает, потому что смех за кадром в дешевом сериале уже показывает пользователю, где смеяться. Смех становится легитимным и превращается в жест власти, в бунт на продажу, в смех по указке на ток-шоу, воспроизводящем этот серийный, сериальный жест официально дозволенной способности смеяться и желания высмеивать. Газлайтинг, буллинг, сталкинг и все иные формы преследования в Интернете при помощи уничижителньых шуток со стороны вирутальных сообщств происходят от этого фашистского смеха. Сам открытый шов как жест развлекательной эстетизации катастрофы является смеющимся над собой и обретающим благодаря этому смехц всемогущество фашизмом, кривляющимся Танатосом Джокера. Смерть смеется и наслаждается собой.

В либерал-демократии фашизм маскируется юмором. Юмор проявляется в китче, развлекательности и чувственной сексуальности фашизоидного реалити-шоу, юмор припудривает и драпирует танатологический фантазм, служит кодом желания и механизмом его трансляции в язык культуры, особенно, массовой культуры. Юмор – слуга смерти. Юмор – это способ смягчить травму, придав фашизму транссексуальные черты вечного наслаждения смертью. Именно юмор как поэтическая и эстетическая категория – это апогей трансгрессии в «машине желаний». Юмор – это способ перенесения фантазма в Символическое. Юмор – это рассеивание чувственности в политике, ставшей биологической и юмористической, в экономике, ставшей психотической и юмористической, в культуре, ставшей некрофилической и, вновь-таки, юмористической. Игра, ирония, праздник, карнавал, непрерывная эскалация шоу – вот жесты идолов постмодерного перформанса. Перформативный дискурс создает новых и новых джокеров, трикстеров и триггеров, одновременно ограничивая их пассионарную протестную активность, присваивая себе их оппозицию, номинируя любой бунт. Бунт в карнавальных юмористических условиях, – дискредитирован и невозможен: ведь там, где непрерывно шутят, там нет пафосного трагизма восстания. Гегемония осёдлывает свои «левые» и «правые» фланги критики путем непристойного, юмористического и, тем самым, безапеляционного и очень убедительного утверждения собственной безальтернативности. Юмор как механизм суггестии заслоняет субъекта от травмы непосредственной встречи с собственной Тенью, предлагая нам её безопасную лайт-версию. Смешно, потому что страшно. Но и страшно, потому что смешно. Репрессивность юмора нравственно пугает: смех освящает убийство и наслаждение убиством, первращая Танатос в нечто безобидное, развлекательное, перформативное. Попытка заслониться от бездны Реального комическим перформансом превращает современный театр юмористических действий на паранойю абсурдного протеста: протеста ради протеста, протеста на продажу, покупного символического бунта гегемонии против самой же себя. Основные черты постмодерного репрессивного юмора считываются в названии украинского литературного объединения БуБаБу: бурлеск, балаган, буфонада. Репрезентация персонажа Бандеры как трагикомического героя-жертвы в хип-хоп-опере Александра Гуржи в Берлине в 2021 году – это концентрированное проявление гегемонии фашизоидного юмора, освящающего насилие, уравнивающего насильника и жертву и отдающего предпочтение насильнику как симулятивной жертве.

Огромное значение в юморе постмодерна имеет знак как плавающее означающее, скользящий по ризоме и очень подвижный симулякр: подобрать под событие подходящее имя, назвать его, означает породить его. События формируются из средств их символической репрезентации в диахронии (ремедиации): их контент определяется медиа, которые, в свою очередь, зависят от предварительного контекста (премедиации). Факты не существуют в постправде сами по себе: они в качестве месседжей рождаются в коммуникации (коммуникативные события), вытесняющей своим экстазом любой государственный контроль, ведь общество – информационно прозрачно, предельно прозрачно, в нем больше нечего скрывать. Громоздкие структуры модерного государства не успевают за космической скоростью постмодерных медиа-сообщений: старая ностальгичная бюрократия либо панически боится свободного сетевого рынка, либо пытается неловко обслуживать его, либо, что ещё хуже, противостоит ему «топорными» директивными методами классической цензуры запрета, «не попадающей» прицельно по броуновском движению роящихся мемов новой пропаганды.

Рекламная популяризация на Украине сцен страшных пыток русских военопленных, издевательские звонки их родным и близким, уничижительные шутки газлайтинга, призванные убедить любого не согласного с фашизмом в его психической неадекватности и неполноценности, – это признаки новой кровавой клоунады. Насилие, цинично выпяченное напоказ, непристойно смеется над своими разоблачителями, десакрализируя сам жест разоблачения тем, что и не пытается ничего скрыть. Желание убивать становится дозволенным и смягченным благодаря юмору. Информационная открытость насилия меняет методы санкционирования несогласных. Современный тоталитаризм не столько карает, сколько отменяет субъекта, включая разрекламированную в сериалах культуру тотального canseling: он маргинализирует его, вытесняет на околицу бытия, действуя путем беспощадного убийственного юмора.

Левые кричат о правах всего человечества, правые – о правах этнической общины, но, будучи втянутыми в либеральные игры, левые как левые либералы – больше уже не левые, правые же как правые либералы – больше уже не правые. Либеральные коммунисты составляют одно манипулятивное целое с национал-демократами: они меняются ролями в карнавале, воспроизводя инерцию системы, ее перезагрузку. Либеральные патриоты ничем не отличаются от либеральных коммунистов: новые правые, так же, как новые левые, укрепляют глобальную матрицу, делая её внешне подвижной. В уличном балагане всегда есть образы праведника (левого) и злодея (правого), Пьерро и Арлекина, Fa и AntiFa. У трагических избытков системы, которые не успели номинироваться ею, не хватает социальных и духовных сил для консолидации, их пассионарность оказывается истощенной и деморализированной, они превращаются в театральный реквизит идолов рынка.

Экологические протесты, протесты квир, маргинальные скандалы фриков, медиа-хайп политиков, глобальные мечты о трансгуманизме и трансгендере, чудесные антивирусные вакцины и консервативные страхи перед «чипизацией» – всё это черты одного карнавального действа, одного перформанса. Видимость имеет значение: всё лежит на поверхности, которая и есть глубина, выпяченная наружу, гиперболически преувеличенная, слишком реальная и натуралистическая. Все превращаются в героев экрана, в рыночные принты на футболках: возвышенные восточные немецкие социал-демократы, романтические герои Кубы и Чьяпаса, революционеры вроде либерального Гавела и марксистского Че Гевары. Цветные революции смешиваются с классовыми, личина как абсолютное зло и террор как зло относительное, агрессия и самозащита перетекают в друг друга на экране большой игры в названия событий. Здесь все имена лгут и все имена – правдивы одновременно: такова суть постправды. По удачному выражению Э. Тоффлера, глобальный цифровой мультикультурный капитализм постмодерного сетевого общества победил тогда, когда маргинальный герой М. Брандо стал излюбленным персонажем американских домохозяек[132]: не то же самое происходит с Джокером, клоуном, становящимся героем политического ток-шоу, где сериальный смех за кадром выражает легитимацию культуры страдания?

Объясним нашу мысль подробнее. В основе освободительного юмора лежит страдание. Речь идёт о вымученной браваде грустного клоуна, глубоко неудовлетворенного вопиющей несправедливостью бытия. При помощи смеха диссидент диагностирует свою несвободу. Страдание – это самое глубинное ядро бессознательного, передающее наиболее интимное свойство психики субъекта – пассивность. Страдающий юмор романтика реализует право субъекта на ретрансляцию своей экзистенциальной пассивности. Постмодерный смех отбирает у человека пассивность как форму наслаждения страданием, лишая его права наслаждаться импульсом молитвенной трагичности. Если смех становится частью власти, читать «между строк» не представляется возможным. Человеку указывают, где смеяться и когда. La-language анекдота теряет обаяние запретного плода: трансгрессия всё делает анекдотичным и, тем самым, несмешным, подобно тому, как трансгрессия сексуальности (транссексуальность) лишает сексуальности все чувственные объекты.

Современный юмор не может не вызывать возмущения именно потому, что он отбирает у нас экзистенцию аутентичного смеха. Он переносит наше право наслаждаться смехом на заместителя, лишая нас самости. Будучи кастрированными в своей пассивности, мы становимся невротически активными и с головой погружаемся в психоделический экстаз виртуального общения, где работают механизмы газлайтинга и буллинга, при помощи тотального циничного юмора узаконивая метафизическую ненависть в гражданском обществе. Постмодерн победил сатиру, не запрещая её, как это делал модерн, а отменяя, вытесняя на перифреию бытия, маргинализируя путем «конселинга». Империалистический Запад, будучи глубоко разочарованным в колониально усваиваемом им постсоциалистическом блоке, сохранившем остатки коммунистической олигархии, коррупции, этнического фундаментализма и государственной тяжести, не находит ничего лучше, чем воплощать это разочарование в форму эстетизированной юмористической сетевой войны.

Колониальный Восток разочаровывается в западном «предательстве», требуя от симулятивного и равнодушного либерального Отца всё большего и большего реванша, что видно на примере отношений между Украиной и странами НАТО. Двойное разочарование друг в друге стран, входивших в пространство влияния СССР или в сам СССР, и западных стран может сыграть ведущую роль в восстановлении исторической справедливости: хотя это – только потенциальная возможность, одна из флуктуаций развития общества будущего. Действительность показала, что не стоит преувеличивать роль такого двойного разочарования в надежде на новую жизнь: современная война, где Запад воюет против России через своих этнических прокси, продолжающих верить Западу в состоянии нуминозного притягивания-отталкивания его фантазмического образа, продемонстрировала утопизм предположений Славоя Жижека о взаимном отчуждении метрополии и колоний,[133] да и последующая трансформация взглядов словенского аналитика в сторону русофобии подтверждает наш тезис. Взаимный разрыв только тогда сыграет свою положительную роль, когда ему представится шанс оставаться в течение определенного времени вакуумом, лишенной номинации пустотой. Глобализм же, мгновенно оцифровывая трагичность в экранном шоу, такого шанса для эмансипации пустоты не предоставляет. Сетевое общество сужает щели и промежутки, поглощает любые сбои, выпячивает разрывы в качестве смешных игр с «ненастоящей» (смягченной при помощи юмористической эстетики) смертью и развлекательной опасностью.

Главной фигурой смеха, как циничного, так и освободительного, является Трикстер как Тень Героя. Обратимся же к архетипу Трикстера как к центральному первообразу любого карнавала. В чем состоит специфика постмодерного Трикстера? Ведь он так часто воспевается в фильмах как маргинал и провокатор, в которого превращается любой революционер. В чём причины десакрализации культуры протеста в либеральном обществе? Почему смех Джокера несет не возвышенное, а «смешное возвышенно» – пародийную перформативную копию подлинной трагедии? Потому что возвышенное как травматическая реальность (катастрофа) превращается в смешное путем трангрессии, постановки, экстраполяции, символической препарации смерти в фантазм безопасного равлекательного юмористического умирания.

Постмодерн пытается девальвировать эффект кенозиса. Со-умирание Христа с человечеством и co-умирание человечества с Христом репрезентуются как перверзии садомазохизма: вот почему уничижительный юмор с религиозной точки зрения – это «ад», просто сейчас он именутся «газлайтингом». Трангрессивный тоталитарный смех неолиберального постмодерна прорывает любые границы между Символическим и Реальным, одновременно поглощая Символическим страшную тайну и разверстый ужас Реального. Непристойность карнавала не табуируется, а пропагандируется, карнавал становится формулой тоталитарной чистки в обществе. Достаточно видоизменить действительность, перекомбинировав отдельные ее элементы, чтобы вместо настоящей катастрофы получить эстетизированную и выбеленную при помощи спасительного юмора катастрофу, где страшное становится смешным, приемлемым, домашним и понятным, нестрашным. Юмор – это инструмент трансгрессии, механизм символической трансформации Реального в кровавое шоу репрезентации трагедии на экране в качестве развлечения.

Джокер – не бунтовщик и не триггер. Это – самая ложная извращенная копитя Трикстера, фигура симулятивного Мессии, превратившегося в бестию. В условиях, когда идолы власти смеются, а не наказывают, никакой бунт против гегемонии невозможен. Циничный смех власти, которая оседлывает оппозицию, превращает саму оппоизцию в царство ответного цинизма. Джокер – герой номинированной оппозиции, дурак, злой клоун, насмешник, носитель пустоты вымышленного коммуникативного события, порожденного плавающим и скользящим знаком экрана. Джокер приемлем на ток-шоу, но не в окопе и не на баррикаде. Знак, вызревший на почве предварительного символического контекста интерпретации бессознательного, рождает сообщение, сообщение рождает текущий коммуникативный контент, средство есть сообщение, media is a message.

С религиозной точки зрения клоун существенно отличается от юродивого тем, что не способен изгонять бесов. Юродство всегда было признаком освобождения в православной кульутре, элементом экзорцизма и путем к катарсическом очищению от греха и страдания. Юродивый как психотип священного безумца, гениального сумасшедшего, «странного» художника, гонимого обществом психоаналитика, смелого священника, обладающего сакральным метафизическим опытом, предполагает выход за пределы культурных норм в некое пространство Реального – радикального разрыва с гегемонией, – пространства экзистенции и трансценденции. Юродивый способен смеяться не репрессивным, а освободительным смехом. Юродивый пребывает над усредненной культурой большей части общества. Дурак же находится не выше, а ниже того, что связано с культурными нормами среднестатистического обывателя в условиях либерального мещанского благополучия общества потребления и наслаждения. Разве может существовать настоящий Трикстер в условиях, когда власть сама же смеется над собой, ничего цинично не скрывая? Трикстер превращается в самопародию. Бывшая советская богема из диссидентской интеллигенции превращается в клоунов либерального коммунизма и левого либерализма. Бунт против глобальной системы – карикатура на самого себя, часть системы.

Смешное возвышенное, или трагедия, ставшая юмором, порождает эффект дежавю. Речь идёт о чувстве повторения, которое возникает у человека при восприятии катастрофического события. Человеку кажется, что всё это уже было: в многочисленных сюжетах просмотренных им фильмов-катастроф, в фабулах драматических литературных произведений, даже в мультфильмах. И всё это действительно уже было: «Титаник» «гибнул» на страницах романа Моргана Робертсона «Тщетность», пандемия коронавируса расползалась в смешных развлекательных роликах о «смертельном гриппе» и так далее. Сериалы показывали нам падение здания, подобного зданию американских «близнецов», предвосхищая таргедию 11 сентября. Таинственные карпатские «колдуны» («мольфары») предсказывали гражданскую войну на Украине, но их пророчества воспринимались как художественная метафора. На наших глазах вымысел превращается в документалистику. Происходит это не потому, что режиссеры, сценаристы или писатели нечто важное знают о тайных планах элит, хотя момент политической конспирологиии не исключается. И даже не потому, что радикалы и экстремисты воплощают в жизнь сценарии арт-продукции уже после выхода в свет книг и фильмов. Оба этих варианта – возможны, но совпадения подобного рода – гораздо глубже совпадения фактов, которое можно объяснить эмпирическим путем дознания и расследования.

Речь идет о совпадении архетипов, смыслов, фантазмов, желаний коллективного бессознательного общества: о психических глубинных совпадениях. Сюжеты текстов литературы и искусств растут из той же реальности травмы, что и катастрофические события. Если гедонистическая пресыщенность жизнью порождает в коллективном бессознательном упрямое дионисийское желание смерти, идолы фатализма вырываются наружу в инфернальной символике массовой культуры. Обратной стороной фантазма смерти является тщательно скрываемое желание вкусить, наконец, подлинной рискованной жизни, которая невозможна в мире потребления, где все жизненные феномены, при всей их нешней яркости, – до предела симулятивны и однообразны. Нехватка подлинного бытия принуждает субъекта к созданию искусственной метафорической ситуации переживания опыта вожделенной грани между жизнью и смертью с целью «пощекотать» свои усталые от симуляции нервы, подстрекнуть психику, истощенную онтологической скукой. Это способствует созданию огромного количества произведений с танатологическими, хтоническими, монструозными, некрофилическими мотивами. Сюжетами этих произведений пользователи наслаждаются с юмором, сублимируя фантазм, превращая трагическое в смешное. Но самое страшное – в том, что фантазм способен трангресссировать и превращаться в действительное событие. Написанное и экранизированное начинает сбываться, будучи почерпнутой из той же сферы Реального. И становится уже не смешно.

Человек, который, смеясь, наслаждался гибелью Другого на экране, – не важно, был ли этот Другой вымышленным персонажем художественного фильма или реальным ближним на экране социума, погибающим от войны на чужой территории, – теперь этот человек гибнет сам, и смерть его есть Реальное. Если раньше чужая гибель была для человека непристойным развлечением, фашистским оправданием собственного благополучия, наслаждением уютом и попыткой оправдать осуществляющееся зло тем, что гибнут «не такие» люди или «не так уж и гибнут», – теперь такая самоцензура становится невозможной. Шутить над собой гораздо сложнее, чем шутить над другим: смеется тот, кто смеется последним. В таких условиях человеку либо следует принять свою смерть как часть наказания и его искупления, либо продолжать упорствовать в отрицании, высокомерии, насмешках и торге. Немецкий нацист в бомбардируемом Дрездене должен думать о детях Освенцима, но он этого не делает. То же самое касается националистов на Украине и их сторонников. Находиться в состоянии обнажения бездны бессознательного – невыносимо: ведь собственная гибель или опасность таковой вынуждает человека расшиться, разорвать цепочку согласованных нарративов и знаков. Человек осознает нехватку по аналогии с нехваткой Другого.

То, что человек желал ближнему, то, чем он непристойно наслаждался, – смерть, – становится его смертью, действительным событием онтологической истины. Эта истина напоминает человеку о собственной временности и порочности. Танатос, в глаза которому надо взглянуть, пугает. Чтобы перекрыть возникшее от осознания своей порочности зияние, чтобы справиться с ужасом перед лицом обнаженного Реального, перед лицом истины-события, пустыни, экзистенции разрыва, человек вновь обращается к показательному, перформативному, постановочному юмору. Он эстетизирует катастрофу в новое кровавое шоу, которое бы по своим основным паттернам и механизмам повторяет уже знакомые сюжеты прочитанных книг, просмотренных фильмов, прослушанных новостей. Массовый психоз на Украине, паника, возникшая в ходе проведения Россией специальной военной операции, неминуемо напоминает о невыносимой вине за обстрел украинсикми войсками Донбасса. Вине, которая тут же сублимирует ужас перед лицом Реального в реалити-шоу сошедшей со страниц книг катастрофы. Собственная смерть как напоминание о наслаждении смертью превращается в новое наслаждение.

Это способствует трансформации экзистенциальной вины в жестокое истерическое шоу по архетипному образцу сценария Великой Отечественной войны: «Киев бомбили», – апеллирующему к прообразам советской памяти.

Личная жестокость превращается в жестокость по отношению к культуре и цивилизации: в метафизическую ненависть ко всему русскому вообще, – доселе присутствовавшую в бессознательном и выливавшуюся в отдельные сюжеты культуры. Частный случай становится универсальным паттерном. Реальная катастрофа снова становится экраном: происходит вторичная перекодировка. Если сначала трансформации подвергалось тайное желание гибели Другого или тайное желание насладиться смертельной опасностью, то теперь маски толерантности сняты: в Символичекое трансформируется сама смерть. Юмор снова приходит на помощь, визуализируя в картинку или поэтизируя в идеологему невыносимую тяжесть бытия, бытия-к-смерти, бытия, фатально тоскующего по воскресению жизни и тайному имени Бога.

3.9. От моего имени, вместо меня, без меня

Травмированный субъект никогда не говорит от своего имени. Он артикулирует свое ущербное «Я» через заместителя, двойника, зеркало – Другого. В психоанализе травмированным является любой индивид, приравненный путем нетрадиционной математики к нулю, выражающемуся через единицу, не равному себе, не тождественному себе[134]. Мы не можем окончательно утверждать исключительно компенсаторную функцию лакановского зеркала: в традиционном богословском дискурсе софиологической рефлексии мира как зеркала Бога Абсолют выражает себя через свое земное отражение не в силу своей ущербности, нехватки, неполноценности, а всецело – от переизбытка. Именно избыток божественной любви побуждает Абсолют к эманации в мир, становящийся зеркалом Господа. Быть зеркалом – потребность человека, который нуждается в том, чтобы отражаться, и в том, чтобы отражать, выполняя одновременно функции Раба и Господина. Равным образом и в классическом искусстве театра, сцены, модерной метафоры автор-творец воплощает свою экзистенциальность в зеркале аутентичного текста, трагически неспособного передать всю полноту (но не ущербность) его замысла. Иначе дело обстоит в перформативном обществе экстатической коммуникации, где травма встречается с другой травмой через посредничество непроницаемого Воображаемого, в результате чего многочисленные зеркальные «Я» выполняют исключительно иллюзорно-компенсационные функции.

В современном информационном обществе человек никогда не демонстрирует себя непосредственно от своего лица. Если понимать под «лицом» обнаженную уязвимость истины Левинаса, у нас отсутствует голос самости. Конечно, мы понимаем, что истина – беззащитна не только в мире информации и симулякров. Истина – беззащитна вообще. Человек с точки зрения психоанализа – это пустота бессознательного, пустыня Реального, страшная пропасть, пробел. В семиотике это называется «нулевой фонемой» – голосом без голоса. В математике ноль – единственное число, которое не равно самому себе, потому что не тождественно, потому что может в позиционной системе счёта выступать отправной точкой любого числа: так, начиная счёт с нуля, условно принятого за единицу, мы получаем девятку в счете до десяти, начиная счет с нуля, принятого за двойку, мы получаем восьмерку и так далее. Человек – это ноль, выражаемый через единицу: Другого.

Человек – актер в собственном спектакле жизни: он идентифицируется под взглядом Другого, «играет» на публику, выполняя предписанные Другим роли, ему нужны аплодисменты и, если хотите, помидоры из зала: кнут и пряник, поощрение и наказание, приз и санкция – это равноценные означающие Отца как Большого Другого, сурового и милостивого. Другой, предоставляя означающее – санкцию или приз, – является инструментом самоопределения как обретения бытийного места субъектности, её статуса. Сомерсет Моэм прекрасно это показал на примере судьбы своей героини Джулии Ламберт, которая играла в жизни, но не лгала на сцене. Быть изменчивой Джулией – это быть нулем, выраженным через единицу, быть пустым субъектом, выраженным через Другого. Все мы – коллективная Джулия, зеркало Жака Лакана, нарцисс, любующийся на воду в состоянии Я-либидо, Алиса в Зазеркалье. Будучи лгуньей в повседневной жизни, Джулия – настоящая только на сцене, в прстранстве произведения искусства. Создавая в своем романе театр в театре, Моэм с восхитительной точностью предсказал современный психоанализ: он противопоставил ложную правду мира правдивой лжи искусства. Мир лжет через реальные события, а театр говорит праву через вымысел. Типизация в искусстве передает через вымышленные фабулы самые глубинные, сущностные, пласты бытия, его архетипы. Конкретизация фактов в мире фальсифицирует его события в реалити-шоу. Если истина – театр, театр – истина. Истина на экране постдокументалистики начинает играть роль самой себя.

Чтобы понять лживый смысл экранной культуры современной жизни, необходимо осознать условность и иллюзорность несколько легитимированных парадоксов. Первый – противоречие между сентиментальностью и жестокостью. Между ними нет альтернативы и нет выбора: сентиментальность служит маской для жестокости, – такова игра идолов театра. Второй – противоречие между вестернизацией и прогрессом: Запад претендует на единственный источник модернизации для «отсталых» народов, как в колониальной, так и в постколониальной парадигме, поэтому он будет пытаться с одинаковой интенсивностью сентиментальности, или что то же самое, с одинаковой интенсивностью жестокости, говорить от их имени. «Альтерглобализм» себя не оправдал, оказавшись либертарианской утопией: мир снова поляризовался, именно потому, что многополярная глобализация (глоболокализация, глобализм, адаптированный под локусы) проявила свою беспомощность под давлением мондиализма.

Третье – противоречие между общим и частным: глобализм как частное всегда маскируется под космизм как универсальное, целое, холическое. Ничего общего с соборностью человечества это не имеет. В крайнем случае мы получаем манкуртство и космополитизм как рыночные симулякры криптокосмического мироощущения глобализма. Четвертое – противоречие между условными «отличиями»: отличие и отличие – это иллюзия выбора между тем же и тем же в ситуации, когда на самом деле такого выбора не предоставляется, ибо рынок унифицирован. Преувеличивать отличия идентичностей субъектов, – значит, играть по правилам мультикультурализма, который является постмодерной медиа-маской глобализма. Преуменьшать эти отличия – это значит – тоже играть в глобализм, но в форме гиперглобализма. В любом случае, мы будем иметь дело с игрой идолов, прямой или опосредованной, или уничтожающей коды культурно-цивилизационной памяти (гиперглобализм), или манипулирующей ими в качестве жандармских инструментов национализма (мультикультурализм), или выставляющих их на продажу в качестве туристических диковинок этнографии (глоболокализм).

В современном мире все означающие – это симулятивно-коммуникативные имена имён, которые утратили первичный сакральный опыт единого онтологического Имени. Одни знаки называют другие. Другие знаки читаются через первые. Это приводит к репрессивному смеховому оптическому опустошению вещей. Наука больше не является независимым экспертным знанием: она превращается в инструмент политикума. Чувство социальной несправедливости через присвоение добровольного общественного участия идолами языка и рынка в глобалистическом оседлывании левых движений оборачивается цифровым рабством якобы свободного человека, способного реализовать свою индивидуальность только за компьютером. Скука, тоска, отчуждение носят престижное имя «креативности». Человек, который не может себе признаться, что он – ущербен, болен и одинок, превращается в креатора, в «активного» и «успешного» героя нашего времени, создающего бесконечное количество симулятивных акций – коммуникативных событий, рождающихся исключительно из дискурса, задающего тренд, бренд, имидж. Человек, потеряв пассивную глубинную способность к созерцанию, уединению и творчеству, мнит себя потребителем и производителем одновременно, воображает себя могущественным «продвинутым» творцом, независимым субъектом купли-продажи собственной пиар-идентичности. Его труд и отдых полностью посвящены этому, безусловно, внешне увлекательному процессу.

Что же на самом деле представляет из себя пресловутая «креативность»? Это – новая форма глобального хуторянства, продукт бегства субъекта от свободы. В состоянии скуки и отчуждения субъект ускользает из времени в пространство, которому полностью подчиняет своё личное время, согласуй его с темпами продвижения капитала в информационном обществе. Человек отдает свою самость главному герою связанного информационным временем пространства – машине желаний, – которая за него выполняет его предназначение – быть человеком. Стоит ли говорить о конце идеологии в мире, где устанавливается новый мондиалистский политический порядок, стремящийся к абсолютному монополизму? Этот политический порядок, не имеющий ничего общего с ценностями аутентичной демократии как свободы, должен пообещать человеку нечто привлекательное в обмен на свой тотальный контроль. И он обещает «креативный образ жизни», в рамках которого пользователю сети предоставляют возможность непрерывной реализации собственных творческих способностей посредством многочисленных интерсубъективных и кросскультурных взаимодействий. Как результат отчуждения и интерпелляции в Символическое креативность является суррогатом творчества в сетевом обществе.

О каких символических интеракциях в Интернете может идти речь? Недаром Жан Бодрийяр назвал эти процессы «экстаз коммуникации»[135]. Слишком далеко общение с Другим в сети стоит от античного понимания диалога как взаимного проникновения логосов, смыслов, приводящего к взаимному же обогащению собеседников, к духовному постижению Я через Другого. Почему коммуникация, в отличие от диалога, – ризомна, поверхностна, ситуативна и имеет вид, скорее, делового, партнерского бизнес-общения, нежели подлинного душевного понимания? В то же время, если она обладает прагматической природой, почему она при этом – экстатична? Откуда берется чувственность там, где – «только бизнес и ничего личного».

Прагматизм коммуникации рождается из психоаналитической ситуации краха патернализма – «смерти Отца». «Кастрация» означает резекцию, удаление, отрезание, всякого морального авторитета, падение всех табу, исчезновение покровителя, который одобрял или осуждал, поощрял или санкционировал человека, одаривал или наказывал его, определяя векторы метафизической идентичности расколотого субъекта (Эдипа) под своим Сакральным Взглядом. Что значит взгляд матери на любящего сына или скупая шутка командира для солдата перед боем? Это значит – всё. Поддержка. Защита. Покровительство. Ласка. Экзистенциальный смысл жизни. Если он утрачен, наступают невыносимость, боль и ужас. Свобода от означающих становится бременем и непосильной ношей. Она пугает, как любое Реальное, слишком Реальное, невозможно Реальное – пустота Реального, пропасть.

Человек теперь – весь одиночество и весь – свободное отличие. Мы уже говорили о том, что повышенная индивидуализация приводит к добровольному бегству субъекта от своей мучительной свободы. Рассмотрим этот вопрос с точки зрения психоанализа коммуникативных практик в сети. Добровольная отдача своей свободы означает реакцию на трансгрессию желания – пересечение желанием границы и его переход к Другому. Человек перекладывает свой фантазм на Другого, проецирует его на Другого напрямую, отдает Другому свое бессознательное. Но кому его отдать, если Бог умер? Появляется гротескный заместитель Отца в лице машины – сначала в раздробленном виде, в лице многочисленных виртуальных собеседников в сети, на которых человек переносит свою бытийную сущность, свою бездну, свою базовую травму. Потом многообразные проявления сталкинга в виде бомбардировок сознания субъекта противоречивыми медиа-вирусами аккумулируются в более-менее единый целостный монистический образ Большого Другого – машины желаний в целом, искусственного интеллекта.

Соучастие здесь цинично имитируется. Заместитель Отца не способен никого любить. Многочисленные «воспитанники» этого извращенного технократического заместителя – виртуальные пользователи – также не способны любить. Это ситуативное, контекстуальное, прагматическое, компенсационное, а не духовное общение. Другие, слишком другие, выполняют функцию насмешников – либеральных ироников, – которые подтрунивают над человеком путем газлайтинга, уничижительного юмора, служащего прикрытием катастрофы, отказываясь предоставлять ему означающие, одобрять или осуждать его, умаляя его протестное бытие вопреки. Отсюда – такая страстная тяга к «лайкам» и болезненный экстаз, который сопровождает коммуникацию: человек испытывает невыносимее страдание от самого себя и очаровывается своими собеседниками, мучительно, настоятельно требуя от них внимания. Это страстнее завороженное очаровывание является одновременно горячим и холодным, оно пронизано медитативной психоделичностью уединения за экраном. Отсюда возникает сравнение экстаза коммуникации сети с наркотическим опьянением – «фасцинацией».

Фасцинация предполагает поверхностный и рассеянный характер общения, но при этом и его ситуативную невротическую страстность. Собеседник как объект фасцинации – натуралистически близок, но одновременно находится на некотором символическом отдалении. Чем дальше он отстраняется от нас, тем сильнее нас влечет к этому невидимому объекту желания. Он напрочь лишен нехватки – уязвимости, слабости, трещины, которая вызывала бы наше искреннее участие и этическое сопереживание по отношению к его травме. Дистанция делает его идентичность непроницаемой и «гладкой»: это либо ангел, либо демон, либо «друг», либо «враг», в таком человеке – всё мифологично, не остается ничего собственно человеческого, сложного, неоднозначного. Мифологизация Другого как Воображаемого Реального в виртуальном пространстве окружает человека многочисленными трикстерами: френды, подписчики, коучеры, рекламисты и другие жрецы, маги и чародеи глобального села предлагают человеку ситуативные, изменчивые, текучие, динамичные контакты по любым кейсам и вопросам, на все случаи жизни. В такой ситуации можно ли полноценно быть, любить, болеть и умирать? Лечиться у многочисленных «докторов»? Отпеваться у многочисленных «священников»? Представленная в сети, смерть человека, его физическое умирание, превращается в танатологическое развлечение для многих пользователей. Человек не просто верит им: ему хочется, чтобы за него верили, верили от его имени, верили вместо него, верили, потому что сам человек в состоянии тревоги пустоты и нехватки смысла испытывает потребность в сакральном опыте, который он сам не в состоянии пережить, делегируя своё право идолам пещер.

Славой Жижек сказал: «У каждого честного человека есть глубокая потребность в том, чтобы найти субъекта, который верил бы вместо него»[136]. Мы бы сказали: не у каждого человека, а у человека ущербного, травмированного, расколотого, лишенного Отца, лишенного самости, – впрочем таким в глазах циничных психоаналитиков предстает каждый из нас, и вопрос состоит только в механизмах лечения и достижения катарсиса. Как часто поэтам говорят: «Вы нас спасаете! Что бы мы делали без вашего мужества?» Речь идет о мужестве быть частью, мужестве быть собой и мужестве принятия бытия к смерти, то есть, о самых глубинных качествах человеческой души, связанных с созерцанием, верой, молитвой, медитаций, совестью, с самой человеческой природой. Поэты как будто превращаются в новых идолов – идолов театра, – замещая человеку Отца, компенсируя нехватку веры. Они становятся теми двойниками, на которые человек переносит самые глубокие, пассивные, страдательные, свойства своего бессознательного. И не только поэты – вообще все пользователи сети – друг для друга выполняют такие поэтические функции, превращаясь в новых божеств.

Взаимодействие людей представляет собой сквозную экстраполяцию личностных качеств на Другого. В этом коммуникативном пространстве взаимное означивание – обмен номинациями – происходит стихийно, но в то же время подчиняется некому предварительному символическому контексту интерпретации, заранее вбрасываемому дискурсу, который невидимо управляет кажущимися стихийными процессами взаимообмена. Чтобы понять сущность премедиации как мировоззренческой и смысловой предпосылки общения, его виртуальной платформы, задаваемой методистами и коучерами, рекламистами и администраторами социальных сетей, приведем пример детективных и приключенческих фильмов, сериалов, где виновные известны заранее. В таком случае нам интересно не кто убил, а как раскрывается убийство, не кто виновен, а как виновник приходит к осознанию своей вины или как он разоблачается. Так, в телесериале Татьяны Лиозновой «Семнадцать мгновений весны» истина как критерий добра и зла предстает известной заранее, она является предварительным контекстом интепретации.

Нам заранее известно, на чьей стороне правда. Фильм с предварительной интепретацией воплощает средневековый диалог – диатрибу: собеседникам известна божественная истина, она не требует доказательств, они просто приходят к ней в результате взаимного направления друг друга по должному пути. Детектив раскрывает злодеяния своих противников, а мы следим за ним. Пациент безоговорочно верит врачу, послушник – священнику как носителю истины. Истина предшествует античным доказательствам риторики, логики, диалектики, она пребывает вне всего (разрыв). Она – зачатие нового диалектического ряда, новой цепочки символических означающих. Из этих опережающих смыслов и проистекают все дальнейшие взаимодействия. В условиях смерти истины в сети её заменяет гегемония руководящего организованным хаосом узла главной экранной платформы, верхнего хаба управления, машины желаний.

Предварительный смысловой порядок действий составляет общий виртуальный сценарий коммуникации. Эти правила игры нельзя нарушать. В народной традиционной культуре существовали профессиональные плакальщики и плакальщицы: они выполняли за человека функцию скорби или выражения скорби, оплакивая покойного. Они также могли с легкостью становиться скоморохами и клоунами, когда смерть, следуя танцу Шивы от разрушения к созиданию, обращалась праздником. В пронизанных фольклорными карнавальными мотивами фильмах Сергея Параджанова и Эмиля Кустурицы мы созерцаем, как традиция в качестве предварительного символического порядка порождает своих героев как носителей её частиц и элементов, ее смыслов и означающих. Так, из предварительного контекста смыслов рождаются новые сообщения, значения и символы. Человек, погружаясь в смысловой контекст, сталкивается с уже наличными символами и создает новые путем наполнения их собственным бессознательным. Он непрерывно проецирует себя на других как носителей означающих, требуя от них номинации. Имеем эффект объективации: Другой – на самом деле не Иной, а проекция нашей собственной Тени в образе, с которой человек вторично идентифицируется. Он видит не Другого, а себя же, зависит от себя же, как от внешней объектной силы, требует что-то от себя же. Так общими усилиями формируется Символическое Реальное – новая Вселенная общения. Тени и заместители, функционирующие в этой Вселенной, имеют множество проявлений: от тибетского барабана, который молится за человека, до смеха за кадром, который радуется за человека. Человеку подсказывают, когда ему выкрикивать речевки на митингах, когда аплодировать, когда смеяться, когда плакать, когда переживать. У него появляются заместители, двойники, другие. Эти другие перенимают от человека все его глубинные психические качества.

Пока я отдыхаю, за меня трудится Другой. Среди качеств, передаваемых Другому, следует назвать активные и пассивные. Активность предполагает способность к действию. Пассивность – способность к переживанию. Пока я действую, за меня переживает Другой. Пока я переживаю, за меня действует Другой. Мы имеем дело или с переживанием без действия или с действием без переживания. Перенос на Другого своей активности и есть «интерактивность». Как видим, интерактивность приводит к пассивности, но это – пассивность пустая, потому что переживание не приводит к поступку. Она еще называется «невротическая пассивность». Человек паникует, нервничает, истерит без толку. Перенос на Другого своей пассивности называется «интерпассивность». Интерпассивность приводит к активности, но эта активность – тоже невротически пустая, потому что поступок не сопровождается ни чувством, ни рефлексией.

Человек суетится без толку, имитируя бурную деятельность на пустом месте.

Чтобы отдыхать от самих себя, мы нуждаемся в заместителях. Причем, те из них, которые перенимаю нашу пассивность представляются даже важнее тех, кто перенимает нашу активность, потому что таким образом человек лишается религиозного усилия, предпринимаемого за него Другим. Посредством отказа от собственной самости я могу дышать свободно, но я полностью несвободен. Я лишен чувств вины, судьбы, ответственности, пустоты, смерти и тревог, связанных с ним. Идолы рынка, пещер, рода, театра всё предпринимают за меня и вместо меня. Я жертвую собой ради Другого, но это не есть традиционная сакральная жертва. Если сакральная жертва приводит к установлению связи с божественным миром путем освящения наличного порядка бытия, то здесь бытие оказывается полностью потерянным, кастрированным: такая жертва не обогащает меня моей же сущностью. Отдавая, я не приобретаю. Я лишен самореализации через акт самоотдачи, я лишен любви. Эта жертва путем замещения компенсирует нехватку и опустошает одновременно. В принесении традиционной жертвы человек не лишается способности созерцать, чувствовать и молиться. Здесь он теряет всё. Этим раб Божий отличается от раба идолов.

С появлением Интернета и его бесконечных интерактивных возможностей: игр, виртуальных платформ, веток комментирования, площадок для взаимного рецензирования творчества, запасов первоисточников в виртуальных библиотеках, – мы не стали больше читать, не начали больше творить, не научились как следует спорить. Клиповое мышления, варьируя картографию фрагментарных образов, выстраивает свои мимолетные мозаики и цепочки, растекаясь вширь, поверхностью, но не проникая вглубь, в сущность вещей. Киберпространство, приобщая к комьюнити, лишает человека подлинного общения и подлинного сообщества, дискредитируя общественную сущность человека своими внешними означающими. Меня лишают способности наслаждаться общением, вынуждая принимать участие в некоем шоу, где собеседник наслаждается за меня и от моего имени. Входя в баннер, каждый из нас получает двойное послание: «Наслаждайся – не наслаждайся». Я могу наслаждаться, но только через Другого, значит, не могу. Двойное послание вызывает растерянность и опустошение. Меня уже больше нет. Виртуальная экранная культура имеет развлекательный, но при этом интерактивный характер, побуждая к наслаждению и отнимая право на него. Жижек отмечает, что с появлением цифровых носителей информации он начал смотреть гораздо меньше фильмов, чем раньше, откладывая удовольствие на потом, потому что компьютер, накапливая коллекции кинолент, уже «все делает за него»[137].

Символический обмен породил очень яркие проявления интерактивности и интерпассивности в посмодерных условиях катастрофы и гибридной войны. Если всё есть транскультура, транссексуальность, трансгрессия, война есть «транс-война». Путем символических интеракций происходят постоянные взаимные проекции и переносы фантазмов. Огромное количество пользователей Интернета, «диванных» пацифистов, невротически ведут бесконечную войну за мир, потому что кто-то другой за них страдает и умирает на этой войне, будучи уничтожаемым агрессором, подвергаемым геноциду и так далее. Ситуация с российским либерально-пацифистским движением, сторонники которого изъявляют сочувствие к неонацизму на Украине, прекрасно показала невротическую активность носителей толерантности, уравнивающей жертву и агрессора и потакающей социальному злу путем поддержки теневой стороны конфликта по формуле «каждый наслаждается по-своему». Огромное количество «диванных» милитаристов невротически сопереживают не столько победе, сколько самой войне, потому что кто-то действует, воюет, служит Родине, борется с нацизмом, погибает «за них», следовательно, можно проявлять обсессивную пустую пассивность, основанную на рессентименте, личных виктимных комплексах и садомазохистических склонностях, трансгрессируя свой Танатос на экран.

Невротическая активность пацифистов как следствие интерпассивности и невротическая пассивность милитаристов как следствие интерактивности – это проявление перформативного дискурса экрана компьютера, а не реального события войны, это – игра идолов, оцифрованная катастрофа, эстетизированная и вычищенная добела даже в своем гиперреализме, потому что это – гиперреализм симуляции. Аналогичная ситуация складывалась с невротически активными «ваксерами» и невротически пассивными «антиваксерами». Первые впадали в панику, гипертрофируя опасность от коронавируса, потому что кто-то болел, страдал, умирал «за них». Вторые входили в состояние ступора и отрицания опасности, потому что кто-то боролся, действовал, лечил, изобретал вакцину «за них».

Символическое Реальное устроено таким образом, что креативные космополиты из числа неолиберальной и леволиберальной интеллигенции поддерживают этнический расизм, что продемонстрировал мир на примере поддержки Украины со стороны интеллектуальных, медийных и богемных кругов ЕС и США. Поскольку Донбасс – далеко и страдает «за них», можно позволить себе сублимацию собственного желания смерти в виде скрытой кровожадности. Кровожадности, спрятанной под маской морализаторства и сентиментальности, поддельного гуманизма и имитированной жалости. И здесь дело не только в том, что либеральный проект предполагает осознанную поддержку национализма с экономической и политической точки зрения. И не только в том, что релятивная логика плюрализма, провоцируя цинизм и пустоту, приводит к новой компенсационной тоталитарности. И не только – в добровольном отказе от свободы в условиях смерти Отца. Речь идёт о замещении и вторичном перенимании на себя качеств заместителя: человек переносит на Другого свои качества, чтобы затем пожражать им, играя роль себя же в глазах своей Тени.

Всё происходящее можно объяснить тем, что даже очень скромный и боязливый человек в сетевой реальности может компенсировать свою нехватку аватаркой в костюме воина, если «кто-то там» сражается за него. Благонравная домохозяйка, за которую наслаждается кинодива или порнографическая модель, вполне может использовать картинку заместителя в качестве личной фотографии и презентации. Западные колониалисты, на которых и за которых трудятся аборигены колоний, перенимая их активность, вполне могут позволить себе попейзански и по-сибаритски наслаждаться туристическими диковинками экзотического этнического мира местных. По той же причине, только с уклоном в интерпассивность, западные новые левые, представители постколониальной парадигмы, за которых страдают аборигены, могут страстно бороться за их права. Университетские преподаватели из богатых классов всегда сопереживают пролетариям. Так, родители гордятся своими детьми, вынуждая их компенсировать их собственные нехватки, в карьерном отношении.

Возможен ли в таких условиях прорыв к подлинному диалогу? Как выйти за пределы Символического? Между строк гегемония поощряет к наслаждению там, где запрещает всякое наслаждение: раб гегемонии получает от своего господина – извращенного Отца – несовместимые призывы к интерактивности («Наслаждайся!») и интерпассивности («Не наслаждайся!»). Например, западный мир как фигура гротескного Отца предлагает среднестатистическому украинцу двойное послание из разноречивых нарративов, которые, на первый взгляд, – альтернативны и не совместимы друг с другом: быть космополитом и быть этницистом, быть либералом и быть националистом. Все мы знаем, что глобальный мир поощряет и использует фундаментализм как свой политический и экономический инструмент, оправдывая этнические химеры в лицемерной политике военного пацифизма, пассивной толерантности, мультикультурализма и плюрализма. Чтобы согласовать эти два послания в голове пользователя и не допустить его шизофрении, используется метод ложного гуманистического доказательства по защите прав человека, согласно которой каждый имеет «право» на личную свободу, на личное наслаждение, на личное удовольствие, пока кто-то действует за нас и от нашего имени.

Взаимно связанные интерактивность и интерпассивность как элементы двойного послания к пользователю от невидимого господина напоминают догматы протестантизма. Перенесение на Большого Другого своей судьбы в догмате Предистенации, согласно которому Бог уже всё решил сам, до сотворения мира, приговорив одних людей к вечным мукам, а других избрав на вечную жизнь, делает человека пассивным фаталистом, обреченным на догадки по поводу своей избранности к спасению. Впрочем, и сама убежденность в избранности к спасению как состояние веры также переносится на Большого Другого, перенимающего не только активное решение, но и пассивное состояние. Это проявляется в том, что человеку предоставляется знак спасенности в виде благодатного действия Святого Духа в душе спасенного. Значит, потеряв пассивность веры, созерцания, молитвы верующий становится невротически активным: отсюда – работоспособность и трудолюбие лютеран и кальвинистов, давшие основу буржуазному этосу[138], духу капитализма.

Активность и пассивность оказываются одним и тем же состоянием взаимной трансгрессии. Пользователи новых медиа – это своеобразные виртуальные протестанты. Нас убеждают в том, что спасение и избранность, невротическая активность и невротическая пассивность – это наша сущность. Невротическая пассивность объясняется «креативной» толерантностью к этническим химерам матери-одиночки, к идолам рода, ко всевозможным неонацистским извращениям, там, где подлинные действие и творчество не являются возможными. Активность объясняется идолами рынка, всевозможными интерпретациями либерального языка насилия, химерами социальной справедливости, добровольным и добродушным политическим участием Фореста Гампа в «мировой» либерал-демократии. Паника в условиях пандемии – то же самое, что полное её отрицание, ведь имитация бурной деятельности не есть деятельность и ничего не решает. Крайности радикального патриотизма – так же губительны для страны, как и крайности боевого пацифизма, ибо направлены на гражданский раскол общества. «Наслаждайся» – то же самое, что «не наслаждайся». Наслаждаться национализмом в рамках постмодерной политики мультикультурализма – то же самое, что стремиться в космолитическое глобальное общество, для которого мультикультурализм является всего лишь маской прикрытия колониального глобализма. За каждой нежностью скрывается жестокость. За каждым милосердием – агрессия.

В оптике премодерного первоединства человек испытывает тревогу судьбы и смерти. Неспособность переработать этот страх путем мужества быть частью приводит человека к интерактивности – добровольной передаче своей активности другому человеку, который действует от его имени. «Наслаждайся!» – отвечают ему. Так рождается пассивность, проявляющаяся в том, что человеку через идолов рода предоставляется возможность наслаждаться своими травмами, реваншистскими и мстительными этническими химерами, наслаждаться смертью для преодоления страха перед ней. Формируется хтоническая инфернальная мифология неонацизма как симптом матери-одиночки – новая тератология, новое квазирелигиозное учение о чудовищах матери-земли.

В оптике модерного разъединения человек испытывает тревогу вины и ответственности. Неспособность переработать этот страх путем мужества быть собой приводит человека к интерпассивности – добровольной передаче свой пассивности другому человеку, который бездействует (наслаждается) от его имени. «Не наслаждайся!» – отвечают ему. Так рождается активность, которая проявляется в том, что человеку через идолов рынка предоставляется возможность добровольного социального участия – якобы борьбы за общественную справедливость, при помощи которой удовлетворяются потребность в индивидуализации и страх вины. Формируется постмарксистская альтерглобалистическая идеология апроприированных глобализмом новых левых как мнимая альтернатива правым радикалам.

На самом деле либеральные «фа» и либеральные «анти-фа», пассивность и активность, правые и левые, националисты и постмодернисты, мать-одиночка и Форест Гамп, этноцентристы и космополиты являются гранями одной и той же глобальной машины. В современной оптике неомодерного возъединения человек испытывает комплексную тревогу пустоты и отсутствия смысла. Неспособность переработать этот страх путем мужества принять принятие приводит человека к синтезу интерактивности и интерпассивности – полной передаче всех своих качеств Другому – идолу пещер, – который осуществляет тотальный захват самости, апроприируя наши способности мыслить, чувствовать, действовать. Человеку отдается двойной приказ: «Наслаждайся и не наслаждайся!», «Будь пассивным и будь активным!», «Чти этнический национализм и будь при этом открыт миру мультикультурализма и космополитизма!» Так глобальный контроль становится всеобъемлющим: ведь у человека отбирается всё, машина полностью управляет им. Подобная всеобъемлющая биологическая власть может удержаться только в том случае, если не будет скрывать свои «оседланные» избытки, но будет репрезентовать их как неизбежные травмы, исходя из перформативной модели поведения как открытой демонстрации непристойности (гиперреализм симуляции, или синдром Шерон Стоун). Так глобализм посредством левого «активного» мультикультурализма поддерживает правый «пассивный» неонацизм, не скрывая его, но обыгрывая на экране в кровавом реалити-шоу.

Активные и пассивные невротики в равной степени боятся паузы в разговорах, интенсивно стремясь её заполнить судорожными выражениями паники, радости, гнева, насмешки, неуместных хлопотов. Эта суетливая сконфуженная поспешность является симптомом страха перед Реальным, которое выявляет пауза в разговоре. Пауза – это окно в пустыню бессознательного, просвет в дискурсе, трещина, разрыв, вакуум в символической структуре: она дает прямой выход глубинным импульсам нашей самости посредством сбоев в языке, расхождений в цепочке его символических означающих. Подтекст паузы проявляет глубинное ядро идентичности. Именно поэтому «сшитый» человек боится остановок речи, пауз и подтекстов. Очень важно залатать подтекст игрой дискурса, нарочитым нагромождением пустых слов, идолами рынка. В этом и состоит известная в семиотике фатическая функция речи – исполнению речью ритуального предназначения бесполезной болтовни, демагогии, «церемониальных» вежливых бесед, имён, отражающих другие имена. «Я рад вас видеть!» – пример ритуального высказывания, которое мы всегда воспринимаем как метафору вежливого безразличия: «Почему ты говоришь: «Я рад тебя видеть!», – если ты действительно рад меня видеть?» Однако данное высказывание – не всегда симптом: иногда оно является фантазмом: чистой правдой, которая выглядит и действует, как ложь. В таком случае не следует искать подтекста там, где его нет: если человек говорит, что он рад вас видеть, не надо обманывать себя, он действительно рад вас видеть.

Пустая речь предполагает неразрывную связь интерактивности и интерпассивности. Кто-то действует за меня, тем самым виртуально действую я, кто-то не действует за меня, тем самым виртуально не действую я, я действую за другого, тем самым виртуально действует другой, я бездействую за другого, тем самым другой виртуально бездействует. Различение между этими состояниями становится почти неуловимым: чрезмерный альтруизм бездействия является жестокостью насилия, чрезмерная жестокость альтруистически верит в свою безвредность. Гордость за кого-либо и стыд за кого-либо становятся одним и тем же состоянием, потому что виртуальное является реальным, а реальное – виртуальным, мультикультурное – волюнтаристским, а волюнтаристское включается в мультикультурность. Яркий пример этому: русская леволиберальная «мультикультурная» «демократическая» оппозиция, представители которой испытывают стыд: они не хотят называться русскими из-за якобы «насилия» спецоперации, но при этом наслаждаются насилием, чинимым украинскими правыми радикалами, то есть, – самим источником насилия, самим агрессором.

Как известно, интерпретацию невозможно завершить: идолы рынка бесконечно переворачивают, извращают, трансформируют и толкуют слова в языке. Михаил Бахтин говорил, что интерпретацию можно только механически прервать[139]: этот момент насильственной остановки диалога глухих и есть расшивкой – прорывом Реального сквозь толщу Символического, прорывом бытия, сквозь ограничивающий его язык с дальнейшим восстановлением гармонии между бытием и его домом – перепрошивкой. Функцию эту часто выполняет подлинное искусство – театр, музыка поэзия, – представляя собой истинное событие посреди сплошной лжи. Подлинный экзистенциальный удар по символическим цепям наносит религия, особенно, христианство, возвещающее нам через событие Воскресения нулевую точку восстановления субъектности без опоры на внешние авторитеты, из самого себя, из небытия. Прорыв также является целью клинического психоанализа, напоминающего средневековые процедуры экзорцизма или античный катарсис.

Итак, мы окончательно убедились в том, что субъекта в современном мире утраченных возможностей бытия не существует: человек – это ноль, выраженный через единицу, артикулируемая через Другого пустота. Человек осуществляет двойное действие: в условиях ироничного равнодушия реальных ближних сначала он создает себе искусственных других, проецируя на них свои пассивные и активные, негативные и позитивные качества. Так, человек формирует вокруг себя символическое пространство плюральных означающих – Символическое Реальное, собственную спроецированную Тень во множественном числе. Затем человек входит в это символическое пространство воображаемых других и вторично идентифицируется с ними, получая от них означающее и попадая в зависимость от внешних сил, в роли которых выступает он сам. Чем больше таких других, тем сильнее растерянность человека и тем сильнее желание сбежать от своей свободы выбирать тех или иных других. В результате бегства от свободы появляется единый Большой Другой говорит от моего имени и вместо меня, а я говорю посредством Другого. Так, утратив Бога, человек творит себе кумира.

Означает ли наличие заместителя, что человек всегда обманывает, всегда играет роль? И одно ли это и то же: обманывать и играть роль? В романе «Театр», с которого мы начали наше повествование о других, сын актрисы Джулии Ламберт, Роберт, говорит, что боится без стука войти в комнату матери, потому что опасается никого там не застать: матери, растворенный в многочисленных двойниках, не существует в качестве субъекта вне своих ролей, образов и репрезентаций[140]. Тем не менее, рассуждая о способах репрезентации субъекта и о способах репрезентации бытия в языке, мы можем выделить два способа репрезентации: метафору и метонимию. В метафоре между значением и знаком, референтом и репрезентантом, означаемым и означающим, имеет место поэтическая дистанция, зеркало, образ, отражение, интепретант. Это – всегда спектакль. Он имеет классическую триадическую структуру знака по Ч. Пирсу: референт (Реальное), интепретант (Воображаемое), репрезентант (Символическое)[141]. Между реальностью референции и репрезентацией референта существует спасительный зазор в виде постановки, художественного вымысла, Воображаемого. Метафора – это правдивая ложь: она использует вымышленный сюжет, через который говорит сущностную правду о глубинных тайнах бытия. В психоанализе метафора называется «симптом»: одно явление, указующее на другое, Воображаемое, указующее на Реальное, шов, указающий на рану, закрытый шов, шитый «белыми нитками». Занимается симптомами клинический психоанализ. Примером симптома может послужить история, например, о том, как один человек убил или хотел убить другого человека, и тот, наконец, был убит. Подозреваемый лжет судьям, говоря, что в момент смерти жертвы был далеко, хотя это не так (точнее, это не имеет значения: он лжёт, скрывая свое желание убийства, попадающее под нравственное табу). Ложь подается неуверенно, с неловкими сбоями и оговорками в речи, которые указывают на симптом. Ложь свидетельствует о желании подозреваемого скрыть за воображаемой историей свои реальные действие или мотив.

Метонимия предполагает структурализацию самой действительности при помощи реально-символического языка архетипов. Метонимия организует травматическую реальность в постановку, используя подлинные элементы быта и превращая их в реалити-шоу. Это – всегда перформанс на живых фактах, род постдокументальной действительности (постдок). Постдок препарирует бытие. Метонимия – это лживая правда: она использует документальные события для их искажения и фальсификации. Образуется нечто вроде гиперреализма, но этот гиперреализм – симулятивен.

В психоанализе метонимия называется «фантазм»: явление, указующее исключительно на самое себя, – открытый шов. На метонимиях построено почти всё современное искусство, где не следует искать подтекстов, не следует вскрывать означающее, выявляя за ним некие тайны скрытого означаемого: спасительной прослойки метафоры нет, всё лежит на поверхности, всё – открыто и доступно, всё – так и есть, как в знаменитом психоаналитическом примере о поведении дурака, относительно которого не надо обманываться, если он ведёт себя, как дурак: значит, он и есть дурак. Занимается фантазмами структурный психоанализ, и это намного сложнее, чем иметь дело с симптомами. Примером фантазма является внешне абсолютно правдивая история, которую рассказывает человек после убийства, если имело место его искреннее желание убить другого человека или даже само убийство. Подозреваемый откровенно и цинично оправдывает свое действие, заставляя правду играть самой себя и обвиняя убитого в аморальности, в заслуженности такого наказания, в неких предварительных преступлениях. Речь его – гладкая, убеждённая, сшитая, – выражает не скрываемое желание смерти ближнему.

Возникает вопрос, как осуществлять диагностику и лечение не только отдельного человека, но и целого общества, если оно болеет симптомами или фантазмами? С симптомами всё гораздо проще: избавиться от них и рассеять ложь помогает критика, которую возвело в культ сократовски ориентированное Просвещение: подача правдивой информации раскрывает человеку глаза, поэтому методики Сократа, Р. Декарта и Ф. Бэкона относительно моральной силы знания тут актуальны. Разоблачение грубой (тоталитарной) лжи, построенной по типу «закрытого шва», строится на фактах и доказательствах. С фантазмами дело обстоит гораздо сложнее. Люди всё знают, никто ничего не скрывает, желания трангрессируют, общество – информационно открыто относительно насилия и зла, и люди в рамках этого общества с наслаждением осуществляют зло и насилие, потому что им нравится это делать. Они оправдывают свой фантазм элементами Символического – картины мира, идеологии и морали того времени. Зло, возведенное в знак, легитимное зло, – это «добро», критерии моральности и аморальности релятивируются и снимаются. В таком случае Просвещение как проект критического разоблачения не срабатывает: некогда революционная освободительная сила правдивой информации ничего не меняет, знание не делает человека морально лучше, он и так всё знает, но его поведение больше не строится на этической рациональности, оно строится на желаниях по ту сторону разума и морали. Не действует даже эмоциональная этика, кордо-центризм православия оказывается не менее бессилен, чем кантианство: морали больше нет, ни морали как чувства, ни морали как гнозиса, – трангрессируют не порывы «сердца» и не рассудок, а чистый Танатос.

Значит, структурный психоанализ ставит перед собой более сложные задачи: не разоблачать Воображаемое, а менять само Реальное, работая с темными силами бессознательного чере символы и архетипы, то есть, менять структурированное по подобию Реального Символическое – язык культуры, язык гегемонии, если угодно, – саму гегемонию. Так как бессознательное структурировано, как язык, между Реальным и Символическим существует прямая связь: изменения одного приводит к изменению другого. Дефашизация – это работа не с воображаемыми историями. Это – работа с целостной и согласованной картиной мира, с эписистемой, с Символическим Реальным, в частности, с Символическим Реальным нацистского общества. Трансформации картины мира преставляют собой длительный процесс и начинаются с деконструкции коммуникативных цепочек: изменения транслируемых в медиа-повестке смыслов и ценностных приоритетов приводят к постепенной коррекции самих фантазмов. Этот опыт необходимо учитывать при пацификации и денацификации Украины: мы имеем дело с психоаналитической работой с Тенью на долгие годы вперед, с деконструкциями и реконструкциями архетипа, а не просто с сиеминутными нарративами медиа, с текущими имиджами, трендами, речевками, мемами. Если человек артикулирует себя через Другого, то в симптоматической психоаналитической работе мы имеем дело с «маленьким другим» его ближайшего окружения (petit а), в структурно-аналитической работе мы осуществляем препарацию самих идолов театра (перверзивного Отца, перформативного Большого Другого, нового божества постмодерного общества).

3.10. Любовь идолов: Джулия Робертс на экране

Любовь… Качество, объявленное почти «невозможным» в современном мире, который превращает фрейдомарксистские мечты Фромма в окончательную социальную утопию. Качество, невозможное ни в этическом, ни в общественном, ни в мистическом смысле этого слова. Текущая темпоральность постмодерна превращает откровения Владимира Соловьева о Богочеловечестве в религиозно-философскую утопию. Окончательно же нашу веру в любовь уничтожает психоанализ, объявив её Воображаемым, фантазмом, проекцией наслаждения. Именно здесь психоанализ, казалось бы, направленный на критику постмодерна и глобального мира, сослужил ему неплохую службу, отринув метафизику любви, не предложив ничего взамен критикуемому им потреблению. Парадигма Жака Лакана деконструировала мечты Левинаса о субъективной уязвимости, обнаженности, слабости другого человека как Реального, как события травматической действительности, как сакрального, как лица Бога. Любовь невозможна в мире без события и бытия, в мышлении без онтологии. Любовь не осуществляется в онтическом опыте культуры. Тем не менее, все современные фильмы и сериалы демонстрируют нам успешность именно такой, экранной, «благополучной», любви, любви, имеющей отношение к коучингу, к взаимному контракту о счастье, к успеху, любви, где корысть в символической сшивке согласуется с моральным императивом, примером чему может послужить фильм «Красотка» Герри Маршала с Джулией Робертс в главной роли: современная история Золушки, наполненная рыночными коннотациями. В логике фильма проститутка обретает свое счастье именно с миллиардером, а не с нищим, хотя речь идет якобы о некоей «новой искренности», осуществленной на грани сентиментализма и прагматизма.

Радхакришнан выделил три логики, в рамках которых строится культура человечества, три смысловых пространства её функционирования, составляющие гносеологические и онтологические модусы: релятивизм, дуализм и монизм[142]. Монизм как формула мистического первоединства является первой логикой, составляя вершину эпистемологического знания, далее ощущение первоединства распадается на разделение мира на истину и ложь, добро и зло, прекрасное и безобразное, которое далее распадается на множество частиц и элементов в рамках корпоративных сообществ, культур, контекстов. Монизм – дитя восточной и православной традиций. Дуализм – продукт западной, аристотелевской культуры. Плюрализм – порождение постмодерна. На Дальнем Востоке и в Индии эти эписистемы составляют последовательную иерархию, диалектику развития мысли от плюрализма через бинарные оппозиции к единству, потому что на Востоке осознание множества контекстуальных позиций не приводит к их релятивации и фрагментации, но сопровождается ориентацией на единую духовную модель развития бытия, только подтверждаемую этим многообразием. Правд много, истина – одна. Все личные позиции отражают различные ее грани, аспекты, стороны, и совершенное знание субъект обретает только путем синтеза всех позиций. В отличие от восточной релятивной нелинейной логики, западный постмодерный релятивизм не предполагает монистического онтологического подтекста. Отсюда – релятивация истины, отчуждение, разочарование и – пустота.

Пустота… Качество, объявленное постмодерной реальностью альтернативой любви. Лаканизм высмеивает левинасизм и философию диалога за идеализацию Другого, за его онтологизацию как Ближнего, как носителя божественного начала. Учение Лакана, взятое в постмодерном эстетическом дискурсе, редуцированное до Лакана периода Символического, превращается в синоним либеральной иронии и цинизма. Левинасовское учение, в свою очередь, искажается постструктурализмом в дерридианстве. Из него рождается мультикультурализм – культ чистых других, лишенных сакральности, непроницаемых и закрытых, требующих дистанции и толерантности (или же, на уровне изнанки: уничтожения, тотального геноцида). Здесь недалеко уже до политики идентичностей и протекционистского законодательства травмированных «меньшинств».

Нам кажется, что в условиях, когда позитивная онтология присутствия (метафизика полноты) и негативная онтология отсутствия (метафизика пустоты), которую представляют традиционализм и психоанализ, в одинаковой мере искажаются в постмодерной отрицательной диалектике, важно вернуться назад, к модерным формам этих учений: от позднего Деррида – к исходному Левинасу, от многочисленных лаканистов – к чистому Лакану. Великие мыслители всегда будут оставаться в избытке по отношению к их толкователям, взаимно дополняя и обогащая друг друга на вершине божественной пирамиды мудрости. Интерпретаторы играют в идолов рынка, бесконечно толкуя и перестраивая имена, слова, понятия, но именно этот манипулятивный конвенциональный язык заслоняет от нас истину. В единой истине могут пребывать и метафизики бытия в лице традиционалистов, и метафизики пустоты в лице психоаналитиков, о чем говорят блестящие трактовки критиков психоанализа – Фрейда, Юнга, Лакана – консерватором Дугиным[143].

Итак, какие предпосылки для деконструкции любви всё-таки дает нам психоанализ? Субъекты, влюбленные в друг друга, воспринимают друг друга в качестве объектов желания. Объект желания – это фантазм, чью воображаемую идентичность мы конструируем в качестве фабулы. Данный воображаемый сценарий является взаимным: им люди наделяют друг друга, пытаясь компенсировать свои внутренние нехватки. Пространство влюбленности – это пространство фантазма. Идеализация возлюбленного происходит при помощи культуры как Символического: Татьяна влюбляется в Онегина до встречи с ним, домысливая его идентичность из любовных романов своего времени. Взаимный аффект как двойная иллюзия и формирует эффект «возвышенности», куртуазности, «тонкости» чувств. Любовь формирует экран идеальных отношений. Каждый на этом экране служит означающим для своего Другого: человек может влюбиться в ответ на чужую влюбленность, будучи очарованным возможностью иллюзорной компенсации собственной пустоты при помощи чужих чувств. Тот, кого любят, компенсирует травму тем, кто любит, который, в свою очередь, тоже компенсирует собственную травму. Звучит это крайне цинично, но данный обмен заполняет зияние в самости обоих влюбленных. Все мы представляем собой означающие друг для друга, самоопределяясь под взглядом друг друга.

Взгляд… Оптика взгляда является символическим маркером экрана влюбленности. Эффект мелодрамы (показателен в этом плане эспрессивный и сознательно лишенный трагизма взгляд многих героинь Джулии Робертс) предполагает очарованность оптикой взгляда. Мы влюбляемся «с первого взгляда», потому что находимся в плену визуального канона театра и экрана. Тот, кто любит, реализует свое желание, ощущая нехватку. Он смотрит на двойника, как на зеркало. Тот, кого любят, сначала не осознает своей нехватки, и только благодаря чувствам другого он начинает ощущать внутреннюю пустоту, потому что не только раб нуждается в господине, но и господин нуждается в рабе (возможно, даже больше, чем раб – в господине, потому что господин – абсолютно пуст, его не наполняет собственная любовь). Нехватка любимого оказывается больше нехватки любящего, хотя и не проявляет себя так открыто, как нехватка любящего: несоразмерность и состязание нехваток порождает фатальную трагедию неразделенной любви. В конце концов, нехватки – всегда не тождественны, значит, любая любовь – всегда не разделенная и фатальная.

Мы – идолы друг друга, которые любят друг друга за воображаемые качества, темпорально зависимые, конечные, скользящие вдоль парадигмы времени. Постмодерн закрепляет и развивает склонность человеческой природы обольщаться временным и мимолётным, предлагая субъектам любовного переживания исключительно плавающие индивидуальные смыслы и метафоры друг друга, имиджи и воображаемые сценарии. Нехватка рождается из нехватки: две нехватки взаимно подкармливают друг друга. Предмет любви должен сам научиться любить, – причем, любить так, как его любит любящий. Он непременно должен актуализироваться из равнодушного Другого в «Ты» и предоставить любящему означающие. Тоска по взаимности – это, по большому счету, тоска по Отцу, по Большому Другому в лице объекта желания, в условиях, когда Бог оставил человечество. Именно эта изначально свойственная любви не-взаимность рождает трагедию, имеющую черты мелодрамы, потому что страдания – всегда сентиментальны, чувственны и трогают нас.

Любимый, ощущая, как любящий наделяет его воображаемыми качествами, которых не предполагает его собственная картина мира, начинает испытывать потребность в этой новой идентичности. Ведь он думал о себе гораздо хуже, чем думают о нем, но при этом достиг гармонии, смирившись со своей нехваткой, заполнив ее малым нарративом обыденности, компромиссом и репутацией. И вдруг он начинает снова остро её чувствовать: а что если я действительно так хорош? Нарратив обыденности разрушается, нужен новый сценарий бытия, и этот сценарий ему подбрасывает любящий. Если перевести личные патологии любви в общественную плоскость, мы получим типичный эффект биовласти в постмодерне: любовь лидера к своему народу предполагает, что воображаемые качества народа должны соответствовать личной нехватке тирана. Формируется сентиментальное насилие либерализма: идентичность народа необходимо придумать и оставить символически нетронутой, отдаленной, эфемерной, – дабы она соответствовала нехватке. Насилие – сентиментально, потому что лишено террористического и репрессивного удара, предполагая символическую дистанцию, когда давление происходит посредством призывов к взаимному доверию, соблюдению прав, призванию и т. п.

Момент насилия в любви – это момент всё того же эгоистического поиска воображаемого сценария для своей нехватки. Другой не обязательно хочет становиться «Ты», чтобы удовлетворять потребность любящего в наслаждении и компенсации. Но он им всё-таки становится, потому что тот, кого любят, через некоторое время, требуемое для самовнушения и сшивки, «обнаруживает» в себе воображаемые качества, которыми наделяет его любящий. Любимый начинает нуждаться в любящем, благодаря своей нехватке, появлению этой самой нехватки. Так любимый сам становится любящим, и в любви вечная не-взаимность сочетается с неизбежной иллюзорной взаимностью. Любовь – амбивалентна в комбинации притягивания и отталкивания, очарования и обиды, симпатии и антипатии, чувственности и равнодушия. Двое возлюбленных бессознательно сливают нехватки друг друга в одно целое, входя в пространство Воображаемого. Чтобы это пространство не рассыпалось, чтобы сдержать поток Реального, которое горьким осознанием проникает сквозь толщу иллюзий (вопросом «Что же нас связывает?»), нужен веский символический повод. И, как правило, культура, разыгрывая мелодраму, подбрасывает его в виде «первого взгляда». Но от «первого взгляда» – слишком далеко до «последнего вдоха». Иллюзорная любовь, – а только такая и существует в постмодерне, – изменчива и кратка, она обречена на конечность и бег по замкнутому кругу символических цепей «Я – Он (Она) – Я».

Обратной стороной патологического любовного чувства является ненависть. В ненависти люди также определяются в коннотациях друг друга, наделяясь воображаемыми идентичностями и удовлетворяя нехватки: «милые бранятся – только тешатся». Ненависть является формой удовольствия от своего партнера. Если партнёр становится объектом ненависти, он получает дополнительной воображаемый сценарий, ощущая себя Чужим в коннотациях Чужого. Этот сценарий путем взаимного отчуждения рождает ответную ненависть, но ненависть не тождественна равнодушию. При равнодушии Другой отказывается предоставлять маркеры для «моей» идентичности. Он становится либеральным ироником – «мертвым Отцом», «равнодушным Другим», но никак не «врагом». И это гораздо мучительнее, потому что обнажает мою нехватку и бросает меня в пропасть собственной пустоты. При ненависти, как и при любви, идет активный взаимный обмен означающими: люди испытывают к друг другу чувства и называют друг другу именами, пусть и обидными. Ненависть представляет собой проекцию желания и способ получения перверзивного удовольствия: она пронизана транссексуальностью и перверсиями любовного чувства.

Именно поэтому субъекту – невыносимо тяжело от безответной ненависти: Чужой, враг, демон, которого он ненавидит, наделяя монструозными свойствами собственной Тени, отказывается ненавидеть в ответ, усиливая нехватку. Либеральная ирония сбивает с толку, провоцируя новые и новые вспышки агрессивности: «мужик на барина сердился, сердился, а барин и не знал». В этом смысле массовая метафизическая ненависть жителей Украины к президенту Российской Федерации, начавшаяся задолго до специальной военной операции, – это типичный приём неразделённой попытки получить удовольствие. Аффект не получил зеркальной обработки, что нарциссизмом переживается крайне тяжело, ведь аффекты должны и одновременно не должны быть взаимны одновременно.

Возникает вопрос, кто является субъектом любви? Мы ненавидим или любим не друг друга как сущностей, в нашей самости, а переживаем некие внешние феномены, символические смыслы и культурные значения, которые заполняют наши нехватки по приязни или неприязни. Если Другой любит нас, мы, ощущая нехватку, любим не только его, но и себя. Если Чужой ненавидит нас, мы, ощущая ту же нехватку, ненавидим не только его, но и самих себя: ведь Чужой обнажает наши реальные недостатки, но, еще чаще, он наделяют нас воображаемыми пороками, и нам тесно и больно не от полученной травмы, а от самого факта стигматизации, не от того, что кто-то «вскрыл» нас (и, тем самым, понял, расшил), а от того, что кто-то «додумал» нас, превратил нас в акторов воображаемой идентичности. Стыд заставляет символически скрывать от самих себя собственную нехватку в речи ненависти: отсюда – бесконечные ветки комментариев хейтеров в социальных сетях.

Символическое (дискурс) заслоняет Реальное (ужас) и рождает идолов рынка и языка. Как удачно высказался Миран Божович: «Я не ненавижу другого, я ненавижу себя самого посредством его ненависти»[144]. Стыд здесь не указывает на вину и не является критерием совести: это – чисто фантазмическое чувство, не имеющее отношения к этике. Стыд не апеллирует к категорическому моральному императиву, к Символическому Реальному, к подлинности: бессознательному и сверхсознательному, это – воображаемая история, порожденная ненавистью. Если говорить в категориях страха, стыд – это страх за себя, а не страх в себе (за Другого). Речь идет о базовой тревоге судьбы и смерти, а не о глубинной экзистенциальной тревоге вины и ответственности, об эмпирическом страхе, а не о сакральном трепете. В христианской этике внутренння вина, в отличие от чисто внешнего стыда, рождается из интенции – намерения совершить зло, а стыд – из поступка, когда совершенное зло кто-то заметил. Стыд – это взгляд Другого. Горизонтальные экстатические коммуникации в сети легитимируют чувства ненависти и стыда, вызывая всеобщую закомплексованность в наших словах и речах, порождая взаимное наблюдение (вуайеризм) и виртуальный фашизм: сталкинг (травлю), буллинг (нападки) и газлайтинг (издевательства) во всевозможных его формах: от уничижительных шуток до террористических угроз.

Общество постмодерного символического насилия не уничтожает врага: оно вытесняет его на околицу бытия, лишая означающего, – «отменяет». Это десакрализирует протест против насилия и полностью уничтожает самость: ведь, если учитывать, что в постмодерне субъект определяется в коннотациях других, лишение символического означающего означает лишения реального бытия как такового. Публичная казнь, наказание, с точки зрения психологической обиды и травмы идентичности, иногда может быть гуманнее, чем забвение, потому что в ней субъект получает путь отрицательный, но всё-таки весомый символический капитал, статус, маркер от общества, которое его таикм образом «заметило», – хотя бы таким вот санкционирующим дисциплинарным способом. Либеральная ирония не-замечания, забвения, маргинализации становится главным способом наказания непослушных в постмодерной цензуре.

Вернёмся от ненависти к любви. Точнее, к тому, что порождают идолы, – к извращениям любви, потому что, как мы покажем в книге далее, мы еще обладаем достаточным количеством всемогущей человеческой «убогости», «нагости», всепобеждающей «слабости, – чтобы верить в любовь. Источник извращений любви следует искать в утрате человеком ценностных ориентаций, в смерти Отца, в гибели традиций. В традиции любовь к Богу, сакральный опыт, – естественны, как функция дыхания в живом организме. Любовь к Богу в традиции – реальна и символична одновременно, символ онтологически заполнен, знак не функционирует вне смысла, язык воплощает бытие, изначальную приобщенность к бытию. После смерти традиции всё естественное превращается в искусственную (пустую, фатическую) функцию речи, дискурса от имени Воображаемого. Пустота рождает онтологическую тоску зияющего субъекта, заполнить которую можно, превратив Другого в объект желания.

«Возлюбленный» в обществе рекламы и наслаждения – это заместитель Бога-Отца, которому я следую, компенсируя собственные комплексы. Меня любят не просто так, а за что-то. Меня ненавидят тоже не просто так, а за определенные качества Тени. Любить «за» – это и есть не любить, испытывать иллюзии, находиться в постоянном состоянии сновидения, галлюцинации, грезить наяву. Экранная культура – фабрика грез. Она предоставляет нам визуальные изображения наших двойников, опираясь на магию взгляда. Так образуются многочисленные зеркала, отражающие друг друга. Люди вступают в символические интеракции. Собственно, ими и занимается западная прагматическая и неопрагматическая школа символического интеракционизма, столь ценимая в американской культурной антропологии. «Я» – уже не «Я», а зеркало кого-то другого, эффект взаимного отражения, «Looking Glass Self», чистое Воображаемое, представление о представлении, метафора метафоры, умноженное во сто крат petit а.

Зеркальное «Я» включает в себя все представления обо мне со стороны других, все условно «мои» идентичности, роли и статусы, которыми меня наделяют другие, все их воображаемые сценарии моей личности. Зеркальное «Я» – это ответ на вызов Другого, осуществляющееся под непрерывным наблюдением Другого. Такое «Я» зависит только от социального окружения: символический интеракционизм исключает эссенциалистские характеристики бытия самости. Сконструированная идентичность на самом деле является не проявлением самости, аутентичности, индивидуальности, как декларирует этика прав и свобод, а внешней припиской со стороны Другого. Инкультурация и социализация становятся главными событиями в жизни человека-зеркала, врожденное, сущностное, бытийное начало в нём стигматизируется как форма тоталитаризма. Освобождение субъекта от тисков модерной структуры в постмодерне приводит к его выпадению из бытия и вхождению в формат существования, освященного только темпоральностью: временного, сиюминутного, динамичного и – пустого. Личность предстает как результат принятия на себя роли от своего партнера по театру жизни (play stage), испытывая беспокойство от вытесненной и забытой самости, которая ощущается как трение, нехватка, нечто лишнее, избыточное и беспокойное. Зеркальное «Я» отражает бурное время, но больше не принадлежит вечности, воплощает динамичную процессуальность, но не относится уже к собственной коренной сущности, пребывает в оптическом опыте, но лишается вовлеченности в онтологическую причастность: так создаются художники как носители трендов социума, так таланты искажаются в угоду однодневным интересам политикума, так из человека извлекается Бог.

Актеры в символическом взаимодействии меняются ролями. Один и тот же человек, любимый и ненавидимый многими, аккумулирует в индивидуальном сознании всех репрезентантов, разрываясь между ними и пытаясь согласовать их нарративы в некий баланс-спайку. Символический капитал то дает трещину, то снова сшивается, порождая новые связующие смыслы: как согласовать противоположные мнения о себе, человеку подсказывают его фантазмы, почерпнутые из идеологии. Например, может ли политик быть одновременно патриотом и либералом? Да, если создать «национал-демократическую» партию, где этническое и космополитическое будут софистически дополнять друг друга. Может ли женщина одновременно быть красивой и уродливой? Да, если создать иллюзию полигамии и соединить мнения о себе разных типов мужчин, одинаково значимых для ее самооценки. Появляются всё новые и новые маневры в ризоме размножающихся значений.

Примечательно, что в условиях тотальной символической интеракции люди вступают в конфликт друг с другом по закону взаимной компенсационной ненависти: не от своего имени, а от имени приписанных им воображаемых идентичностей, восполняющих внутренние пустоты. Спорят непроницаемые, гладко сшитые, роли: «мужа» и «жены», «левого» и «правого», «красного» и «белого», «западника» и «славянофила», «либерала» и «консерватора» и так далее. Эту пестроту использует глобальный рынок для своего воспроизводства в условиях мультикультурализма, регламентируя и фрагментируя человечество по статусам, ролям, баннерам, сценариям. Разделяя, властвуй. Теорема Томаса гласит, что любая воображаемая ситуация – реальна для интепретанта, если она имеет для него реальные последствия в действительности. Интерпретация полностью определяет бытие, репрезентация определяет референцию. Дискурс рождает событие. Знак производит значение. Семиозис – непрерывное производство означающих во времени – становится тотальным, вытесняя личное пространство самости на периферию.

Гедонистическая тотальность создаёт эффект любви как бренда. Реклама предлагает любовь как воплощение благополучного образа жизни: любовь к мужчине – это любовь к власти и деньгам в «Красотке», даже, если на словах говорится обратное. Вне коннотаций комфорта любовь перестает мыслиться. Это и есть самая крупная социальная патология любви. Иллюзорная любовь представляет собой наслаждение, которое, в отличие от потребности, должно длиться, оно не может быть удовлетворено до конца. Чтобы длить это наслаждение, а, для начала, чтобы вызвать его при помощи означающего, нужен повод – сигнал, который продемонстрирует нехватку и перспективу ее заполнения. Вот таким поводом в дискурсе визуальности и служит взгляд. Примечательно, что в оптике психоанализа взгляд как инструмент обнажения нехватки выполняет функцию прорыва Реального, это – инструмент короткого замыкания. Следовательно, взгляд имеет двойное предназначение: показать человеку реальность (нехватку) и скрыть её от него. Именно поэтому взгляд героини Джулии Робертс – так соблазнительно выразителен (намёк на Реальное), но не так катастрофически трагичен (призыв к уходу от Реального): он синхронизирует расшивку и сшивку, вхождение в Реальное и символическое бегство от него, – подобно тому, как героиня Шерон Стоун, выражая господство глобальной гегемонии, раздвигает перед полицейским ноги в двойном жесте обнажения и одновременно сокрытия секретов своей власти. Испытывая взгляд Другого, человек осознает свою пустоту и одновременно пытается ее этим взглядом заполнить. Мы – одиноки и не одиноки, когда на нас смотрят другие. Взгляд представляет собой малый экран, который нас втягивает в себя, обещая воображаемые сценарии наслаждений и удовольствий.

Наше внутреннее наслаждение от другого человека является одновременно внешним источником внутреннего наслаждения для него: сценарии друг друга как компенсаторы пустот взаимно дополняются. Примечательно, что эффект ненависти к себе как следствие ненависти ко мне Другого встречается гораздо реже, чем эффект гордости за себя и любви к себе вследствие любви ко мне Другого. Общество потребления превращает нас в эгоистов: мы придерживаемся настолько высокого и одновременно настолько низкого мнения о себе, что считаем себя самих по себе уже достаточным поводом для любви. Причем, по нашим представлениям, нас обязаны любить, потому что мы – безобразны, прекрасны, безобразны и прекрасны одновременно, успешны или одиноки. Нарциссизм становится любовной добродетелью. Чем больше я люблю другого человека, тем больше этот другой человек якобы обязан любить меня в ответ. Контрактные отношения вытесняют бескорыстие апостола Павла, прагматика побеждает альтруизм.

Существуют опосредованные стратегии вызова ответных любовных чувств. Одинокой матери нужен хороший отец для сына, Украине нужен безвизовый режим с ЕС. Тот, кто любит пытается завоевать симпатию возлюбленного посредством удовлетворения желаний его прокси и предоставления наслаждений и удовольствий членам его референтных групп, его друзьям и родственникам, близким людям, знакомым. На самом деле любящий не испытывает никаких чувств к прокси любимого: хороший отец равнодушен к сыну дамы своего сердца, Европа равнодушна к Украине, ее интересует сырье и рабочая сила. Это – позиция либерального ироника. Это – не искренне. Мы можем ощущать опосредованную любовь к тому, кто приносит любовь тому, кого мы любим, но тот, кого мы опосредованно любим, близкий нашего близкого, очень легко расшифровывает, что на самом деле любят не его. Он понимает: нехватка именно в нем отсутствует. Он – всего лишь повод. Он – лишний. Прокси оказывается травмированным и ощущает нехватку любви. Отсюда – чувство преданности, зависти и обиды. Сын одинокой матери разочаровывается в новоявленном отчиме, Украина разочаровывается в ЕС и НАТО, которые ее как будто «бросили», хотя на самом деле они и не начинали её любить.

Прокси – фигура Другого, которому мы приносим удовольствия не ради него самого, а ради его партнера, – начинает осознавать, что его любят не за него самого, не за его реальные достоинства или недостатки, а за его посреднические качества приближения к любимому. Тот, кого действительно любят, также может осознавать, что его любят за воображаемые достоинства, а не за травматическую действительность его самости. Украинские аборигены начинают разочаровываться в западной метрополии в рамках постколониальной политики, потому что их «любят» исключительно как ресурс, то есть, используют. Представители Европы, которых якобы «любят», начинают разочаровываться в украинской колонии и ее жителях, потому что их расценивают исключительно как подателей безвизового режима и благ консюмеризма, оружия и капитала. Общая драматическая историческая память оказывается вымыслом, как и всё остальное в иллюзиях дипломатической любви. В объекте желания любят то, что соответствует воображаемым сценариям любящего, а не то, что есть на самом деле. Любимый сначала может противиться приписыванию ложных качеств, потому что хочет, чтобы его любили настоящего, такого, «как он есть», но затем смиряется с ситуацией, принимая внешние символические приписки в рамках механизмов действия отчуждения, объективации, отстранения от своей сущности. Он перестает заботиться о своих личных качествах, передавая их Другому посредством интерактивности и интерпассивности. Постепенно он превращается в объект-вещь – пассивный предмет наслаждения Другого, – принимая от него маркеры и пристежки. Так работает машина желаний, включая человека в зависимость от внешних объектных сил, в роли которых выступает он сам, отчужденный и объективированный.

Нашу любовь может вызывать объект, который напоминает нам источник первичных наслаждений и первичных травм: невеста может быть похожа на мать, жених – на отца. Декарт вспоминал, что первая любовь к косоглазой девочке затем вызывала в нем симпатию к людям именно с таким дефектом зрения. Татьяна Ларина, героиня Пушкина, полюбила Онегина, потому что он напоминал ей героев ее любовных романов. Героиня Льва Толстого Соня из «Войны и мира» просит Бориса поцеловать не её, а куклу: предмет ее первичного наслаждения, качества которой она переносит на своего избранника. Мы не абсолютизируем роль детства, как Фрейд, считая его основополагающим в хитросплетении человеческих любовных иллюзий, но и игнорировать детство никак нельзя, учитывая стадию зеркала Лакана и первый взгляд ребенка на своего идеального двойника в Зазеркалье.

Возникает вопрос: способен ли человек любить кого-то за него самого? Любим ли мы Бога за Него Самого, не имея Его аналогов в видимом мире иерофаний сакрального, или точно так же переносим на него свои качества ума, силы, доброты, мужества? Людвиг Фейербах назвал это отчуждением, акцентируя внимание на человеческих источниках религиозного чувства[145]. Сторонники платоновского канона философской мысли Б. Спиноза и М. Хайдеггер утверждали, что любовь к Господу исключает двойники, ибо Бог есть самодостаточная причина сущего и Самого Себя, Абсолют – ни с кем не схож. Но разве мы не пишем иконы, воплощая божественное в образе и подобии человека, и разве не против этого были направлены все иконоборческие ереси в Византии? Впрочем, в подлинной христианской морали истина звучит так: мы любим Бога не потому, что он похож на нас, мы Его любим просто так, но мы любим человека, потому что он похож на Бога, богоподобен, потому что в каждом человеке – искра Божья. Вот почему фигура Ближнего как воплощения божественного начала так важна: она приучает нас к настоящей любви.

Возвращение к анстоящей любви возможно исключительно через опыт смерти, как бы трагично это ни звучало. Утрата – это способ возвращения к первичным истокам онтологической истины и освобождения от аффектов, которые никогда не отражают истинных качеств любимых людей, играя с их воображаемыми свойствами. Вот почему средневековая рыцарская куртуазная любовь Рыцаря к Прекрасной Даме – это чистая иллюзия, крипторелигиозный фантазм, который гибнет от столкновения с Реальным. Рационализация наслаждения в сетевом обществе делает любовь полностью техногенной. В сети распространяется нарциссизм: объекты желания преумножаются в цепочки идеальных двойников, их количество становится бесконечным. Автоматически запускается режим воспроизведения смерти: ведь объекты желаний – мимолетны и конечны, а трансгрессия желаний приводит к неминуемой гибели как их объектов, так и наших экспектаций относительно них. Из метонимии первого детского кадра памяти как инварианта проистекают множественные метафоры, синтагма базовой травмы задает патерн для развертывания парадигмы изменчивых наслаждений. Базовая травма является трансцендентальным источником движения. Метафизика перерастает в диалектику. Из первичной тоски по Богу проистекают многие виды любовной тоски по воображаемым возлюбленным. И только утрата как возвращение к Богу, к базовой травме, к онтологическому источнику бытия, обучая настоящей любви, помогает и людей любить не за их воображаемые качества, а за них самих, любить их травматическую реальность и уязвимость.

Утрата как избавление от иллюзий по отношению к двойнику и возвращение к Богу как первоисточнику подлинной любви к человеку имплицитно показана в фильме «Красотка» в одном эпизоде, который выпадает из общего благополучного нарратива «счастливой любви». Героиня Робертс является источником наслаждения для многих мужчин, которыми она наслаждается благодаря взгляду: магия взгляда вызывает их продажную любовь к ней и ее продажную любовь к ним. Её внешний вид обязует ее быть главным идолом в театре взгляда. Герои взаимно кастрируют взгляды друг друга, когда девушка утром снимает парик и перестает маскироваться под объект желания, то есть, перестает вызывать взгляд. Утрата делает героиню предельно уязвимой. Чем больше она хотела нравиться герою, тем меньше она вызывала любви, и наоборот: когда она забыла о том, как нравиться, она начала быть дорога сердцу героя, потому что отношения вышли за пределы символического порядка интерактивных ролей. Они вышли из царства Воображаемого в Реальное, в жизнь, в драму первичной подлинности. Трансформироваться из предмета внешнего наслаждения как предпосылки внутренней компенсации – это начать любить просто так, без взгляда, без зеркала, без идеала, без означающего, без сравнения с идолами экрана. Подлинная любовь – божественна, поэтому она не творит кумиров.

3.11. Комичность трагедии: день, когда Панург не сможет не смешить

В своё время Умберто Эко ввел понятие «двойного кода» для обозначения приема взаимного означивания трагического и комического в постмодерном искусстве[146]. В любом трагическом есть доля смешного. В любом смешном есть доля серьезного. Эко считал, что серьезное, абсолютно серьезное, принятое за универсальную норму, ведет к фашизму[147]. Милан Кундера также полагал, что днем конца света станет день, когда Панург не сумеет рассмешить, когда всё происходящее станет тоталитарно серьезным[148]. В свете того, что в постмодерне смех стал средством угнетения, занижая любой протест против глобального мира в статусе сакрального и легитимируя зло как «потешное» и «нестрашное», мы полагаем, что в неолиберальном мире не трагическое, а как раз смешное, слишком смешное, приводит к фашизму. Днем конца света сейчас является день Джокера, когда трикстер только и делает, что смешит без остановки, превращая страдание в раазвлекательное кровавое шоу, не оставляя ничего духовного, ничего серьезного, ничего, что имело бы ценностное значение. Акценты смещаются. Славой Жижек удачно корректирует двойной код Эко и вводит категорию «смешное возвышенное» для обозначения легитимации катастрофы посредством юмора[149]. Мы бы различали два постмодерных экранных жеста, два эстетических приема: «смешное возвышенное» и «возвышенное смешное». Если смешное возвышенное – это комичность трагедии, превращенной в фарс, то возвышенное смешное – это трагичность комедии, ставшей катастрофой. Рассмотрим их последовательно.

Трагедия в классицизме относится к высокому жанру. Трагедия является сущностной характеристикой классического модерного общества спектакля. Именно в трагедии страдание как симптом Реального, бессознательного, глубинного, посредством поэтической дистанции подается как метафора, блокируя ослепительным блеском подвига ужас ада. Между подлинным событием и его постановкой присутствует момент художественного вымысла, сглаживающий уродливые черты страдания и преподносящий его как прекрасное действо, способное вызвать катарсический эффект. В катарсисе происходит некий внутренний взрыв, основанный одновременно на вытеснении и разряжении, экономии и трате чувств, их подавлении и высвобождении, образующих в сцепке внутренний взрыв, самосгорание[150], взаимную нейтрализацию на уровне диалога бессознательного, Реального, с сознанием, Воображаемым. Воображаемое в трагедии на уровне фантазии (правдивой лжи, метафоры) передает истину бытия. Но, когда онтологический подтекст Воображаемого выветривается, трагедия превращается в пустую ритуальную форму, в гротеск, и вызывает у зрителя утомление, раздражая своей искусственностью, манерностью, жеманностью, выспренностью. Именно тогда в трагедии появляется нечто смешное, поддельное, искусственное, неискреннее.

На уровне истории искусств можем сказать, что наступает кризис классицизма и классического мировидения, происходит переход к реализму, натурализму, а затем – к гиперреализму, от благородной и честной действительности – к смакованию уродств действительности. Отец как сакральный авторитет трагедии угасает и затем перерождается в гротескного Отца. Это – распад модерна и его трансформация в постмодерн. Любовь, разыгрываемая как мелодрама, возвышенная надуманная куртуазная любовь классиков, является в постмодерне именно такой, «смешной», трагедией, «смешным возвышенным» в глазах современного человека, привыкшего цинично смеяться над всем и вся. В отличие от собственно театрального искусства, в гиперреализме театром является сама жизнь, препарированная в реалити-шоу. Перформативный дискурс отношений вызывает всеобщий смех вместо катарсических слез. Впрочем, человек в своем осмеянии идет дальше, ибо поток релятивации захватывает его: вместе с отрицанием лицемерного мещанского пафоса надуманных страстей в выхолощенной трагедии он начинает отрицать саму страсть, саму любовь и саму нравственность, с её подлинным пафосом, вместе с отрицанием косности и консервативности, он ниспровергает фундаментальные устои духовности вообще, переходя от критики внешнего гранднарратива социума к критике внутреннего морально-духовного малого нарратива самости. В условиях релятивации и цинизма, имморализма и анархизма, риска и глобального контроля, если произошедшее является подлинной катастрофой, ему нарочно придаются смешные черты, чтобы смягчить травму, полученную от трагедии, и скрыть процесс кризиса метафизической идентичности, процесс трения избытка, в котором оказалась отвергнутая самость. Так реализм перерастает в гиперерализм симуляции, в тотальный репрессивный смех Панурга. Сначала мы смеемся над тем, что действительно пафосно и тоталитарно, потом мы смеемся над тем, что уязвимо и духовно, над смертью ближнего, над Богом, над Родиной, над любой подлинностью. Сначала устаревшая, дутая трагедия классических чувств начинает казаться нам смешной, а потом черты смешной трагедии мы переносим на всё трагическое бытие в целом, превращая спектакль в дурной перформанс.

Большинство представителей постмодерного психоанализа выполняли и выполняют функцию «панургов», высмеивая «возвышенную любовь» как фантазм, иллюзорную зависимость субъекта от Другого. Любовь лишается онтологического статуса пребывания в просвете бытия – Dasein. Это касается всех видов любви: личностной, любви к Родине и природе, любви к Богу. Деонтологизация любви становится фатальной кастрацией. Само слово «любовь» вызывает улыбку у идолов театра. Любить – больше не «модно», это – слишком «патриархально». Постфеминизм предлагает вместо сущностной и насущной любви мужчины и женщины, предопределяемых врожденным биологическим полом, огромное количество ситуативных квир-идентичностей: гендеров и трансгендеров, которые определяют саму половую принадлежность как приобретенную и в качестве символических означающих запускают импровизированные перформансы любви. Нет самости, нет катарсиса, нет экзистенции, нет трансценденции – нет любви, есть много, говоря языком Кундеры, «смешных Любовей», героев романов Чарльза Буковски и квир-текстов Джудит Батлер.

Согласиться с этим безумным тезисом можно только имманентно, в рамках политической критики западного общества потребления, где, действительно, при помощи наслаждения девальвирована любовь, принявшая товарный вид символического объекта капиталистических отношений. Там, где человека принуждают путем мягкой силы эстетически обольщаться экраном идеологии, там, где визуальность стала средством продления наслаждения, любовь – иллюзия. Там же, где речь идет о просто людях, просто бытии, – необходимо возвращение к онтологии, к Реальному, к истине. Младен Дол ар на волне фроммовского поиска тайн любви называет «курилку» «территорией любви»[151] – не потому, что он пропагандирует курение, а потому, что в перформативном обществе постмодерна «курилка» как пространство закулисья – единственное место, где люди достигают искреннего общения, социальной солидарности и той фамильярности, которая необходима для взаимного понимания, потому что на курилке нет начальников и нет подчиненных. При всей натянутости этого тезиса, следует признать его частичную правоту: в обществе, где потреблением отравлено всё, местом радикального разрыва с цепочкой символических означающих является, наверное, только курилка. Не храм, не школа, не театральная сцена, а именно курилка как изнанка структуры гегемонии.

Тем временем, сама гегемония, поощряя смех, одновременно берет его под свой жесткий контроль, устанавливая верховенство власти извращенного Отца над царством всеобщего смеха. Извращенный Отец – это тот, кто смеется за кадром, давая нам невидимую команду смеяться, при этом внутренне он – абсолютно серьезен и опасен, выражая собой власть инстинкта смерти, Танатоса, фантазма разрушения, превращенного в закон. Трагедия возвращается, но в искаженном виде: смешное возвышенное превращается в возвышенное смешное, смех завершается катастрофой. Комичность «трагической» любви в постмодерне проявляется в том, что порой нелепая случайность превращается в фатальную неизбежность потому, что человек испытывает потребность в этой неизбежности, Раб нуждается в дискурсе нового Господина, ведь, осуществив революцию, раб всё равно остался рабом. Так работает оптика взгляда в описанных выше мелодраматических эффектах – жест героинь Джулии Робертс.

Приписанная любовь к традиционному Отцу, которого не выбирают (родители, Родина, Бог) является намного более честной, потому что предоставляет человеку свободу от навязанного выбора. Гораздо травматичнее выглядит так называемый «свободный выбор», особенно в условиях либерал-демократии, где человеку предоставляются две таблетки Морфеуса: единственно существующее (нечто, связанное с гротескным Отцом) и отсутствующее (ничто, связанное с подлинным Отцом). Недаром в психоанализе такой иллюзорный выбор сравнивается с предложением грабителя: «Кошелек или жизнь?» Если человек выбирает кошелек, он теряет и кошелек, и жизнь. Значит, выбрать можно только одно – жизнь, – и тогда появляется надежда, что можно выжить. Выбор без выбора погружает человека в стрессовую ситуацию постоянного пребывания в негативном состоянии, бега по замкнутому кругу от единственно сущего к отсутствующему и назад, от доброго к злому полицейскому и обратно. Любовь в обществе потребления – это ассортимент невест, из которых невозможно выбрать, потому что все они, – на первый взгляд, разные и цветные, но все представляют собой одну и ту же рекламную модель, универсальную тоталитарную формулу контроля, стандарта, мема.

Процесс вхождения человека в секс-шоп непрерывного символического наслаждения, коим является экранная культура как баннер интерпелляции, раскрывается через эффект «с первого взгляда». Визуальность является механизмом действия транссексуальности. Используя оптику, человек смотрит на Другого как на объект желания. На метафоре «узнавания» строятся все мелодрамы и популярные сериалы. Первый взгляд превращает в роковое чувство любую мимолетную бытовую случайность. Он создает у человека ощущение дежавю – изначальной принадлежности, возвращения к своей природе. В этом смысле куртуазная любовь средневековых рыцарей, где также использовалась метафора взгляда, была честнее, ключевое значение придавая языку, метафоре, художественной правде: рыцарь мог влюбиться в Прекрасную Даму, исключительно услышав о ее добродетелях, без обольщения её внешней красотой, потому что символы онтологически наполненного слова еще не потеряли своего онтологического значения. В пространстве экрана человек стоит перед ложным выбором того, что больше не выбирается. Его одиночество не утоляется, оно только распаляется и растет, побуждая к бесконечному продлению наслаждения случайного партнера случайным партнером. Клиповая развлекательность не в состоянии удовлетворить желание до конца, она и не ставит перед собой такой цели. Женщина выбирает между двух любовников более сносного, потому что у нее нет настоящего любимого. Электорат выбирает либерального политика, за которым скрывается жесткий милитарист, не потому, что так любит либерализм, а потому что боится явного милитаризма, как в случае с Порошенко и Зеленским на Украине. Эрос экрана исключает свободу личности как возможность не выбирать.

Молодой парень встречает молодую девушку и воспринимает свою избранницу как живое воплощение идеала. Он создает ее воображаемый сценарий в образе Прекрасной Дамы. Будущая колония коллективного Запада, бывшая постсоветская Украина, встречает своего Господина, как град-блудница, отворяющая настежь ворота навстречу цветной революции, создавая из Европы воображаемый сценарий. Показательное количество «милых» фотографий влюбленных на фоне баррикад ярко подтверждает принудительность эстетики «с первого взгляда». Случайность становится знаком судьбы некого Большого Другого, ради которого субъект входит в состояние мономифа: сражается, пускается в дальние страны, переживает самые разные приключения, противится воле «старого» Отца в виде полицейского контроля «консервативной» власти и так далее. Отказ от патрональных отношений с бывшим Отцом приводит к появлению его заместителя в виде этой, условно говоря, прекрасной блудницы, ради которой герой жертвует всем, становясь сакральной жертвой. Третий в диалоге подлинных Отца и Сына – девушка – выполняет роль Трикстера, предвестника перверсии Отца, провоцируя героя осознать своё отличие от подлинного Отца и сделать «индивидуальный выбор» при помощи ряда плутовских приемов. На самом деле она помещает героя в пространство новой зависимости: он включается в зависимость от своего фантазма добровольно, обретя свободу и тут же потеряв её под влиянием гротескного Отца. Так образуются неудачные половые союзы и новые колонии глобального мира – бракованные «браки» труда и капитала. Непредвиденность становится детерминацией. Протест как уникальное событие оказывается перформансом.

Цветные революции внутри глобализма – это многочисленные «Джульетты» и «Прекрасные Дамы» либерал-демократии для своих несчастных влюбленных. Свободный выбор – это угнетение. Несвобода реализуется посредством декларации свобод. Настоящее является «ретроактивным»: оно осуществляется в прошлом в качестве фатума, на этом основаны все студии рекламной памяти, все мемориальные манипулятивные практики. Настоящее – конечно: любое нарушение мифа о конечности мига, оторванного от аутентичной истории и процессуальности подлинной памяти, но включенного при этом в новую темпоральность капитала, грозит смертью. Влюбиться означает подчиниться. Протест против старой гегемонии превращается в новую власть. Человек как вакуум успевает только промелькнуть: его Реальное тут же номинируется символическим, до-языковое становится языком контргегемонии. Комичность трагедии завершается трагичностью комедии. Концентрированным проявлением смешного в трагедии и одновременно трагичного в комедии является мелодрама. Фраза «их взгляды встретились» стала сентиментальным клише масскульта. Даже в классическом искусстве интерпелляция – затягивание в зависимость – не выглядела так явно и так непристойной, как в постмодерне. Наоборот, там интерпелляция, которую никто и не думал скрывать в рамках метафизической аксиологии, представала в мессианском ключе как призвание, личная свобода и следование зову, пути, предназначению. Это доказывает истинность традиционной метафоры театра и лживость нетрадиционной метонимии перформанса.

В классических произведениях Толстого и Достоевского, Гёте и Ремарка огромное значение имеет голос Бога (Отца) – Зов. Именно зов выполняет функцию разрыва с манипулятивными зависимостями, устанавливаемыми обществом. Голос Ю. Левитана по радио раскрывает трагическую реальность войны. Музыка М. Таривердиева в «Семнадцати мгновениях весны» заставляет Штирлица прервать путешествие на дороге, остановиться. Голос певицы в фильмах Д. Линча «Синий бархат» и «Малхолланд драйв» – это выход из сновидения, из галлюцинации. Андрей Болконский и Наташа Ростова в «Войне и мире», Левин и Кити в «Анне Карениной» не просто смотрят друг на друга, но общаются, причем общаются на уровне общей голосовой, фонетической, звуковой и одновременно знаковой, грамматической, языковой памяти, продиктованной обрывками слов, начальными буквами алфавита, шифровками детского лепета и шпионажа, фонемами и морфемами. Речь идет о глубинном экзистенциальном общении на уровне архетипов общей культурной и личной памяти, на уровне синтагмы сакрального опыта, а не поверхности зеркальной глади ризомы. Почти Откровением выглядит тактильная любовь доктора к своей пациентке, которая прячет лицо, в фильме Д. Мехты «Дети полуночи». Точно так же красноармеец влюбляется в азиатскую девушку до того, как Гюльчатай «открыла личико», просто «потому что иначе – невозможно», в фильме «Белое солнце пустыни». Перед нами разворачивается акаузальная логика освобождения, коей является экзистенциальный абсурд хаптики и абсурд голоса в условиях, когда всё в мире подчиняется внешней глянцевой красоте, визионизму. Мы готовы допустить, что и сеть может стать пространством для развития позитивной онтологии любви, её метафизики, если пользователи воспринимают друг друга вне символических изображений и означающих, используя сеть как средство, а не самоцель общения.

В рамках экранной культуры как огромного зеркала Лакана даже, если человек не смотрит на смотрящего на него, он всё равно его видит. Всеобщее наблюдение составляет цепочку резонансов, эффект бабочки. Ретроактивность полета бабочки означает, что настоящее, будучи конечным и фатальным, площадное настоящее чистого публицистического мгновения, выпадает из связного хода истории, включается в цепь символических фантазмов прошлого и связывает их в сеть иллюзорной рекламной памяти – искусственных воспоминаний, вброшенных с целью узнавания друг друга и обеспечения запрограммированного будущего. Так работает предварительный контекст – премедиация. Премедиация устраняет подлинные события и формирует так называемые «коммуникативные события»[152]: ложные факты, возникшие в качестве «концепта» (симулякра) в медиа-поле под влиянием его означающих, когда сам знак рождает смысл. Благодаря циркуляции коммуникативных событий создается смысловое поле для консолидации сообщества, оно «выстилается» этими рекламными воспоминаниями и способствует театрализации народной воли, когда группа, опьяненная своим кажущимся единством, выдает себя за целый народ, за всё население страны. «Посмотрите на меня, который смотрит на него, который смотрит на меня», – круг замыкается. Стыд, который испытывает человек перед рекламным взглядом Другого, – это ужас перед возможным «обнажением» Другого. Человек боится, что Другой лишится своей удобной для самоидентификации непроницаемой идентичности, своей целостности, которая метафорически, вне сексуальных коннотаций, именуется в лакановском психоанализе «фаллосом» – нарративом воображаемого сценария идентичности Другого как инструмента заполнения моей собственной нехватки. Вдруг двойник окажется «плохим Другим», то есть, «другим» Другим относительно моего, «домашнего», Другого? Иным, слишком Иным, чтобы использовать его для культа отличий, то есть, – Тем же (что «Я»)?

Инаковость допускается и культивируется, но эта инаковость носит характер удовлетворения эгоистических пристрастий. Инаковость – до определенных пределов, задаваемых «Я». Настоящая, абсолютная, не выдуманная инаковость пугает, особенно, если она намекает на тождество, на сходство нехваток: ведь враг должен быть врагом, а кумир – кумиром. Человеку легче воспринимать другого человека как приручённое отличие, используя его, как турист использует некую сувенирную диковинку. Отсюда – амбивалентное отношение к Другому по формуле «подойти – отдалиться», передающей нуминозное переживание собеседника как «тайны». При этом подсознательно человек желает разрушит зеркало двойника, чтобы воспринять настоящего Другого, во всей его ужасной и трагической сущности, во всей его, выражаясь психоаналитически, невыносимости и монструозности предельного объекта-вещи. Другой несет тайну меня самого. Это – желание сохранить и разбить зеркало одновременно. Выйти из иллюзорных отличий в отличия подлинные, постигнув которые можно постичь и подлинное родство душ, единство, тождество с Другим как с Ближним. Большая любовь начинается с разочарования в «маленьком Другом»: «Друг! Не кори меня за тот взгляд деловой и тусклый. Так вглатываются в глоток: Вглубь – до потери чувства», – писала Марина Цветаева[153]. Необходимо выйти за пределы баннера, сценария, бренда «врага» или «друга».

Так называемые «мировые» медиа транснационального сообщества Запада иницировали коллективный чудовищный страх перед окончанием постмодерна, давно превращенного в инерцию новой тотальности. Они пугают нас тем, что якобы с концом постмодерна вернется жуткий классический «тоталитаризм» прошлого, воплощением которого рисуется, естественно, Россия. В основе страха лежит не только опасение перед несуществующим образом, связанным с демонизацией врага, но и ужас перед прекращением стадии зеркала. Поток образов не может быть остановлен. Существовать в нем – комфортно. Речь идет о растерянности перед паузой, которую когда-нибудь больше нельзя будет занять рекламой – пропагандой желания, возведенного в закон принудительного наслаждения. Другой, если его идентичность даст трещину, если он не сможет выполнять роль идеального двойника, пугает опытом смерти, и в то же время закрытый Другой закономерно к ней ведет. В мифе о Нарциссе есть момент, когда слепой провидец Тересий пророчит матери, что её красивый сын доживет до старости, если не увидит своего отражения. Зеркало медленно убивает, от зеркальной зависимости невозможно избавиться, поэтому экранная культура пронизана психоделическим восторгом «фасцинации»[154], похожей на наркотическое опьянение. В африканских ритуалах вуду Большая Маска как зеркало богов (Большого Другого) упразднялась как метафора, – в ней убирался момент Воображаемого в тот миг, когда она накрывалась тряпкой (Символическим) сразу после изготовления жрецами: ведь Маска скрывала непознаваемую тайну, маска божества была самим божеством, в слиянии буквального и фигурального смыслов, а божество – невозможно в качестве зеркала, непознаваемо, на него невозможно смотреть. Мы имеем дело с первой попыткой устранения магии взгляда в истории. Это и было Реальным, напрямую транслированным в Символическое в первобытной культуре, на начальной, мимической, стадии развития культурной формы, когда, по Э. Кассиреру, имела место предельная конкретность и неразличимость идеального и чувственного содержания[155].

В модерне метафора (Воображаемое) подразумевает умеренное разумное расстояние между Реальным (священным) и Символическим (профанным) в порядке культуры. Православная икона предполагает молитву перед иконой, но не самой иконе, потому что образ является окном в невидимым мир, но не самим невидимым миром. Он несет сакральный подтекст, но сам по себе не есть божественное. Стремясь избежать сакрализации профанного, исламская иконография запрещает всякое изображение, акцентируя внимание исключительно на слове, на Символическом Реальном. Если в премодерне Воображаемого не было, в модерне оно играло роль смягчающего посредника между дионисийской энергией архетипа и апполоновским погашением, заложенном в символе, то в постмодерне метафора, фантазия, Воображаемое сделалось автономным и самодостаточным началом, умноженным на себя в темпоральном потоке, – симулякром. Мрачным пророчеством культа пустых метафор явился эпизод в романе Оскар Уайльда «Портер Дориана Грея», когда главный герой разбивает свое зеркальное отражение, начавшее управлять им. В фильме Нила Бергера «Дивергент» каста «отречённых» как воплощение традиционной мудрости избегает смотреть на любую зеркальную поверхность, чтобы не пробуждать в себе амбиций, связанных с petit а: отметим, что каста «эрудитов» как символ глобализма, наоборот, активно использует зеркальную поверхность. Режиссер Дарен Аронофски в фильме «Черный лебедь» показывает, что героиня запрещает себе мастурбировать не из чувства подлинной моральной вины, а из стыда перед взглядом матери как идола. Ей кажется, что за ней постоянно наблюдают. Право разбить зеркало – это право быть собой, а не им. Жан Бодрийяр говорит, что будущее явится нам в образе медитирующего или молящегося человека, который в день забастовки сидит перед выключенным экраном своего телевизора[156]. Речь идет о полной реставрации самости в ее онтологическом праве страдать, созерцать, мыслить, в ее глубинном качестве – духовной, высокой пассивности.

Эскалация метафоры ради метафоры в модерне превращает духовность в фарс, любовь в сентиментальность, трагедию в юмор. Смех над модерном в постмодерне, ориентированном не на спектакль, а на гиперреализм симуляции, завершается, тем не менее, новыми и всё более опасными метафорами, связанными с сетевыми двойниками субъектов. Комичность трагедии безответной влюбленности в свой идеальный двойник состоит в том, что человек судорожно цепляется за него, будучи не в силах с ним расстаться. Мы все зависим от лайков в сети, от премий и наград, от мнения товарищей или родителей, от капризов любимых. Артист зависит от любви или ненависти публики, от славы и забвения. Субъект никогда не может раствориться в Воображаемом, но Воображаемое, картинка, ему необходимо, чтобы поддерживать и лелеять собственное одиночество. Гениальное определение страха Лаканом звучит так: «Страх – это нехватка того, что поддерживает нехватку»[157]. Иными словами, человек боится потерять Другого, который своей идентичностью тешит личную травму, указывая на нее и компенсируя ее, теша нас виктимностью и одновременно отвлекая нас тем самым от базовой травмы – пустыни Реального. То есть, страх – это тревога пустоты и абсурда, озабоченность тем, чтобы сознанию не открылось глубинное бессознательное, обеспокоенность, чтобы не исчезла спасительная метафора, при помощи которой перекодируется страшная правда. Именно в силу этого страха визуальная эстетика является манипулятивно принудительной: человека влечет за ее прелестями, за ее обольстительной, мягкой силой соблазна, наслаждения, удовольствия и отвлечения, гедонизма и эскапизма.

Мы боимся посмотреть на живого человека, как на тело. Речь идет о том особом случае, когда физическое тело, например, спина, рука, кожа, даже просто глаза (вне магии взгляда) является голым объектом-вещью Das Ding, указующим на уязвимость человека, на его обнаженность перед лицом смерти. Именно такое тело перед лицом гибели Левинас назвал собственно «лицом»: не обязательно лицевой частью тела, но телом вообще. Пример – очень прост: лицо – это спина человека в очереди на ожидание расстрела. Недаром социальные сети, особенно глобалистический Фейсбук, лицемерно призывая к милосердию, толеризируют ненависть тем, что скрывают от человека непристойные сцены с военными преступлениями, оставляя его в неведении относительно злодейств, в неведении относительно смерти как таковой. Зона мещанского комфорта, в которую человек бежит от опыта смерти, никого от смерти не спасает: она просто заслоняет на какое-то время от человека смерть, делая его изнеженным, неподготовленным к борьбе с ней. Только расшивка является предпосылкой к перепрошивке, только погружение в бездну позволяет увидеть экзистенциальный мост через нее, только принятие опыта смерти позволяет переработать и преодолеть страх перед ней и достичь победы над смертью, места, где для нее нет места, Воскресения, самости, катарсиса, перестройки субъектности. Забота о недопущении слабой психики к реальности травм на самом деле является ложной заботой, идеологической завесой, сшивкой, мешающей познать и переработать Реальное с целью своего морального совершенствования. Страх перед телом заставляет поощрять зло. И делается это как сознательно, так и бессознательно, на тонкой грани чувства и мысли. В мире бесстыдств информационной порнографии, когда Интернет переполнен сценами смакования насилия, тем не менее, нельзя показывать обществу расстрелы мирного населения Донбасса, потому что это – живое тело и потому, что это тело «плохого Другого», не соответствующего интересам транснационализма. Гораздо проще добавить развлекательности и юмора, чтобы придать трагедии комические черты.

В суфийской легенде о любви Менджнуна к Лейле повествуется о том, что, когда пара влюбленных, пережив невероятные сложности по воссоединению, осталась, наконец, наедине, Менджнун сбежал от своей избранницы, потому что та мешала ему писать о ней прекрасные возвышенные стихи. Он предался этим занятиям в уединении, в пустыне, предпочтя идеал куртуазной мечты реальной женщине. Тристан и Изольда демонстрирует трагичность любви к воображаемому образу, когда кастрация Воображаемого, утрата двойника и встреча с Реальным, приводит к смерти. «Трагическая», или мелодраматическая, любовь может существовать исключительно по отношению к иллюзорному сценарию человека, но не к самому этому человеку. Между партнерами стоит метафора, дистанция взгляда, зеркало. Комичность трагедии прекрасно обыгрывается в любовных похождениях Дон Кихота, представляющих собой пародию на высокие рыцарские чувства. Владимир Сергеевич Соловьев определяет куртуазность как антипод подлинной любви, представляющей собой жертву эгоизма ради спасения индивидуальности[158].

В определенный момент трагедии человек окончательно сливается со своим двойником в единое воображаемое целое. Конечность двойника ужасает его призраком смерти, но еще больше привязывает к себе: сначало человек наслаждается Эросом, а затем смакует травму, наслаждаясь Танатосом – обратной стороной Эроса. Двойник противится освобождению личности: идеальный партнер берет человека в плен, препятствуя его встрече с реальностью. Экран детерминирует субъектность. Порой избавиться от двойника можно лишь ценой своей смерти, сопряженной со смертью двойника, в едином фантазме с которым пребывает человек. В фильме Ф. Кополлы по мотивам мистериального романа М. Элиаде «Юность без юности» главный герой, разбивая фатальное зеркало, как Дориан Грей, убивает себя. Происходит смерть двойника, смерть идеального портрета, смерть экрана. Целью этой смерти является встреча с действительностью как акт полной настоящей любви. Пусть даже эта реальность оказывается смертельной, но она – живая, ее аналогом в божественном мире выступает онтологическая истина. Мы имеем дело с кенозисом – низведением субъекта в нулевую точку, с которой начинается Воскресение, полным унижением божественной субъектности. Герой романа Э.Р.М. Ремарка «Три товарища», который действительно любит свою онкологически больную девушку, любит её саму, а не её отражение в двойнике, перед ее смертью выполняет её просьбу – дать ей маленькое зеркальце, – чтобы она посмотрела, как она осунулась и подурнела. Но, чтобы избавить ее от смущения перед двойником, он размывает гладь зеркальной поверхности своим дыханием. По сути, убивая двойник и умирая сами, мы смертью попираем смерть, входя в режим Пасхи. Мы прерываем этот мир, с его бесконечной трансляцией фатального режима наслаждения, мы механически обрубаем диалектическую цепочку символических означающих, выходя из трансгрессии страхов, фантазмов и удовольствий. По ту сторону Эроса и Танатоса лежит подлинная любовь.

Человек наслаждается Другим, принося себя ему в жертву или принося Другого в жертву себе. Чтобы избавиться от принудительной эстетики наслаждения, садистского или мазохистского, нужно разорвать как с эротическими, так и с танатологическими желаниями, то есть, выйти за пределы режима желания как такового, прекратить желать. Либеральные утопии левого популизма как фантазм добровольного социального участия (идолы рынка) и националистические утопии правого популизма как фантазм добровольной этнической истерии (идолы рода) – это всего лишь мифологические нарративы Эроса и Танатоса, производные от инстинктов жизни и смерти, образованные на базе страха судьбы и страха вины, в силу нехватки мужества быть частью и мужества быть собой соответственно. Идеальный возлюбленный и демонический возлюбленный – это одно и то же лицо: вспомним, как художник Михаил Врубель писал свою музу, Эмилию Прахову, сначала в образе Богоматери, а потом – демона. Не нужно обожать экран и не нужно проклинать его: достаточно просто отстраниться, чтобы выйти из режима поклонения идолам. Освобождение от желаний давно известно как предельное сакральное состояние одухотворения в традиционных религиях: буддийская нирвана, индуистское самадхи, сатори в дзен, исихазм в христианстве, фана в суфизме и так далее. Избавление от желаний в любви рождает подлинное чувство любви к Ближнему, когда ты любишь другого человека не в силу своей нехватки, которую он поддерживает, и не за «что-то», а просто так, в реальности его действительных качеств, – как высоких, так и низких, как гениальных, так и неприглядных, – спокойно соединяя свою нехватку, свои недостатки, с его недостатками. Осознанное слияние двух нехваток, двух одиночеств, двух пустот – это обоюдное принятие, принятие Другого как Ближнего и принятие Бога как Отца, это – мужество принять Его принятие как ответ на последнюю из возможных тревог – тревогу пустоты и отсутствия смысла. Ответом является любовь. Любовь вне Воображаемого – это не наслаждение Другим, а служение ему, не романтизм, а альтруизм.

Вернемся к идеальным двойникам. Экранные персонажи действуют путем мягкой силы. Они – смертельно привлекательны. В психоанализе есть определение любви, в котором последняя приравнивается к попытке искалечить человека. Мы поневоле калечим друг друга и в воображаемой любви, и в подлинной. В первом случае мы наделяем друг друга выдуманной идентичностью, связывая ею себя и Другого. Мы играем роль того, кого хотели бы видеть в качестве двойника. Это тяготит. Хочется выскользнуть из лап такой идентичности. Когда мы предпринимаем попытку разорвать швы, это – больно, это – хирургическая операция: столкновение с реальностью всегда травмирует. Значит, снова получается искалечивание ближнего. Косвенное насилие на расстоянии сменяется на прямой удар по травме. Марина Цветаева говорила, что любить человека – это видеть его таким, каким его сотворил Бог, но не осуществили родители, а не любить, наоборот, – видеть в человеке исключительно плод родительского воспитания (Воображаемое, идентичность двойника)[159]. Следовательно, любить кого-то по-настоящему, – значит, видеть его реальным, а не отшлифованным и прилизанным символами культуры, перестать воображать идеальный его образ, игнорируя действительные бытовые качества возлюбленного. Для достижения такой любви, необходимо некоторое остранение – выход из режима автоматизма в восприятии. Примерами остранения как способа расшивки и перепрошивки самости полнится художественное слово. В пьесе «Женитьба Фигаро» П. де Бомарше присутствует типичный для плутовской литературы классицизма карнавальный мотив смены партнеров: муж должен увидеть жену по-новому: реальной ли, воображаемой ли, но не такой, какой он ее привык видеть. В данной ситуации маска, которую надевает на себя супруга графа Альмавивы под давлением Фигаро как фигуры Трикстера (психоаналитика, освободителя, триггера, расшивающего регистры психики), играет роль не бегства в Воображаемое, а обнажения Реального – подлинной красоты графини, не замечаемой её мужем в быту, где она была прикрыта обыденным образом давно приевшегося парнтнера. В «Войне и мире» Льва Толстого любящие домашние жестко поступают с Наташей Ростовой, увлекшейся под влтиянием магии взгляда типичным симулятивным персонажем экрана страсти – Курагиным. Красивая картинка страсти погубила бы её. Чтобы избавить девушку от зеркала и вернуть в Реальное, происходит насильственный акт административного запрета Воображаемого – табу Отца на трангрессию, наложения ограничения на желание как на путь к еще большей зависимости. Речь идет о возвращении к Реальному посредством символического языка, то есть, не путем эмансипации, а путем прямого насилия, удара по травме. Любить, – значит, калечить, значит, не щадить. Любовь подобна хирургической операции по борьбе с собственным темным Логосом, с собственным миром демонического Воображаемого. Метафизическая ненависть населения современной Украины к русским началась задолго до событий 2022 года, что побуждает сочетать любовь, которую предполагает метафизика русской души с принуждением и даже войной.

Когда трагедия становится выхолощенной и смешной, смех выходит за пределы разумного. Трансгрессия смеха приводит к его распространению на любое трагическое начало, на саму аутентичную сущность трагедии как опыта смерти и освобождения. Все сферы бытия становятся непристойно смешными и вызывают наслаждение тем, что они чувственно развлекательны. Так происходит приручение и одомашнивание зла, лишение зла его ужасающей правдивой силы, превращение зла в нечто вредное, но потешное и занимательное. Культ толерантности в информационном обществе постмодерной иронии – это размягчение зла релятивным юмором. Философ, который является психоаналитиком и диагностом современных патологий любви, вызывает всеобщую ненависть. Впрочем, возможна и аналогия с библейским событием въезда Христа в Иерусалим: жители града-блудницы сначала рукоплещут Спасителю, а потом распинают его, и Он озабочен тем, что город не узнал Его: «И когда приблизился к городу, то, смотря на него, заплакал о нем и сказал: о, если бы и ты хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему! Но это сокрыто ныне от глаз твоих, ибо придут на тебя дни, когда враги твои обложат тебя окопами и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду, и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне, за то, что ты не узнал времени посещения твоего» [Лк. 19:41].

Возвышенная «прелестная» любовь к воображаемому образу Другого чаще всего сменяется ненавистью к не по-арвдавшему ожидания двойнику. Такие явления называются переносом: невротическая женщина переносит идеальный двойник на своего лечащего врача, влюбляясь в него на уровне Воображаемого, чтобы не сталкиваться с тарвма-тической реальностью. В таких случаях лечить зеркало зеркалом – очень сложно, но действенно. Классический фрейдизм начинался с переноса. Нет ничего плохого в том, чтобы использовать против противника его же методы, одолевать сеть сетью, леча подобное подобным, блокиуря одно Воображаемое другим Воображаемым, как в приведенном случае с нравственным и силовым запретом Наташе Ростовой выходить из комнаты во время страсти по Курагину. Но сейчас мы уже понимаем: одними скользящими означающими не обойтись. Чтобы вылечить больного, врач сам должен быть немного болен. Чтобы вылечить общество, философ должен через себя пропустить его травмы, не стесняясь своих грехов, неловкостей, ошибок и покаяния за них. Не бывает никакой «новой искренности»: искренность всегда – одна, она – обнаженная и онтологическая, она способствует возвращению ценностей на свое законное бытийное место.

3.12. Трагичность комедии: день, когда Панург больше не захочет смешить

Итак, мы пришли к предварительному выводу о том, что, борясь с метафорой Возвышенного (истины, Бога, Отца) при помощи перформативности и постправды, постмодерн перешел от гиперреализма к симулятивному гиперреализму, к новой метафоре отца, но Отца искаженного. Этот переход осуществился вследствие эскалации смеха, который сначала разрушил всю традиционную мораль в лице трагедии, а потом создал новую систему контроля – принудительной эстетики. От комичной трагедии мы перешли к комедии, а от комедии – к трагичной по своей низости комедии, от модерного контроля мы перешли к анархии постмодерна, а от неё – к новому глобальному контролю. Если мы остановимся на позиции, что в современном мире возможны исключительно социальные патологии любви вместо глубинных человеческих взаимоотношений, мы так и не выйдем за пределы обмена воображаемыми сценариями, которые компенсируют нам одиночество за счет иллюзорных историй друг друга. Так мы превращаемся всего лишь во внутренние и внешние источники наслаждения, оказываясь в плену репрессивной и трансгрессивной чувственности. Отношения поощряются современынм миром лишь в рамках Воображаемого и Символического, причем, как в любви, так и в политике, как в науке, так и в искусстве, как в интимном плане, так и в публичном, ведь в постмодерне личное и публичное смешаны.

Можно ли выйти за пределы Воображаемого и Символического? Постмодерный психоанализ и школа символического интеракционизма отрицают такую возможность, давая довольно циничные ответы. Все мы – дети либеральной иронии, актеры в театре жизни, участники перформанса, где главную роль играет само бытие, сама постправда. Беспощадный вывод Жижека о том, что вся действительность является идеологической[160], толкает философа на оправдание этой действительности, при всем его критицизме. Критическая теория левых становится частью идеологии глобального мира, идеологии коллективного Запада: всё равно ведь от идеологии никак не избавиться.

Разочарование в постмодерном психоанализе толкнуло нас к мысли о необходимости возвращения онтологии и традиции как единственном пути освобождения Реального при помощи не только и не столько самого Реального, сколько Символического (еще раз вспомним, как родственники аперли обезумевшую Наташу Ростову). В западной парадигме среди всех психоаналитиков о кантовском категорическом моральном императиве как о пути к Реальному через этику говорит только одна исследовательница – Алёнка Зупанчич, – которая пытается вывести любовь в область нравственной свободы из области экрана, из царства плавающих означающих, из отождествления любви и психоделической фасцинации, патологического взаимного восторга пользователей[161]. В этом смысле Зупанчич чрезвычайно близка русской религиозной философии, которая вся пронизана хайдеггерианской тоской по бытию. Мы никуда не можем деться от истинных событий бытия. Мы не можем потерять экзистенцию, потому что мы потерям ценностные ориентиры для жизни и самоидентификации, оказавшись в кромешной пустоте чистой негативности. Значит, рецепты исцеления от крайних левых против глобализма не сработали, будучи подхваченными на подлете самими глобалистами. Говоря об истине бытия, мы, естественно, имеем в виду духовную истину, истину Пушкина и Достоевского, а не частные этнические консервативные концепты.

Смех над трагедией – это репрессивный постмодерный смех. Сначала нам кажется смешной то, что действительно является смешным, – напыщенная мещанская мораль консерватизма, деградировавший и выхолощенный модерн. Но релятивация на этом не останавливается и вместе с осуждением устаревших и косных внешних структур, осуждается и отбрасывается внутренняя моральность, самость как таковая, о чем красноречиво свидетельствует гедонизм. Релятивация не имеет границ. К чему она приводит, мы уже знаем: к отчуждению и опустошению, которые заполняются новыми идеологиями тоталитарного либерализма и национализма, потому что человек не может долго пребывать в пустоте. Он добровольно отдает новому Большому Другому в лице извращенного Отца свою свободу. Устанавливается общество тотального глобального контроля. На смену мертвому Отцу либеральной иронии приходит гротескный отец неофашизма, либерального фашизма, комедия становится трагичной. Бадью, Маркузе, Риккер, Бауман, Бодрийяр, Жижек достаточно писали об этом, но раньше, чем западные критики, – Достоевский и Бердяев. И потенциал разоблачения общества постмодерна до постмодерна, в русской религиозной философии, – гораздо выше, чем вся европейская неомарксистская критика.

Что же произошло, что западное духовное подполье так сдало позиции? Со всей очевидностью следует ответ: страх перед принятием вины и ответственности и неспособность быть безальтернативно мужественной самостью в условиях западной пропаганды, когда цензура просто «отменяет» человека, установил царство полного конформизма. Идолы рынка исковеркали язык марксизма так, что он стал кукольной, карманной оппозицией, альтерглобализма больше не существует, если он вообще когда-то и существовал: форум Порту-Аллегри слился с форумом Давоса, коммунисты стали либеральными коммунистами, левыми либералами, новыми левыми, толеризирующими, «не замечающими» и даже оправдывающими исходящий от глобального мира ультраправый радикализм. Этот жесткий и довольно неприятный вывод был сделан нами на основании одного простого симптома: русофобии.

Либеральная пропаганда очень легко со времён Бжезинского и Фукуямы распознается по русофобии. Этот простой симптом делает невозможным марксистский вывод о том, что главное – это классовая травма, порождающая конфликт богатых и бедных, независимо от места географического положения и гештальта. Якобы нет цивилизаций, нет Запада и Востока, нет «Европы и России» Данилевского: классовые проблемы повсюду – одинаковы, богатые всех стран мира соединяются в конспиративном заговоре против бедных, Россия – такая же глобальная, как и Америка. Мы бы охотно приняли этот вывод, особенно по части критики финансовых олигархов, потому что в какой-то мере это действительно так, если бы западные и зачастую отечественные марксисты, исходя из некоего воображаемого сценария интернационализма, истолкованного как западнический космополитизм в духе постмодерна, не начали критиковать Россию по чисто англосаксонским политическим лекалам «консерватизма», «догматического православия», «империализма» и, главное, – за специальную военную операцию против украинского нацизма, оправдывая тем самым главный либеральный приоритет – русофобский национализм – и оказываясь в одном окопе с либералами: ситуативно или осознанно, не имеет значения. Образовался нелицеприятный двойной код: все глобалисты – глобальны одинаково, но Россия – «страшнее» всех. При этом наличие националистов на Украине современных либеральных марксистов больше не смущает. Данного предпочтение говорит нам о полной апроприации левого протестного движения против западного капитализма постколониальной парадигмой этого же капитализма. То же самое, слишком то же самое.

Именно поэтому мы вновь возвращаемся к онтологии, аксиологии, цивилизационизму, духовному традиционализму, избегая при этом действительных крайностей этнического консерватизма и хуторянства. И возвращение это происходит не через фольклор, дабы не быть обвиненными в национализме «русского стиля», а через этику, через общечеловеческие ценности и универсалии культуры. В нашем контексте традиционные цивилизационные смыслы Родины никоим образом не противоречат универсальному субъекту этики: нет конфликта между языковым, культурным и общечеловеческим, божественным. Петр, Пушкин, Достоевский, Соловьев, Бердяев сняли этот конфликт. Любая цивилизация имеет общечеловеческий потенциал, вступая в диалог культур и неся в своем микрокосмосе целый мир, универсалии же культуры опираются на дочерние структуры в виде цивилизационных смыслов. Единство многообразия и многообразие в единстве – такова формула нашего традиционализма в тесной связи с универсальной этикой космоса, но никак не глобального мира.

Этика – дело чрезвычайно серьезное. Оно наполнено высокой патетикой подлинного сострадания Ближнему. Сострадание не тождественно co-эффекту, когда мы слепо идентифицируем свою эмоцию с воображаемым сценарием Чужого/Другого (сшиваемся). Сострадание – это состояние трансцензуса, возносящее нас и над своей нехваткой, и над нехваткой Ближнего, но позволяющего, тем не менее, не входить в усредненную мета-позицию Другого/Третьего, а биполярно переживать сразу обе нехватки. Значит, нам необходимо вернуться к трагедии как к бытийному началу, которое определяет онтологическую истину, добровольно отказавшись от репрессивного принудительного постмодерного смеха над всем и вся. День, когда Панург откажется смешить, потому что не захочет этого больше делать, будет днем катастрофы и одновременно возвращения Бога. Это будет долгожданная встреча Отца и Сына в осознанном возъединении в любви. Если Другой стал волюнтаристом, вернёмся к тому же самому. Если время стало фатальным и конечным, вернемся к пространству. Если толерантность обратилась потаканием злу, вернёмся к принципиальности. Если юмор стал инструментом эстетизации катастрофы, станем снова серьезными. Если истина сделалась театром, обратимся к театральному искусству как к носителю подлинной истины. Если постправда – это правдивая ложь, посмотрим на глубинную духовную правду художественного вымысла.

Возвращение к традиции происходит через этику, возвращение к этике – через театр, искусство, поэтику, эстетику. В театре же, где трагедия превратилась в инструмент развлечения, став комичной, а комедия приняла угрожающие катастрофические формы, мы выводим на первый план трагическую нравственнность, обнаруживая в ней онтологические черты. Итак, от комедии к этике, от этики к традиции, от традиции к миру: таков путь Воскресения морали, Бога, духовности, любви, – как бы пафосно это ни звучало. Причем, мы говорим не просто о буквальном механическом возврате от комедии к трагедии, а о диалектически новой форме трагедии, где есть место и смешному, но это смешное носит возвышенный характер. Отные смешное возвышенное (смех над высоким) отходит на задний план и уступает место возвышенному смешному (высокому смеху). Для того, чтобы исцелить человека, кастрированного экранным сценарием наслаждения, необходимо вернуться назад от фантазма как формулы символического наслаждения к симптому как к формуле реального (предельного) желания. Если наши желания захватывают реклама и рынок, и они превращаются в товарные знаки наслаждений, фантазмов, красивых историй о собственной порочности, мы должны понимать, что наслаждение злом не может длиться вечно, его невозможно удовлетворить, на этом и построен постоянный ребрендинг смерти в современном обществе. Значит, попробуем путем деконструкции копнуть глубже и погрузиться в самые низы бессознательного, где в избытке остались не оседланные глобализмом базовые желания. Глобальный мир использует в качестве фантазмов только самые грязные, самые темные наши желания, порождения непристойного, но кто сказал, что невыносимое, «монструозное», странное, ужасающее, предельное в нас – обязательно аморальное, демоническое? А если речь идет о Боге внутри нас, о загруженном в архетип самости категорическом моральном императиве, об онтологическом упрямстве Антигоны, проявляющей героизм своего решения, воли, поступка вопреки смерти, здравому смыслу, комфорту и прочим земным радостям? Если прав был не Фрейд, а Кант?

Если априорным началом предстает как раз возвышенное, а не низменное в человеке?

Мы скромно предполагаем, что природа человека – гораздо лучше и чище, чем кажется в пансексуализме, и, кроме грубых витальных желаний, содержит высокие, свободные, трансцендентальные порывы. К ним относится любовь, которая не может быть редуцирована к сублимации эротического инстинкта. Конечно, вопрос о природе человека, о врожденном или приобретённом происхождении морали, об архетипах как унаследованных или данных примордиально, – выходит за пределы верификации из области науки в область богословия, религии, метафизики. И здесь мистики будут в глазах мира «не правы», потому что их правота противоречит грамматике, они никогда не смогут описать словами свою молчаливую правоту. Любовь – истинное событие в мире сакрального, вакуум в символической цепи языка и его означающих. Если рассматривать любимого как объект желания – это фантазм, символическое наслаждение. Если рассматривать его как человека – это симптом, то, что указует на нечто – нечто, которое осталось в избытке за пределами Символического, в Реальном, – самость, память, целостность, происхождение, истоки, сама сущность бытийственности субъекта. Идентифицировать себя с симптомом – это взглянуть в лицо собственному Реальному, бездне собственного одиночества, собственной нехватки в любви. Как известно, симптом – это ложь, под которой прячется правда. Фантазм же – это правда желания, которая играет роль самой себе, низведенная в ложь. Когда правда искажается в изощренную постправду, наивная ложь, с ее топорностью и неуклюжестью, скорее указывает на истину. Нам надо вернуться от открытых швов культивирования демонстративного не-скрывания к чему-то скрытому, к закрытому шву. Это возвращение из перформанса в спектакль, из театра мира в мир театра.

Идентификация с симптомом является катарсисом – освобождением через сострадание и разрядку. Нам необходимо за брендом увидеть реального человека, с его неловкостями и странностями. Человека в его уязвимости и травме, человека убогого и, да, смешного. Именно в этом и состоит высокая божественная комедия Реального, отличная от той низкой, непристойной комедии Символического, которую разыгрывает постмодерн. Даже в условиях господства экрана – это возможно, если рассматривать сеть не как чистое Воображаемое, а как символический языковой код бытия, в духе хайдеггерианского языка как дома бытия, где возможны сбои, щели, проколы в работе Символического Реального, указующие на Реальное Реального. В конце концов, против извращенного Отца глобального контроля тоже можно протестовать, возвращаясь к истинному Отцу онтологической традиции. В экран заложен свой птичий/ детский язык между строк – своеобразный новый виртуальный la-language. Будем же немного метафизиками и оптимистами в бизнес-мире, утомленном от имманентной иронии и прагматики.

Нам необходимо покончить с идолами театра. Своих двойников нельзя больше идеализировать, потому что обратной стороной идеализации является метафизическая ненависть к демону. Это – амбивалентный маятник. Идентичность кумира – всегда гладкая и непроницаемая, потому что этот деревянный идол – «фаллос» – заполняет наши пустоты. Прекрасная Дама – это портрет в медальоне рыцаря, а не реальная женщина. Ведьма – это проклятое существо на костре, предмет охоты, а не реальная женщина. Посмотрим же на реального расколотого человека глазами Достоевского и Канта. Подлинная любовь может быть возвышенной, но не куртуазной. В любимом можно выявлять его истинные моральные качества, не обожествляя их, не творя из них черт кумира. Меньше «химии», меньше «химии». Меньше иллюзий любви и больше подлинного события. Этос повседневности побуждает нас к радикальному разрыву с фантазмами и осуществлению подлинно нравственного, волевого, сознательного поступка. Это – произвольный, свободный, этос. Высокая комедия любви (она же – подлинная трагедия) лежит в неприглядной плоскости будничного и повседневного на грани с высоким планом сакрального и прекрасного, на такой тонкой грани, что сакральное и профанное в ней – софиологически неразрывны. Существует мнение, что клинически и феноменологически любовь возвещает о себе через страх. Обратимся к творчеству позднего Лакана.

Жак Лакан, который, по мнению Алена Бадью, прошел в своем творчестве три периода (период Воображаемого 1936–1952 годов, период Символического 1953–1962 годов и период Реального 1963–1981 годов)[162] в своем единственном и относительно позднем эссе «Тревога» (семинар 1962–1963 годов) напрямую приближается к Реальному[163]. Семинар «Тревога» считается переломным моментом в исследованиях Лакана, который вывел ученого из негативной диалектики символических означающих, изучение которых грозило превратить его студии в серию языковых игр по историзации и означиванию утраченного субъекта, в негативную метафизику, в онтологию Ничто, пустоты, Вещи, Реального. На смену влияния лингвистических концепций пришли экзистенциалисты, с их попытками вывести развитие сущего из небытия. Под влиянием экзистенциализма Лакан строит новую клинику: не означивания, а наслаждения, – связанную с несимволизируемым объектом желания, телом, вещью. Чтобы развернуть интерпретацию к проблемам Реального, необходимо было частично вернуться к ранним исследованиям стадии зеркала и переосмыслить статус Другого как petit а, который, тем не менее, хранит тайну моей самости как Вещи (Das Ding). Обыкновенно постмодернисты опираются на средний период в творчестве Лакана – на Символическое, а неомодерные психоаналитики – на раннего и на позднего Лакана одновременно, потому что именно в «Тревоге» философ говорит нам о том, что человеком правит страх, а высшим базовым страхом является любовь как страх потерять самого себя. В отличие от эмпирически считываемой фобии, боязни (Furcht), которая является сублимацией страха как базового аффекта, сам страх (Angst) не имеет никакой причины, он не истекает из содержания сновидения, он – неопределенный, безобъектный, не экранизированный и не символизируемый, но он – всегда ощутимый, ибо страх ни с чем иным не перепутаешь. М. Хайдеггер полагал, что причины страха вообще не коренятся в оптическом мире, ибо он не есть «внутримирное сущее»[164]. Будучи «не от мира сего», страх не побуждает человека к действиям по нападению, бегству или самозащите, он не выполняет охранительной функции, но, наоборот, подвергает жизнь человека опасности, как бы обездвиживая его. Страх – это и есть дорога в Реальное, приоткрытие занавеса над опытом смерти, или, как писал Хайдеггер, называя страх священным «ужасом», что им «приоткрывается Ничто»[165]. Мы привыкли называть страх «тревогой» как более прижившимся клиническим термином в классической психологии или же философским по происхождению термином «трепет», исходя из известной оппозиции экзистенциалиста С. Кьеркегора «Страх и трепет»[166].

Примечательной чертой страха-тревоги-трепета-ужаса является то, что он парализует волю человека перед лицом опасности, вводит его тело в состояние ступора, беспомощности, неподвижности и оцепенения. В состоянии такого страха человек не способен принимать решение и реагировать на опасность: Лакан приводит пример рассказов «Страхи» А. Чехова и «Ужас» А. Куприна для иллюстрации состояния, когда к человеку приближается объект влечения, и человек боится раствориться в нем, утратив свою самость полностью, потеряв её в Das Ding. Так рождается базовая основа страха – тревога утратить себя. Страх вторгается в организм человека извне, вызывая душевную травму, спровоцированную ужасом перед встречей с желаемым объектом. Объект-вещь, объект влечения, желания, наслаждения, представляет собой опасность, потому что отбирает у человека самость, и в этом его действие сродни действию оргазма. Объектом предельного желания, не связанного с чувственностью, является Бог, Отец, Большой Другой, который вызывает комплексную тревогу вины, ответственности, судьбы, смерти, пустоты и отсутствия смысла. На языке феноменологии религии Р. Отто такой страх по отношению к Большому Другому наиболее точно определяет как состояние впечатления от встречи с «нуминозным» (священным) и намекает на ощущение верующим субъектом благоговейного «ужаса» перед лицом сакрального, потустороннего, сверхестественного[167]. Такой же нуминозный страх, священный ужас, сакральный трепет вызывает архетипический герой Юнга – Трикстер – главный персонаж высокой комедии, – когда он из клоуна, скомороха, варвара и насмешника превращается в героя, в юродивого, в безумца, в Мессию. Типичным Трикстером является «Человек-Загадка» – сквозной образ фильмографии Д. Линча, берущий свое начало в «Шоссе в никуда». Именно Трикстер – вездесущий, неуловимый, легко переключающий коды, меняющий регистры и пересекающий границы между мирами – является симптомом прорыва Реального, появления опыта смерти, Ничто, пустоты в негативной онтологии отсутствия и Бога, Истины, Чуда в позитивной метафизике присутствия.

Примечательно, что линчевский Человек-Загадка, тасующий разные формы реальности, появляется в конце фильма с камерой, воплощая, таким образом, оптику взгляда, который не есть глаза: основное правило экранной культуры. Посредством Чехова Лакан, теориями которого вдохновлялся Линч, связывал тревогу и взгляд, полагая, что вещи смотрят на нас, что глаза у человека открываются в месте фундаментальной утраты субъектности под влиянием объекта желания. Мы говорили (на примере глаз героинь Джулии Робертс), что взгляд обладает двойным назначением: он расшивает и сшивает, пугает и успокаивает, тревожит и очаровывает нас, разбуживает наше бессознательное и ткет из него новый нарратив, губит и спасает. Тревогу как раз вызывает «расшивающий» взгляд, потому что он падает в кастрационную расщелину между Реальным и Воображаемым, между зеркальным двойником и телом, и субъект начинает остро ощущать нехватку под взглядом Другого, утрачивая иллюзоный сценарий своей благополучной идентичности. Взгляд Другого раздирает цепочку иллюзорных означающих, которая заполняла «Я», предоставляя ему ощущение привычности образа жизни, автоматизма восприятия, слаженности, потерять которые субъект смертельно боится. Воистину, – это глаза, которые содержат радикальный разрыв, провокацию, слом реальности. Из них говорит демон, как сказал бы Карл Юнг. Но из этих же глаз говорит Бог, Большой Другой, потому что глаза содержат «зов» (интерпелляцию), передают стремление человека перейти от неструктурированного реального тела к воображаемому образу идентичности. Они выполняют не только эмансипационную, но иллюзорно-компенсационную, а также теоонтологическую функции: «расшивающий» взгляд одновременно «сшивает» и «перепрошивает» субъекта, заполняя пустоту новым сценарием Я-идеала как фантазма или возвращая человеку его подлинную самость. Всё зависит от обстоятельств: взгляд рушит, взгляд повергает в бездну, взгляд обольщает и взгляд строит мост через бездну. Человеком овладевает амбивалентное нежелание-желание посмотреть вглубь, в место пребывания «того», что «смотрит» на него, в пропасть Реального, и это желание переживается как страх – нуминозная смесь благоговения и ужаса, влечения и отвращения.

Взгляд объекта желания – это взгляд Трикстера, который, поскольку он – «не глаза», одновременно является его окликом, зовом, в русской же культуре, склонной к литера-туроцентризму больше, чем к визуальности, – его словом, голосом, поэзией. Так, скоморохом переодевался вернувшийся с войны богатырь Илья Муромец, когда его жена Настасья Микулишна изменила ему, решив, что он – мёртв, и пошла замуж за Добрыню Никитича. Гости на свадьбе в страхе-ужасе-трепете разбегаются перед ряженым Ильей, ожившим покойником, который он, отпев шутейные частушки, вдруг запел печальную песню о супружеской измене, потому что они узнали его (опознали опыт сакрального, попали под его «взгляд»/«голос»). Формула любви кроется в былине «Неудавшаяся женитьба Алеши Поповича»[168], потому что здесь речь идет о комедии, имеющей трагический подтекст. Любовь – это трагическая комедия взгляда и слова, узнавание серьёзного в смешном, Реального в Воображаемом, обнажение бездны и построение моста через нее, расшивка и перепрошивка. Согласно Юрию Михайловичу Лотману, «сумасшедший» (гений), отклоняющийся от нормы «умного» рационального человека (обывателя) так же, как отклоняется и «дурак» (варвар), отличается от дурака тем, что дурак – предсказуем в своих нарушениях правил, а сумасшедший разрывает с миром стереотипов непредсказуемо, выстраивая неповторимую творческую и жизненную стратегию поступка и текста[169]. Творческий гений своим «безумием» вызывает страх и любовь, любовь как страх, предельное желание невыносимого, связанного с базовой травмой. Отсюда – сближение творчества и безумия, творчества и бытия (Реального), творчества и любви. Трагическая комедия любви – это торжество священного сумасшествия, высокого безумия Трикстера как героя трагической комедии. Психоаналитик подобен творческой личности: он действует, как художник, вызывая базвый страх-трепет.

Комедия возвращает бытие на свое законное место, и это – гораздо выше сатиры над голым королем, высмеиванием власти, «диссидентством». Грустный клоун – более могущественен, чем злой или веселый. Злой – будит наши порочные желания и превращает их путем переноса в наслаждение смертью, он ввводит в режим трангрессивной зависимости. Это – Джокер. Веселый и злой клоун делает смерть нестрашной, забавной, потешной, даже домашней и привычной, смягчая катастрофу. Циник, идеолог, политик-гегемон, всегда использует карнавальное веселье в качестве карманной оппозиции для эстетизации катастрофы. Новые левые в глобализме – веселые клоуны. Глобалисты – клоуны злые. В этом конечность и обреченность Джокера и его цветных революций. И только грустный клоун художественного творчества и психоанализа возвращает нас в бессознательное, где находится место для избыточной любви.

Любовь как Реальное представляет собой обратный сублимации процесс – десублимацию, – расшивку в противовес к сшивке. Когда-то сублимация была модным словом, словом-идолом: всё пытались объяснить при помощи переносов сексуальности. В условиях, когда постмодерная транссексуальность стала репрессивным жестом, за которым скрывается полная утрата субъектности, вещи и тела, мы возвращаемся к десублимации. В условиях, когда протест, строящийся на сексуальной революции, стал либеральной властью, нас больше интересует то, что некогда называлось словом «власть», – консервативная революция, исходящая от традиции, утратившей отныне черты властности.

Мало кто понял эту перестановку позиций, эту рокировку либерализма и консерватизма, постмодерна и классики. Десублимация переводит нас из режима желания воображаемого объекта в голую неприкрытость объекта-вещи. Речь идет о возвращении из парадигмы идеальных значений в синтагму реально-символического языка. Непереносимость переживания в десублимации – вот, что нас пугает, вот чем интересуется наш психолог-триггер. Это – мужество быть как таковое.

Почему нами избрана именно трагическая амбивалентная комедия, а не чистая трагедия? Ведь можно же было вернуться от испошленной трагедии к трагедии настоящей. Но это нарушило бы законы диалектики: не бывает буквального движения вспять. Мы развиваемся от чистой трагедии через комическую трагедию к чистой комедии, от чистой комедии через катастрофу к трагической комедии. Трагедия является типичным феноменом модерного дисциплинарного общества спектакля, где всегда присутствует поэтическая дистанция метафоры между реальностью и репрезентацией. Серьезное, слишком серьезное, – это патетика плаца, тюрьмы, торжественного шествия, публичной казни Антигоны и Эдипа. Всё внутреннее, кровавое и дымящееся, все инфернальное и безобразное, всё монструозное, невыносимое, дионисовское здесь вычищено до одухотворённого страдальческого блеска аполлоновского символа. Трагедия предполагает командно-административную цензуру табу.

Карнавальный бахтиновский смех в строгом обществе трагического спектакля казался нам долгожданной эмансипацией – прорывом Реального сквозь Символического. Он вспарывал закрытые швы директивной цензуры своей неумолимой сатирой на государя. Трагеия стала выхолощенной, дутой и смешной. Но мы заметили, что вскоре, благодаря постмодерной релятивации, смех, опровергнувший всю нравственность, заложенную в таргическое начало, сам превратился в гегемонию, в новую власть желания, в злого клоуна легитимированного порока. Общество Закона (трагедии) сменилось обществом Желания (комедии), где само Желание превратилось в Закон (либерализм), и среди всех желаний предпочтение начали отдавать Танатосу, сделав Законом единственное желание – желание смерти (фашизм). Попытка свержения диктатуры классической привела к еще большему тоталитаризму – либеральному фашизму. На смену государственности пришел транснационализм. Знал ли Михаил Михайлович Бахтин, ознаменовавший парадигмой смеха начало хрущёвской оттепели, что карнавальная культура средневековья и Ренессанса как символ «будущей свободы» от гегемонии СССР обернется либеральной западной цензурой девяностых и нулевых, прервать которую предприняла отныне ненавидимая глобальным миром Россия? Что он воспевал в феномене карнавала? Эмансипацию или тотальную зачистку горизонатального контроля вуайеристской и сетевой толпы, под чьим коллективным взглядом – взглядом объекта-вещи сквозь маску, включая медиа-маску, – возбуждается базовый страх-ужас?

Сегодня мир уже не может вернуться к суровому прошлому эпохи модерна. День, когда Панург не сможет рассмешить, никогда не наступит, возвращения к классическому тоталитаризму после информационной революции произойти не может, зло из «банального» (государственного) стало прозрачным (информационным). Мир также не удовлетворен новым тоталитаризмом постмодерна, когда Панург не может не рассмешить, осмеивая все, включая смерть. Чистая трагедия и чистая комедия оказались невозможны. Первая – серьезна, смешна и мертва. Вторая – несерьезна, страшна и пока жива. Значит, нужен их диалектический синтез, но синтез, который отличался бы от двойного кода «смешного возвышенного», когда катастрофа маскируется юмором. Исходить нужно из первичности серьезного, возвышенного в смешном: искать нужно трагическое начало в комедии, а не комизм в трагизме. Искать бытие в быте, а не быт в бытии.

Качественный смех не десакрализирует возвышенное. Он просто показывает, как возвышенное рождается из глубин бытового и повседневного. Новый код мы назвали «возвышенное смешное». Смех показывает, что хваленая постмодерная пустота – на самом деле манипулятивна и представляет собой идеологический жест культивирования травмы и жертвы. Когда из пустоты под влиянием очаровывающего взгляда Другого рождается воображаемый толерантный сценарий некой удобной личности, он является просто продуктом сублимации. Смех его десублимирует, срывая маску с идола. Освободительный смех смеется над самой циничной комедией. Смех над репрессивным смехом возвращает комедию на свое законное (трагическое) место. Такой смех представляет собой скрытый плач, в этом состоит доля скорби в радости и доля радости в настоящем страдании. Комедия выявляет Реальное за Воображаемым, вскрывая в возвышенно трагическом нарративе комическое начало, которое выполняет по отношению к Возвышенному роль Реального, а затем вскрывая в комическом нарративе – подлинно трагическое начало, которое является вторым Реальным по отношению к Воображаемому комическому. В комедии каждая предыдущая идея является «телом» для последующей, еще более глубокой идеи; так, в схеме эманации Софии в русской философии София явяется телом для Бога и душой для мира, а в комедии собственно комическое является Реальным для внешнего возвышенного (смешного) трагизма и Воображаемым для трагизма глубинного, внутреннего, аутентично серьезного, смертного, божественного, Реального слишком Реального. Имеем переход от Воображаемого к первому Реальному и от первого Реального ко второму Реальному, относительно которого первое выполняет функции Воображаемого. Или же этот переход можно толковать как движение от Воображаемого через травматическую реальность опыта к Реальному, от возвышенной трагедии через юмор к трагедии божественной и высокой. Аналогичным образом в структуре мифа знак языка является означающим для знака мифа как своего означаемого, которое, в свою очередь является знаком (означающим) для архетипа культуры. Таким образом, морфология мифа в культурологии, структура эманации в богословии и диалектика творчества в психологии искусства совпадают и апеллируют к любви, страху, трепету, трагической комедии, трикстериаде в рамках философской и психоаналитической мысли.

Хорошая комедия, если использовать её в качестве психоаналитического средства, выдерживает по драматизму расшивки любую конкуренцию с плохой трагедией. Если трагедия дискредитировала себя пафосом и выхолощенностью манерных форм, то комедия, которая сатирически разоблачала эти формы, выявляя Реальное за Воображаемым, в обществе неолиберальной цензуры, превратилась в инструмент толеризации зла и игру с пустотой. Репрессивный циничный смех постмодерной политики является типично комедийным экраном. Больше правда не скрывается под ложью, никто вообще ничего не скрывает, правда просто переигрывается в постправду. Возвращение к консервативному трагическому началу выглядит ностальгическим шагом и подымается циниками на смех: так, гротескно поданная традиция только отбивает вкус к традиции у либерально настроенной молодежи. Иное дело: комедия нового, неомодерного, толка, комедия с серьезным подтекстом. Пережив тяготы классического и нового видов тоталитаризма, пройдя сквозь закрытые швы трагической классики и открытые швы комической постклассики, мы стремимся к лечению подобного подобным, к сопротивлению постмодерну его же методами. Неомодерная трагическая комедия не удаляет смеховой экран, а удваивает его, смеясь над репрессивным смехом: она не обнажает и не разоблачает, а демонстрирует механизмы сокрытия, маскировки и драпировки правды. Подобно психоанализу, она показывает, как работает ложь. Она показывает на то, что за кадром, на самого оператора, наводящего камеру. Смех над смехом демонстрирует, как из элементов Реального, путем их определенной препарации, создается перформанс симулятивного гиперреализма, как моделируется эстетизированная катастрофа, как юмор скрашивает зло, как соотносятся между собой элементы в реалити-шоу.

Приведем пример такой высокой трагической комедии, следуя психоаналитическому кейсу А. Зупанчич[170]. В комедии «Великий диктатор» (1940) блестяще разоблачается нацизм, когда Чарли Чаплин, играя еврейского парикмахера, пародирующего Гитлера, на неизвестном языке зрителю выкрикивает с иудейской мимикой набор смехотворно абсурдных клише, не делая при этом в дискурсе ни спотыканий, ни сбоев, ибо это – трангрессивная речь фашизма: гладкая сшитая символическая речь без трещин и шероховатостей, согласующая в своем поле смерти богача и бедняка, националиста и социалиста, еврея и «арийца», глобалиста и антиглобалиста, левое и правое. Эти речи напоминают речи современных неонацистских политиков, которые легко согласуют леволиберальный ЛГБТ-тренд с праворадикальным этницизмом, космополитизм и культ нации. Речь Гитлера – комична, смех над ней показывает нам истоки этой комичности, объясняет, почему фанатики, несмотря на всю смехотворность Гитлера, воспринимают его серьезно. В комедии «Быть или не быть» (1942) режиссер распекает бездарного актера, что тот плохо играет Гитлера, при этом указывая на портрет фюрера на стене, с чьим воображаемым величием якобы не совпадает жалкий облик распекаемого. Потом оказывается, что на стене висит портрет не Гитлера, а самого актера, сохраняющий всю свою смехотворность, но в идеологически пораженном нацизмом воображении никчемное, смешное, жалкое, переведенное из режима Реального в Символическое, выглядит торжественно и величественно.

Никчемными здесь являются и Реальное, и Символическое: ситуация попадает под парадоксальный психоаналитический совет не обманывать себя, если человек говорит и выглядит, как идиот, потому что он действительно идиот (вместо ожидаемого: он тайно умен). В этом смысле можно понять, почему в ситуации СВО российская и украинская стороны часто показывают друг друга в медиа не драматически, а комично: имеет место не только эстетизация смерти при помощи юмора (украинская постмодерная цензура), но и подтрунивание над самим постмодерным смехом (русский неомодерный ответ на постмодерн). Обман здесь состоит не в том, что мы не можем распознать правды под ложью, а в том, что мы полагаем постправду правдой, хотя на самом деле имеем дело не с секретом, а с бесстыдством, не с Воображаемым, а с Символическим Реальным, не с подтекстом, а с поверхностью текста, не с содержанием, а с формой. Так, цинизм глобализма состоит в том, что в нем нет никакой тайны: никто ничего и не собирается скрывать, все непристойные факты и преступления лежат на поверхности капитала. Американские военные аналитики не скрывают своих разрушительных планов относительно России, поэтому обвинение традиционалистов в конспирологии не имеет под собой почвы.

Комедия вводит общество наслаждения в правду его желаний. Классическая трагедия также выполняла эту функцию, когда показывала нам распластанную обнаженную реальность мертвого тела, оголенность и уязвимость Ближнего, но в дискурсе трагедии смерть, очищенная моральностью метафоры, вызывала чувство нравственного сопереживания и катарсического освобождения от зла, будучи экспонированной на некотором расстоянии. На это работали все все элементы общества спектакля: ритуал, театр, суд, казнь. Блеск эстетики и свет этики сочетались в гармонию блага и красоты, известную со времен Платона, Шиллера, Канта. Крах патернализма и падение всех табу, разрушение классической эстетики театра и кризис метафизики сделали показ смерти непристойным средством воздействия: сейчас все можно. Смерть демонстрируется как развлекательное шоу. Джульетта, Офелия, Антигона и Медея – это клиентки секс-шопа, девицы в ассортименте желаний. В условиях трансгрессии желания смерти единственным способом спасения является не возврат к месту трагической смерти, а поиск места, где для смерти нет места. Таким местом является Воскресение как истинное событие любви. Оно – концентрат этики. Оно – верность самому себе, до которой не может дотянуться машина социальных патологий любви. Не забываем, что Пасха – это радование. А радование – это и есть трагическая комедия в ее самом высоком смысле. Если классическая трагедия скрывала правду о человеке, постмодерная комедия показывает только грязную правду о нем, что же покажет нам чистую правду о человеке?

В данном контексте церковный девиз венчания «в радости и в горе» означает элемент комического в любви. Настоящая любовь предполагает, что в ней земное и небесное, возвышенное и смешное, сакральное и профанное, умное и банальное, бытийное и бытовое, божественное и мещанское, высокое и низкое в одинаковой мере присутствуют и уравнены, ибо все качества любимого человека приятны любящему: и его талант, и его травмы, и его ум, и его болезни, и его красота, и его физиология, и его глупость, и его интимные неловкости: от Реального до Символического, от возвышенного до смешного. Здесь, в отличие от куртуазной любви, нет места для фантазма: любящий не создает из любимого человека непроницаемый идеал закрытого идола, демона, кумира. Здесь кастрируется Другой как объект petit а. Другой как любимый, Ближний, – это сама нагость, само лицо уязвимости, смертное и смешное, трагическое и потешное. Любящий имеет свои нехватки и вполне способен принять слабости другого человека. Венчальная радость – это Символическое по отношению к семейному горю и Реальное по отношению к куртуазному наслаждению. Горе – это Реальное относительно венчальной радости и Символическое относительно неё же, если под «горем» понимать аффекты драматических любовных страстей и «сердечных» лирических страданий. Мы вместе и в том, и в том, и в высоком, и в низком, ибо в Боге всё едино. В этом и состоит правда божественной комедии Данте как трагедии.

Великая сила комедии заключается в том, что в ней трагическое и комическое выполняют двойную функцию: они одновременно – Символическое и Реальное, имманентное и трансцендентное, онтическое и онтологическое, профанное и сакральное. Монтаж комедии разрывает с миром видимостей: он показывает нам избыток Реального и его нехватку, пустоту и полноту, смех и грех, молитву и повседневность. Здесь есть место и синтагме, и парадигме, и самости, и инаковости, и синхронии, и диахронии. Здесь метафора переплетается с метонимией. Язык переплетается с тишиной, красивые слова с неловкими бормотаниями симптоматической речи больного, поэзия с детским лепетом. В ситуации высшего морального проявления личности человека нет места для ложного стыда, потому что нет места для непристойного желания. Так проявляется высшая божественная природа человека, так вместо зеркала экрана формируется самость. Любовь лишена ненужной пафосной возвышенности: Бог пребывает не где-то там, а здесь, среди людей, в гуще их любви и единения, в епифании ненакрашенного лица любимой, в бытовой неказистости любимого. «Будьте, как дети», – это отсутствие зазора лжи между мнимостью и подлинностью, Реальным и Символическим. Комедия – бесхитростна и естественна в своей радости. Она – непосредственна. «Поэзия должна быть глуповата», – как говорил Пушкин. Комедия – это поэзия без макияжа.

Вуди Аллен и Эльдар Рязанов показывают нам трансцендентное таинство подлинного единения между людьми. «Чудо любви – это смешное чудо», – говорит Аленка Зупанчич[171]. Чудо любви – это отсутствие страха перед Реальным, перед тем, что составляет бездну человека, потому что там под спудом демонических страстей пребывает Бог. Этим подлинные комедии отличаются от эстетизированных катастроф, от циничных комедий постмодерной экранной культуры, смакующих зло, смеющихся над добром, трансгрессивных и уродливых. В любви человек пребывает вне цепочки символических означающих, он не обменивается ни с кем воображаемыми сценариями идентичности и не создает себе идолов в лице объектов желания. Фрейдовский психоанализ и творчество Лакана периода Символического отождествили любовь и очарование, сводя любовь к фатальной прелести иллюзорного чувства, завершающегося депрессией и неврозом. В настоящей любви нельзя разочароваться, потому что не очаровывался. Разве можно очароваться смешным инвалидом из фильма «Арахисовый сокол»? Это подлинно трагическая комедия создана для любви. Каждый из нас в любви – её герой. В любви мы видим нелепого человека, человека в нехватке, человека без воображаемой дистанции, слабого, порой убогого, но прекрасного. Его нелепость и смехотворность никак не лишают его возвышенности. Более того, бытовая нелепость любимого как проявление реальности по отношению к его идеалу есть Возвышенное (Символическое) по отношению к его реальной боли. Банальность и оригинальность, талантливость и бездарность, ум и глупость, праздник и будни – всё воспринимается одинаково, всё есть всем и всё есть ничем. Апостол Павел любил риторический прием взаимного отрицания, произнося слово «впрочем» и этим как бы снимая оппозиции. Жена подчиняется мужу, впрочем, муж не может без жены: ведь женщина порой «командует» своим партнером! Речь идет о чудесной доступности сакрального, в его обыденной трепетной близости, в его щемящей проникновенности.

То же самое – с любовью к традициям Родины, с патриотическим чувством. Если человек любит традицию по-настоящему, он лишен гротескного пафоса рабского поклонения перед ней. Он судит о традиции не по букве, хотя не забывает и её, а по духу, переживая ее одновременно лично и универсально. Несомненно, в любви присутствует и определенная дерзость, которая может не понравиться консерваторам. В любви можно обнаружить и потрясающую робость, возникающую от полноты тождества, на фоне которой отличия сохраняются, но больше не имеют значения. Один из героев фильма «Первый Оскар» – оператор-военкор Лев Альперин, снимающий Великую Отечественную войну, – предпочитал не постановочные пафосные сцены, а съемки реальности, передавая плачущих медсестер, испуганных и жалких нацистов, смеющихся грубоватых советских солдат, чей смех между боями не лишал их героизма, а только подчёркивал его: такими являются герои на отдыхе, в окопах, когда они шутят и курят. Здесь речь идет не о чистой трагедии и не о циничном реалити-шоу, когда из действительности создается развлекательный культ, а именно о самой жизни, о сущности бытия. Именно жизнь делает комедию щемящей, пронзительной, одухотворенной и трогательной. Любовная речь – это недосказанность. Любовный вид – это отсутствие макияжа. Гениальное кино отличается от поп-культуры «неприлизанностью» своего кадра. Речь идет не о том, чтобы идеализировать реальность, скрывая правду под ложью, как это делается в символизме и классицизме. И не о том, чтобы смаковать самые грязные стороны реальности в гиперреализме постмодерна. Речь идет о том, чтобы выявить в действительности самые лучшие, самые высокие, самые божественные ее стороны, не ретушируя реальность чрезмерным пафосом.

Отличие любовной иллюзии от любви состоит также в разной хронотопической структуре коммуникации. Ложная (возвышенная, воображаемая) любовная страсть никогда не может найти для себя подходящих места и времени: она всегда – в атопии, в символическом пространстве Чужого, где-то «не здесь». Герои могли бы быть вместе, но им «мешают жизненные обстоятельства»: на самом деле им ничего не мешает, они просто не хотят быть вместе. Герои могли бы разделить быт, но быт убивает любовь: значит, нет никакой любви, есть только Воображаемое в страхе перед Реальным. Реальное не спрашивает. Подобно японскому сатори, любовь не наступает нарочно, специально: чем больше стараешься, пытаясь его приблизить, тем дальше ты находишься от таинства и чуда Реального. В трагической комедии Э. Рязанова «Ирония судьбы» герои Женя и Надя встречают любовь в хронотопе, которого с точки зрения символического порядка гегемонии быть не должно. И наоборот: иллюзия любви Жени с Галей разворачивается в «правильных» и «праздничных», как бы специально предназначенныъх для «высоких чувств», времени и пространстве. Попытка инсценировать хронотоп – это бегство от реальности любви, символизация любовного желания в фантазм, как это было в случае Менджнуна, сбежавшего от Лейлы: реальная женщина разочаровывала его и мешала ему писать стихи о ней. Герои фильмов Линча впадают в галлюцинации, опасаясь ужасающей бездны страха, трепета, тревоги и любви. Если герои ищут специальное время и специальное место, то либо они не любят, создавая полную иллюзию, либо боятся своей любви, как катастрофы, эстетизируя отношения. В настоящей любви все делается здесь и сейчас – в Dasein: от больницы до венчания, от окопа до могилы.

Идеальный партнер в ложной любви должен оставаться недоступным. Это – еда, которую можно созерцать на красиво сервированном столе, но нельзя трогать руками, жевать, глотать. Есть опасение, что это – муляж (вымысел) или яд (катастрофа). В любом случае следует оставаться на некотором отдалении от объекта любви. Прямое его потребление уничтожает эффект заманчивости. Партнер замещается сублимацией. Образ Евросоюза для Украины – это образ идеального партнера, прямое обращение к которому в ситуации военных действий кончается жестким разочарованием. Настоящая любовь лишает возможности сублимировать и делает недоступное доступным, невозможное возможным, нереальное реальным. Любовь не дает желанию перерасти в наслаждение: желание не растрачивает себя на удовольствие, оставаясь предельным бытийным упрямством, невыносимостью, онтологическим мужеством Антигоны и Кенозиса. Любовь разрушает экран. В любви мы можем желать и можем не желать, потому что мы не являемся рабами своих желаний. В любви мы приходим к универсальности этики. Если мир театрализован, а правда выполняет роль лжи, необходимо вернуться к правдивости подлинного театра – к трагической комедии любви.

Глава 4

Прощание с идолами: театр как истина

4.1. В поисках человека

Человек будущего… Каким он будет? Имеют ли право философия, антропология, культурология, психология проектировать антропологический идеал грядущего? Не является ли это слишком дерзновенным шагом? Ни для кого не секрет, что мы вступили в эпоху системного кризиса неолиберального постмодерного проекта развития общества, известного как «конец истории». Конец оказался началом. Вместо прекращения идеологии мы получили монопольное засилие идеологии глобализма во всех сферах, ее сентиментальное насилие над личностью, которой под маской толерантности предлагается новый фашизм. Военные действия в центре Европы в двадцать первом веке, проблема с Украиной, в полно мере продемонстрировали короткое замыкание гегемонии коллективного Запада. Синхронизировались все спектры развития истории в одной нулевой точке культуры, уже даже не диалога культур, а именно индивидуальной культуры личности, ее ценностной рефлексии: премодерн, модерн, постмодерн, неомодерн. Традиции снова заявили о своей актуальности.

В свете противостояния традиционализма, символом которого стала современная Россия, и либерализма, инерцию которого поддерживает Запад, цивилизационная дуальность мира вновь приобрела значимость. И это – не просто два ценностно-смысловых спектра. Это – исторически сложившиеся разные модели человека, совершенно разные культурные психотипы. Перед нами мелькают клиповые образы реальных и вымышленных персонажей постмодерной экранной культуры: Том Хэнкс и его Форест Гамп, Джулия Робертс и ее Красотка, Шерон Стоун И ее распутница Кэтрин Трамелл, мать-одиночка, одержимая этническими химерами рода… Идолы рода, театра, языка и пещер заговорили в полный голос, возрождая архаику посреди кибернетического цифрового мира.

Огромное многообразие современных героев, которых мы визуализировали в экранных образах актеров и их персонажей, условно можно разделить на два типа: классический и неклассический. Классический герой представлен культурами премодерна и модерна. Назовём его «Эдип», следуя формуле Жиля Делеза. Эдип – это Сын своего Отца. Он либо тесно сращен с Отцом в лице традиции, слепо следуя его воле, либо, приобретая индивидуальную свободу, начинает рефлексировать своё отличие и даже критиковать традицию, но всё еще использует табу Отца для самоограничения и самодисциплины. Механизмом регулировки Эдипа служит классическая – командно-административная – цензура дисциплинарного общества тюрьмы, раздающего директивы в форме метафор. Именно образ Эдипа раскрывали в своих произведениях Гете, Кант, Гегель, Хайдеггер, Хабермас и другие классики модернистской мысли, адепты и теоретики фаустовской культуры разума и морали. Классический Эдип – актер театра, он исполняет роль в жизненном спектакле и преисполнен трагической серьезности. Эдип – это трансцендентальный этический герой, «невольник чести», носитель метанаррации долженствования.

Неклассический герой представлен исключительно в неолиберальном постмодерне. Он – ироник и циник. Он – смеющийся Панург, карнавальный персонаж. Имя ему – Анти-Эдип. Его также могут назвать Трикстером или, по одноименному фильму, Джокером. Анти-Эдип отвергает большие нарративы и высокую мораль ради малых нарративов повседневной трансгрессивной красоты. Он – эстетический герой обыденного гиперреалистического перформанса. Анти-Эдип – это блудный Сын своего Отца, он разрывает с патерналистской традицией дисциплинарного обществ и вступает в ситуацию риска. Падение всех табу и трансгрессия желаний в наслаждения – вот стиль Анти-Эдипа. Об этом перверсивном чувственном герое писали Фуко и Деррида, Ницше и Лакан, Альтюссер и Батай. Несмотря на абсолютную, ужасающую, свободу Анти-Эдип попадает в новую зависимость от внешних сил, в роли которой выступают его собственные отчуденные фантазмы: перенос желаний приводит к образованию объектной «фабрики» по производству наслаждения – машины желаний, – Символическое Реальное которой поглощает Анти-Эдипа полностью. Образуется новый тоталитаризм, который использует неклассические механизмы цензуры, свойственные для рыночного пространства: вместо императивов и директив в действие вступают буллинг, газлайтинг, сталкинг – травля, маргинализация, доведение до невроза и психоза, уничижение, непристойные шутки, насмешка, юмор как легитимация либерального насилия и другие «сентиментальные» жесты глобализма.

Оба героя – так или иначе патологичны, ибо сублимируют желания. Первый производит метафоры, второй – метонимии. Эдип, запрещая себе желать, занимается творчеством. Анти-Эдип, принуждая себя желать, занимается креативностью. Произвольный Этос Эдипа противостоит принудительной эстетике Анти-Эдипа. Оба героя заслоняются от своего бессознательного – Реального – символическим порядком культуры, но Эдип это делает при помощи воображаемого сценария пьесы, а Анти-Эдип превращает в пьесу саму жизнь, вынуждая Реальное играть роль Воображаемого. Лев Альперин и Иван Майский – человек метонимии и человек метафоры – два военкора и оператора времен ВОВ из современного российского фильма «Первый Оскар» – это Анти-Эдип и Эдип. Эдип (Майский) – нравственный идеал социалистического реализма – вводит постановочную, дистанционную, съемку войны, используя воображаемые сцены, а Анти-Эдип (Альперин) снимает напрямую, транслируя Реальное в Символическое без зазора Воображаемого. Выбор между ними (который пытается сделать их «общая» девушка Юна как символ Родины) – невозможен. Эдип и Анти-Эдип, трансгрессия и табу, метафора и метонимия, закрытый и открытый шов, ложь и постправда, дополняют друг друга. Именно поэтому будущий герой культуры должен сочетать в себе модерные и постмодерные черты, метафору Эдипа и метонимию Анти-Эдипа. В свое время Славой Жижек выделил особую модель современного субъекта – человека Альтюссера[172]: в честь понятия «радиальный разрыв» как способа прощания с модерном и постмодерном – в одинаковой степени идолами[173]. Человек Альтюссера стоит из лакановского «тела» (постмодерного объекта-вещи, Реального, Анти-Эдипа) и «возвышенного субъекта идеологии» (модерной метафоры Символического, Эдипа), функционирующих в режиме параллелизма, раскола, биполярного расстройства, без сшивки. Мы немного откорректируем этот образ в сторону нового Эдипа – жеста возрождения традиции, говоря исключительно о прощании с постмодерными идолами театра, оказавшимися не менее идеологическими, чем откровенно ценностные эдипальные персонажи. Но возрождение модерна должно происходить – и сейчас мы уже наблюдаем этот процесс, – на новом диалектическом витке, делающем традицию революционной. Потому мы говорим об этическом «неомодерне» не второй и третьей, а четвертой волны развития общества и личности. Человек не может долго оставаться в пустоте, храня вакуум расколотого субъекта. Ему нужно ценностное наполнение, и ответ на этот вызов должна дать современность.

Как обозначить этого человека? Является ли он всего лишь абстрактным образом или имеет какие-то конкретные прототипы? Безусловно, такой человек является избытком по отношению к позитивной программе присутствия модерна и негативной онтологии отсутствия постмодерна. Он находится на пересечении горизонтальной оси пространства и вертикальной оси времени, синтагмы и парадигмы, самости и инаковости, традиции и новации. Разрывая с предыдущими спектрами истории, он осуществляет их синтез: разрыв и синтез идут вместе, плечом к плечу, воплощая взаимный переход метафизики и диалектики, покоя и движения. Одной философии диалога, на которую уповали либералы девяностых, мало для понимания этого типа личности, в котором пересеклись интернационализм и цивилизационизм, универсализм и традиционализм, общее и частное, противопоставление и возвращение. Нам кажется, что в оптике левоконсервативного поворота, на почве сочетания этического консерватизма, советского социального интернационализма и духовного православия этот образ на метафизическом уровне, интуитивно, строит Россия, за что и получает ненависть глобального мира, так как ему этот образ глубоко чужд. Фактически Россия, пробивая этот образ сквозь стенку непонимания, берет на себя мессианскую функцию добровольной жертвы, несет крест самоуничижения и ответственности за человечество в эру трансгрессии. Подобно Анти-Эдипу, новый Эдип пребывает в пустоте, но не превращает последнюю в виктимный жест и, тем самым, избегает культа пассивной толерантности, релятивации и цинизма, прокладывая через экзистенциальную бездну Эдипов мост к Отцу, к Богу, к истине самости, осуществляя расшивку и перепрошивку сознания.

Однако кое-кто скажет, что подобные сентенции звучат слишком пафосно и идеологично. Что ж, попытаемся сделать «петровский» жест и найти язык, отличный от идеологии, для описания русского психотипа будущего, селективно и критически используя постсовременный научный дискурс (преимущественно психоаналитический, неомарксистский, западный по происхождению). Речь идёт о том, чтобы победить дискурс, став дискурсом, преодолеть сеть, сделавшись сетью. Экранная культура как сеть господствующих означающих предоставляет нам порой удачные имена для сопротивления её же порождениям. Мы рассматриваем политические вопросы сквозь призму психоанализа театра и кино. Обновление речи, модернизация классического дискурса про традицию, способствует только её укреплению, ибо новому вину – новые меха. Огромную методологическую помощь нам оказывает Словенская школа психоанализа кинописьма как текста: её культурологический язык делает нас немного «разведчиками», заставляя тут же раскрывать тайны: мы говорим о противостоянии России Западу на языке самого Запада, леча подобное подобным. Это чем-то напоминает высокую комедию, которая создает «двойной экран», показывая не Реальное и не Символическое, как это делают по отдельности разоблачительная сатира или возвышенная драма, а демонстрируя, как они связаны, как происходит сама манипуляция, как созвучны ее модерные (метафорические, символические) и постмодерные (метонимические, гиперреалистические) методики. Мы пишем о театре на языке театра.

Именно поэтому мы рискнём раскрыть русский психотип, психотип будущего, на языке Хичкока и Лакана, который не противоречит, но продолжает и дополняет язык Соловьева и Бердяева. Мы рискнём совершить западнический жест Петра Первого по апроприации: использовать достижения Запада без потерь – для укрепления собственного архетипа, – что отличает данную позицию от либерализма, который слепо и по-рабски ориентирован на Запад. Мы прекрасно осознаём всю степень нашего риска: ведь многие консервативные традиционалисты могут не заметить за формой репрезентации истинное содержание, но мы постараемся четко донести свою мысль, чтобы язык не сковывал и не заслонял смысл.

4.2. В плену у языка

Современный человек – невротик, который напоминает автопортрет Винсента Ван-Гога с трубкой и отрезанным ухом. Трубка символизирует выпяченное вперёд эпатажное наслаждение – результат трансгрессии желания. Отрезанное ухо передает смерть Отца (зова, оклика, способности слышать зов и оклик), утрату самости, кастрацию Символического. Такой человек любуется собственной травмой и смакует свое страдание как предмет идеологии реваншизма и виктимности. Ван-Гог интуитивно предсказал нашу эпоху. Постмодерн создал идеологию обиженных как извращенную форму марксизма и производной от неё теологии освобождения. Протекционистское законодательство мультикультурализма закрепило в рамках политики идентичностей преувеличенные отличия, провозгласив власть маргинальных меньшинств над большинством.

«Прощайте, Левинас!» – с этой фразы Деррида следует начинать постмодерное релятивное плюралистическое безумие. Мы расстались с трансцендентальным субъектом cogito и отказались от картезианского панлогизма, чтобы прочувствовать уязвимое многообразие конретных этических «лиц», но в итоге потеряли не только гносеологического субъекта, но и субъекта нравственности, не только картезианского субъекта, но и кантианского. Явно не об этом мечтали творцы философии диалога, обожествляя Другого как грань общей для нас с ним сакральной истины – двусторонней правды «Я и Ты» – в Боге. Боязливой антифашистской надежде на вину и ответственность перед Ближним в западном обществе не суждено было сбыться. Если бы учитель Левинаса, творец философии диалога и противник гегельянской тотальности как предпосылки модерного тоталитаризма в XX веке, Мартин Бубер, был бы жив, он бы отказался от своей теории. Плюральная современность выветрила сакральное начало из общения, о котором неизменно аботились ранние диалогисты, сохраняя религию как краеугольный камень интерсубъективной философии. Очарование Другим превратилось в фантазм. Уважение, знание, забота, ответственность, доверие – всё отошло на второй план, все атрибуты библейской любви, воспетые Эрихом Фроммом, перестали быть значимыми в период аксиологической пустоты и отчуждения. Как отражение темпоральности, в рамках имманентной парадигмы, циничный психоанализ, который идентифицирует любовь как наслаждение Воображаемым, абсолютно прав: постмодерная любовь – это действительно патология, фантазия, выдумка. «Я» растворилось в Другом, вызвав манию конформизма. Другой растворился во мне, сменив манию всеобщей толерантности, включая толеризацию перверсий, новым колониализмом. Вот как заканчивается постколониальная парадигма с колониальным подтекстом: все растворяются во всех, общение становится рыхлым и рассеянным, чувственным и при этом пустым, но за экстазом коммуникации скрывается единый тоталитарный глобальный контроль.

На этом фоне новые левые из Сорбонны-1968 выглядят, как неудачный эксперимент ранней постмодерной истории. Их наивное желание извлечь человека из капкана модерной структуры завершилось смертью субъекта: вслед за внешней мещанской моральню была отвергнута внутренняя нравственность, смех над напыщенной трагедией модерна привел к отрицанию трагизма и метафизики в целом, к попытке осмеять духовное начало как ретроградное и косное. Циничный смех Джокера уже не имеет ничего привлекательного, чем сполна неосторожно обладала первичная ирония постструктуралистов французской школы; он ничего общего не сохранил с трогательной индивидуалистичной романтикой интеллектуального героя шестидесятых: марксиста, студента, хиппи, восторженного учителя из фильма «Общество мертвых поэтов», героя фильма «Мечтатели», бунтаря и диссидента. Негативная диалектика постмодерна оказалась беспощадна в отношении главной ценности леволиберального движения – персональной свободы. Стремление к свободе завершается несвободой. Культ личного отличия заканчивается смертью автора и новой тотальностью цифрового концлагеря-ризомы.

Именно поэтому теперь, когда мы говорим о реставрации субъекта вместо смерти автора, – это не выглядит консервативно или несвоевременно. И, главное, это больше не выглядит либерально, учитывая, что либерализм превратился в разновидность некоего крипторелигиозного культа, истерически цепляясь за остатки своего дискурса в виде гибридных войн, цветных революций, медиа-постправды и «модных», мнимо аполитичных научных теорий, пронизанных идолами языка. Устанавливаются конвенциональные правила игры в науке. Если какое-либо извращение становится предметом «дискурса про», оно допускается. Допущение приводит к легитимации, а легитимация к одобрению и популяризации. Между критикой и глорификацией фашизма – всего один шаг. Именно этот шаг и осуществляет Ханна Арендт в «Банальности зла», провозглашая Эйхмана наивной жертвой обстоятельств[174]. Так в публичный дискурс вводится последнее, что пребывало под глубочайшим нравственным запретом, – нацизм – как предмет обсуждения, коммуникативного допущения и смакования. Не всякое зло умно и одухотворенно, есть и глупое, тривиальное, банальное зло, но это – не повод для смягчения вины за его осуществление и отказа от ответственности. Подтекст текста Ханны Арендт, написанный по правилам «антитоталитарной» неолиберальной конъюнктуры, создавал мировоззренческие предпосылки для дальнейшей толеризации нацизма в рамках западной демократии, потому что последний оказывался «не таким уж» злом (по сравнению со «сталинской диктатурой»).

Постмодерный дискурс обладает свойством устраивать методологический капкан из тавтологически замкнутой на себе школы. Когда перверсия становится предметом обсуждения, нам незаметно и вежливо, под предлогом плюрализма как принципа множества вариаций одного и того же самого, предлагается на самом деле всего одна методологическая школа, в рамках которой мы можем делать иллюзорный выбор между концептами разной степени радикальности, имитируя «сторонников» и «противников» того или иного вопроса. Мы не можем сделать настоящий выбор – между данной парадигмой и абсолютно альтернативной методологией, потому что альтернативы не предусмотрено. Так мы оказываемся в эпистемологическом плену: внутри имманентных противоречий и внутренних споров одной системы, выйти за символические пределы которой оказывается невозможным. Мы можем выбирать только иллюзорно «между добрым и злым полицейским», «кошельком или жизнью», но никак не на самом деле. Репрезентация в постмодерне преступников и их жертв как в одинаковой степени «жертв», призванная вызвать всеобщее чувство вины и всеобщее долженствование к покаянию, приводит к оправданию преступлений и, как следствие, к их поощрению в будущем.

Скрытый за лозунгами релятивной множественности методологический монизм Символического, слишком Символического, вызывает тоску по подлинной реальной субъектности, в её самости и сущности, по нашей слабой, убогой, но духовно непобедимой, страдальческой действительности, по целостности, памяти, непрерывности и самотождественности, то есть, – по классическим модерным смыслам логики, этики, эстетики. Современный замкнутый герменевтический круг, в который мы попадаем, выбирая между откровенным злом и «банальностью» зла, между агрессией и травмой, между явным нацизмом и сентиментальной толеризацией нацистского преступника как «жертвы обстоятельств», требует радикального разрыва. Это – конец постмодерной герменевтики. Интерпретацию как игру идолов языка невозможно завершить, цепь дискурса темпоральности можно только прервать. Если представить себе глобализм как новую герменевтику толерантности, выйти из этого замкнутого круга тирании «всеобщего покаяния» и, как следствие, всеобщей «невиновности», включая воображаемую невиновность откровенных нацистских преступников как «жертв государства/долга/обстоятельств», можно только, обратившись к ценностям аутентичности и идентичности.

Казалось бы, если постмодерная «толерантность» становится «невыносимой легкостью» тяжести, пора вернуться к фундаментальной, традиционной идентичности. Но, как это ни парадоксально, именно идентичность, включая самую консервативную, оказывается нашим главным препятствием на пути к себе: в глобализме мы уже вписаны в порядок гегемонии, наша идентичность заранее предусмотрена как символический непроницаемый ярлык рынка. Мы можем вернуться к идентичности на уровне идеологической супер-структуры, надстройки, но базовая инфраструктура социума и, главное, инерция нашей мысли продолжает быть постмодерной по морфологии и устройству. Глобальный рынок реализует себя через непрерывный процесс говорения, диалога глухих: дискурсы многообразных, «гладких», замкнутых идентичностей, циркулирующих в сети. Идентичность, сконструированная глобальным рынком и провозглашенная последним как «индивидуальность», становится врагом самости, противником подлинной индивидуальности, и препятствует нашей самореализации. Аутентичность самости не имеет ничего общего с культом индивидуальных отличий, навязанных языком политики: теории гендерного многообразия, квир-феминизм, мультикультурализм демонстрируют нам огромное количество индивидуальных символических идентичностей, давно утративших связь с реальным субъектом. Плавающее означающее в корпоративном сообществе воображаемых «своих» и воображаемых «чужих» становится волюнтаристским жестом по отношению к человеку, жестом подавления его подлинности со стороны авторитетных, референтных групп и сообществ, устанавливающей критерии корпоративной рукопожатности в комьюнити – символический капитал, Habitus. Репутация превращается в фантазм престижа, в зону комфорта, в пустой знак той или иной группы, «тусовки», продвигающей своих. Идентичность как фантазм образует главный механизм неолиберальной цензуры мнений и высказываний. Это всегда – не моя аутентичная идентичность, а идентичность влюбленного в меня и любимого мной Другого, идентичность «с первого взгляда», фатальная неизбежность любовной иллюзии социума. Наш дух всё равно упрямо выскальзывает из сетей категориальных определений, слов, имен, концептов и других масок идолов рынка. Разрыв дискурса, остановка речи, выход из Символического – это движение навстречу тишине. Самость как избыток – это всегда молчание, пауза, нехватка: то, что остается за пределами языка, невысказанное, невыносимое.

Когда Россия предприняла попытку выйти за пределы языка глобализма, порвав с символической идентичностью «плохой России» периода СССР и «хорошей России девяностых», этот её шаг не был прощен коллективным Западом. Можно быть «хорошим» или «плохим», идеализированным или демонизированным, но нельзя быть собой, нельзя выходить за пределы номинаций. Нельзя быть непредсказуемым, а в русской ментальности заложен именно этот, непредсказуемый, мистический, спонтанный импульс, противоречащий законам грамматики и дипломатии в своей внутренней правде. В невысказанном кроется тайна истинного события, проглядывающего сквозь трещины в языке. В этом смысле русский психотип – глубоко внутренне эстетичен и подобен произведению искусства, с его беньяминовской «аурой», подтекстом, междустрочностью. Ауру следует постигать в состоянии светлой немоты, она плавает в паузах между репликами диалога. Дух целого познается интуитивно, в молчании, зависшем между строк. Любой поэт знает о нулевой фонеме, представляющей собой музыкальный образ стиха, который всегда выше слов. Чтобы уловить его, он входит в состояние пребывания в просвете бытия (Dasein), в онтологический знак пробела, в цветаевское тире, на котором держится вся структура стихотворения, весь Творец. В России поэт всегда считался провидцем, знача, «больше, чем поэт», то есть, – выше верификации, выше языка, выше речи, выше идолов театра и рынка. В этом смысле потерять дар речи – значит, созерцать чудо. Вера не рождается от чуда, но чудо рождается от веры. В архетипе религиозного начала заложено таинство экзистенциального абсурда, акаузальной логики веры вопреки здравому смыслу. К сожалению, инерция постмодерна – так велика, что даже традиционная идентичность многих русских поэтов сейчас, стремящихся вернуться к истокам метафизики, до сих пор строится по законам маркетинга, имиджелогии, промоушена и других черт либерального капитала, готового паразитировать не только на либерализме, но и на традиционализме.

Именно в этом состоянии просветления, вне плена языка, мы способны постигать любовь. Мы способны служить Другому. Долгое время русская религиозная философия выстраивала метафизику служения, о которой говорили Бердяев и Соловьев, Карсавин и Зеньковский, Федоров и Хомяков. Нежное насилие толерантности состоит в том, что мы не служим другому человеку, а наслаждаемся им, «подбирая» при помощи символического языка те или иные воображаемые свойства его идентичности, позитивные или негативные. Идентичность удерживается на безопасном расстоянии, она всегда – комфортно удалена, это – символически дистанциированная, «экологическая» идентичность: вот почему для глобализма гораздо более приемлемыми являются «безопасные» ситуативные, деловые и досуговые связи между людьми, разного рода уикэнды, развлечения и воскресный спорт, туризм и бизнес, но никак не подлинная дружба и не подлинное братство, особенно в условиях риска для жизни, на грани бытия и небытия, в опыте смерти.

Война – великое моральное зло – может оказаться неожиданным благом, если она срывает маски воображаемых идентичностей и разрушает идолов нашего общения, экзистенциально обнажая сущности Реального. Как писал отец С. Булгаков о софиологической войне как о процессе со-умирания с Христом: «Стояние пред лицом смерти… открывает в душе человека неизведанные глубины, дает новые откровения»[175]. В состоянии войны выявляется как темный Логос, который послужил смертоносным толчком к убийству Ближнего, так и светлый Логос – этос подвига, добровольчества и жертвенного служения. Война устраняет иллюзии сентиментального ханжества, которое скрывало реальное насилие, и показывает действительное зло во всей его грубой непристойности. Человек порой нуждается в травматическом ударе по собственной воображаемой идентичности: он ждет своего триггера, способного поставить его на грань риска и вывести из зоны комфорта. Если нежность приобретает черты энтропии, в дело вступает хирургическая жёсткость. Болезнь духа на определенной стадии не лечится терапией. Если ненасилие становится поводом для поощрения зла в рамках абстрактного морального решения, необходимо противление злу силой. В этом смысле этика Льва Толстого и этика Ивана Ильина образуют извечный этический спор[176], и спор этот не всегда решается в пользу Толстого.

4.3. Жезл полицейского: нестокгольмский синдром

Ужас современного человека состоит в отсутствии наказания за проступок. Именно так: отсутствие наказания становится сплошным самонаказанием. Отсутствие контроля превращается в тотальный самоконтроль. Символическое насилие состоит не в том, что человека награждают или карают. Награда вызывает наслаждение от того, что тебя заметил Отец. Наказание также вызывает своего рода отрицательное наслаждение, возбуждая темную сторону «Я». Гарри Стек Салливан утверждает, что в устройстве личности на базе межличностных отношений формируются три структуры: «хорошее Я», «плохое Я» и «не-Я»[177]. «Хорошее Я» представляет собой престижный репутационный статус человека в глазах общества или референтной группы: ему соответствуют архетип Персоны К.Г. Юнга и регистр Символического Ж. Лакана. «Плохое Я» – это вытесненный иллюзорный сценарий собственной протестной идентичности, который раздражает общество, но льстит самому человеку в качестве его легитимированного двойника: ему соответствуют архетип Тени и регистр Воображаемого. «Я-хороший» и «Я-плохой» содержат в себе вполне воспроизводимый опыт позитивных и негативных впечатлений от ребенка от общения со взрослыми и человека от коммуникации с социумом. И только «не-Я» вмещает вытесненное в результате диссоциации бессознательное, которое никогда уже не может быть восстановлено: оно отторгается и обществом, и человеком в качестве невыносимого, ужасного, – следовательно, оно навек утрачено. Уровень «не-Я» напрямую указывает на абсолютную пустоту Реального, самость, предельное желание, объект-вещь. «Не-Я» – это экзистенциальная бездна.

В неё страшно смотреть. Кнут и пряник классической дисциплинарной цензуры работают с интенциями «Я-хороше-го» и «Я-плохого». Сентиментальное насилие либерализма провозглашает ироничное равнодушие, вызывая к жизни адское «не-Я». Именно это и является самым мучительным.

Сценарии «Я-хорошего» и «Я-плохого» в структуре идентичности «Я» работают под впечатлением от Другого, они подвержены воспоминаниям, они подлежат реконструкции. Данные сценарии ориентированы на мнение Отца, обозначающего субъекта позитивно или негативно. Смерть Отца в постмодерне делает невозможным формирование этих защитных механизмов, потому что больше нет означающего тебя Большого Другого. Блокировка нарративов «удобной» или «неудобной» идентичности сталкивает человека с необходимостью взглянуть в лицо чему-то невыносимому, чей взгляд вызывает не временную боязнь осуждения, а базовую тревогу. Это – взгляд самости: нечто, не связанное со зрением, с оптикой экрана желания, с желаниями как таковыми. Кастрация Символического вынуждает человека столкнуться с абсолютной свободой как источником сакрального трепета, нуминозного ужаса, фрейдовского страха Angst – тревоги смерти, пустоты и самоутраты.

Казалось бы, со смертью Отца человек оказывается свободен от означающих, от запретов и поощрений, но это – страшная свобода, свобода как источник базовой тревоги. Абсолютный ужас перед свободой возникает не тогда, когда человека наказывают, а когда человека забывают, бросают, «отменяют». «Свободное» общество тем самым наказывает субъекта с особой жестокостью: оно лишает его означающих. Тебя не наказывают и не хвалят, не запрещают и не поощряют. В один прекрасный день тебя просто перестают замечать, обманывая все твои экспектации и надежды. Ты становишься «нерукопожатным», а для современного человека, живущего воображаемыми идентичностями социума, нерукопожатность – страшнее самой суровой казни. Ты утрачиваешь пристежки к тому иллюзорному бытию, которое создает символический капитал. В лучшем случае, твой протест против происходящего занижают в сакральной значимости, подвергая уничижительным шуткам и осмеянию, в худшем – тебя попросту нет. На каком-то этапе ты доходишь до такого отчаяния, что начинаешь радоваться даже газлайтингу как извращенной стратегии общественного внимания, желая для себя нанесения удара по идентичности, с тем, чтобы реставрировать второй из воображаемых защитных механизмов – «плохое Я». Но такой удар больше не наносится, потому что мертвому Отцу нет дела до твоей идентичности как таковой, как «хорошей», так и «плохой»: личность остается наедине с Angst, и ничто отныне не может прервать катастрофы их диалога.

Зигмунт Бауман сравнивает процесс построения идентичности человеком эпохи модерна с листанием фотоальбома: постепенно пересматривая историю своего рода, своей семьи, своей страны, человек обретает мужество быть частью, мужество быть собой, мужество принять свое предназначение и мужество вернуться к истокам. Посмодерная же культурная память подобна видеокассете: информация на ней быстро стирается, потому что быстро наносилась, кадры из клипа мелькают друг за другом на бешеной скорости[178]. Больше нет степенности, последовательности и поступательности. Означает ли подобная картография образов полную поддельность? Мы бы не спешили с ответом о симулякрах. Постмодерн – не так симулятивен, как кажется на первый взгляд.

Полстолетия назад Маршалл Маклюэн издал свой знаменитый бестселлер о влиянии знака на значение: «Средство – это сообщение» («Media is a message»), согласно которому медиа полностью определяет контент передаваемых им нарративов[179]. Название книги стало афоризмом, символом торжества абсолютного семиозиса в постмодерне. Примечательно, что при первой публикации книги была допущена потешная ошибка, где юмор стал идеологическим средством: вместо буквы «е» была написана буква «а», в результате книга стала называться «Media is a massage». Автору понравилось. С согласия Маклюэна издатели оставили название с опечаткой, тут же апроприировав сбой в системе в пользу системы. Это значит, что глобализм оседлывает любые оговорки и избытки при помощи «мягкой силы» поглаживания, моделирования в нужном для акторов информационной войны направлении. Речь становится сшитой. Правда и ложь, оригинал и копия, означающее и означаемое, форма и содержание, событие и его интерпретация, Реальное и Воображаемое, истина и симулякр не просто попадают в один ряд, смешавшись в семиотическом потоке постправды. Оказывается, что знак – первичен: он «массажирует» любое значение, трансформируя его в ту или иную сторону. Коммуникация рождает событие. Дискурс рождает предмет. Идолы языка, апеллируя к превосходству интерпретации над референцией, торжествуют над самим языком. Это и есть царство Фореста Гампа – добровольного социального участия в демократии.

Сейчас тезис о средстве как о сообщении нуждается в некоторой корректировке. Интерпретация не просто порождает контент. Медиа не просто предопределяют месседжи. Мы имеем дело не только и не столько с огромным множеством информационных нарративов, которые бомбардируют сознание человека и разрывают его, доводя до шока, но с чем-то большим, чем хаотичная плюральность дискурсов: перед нами открывается абсолютный глобальный контроль машины – дискурс Господина. Знаковая система аккумулируется в единый сгусток, порождая беспощадное руководящее образование – верхний хаб управления хаосом медиа-вирусов, мемов, месседжей. Желания, отчуждаясь от человека, преобразуются в товарные знаки, которые формируют новую Вселенную – Символическое Реальное машины желаний. Так рождается перверсивный заместитель утраченного Отца традиции. Эта неумолимая внешняя объектная сила завершает процесс тотального отчуждения. Кибернетический Отец сам определяет релевантные идеологическим целям средства передачи сообщений, сам в процедурах премедиации (задавания контекста) выбирает медиа, которые, в свою очередь, определяют свой имманентный контент в процедурах воспроизводства (ремедиации). Мы снова возвращаемся к доминанте содержания над формой в движении от постмодерна к глобализму, но это новое содержание больше не основано на онтологии, этике, эстетике, ценностях познания и созерцания, – наоборот, оно зиждется на желаниях, влечениях и наслаждениях по ту сторону аксиологии.

Двигаясь от содержания к форме, мы диалектически вернулись от формы к содержанию. Задаваемый глобальным контролем предварительный контент составляет особое смысловое поле – премедиацию. Это и есть идеология неолиберального постмодерна. Премедиация определяет медиа, а медиа – конкретные месседжи. Хаос становится управляемым. Если на заре постмодерна реклама рекламировала сам процесс рекламирования, знаменуя торжество пустых знаков «комнатной температуры», когда переживания были ни холодными, ни горячими, но были «рассеянными», то теперь мы возражаем этой позиции Бодрийяра: цифровой капитализм имеет дело с контролем над самым горячим и радикальным в человеке – его бездной, Реальным его Реального, ядром бессознательного, Тенью, «не-Я». Происходит катастрофа, оборачивающаяся террором: бездна становится предметом репрессивной эстетики, принудительного переживания. Нас буквально заставляют испытывать те или иные желания при помощи различных медиа, которые избираются, исходя из этих же желаний. Эстетик двойного кода Умберто Эко уходит в прошлое, завершая ранний постмодерн, его ироническую и романтическую весну. На смену мечтателям приходят циники. «Общество мертвых поэтов» становится просто обществом мертвых. Бунты в Сорбонне оборачиваются новым тоталитаризмом. Пребывание наедине с Angst вынуждает нас спасаться от пустоты жестким самоконтролем на горизонтальном уровне.

Поэтому симулякр не является жестом пустоты. Это – жест травмы. Виртуальность – это не копия копии, а взгляд Большого Другого, великого идола машины, заменившего утраченного Бога. Вспомним лакановское: если Бог умер, не дозволено ничего. Федор Михайлович Достоевский знал и предчувствовал это в своих апокалиптических прозрениях. Дуглас Келлнер верно говорит о том, что критика постмодерна при помощи только постмодерна – это всё равно постмодерн, разрыва не происходит[180]. В этом действительно Жан Бодрийяр с его «прозрачностью» симулятивного зла остался на позициях той же парадигмы, как, впрочем, и Славой Жижек, с его постмарксизмом. Дело ведь не в том, что бытие утратило бытийность и стало бесполезной пустышкой. Оно сейчас – радикальная ужасающая бытийность ницшеанской бездны, где симулякр, знак, реклама – всего лишь яблочная кожура над раскаленным хаосом идолов рода, рынка и пещер. Это значит, что и лечить подобную ситуацию исключительно путем постмодерной деконструкции не представляется возможным: это означает замыкание в интерпретации, пленение языком, тавтологию дискурса о дискурсе. Симулякр не является невинным знаком языковой игры: он порабощает нас в условиях смерти Отца. Этот вывод кардинально меняет вектор критики постмодерна.

Нужны новые альтернативные подходы к осуществлению радикального разрыва с происходящей на наших глазах инерцией неолиберального глобализма. Это и есть тоска по подлинному Отцу: нужно выстроить некий новый традиционализм как альтернативу неолиберализму, нужна консервативная революция. Не спор внутри парадигмы, а спор разных парадигм. Для этого нужна определенная степень мужества: ведь мы отлично понимаем, что не только толерантность левых, но и аутентичность правых оседлывается глобализмом, значит вопрос об аутентичности надо решать как-то иначе, чем это предлагает ультраконсерватизм. Ситуация разворачивается диалектически следующим образом. В классическом традиционном обществе господствовал хайдеггеровский дом бытия: знак воплощал значение, копия отражала оригинал, Логос одевался в Письмо. Затем, по мере трансгрессии, знак становился все более и более самостоятельным. В постмодерне текст уже отрывается от своего творца, рождая интертекстуальность. Знак отныне отражает знак, копия – копию. Образуется пустой знак – симулякр. Трансгрессия продолжается. Наши желания начинают владеть нами. По мере автономизации желаний знак начинает всё больше отражать пустоту, и это совсем не то же самое, что «пустой знак», ибо пустота свидетельствут о гегемонии бессознательного. Сквозь пестрый ассортимент развлечений проступила жесткая власть. Мы снова имеем дело с языком как с домом бытия, но теперь язык отражает всё самое страшное (Angst), что есть в бытии, всё демоническое и нуминозное, монструоозное и невыносимое.

От позитивной онтологии через негативную диалектику постмодерна мы движемся к негативной онтологии. От тотальности через плюрализм, который едва успевает промелькнуть в качестве медиа-маски, – к новой тотальности. На смену опустевшей трагедии классической культуры приходит весьма жестокая и циничная комедия Джокера. В политике это проявляется особенно ярко: мир вновь становится бинарным: холодая война Запада и Востока вступает в горячую фазу. Больше не должно быть никаких иллюзий относительно «полифонии мнений». Мы живем во время исторического перелома: от онтологии через деонтологизацию к новой онтологии. На языке культурологии: от колониализма через мультикультурализм к новому колониализму. На языке театра: от высокой трагедии модерна через опустошение и осмеяние трагического в постмодерне к трагической комедии современного глобального мира. Комическая трагедия и трагическая комедия – это одно и то же бытие о двух полюсах modernity: модерна и постмодерна.

На языке психоанализа диалектика культуры, роковая диалектика, выглядит так. На стадии премодерного первоединства (стадии господства идолов рода) Реальное и Символическое находятся в слитном состоянии. В этом смысле первобытная культура – максимально наивна и правдива. Знак отражает смысл, но различения между ними нет, так как нет метафоры. На стадии модерного разъединения (стадии идолов языка и рынка) между Реальным и Символическим, архетипом и языком появляется Воображаемое – метафора индивидуальности, сдерживаемой классическими табу. Классическая культура – также по-своему правдива: она передает Реальное через сублимацию, художественный вымысел, зеркало. Ложь здзакрытым швом указывает на рану. Симптом – на запрет. Знак – на смысл. По мере индивидуализации и автономизации личности в эпоху зрелого модерна и, особенно, постмодерна, личность как феномен Воображаемого убивает Символическое (Отца, табу), а затем и себя, ибо без означающего человек растворяется в собственных текстах. Метафора в постмодерне снова исчезает, но премодерн не возвращается: современный человек, хотя и живет в эпоху «новой архаики», уже не может мыслить так как мыслил, когда был ребенком. Бытие в его сущем не составляет одно целое с оптическим повседневным опытом, а утрачивается, оставляя только оптическое. Знак теперь отражает знак. Одновременно высвобождается вся низовая энергия существования. Кастрация Символического уничтожает последний барьер на пути желания. Больше нет запретов. Перехлест желанием всех границ – трансгрессия – знаменует победу Реального, слишком Реального, страх перед которым принуждает строить новое Символическое – извращенного заместителя Отца. Знак теперь отражает Пустоту. Так миметическая правда ритуала и метафорическая ложь театра уступают место симулятивной постправде перформанса: осуществляются театрализированная препарация реальности в шоу из отдельных фрагментов, эстетизация катастрофы, легитимация зла, симулятивный гиперреализм.

Типичный персонаж ранней постмодерной культуры был мечтательным номадом. Он наслаждался, совершая непрерывное путешествие сущим без начала и конца, без конечной цели, без маршрута и финиша. Ризома не имеет никаких засечек, она отрастает с любого конца резекции. Траектория путешествия в ризоме – это полет бабочки, это – все траектории сразу. Транскультурная идентичность способствовала этому. В царстве временности – темпоральности по Анри Бергсону – человек растворялся в эгоистических метафорах парадигмы своего трансгрессирующего «Я». Глобалистская современность показала, что никакого движения на самом деле нет. Это – полная иллюзия. Для небольшого количества богатых людей, проживающих в странах-метрополиях и создающих виртуальную реальность для населения колоний, действительно существуют некие креативные возможности. Но «креативных элит» – этого господствующего класса айтишников – оказалось смертельно мало для разрешения базовой травмы капиталистического общества и реализации мечты Э. Тоффлера о «революционном богатстве США»[181]: потребители не стали поголовно производителями, consumers не стали producers. Большинство рядовых потребителей оказались в цифровом рабстве. Будучи привязанными к домашним дисплеям, они круглосуточно работают на капитал. Будучи зависимыми от технологий, они входят в состояние легкого символического труда и тяжелого символического досуга: труд приобретает эфемерные черты, становясь от этого легким, незаметным, непрерывным и сливаясь с досугом, а досуг становится обременительным, в силу репрессивной эстетики наслаждения.

Воистину, срабатывает пословица: «Что русскому хорошо, то немцу смерть», – и наоборот: что немцу хорошо, то русскому – смерть. Учитывая, что русский человек сохранил яркие черты метафизики традиции и модерна, храня живую культурно-историческую память, он в глобальном мире оказывается в избытке, оказывается в роли, которую глобализм уготовил для бедных цифровых рабов и ресурсных зон. Но Россия не хочет быть экологически стерилизованным сервисным придатком западного капитализма. И западный мир её этого не прощает. Этим Россия принципиально отличается от европейских левых, которые с удовольствием дали себя номинировать, пополнив стилизованную контркультуру капиталистических концернов. Любой марксист с кожаными нашивками на рукавах рабочей рубахи, переставшей выполнять свою пролетарскую заводскую функцию, – это хипстер, дитя креативного класса и воспитанник богемной буржуазии, «либеральный коммунист». Новая высокая мода под casual style символизирует подчинение фантазма справедливости фантазму потребления. И все мы оказываемся втянутыми в инерцию гегемонии. Инерциальными оказываются не только либерализм и глобализм, но и их альтернативы: постмодерн, консерватизм, марксизм.

Эта инерция представляет собой эффект хоррора – торжество ужаса Angst, чистую энтропию. На смену боязливому растворению субъектности приходит один всепоглощающий субъект власти. Попытки замаскировать глобальный контроль информационными развлечениями infotainment не срабатывают. Ток-шоу, где любое трагическое событие становится предметом жадного смакования, становится кровавым реалити-шоу: катастрофа возвращается к нам самим, формируя эффект дежавю. С нами происходят ужасные события, напоминающие нам сюжеты отсмотренных фильмов. Реальное, слишком Реальное, отзывается в ответ на инстинкт смерти. Монструозные образы Хичкока, Линча и фон Триера – это предвестники реальных чудовищ, рожденных нашим травматическим бессознательным. Теперь их надо заново эстетизировать и превратить в ток-шоу, подвергнуть драпировке со стороны развлекательного дискурса, чтобы как-то выдержать, вынести, пережить. Это ли не замкнутый круг?

На примере России – это особенно видно, когда страну в период военных действий начали покидать финансовые и культурные элиты, преимущественно либерального толка. Для изнеженного человека общества потребления смерть другого человека является тайным наслаждением, порождая тот или иной сюжет. Длительное переживание как некого отстранённого развлечения смертей «ненужных людей», которыми в воображении либералов сознательно или бессознательно явились жители Донбасса, привело к тому, что сам либерал оказался в центре опасности, заступив место каждого убитого ребенка Донбасса: эскапический беглец от смерти посредством ее сублимации в Символическое столкнулся с Реальным смерти, с опытом собственной смерти, к которому он был не подготовлен. Речь также идет и о конформистах Украины, привыкших путем самоцензуры мириться с неонацизмом. Происходящее слишком ранит близостью к катастрофе. Из него заново разыгрывают перформанс.

Когда мы говорим о методах сопротивления глобалистической инерции, мы вводим понятие тоски по Отцу – тоски по указующему персту, по жезлу полицейского, который укажет нам, как надо и как не надо ходить, куда ходить, где останавливаться и т. д. Тотальная информационная открытость становится тяжким бременем: эффект пребывания за «стеклом» создает для каждого человека ощущение полной незащищенности. Горизонтальная травля изматывает. Она становится морально невыносимой и побуждает искать защитника. Мы добровольно превращаемся в предмет созерцания Чужого, потому что жаждем обрести означающее. Мы желаем признания со стороны Господина, мы желаем стать предметом его желания. Информационная порнография – это пикантные подробности нашей интимной жизни, выставленные нами же на всеобщее обозрение. Откровенность пользователя в сети имеет двойную причину: с одной стороны, пользователь стремится к абсолютной свободе, принимая правила трансгрессии и анонимности в ризоме. С другой стороны, он стремится отдать свою свободу Другому и в ответ на откровенность получить некое означающее Отца, не важно позитивное или негативное. Каждый человек теперь склонен выполнять двойную функцию: раба в поисках Господина и Господина в поисках Раба. Правда, которая не запрещается, превращается в средство угнетения: мы лишаемся права на тайну, мы становимся свободными и открытыми вопреки собственной воле, подчиняясь исключительно собственной нехватке. Отсутствие цензуры означает полную цензуру: тотальность контроля всех за всеми достигает предела. Контроль всех за всеми означает всеобщий циничный смех самой низкой комедии в мире. Выбраться из него обыкновенным моральным усилием воли – очень трудно. Нельзя одним махом перестать потреблять из урны удовольствий и развлечений, желаний и наслаждений.

Освободительная сатира больше не работает: нет смысла разоблачать ложь, если люди и так знают правду, но не хотят её знать. Значит, уходят в прошлое классические сократовские методы просвещения. На жест разоблачителя власть отвечает циничным смехом клоуна, разоружая эффект разоблачения. Отныне любого сатирика, романтика, бунтаря можно сделать героем неприличного политического шоу, персонажем развлекательного перформанса. Когда Милан Кундера говорил о тяжести современной легкости, он имел в виду непосильное бремя этой угнетающей свободы, этой навязчивой гласности, этой информационной порнографии неприкрытого издевательства над собой и другими. Забвение традиционных ценностей превращает человека в существо невесомое, но пустое, пустое, но отягощенное и порабощенное собственной бездной. Эстетическая хирургия экрана – это видео-пластика, которая защищает от желания, осуществляя его репрезентацию. Если против нее не работает просвещение, должна работать стратегия психоанализа. Пихоанализу под силу хотя бы частично справиться с пацификацией либерально-фашистского сознания, с его радикальной расшивкой.

Работать с бессознательным – основная задача психоанализа. Если классический фрейдовский психоанализ ориентировался на сипмтомы, то современный – ориентируется на фантазмы. Симптом – это признак скрываемой под ложью правды, за который надо «дернуть», как за ниточку, чтобы расшить человека и донести ему эту правду. Например, симптомом является сбой в речи пациента при ассоциативной игре или несостыковка в откровенной лжи СМИ. Симптом – это короткое замыкание в цепочке слаженных воображаемых историй. При работе с симптомами предполагается, что человек не знает всей правды о себе и обществе. Либо он её знает, но вытеснил ее очень глубоко. Подавил неприятное, заставив уйти его внутрь и «забыл» о нем посредством диссоциации, вытеснения. Ему надо просто рассказать правду. А что делать, если правда известна человеку, но никак не исправляет его к лучшему? Фантазмический психоанализ отвечает на вопрос, что делать, когда человек не просто знает правду, но помнит о ней, смакует ее и выдает свое непристойное желание за высшую идеологическую цель. Иными словами, фантазм – это признак постправды, когда ничего не скрывается, но перекодируется. «Сеня, у тебя – не закрытый, а открытый перелом», – говорит мужу героиня фильма «Бриллиантовая рука», и ее ужас при этом становится необъяснимым. Фантазм – это открытый перелом.

При фантазмическом психоанализе, если использовать его в процедурах дефашизации, мы работаем с бессознательным, выраженном в языке, то есть, с архетипами и символической картиной мира одновременно, с ментальными и чувственными основами бытия. Это – самая трудная работа. При этом надо действовать так, чтобы не путать симптом с фантазмом, а следовать иерархической семиотической структуре мифа (знак мифа – знак языка – смысл культуры), то есть, искать за фантазмом еще более глубокий фантазм, относительно которого данный фантазм является симптомом (означающим означающего). Если человек убивает или поощряет убийство, это происходит не потому что он чего-то не знает, а потому что он закрыт для знания: он культивирует свой смертоносный фантазм, он желает убивать или восславлять убийство. «Банальность зла» Ханны Арендт в данном случае не срабатывает: нацист – палач, не потому что наивно и слепо служит государству, а потому что ему нравится быть палачом, что, конечно, не уменьшает, а усиливает его вину и ответственность. Не надо рассказывать отравленному фашизмом человеку прописные истины о добре и зле, которые он и так знает, но не соблюдает, потому что ему так нравится. Нужно попробовать рассмотреть за постправдой еще более глубокую и страшную правду, относительно которой постправда выступает ложью, прикрытием, маской Воображаемого, симптомом. Для этого надо понять, какова самая глубинная нехватка в человеке – Реальное Реального. Надо перейти от негативной онтологии пустоты к онтологии нехватки, или онтологии избытка. Так, в структуре мифа знак языка является означающим для знака мифа как его значения, а знак языка является означающим для архетипа как его вторичного культурного значения. Любой фантазм не является самодостаточным: он выступает в роли симптома для более глубокого фантазма. Почему им нравится убивать или сам дискурс убийства? Вот центральный вопрос к сторонникам фашизма. Не следует считать: они убивают (восславляют убийство), потому что не ведают, что творят.

Мы рискнем предположить, что в основе танатологического фантазма – фантазма смерти, порождающего воистину некрофилические культы смакования своей и чужой гибели, – лежит скрытый фантазм Отца. Речь идет о тоске по утраченному Золотому веку, по традиции, которой пренебрегли ради иллюзии наслаждения. Подлинный мир – мир Dasein – наполнен любовью и ненавистью, радостью и горем, он сопряжен с бытийным риском и бытийным принятием Бога. Человеку не хватает настоящей нежности и настоящей силы: тоска по силе здесь не является стокгольмским синдромом идентификации заложника с террористом, идентификации с Тенью, ибо человек тоскует не по Тени, которую он уже выпустил в результате трансгрессии, а по свету, который запретили. Политика и искусство, любовь и наука, революция и закон – давно забытые слова, давно забытые понятия, связанны с честью и совестью, с жертвой за други своя и способностью умереть за идеал. Нехватка Отца побуждает человека искать сакральные смыслы в сетевом сознании машины, вокруг символического поля которой строится его новый поэтический миф. Каждый из нас – герой развлекательной и жестокой видеоигры с программистом в виде извращенного Отца во главе, образы которого мы видим в блогерах, лидерах мнений, кураторах новостей в социальных сетях и т. д.

Современный человек – это Одиссей без Итаки: ему некуда вернуться, это – манкурт, существо без духовной Родины, Сын без Отца. Пустота номада не является конструктивной пустотой творческой революции и даже не является пустой знаковой формой: такая пустота представляет собой жест разжигания травмы, требующей рессентимента и реванша. Реванш наступает в виде культа искусственно созданного Другого. В таком случае новая зависимость утомляет и вызывает разочарование. Но в этом трудно признаться даже себе. Тем не менее, желание прочувствовать волю настоящего Отца, чтобы снова ощутить себя оберегаемым, защищенным, обласканным его святостью, только усиливается, как всё вытесненное. Так измученный совестью преступник тоскует по жезлу полицейского, и его тоска по силе отличается от идентификации себя заложником с Тенью. Ибо тоска по Богу (Закону) стокгольмским синдромом, связанным со злом, не является.

Рассмотрим в качестве примера Украину. Украинский Одиссей – расколотый субъект, страдающий от вакуума. Итака, которую он потерял, – это цивилизационный дом русской традиции, ее символический отцовский язык. Утрата памяти о подлинном историческом событии рождает рекламную память, сотканную из мозаики произвольных и трудно сочетаемых между собой элементов, которые, тем не менее, согласуются. В украинском сознании национализм согласуется с либерализмом не только потому что первый поощряет и обосновывает последний. Украина и без коллективного Запада способна согласовать эти два нарратива идеологической зависимости, исходя из симптомов потери Отца. Подросток без папы боится двух вещей: умереть и выжить, исчезнуть и проявиться. Соответственно, образуются два страха: смерти и ответственности. Оставшись без русского Отца в собственной невыносимой пустоте, Украина, испытывая страх смерти и страх ответственности, будучи не в состоянии осуществить акта мужества стать частью мира и акта мужества одновременно нести за себя ответственность, рождает этнических идолов рода с их реваншистской мифологией и космополитических идолов рынка с их европейскими фантазмами потребления. В сшитом сознании этницизм рода и космополитизм языка вполне сочетаются как две грани одного и того же глобализма. Создается перверзивный образ гротескного Отца либерального фашизма, к которому устремится Украина. Так изначальная тоска по настоящему Отцу подменяется жаждой уничтожения и жаждой потребления одновременно: смерть и наслаждение, идолы рода и идолы рынка, либерализм и национализм составляют единое целое. Желанием убивать скрывается желание потреблять, за желанием же потреблять скрывается желание вернуться к Отцу. Возможно, мы слишком хорошего мнения о расколотом субъекте, но нам кажется, что метафизическая ненависть Украины к России – это тайная жажда любви и признания, жажда увидеть жезл полицейского, жест Закона, который защитит от бандитизма, жажда Отца.

Итак, какие практические рекомендации может получить социальный психолог в процессе пацификации отравленного фашистской идеологией населения? В конечном итоге, он и является жезлом полицейского и ему надо выявить тот самый не-стокгольмский синдром тоски по Большому Другому. Для начала выявим за фантазмом смерти более глубокий фантазм наслаждения, – по сути, фантазм жизни. За Танатосом скрывается Эрос. В свою очередь, за фантазмом наслаждения скрывается фантазм Отца. Один фантазм можно деконструировать при помощи другого. Потому начинать надо с разоблачения идолов рода, используя либеральных идолов рынка. «Пациенту» указывают на противоречие между космополитическим стремлением в ЕС и этнической химерой. Однако указание исключительно на это противоречие, к которому давно привыкли и Украина, и Европа, ничего не даст. Нужно разоблачить также идолов рынка, выявляя за стремление наслаждаться, базовую тревогу – тревогу перед отсутствием Отца, пустотой и бессмысленностью, – рождающую идолов пещер. Сделать это – максимально сложно, потому что образ истинного Отца опорочен: град-блудница воспринимает освободителя как оккупанта, а оккупанта – как освободителя, путая Отца и отчима, истинного и перверсного Отца.

Чтобы реанимировать подлинного Отца, нужно реанимировать историческую память. Это требует воссоздания былой модели хронотопа. Нам необходимо вернуть чувство времени, отражающего, а не заслоняющего событие-истину. Негативную диалектику постмодерна следует отвергнуть в пользу позитивной диалектики истории, а также в сторону воссоздания метафизических истоков истории в виде архетипов, инвариантов памяти. Методологическим подспорьем возвращения к хронотопу Отца сейчас в России служат линейный марксистский эволюционизм советского прошлого и циклический цивилизационный традиционализм православного христианства. Именно с этими формами бытия как с критикой и апологетикой, традицией и новацией, революцией и консервацией, борется либерализм, в одинаковой мере чуждый и подлинной революции, и подлинной традиции. Что ж, время собирать камни, время жезлом указывать путь.

4.4. Пацификация: что делать?

Итак, осуществим предварительные итоги. Человек, изначально пребывая в традиции, откалывается от нее и проходит мучительный путь от мнимой свободы, завершающейся зависимостью от новых кумиров, до подлинной свободы, обретенной в возвращении к традиции, по которой он тоскует. Сказка и роман развиваются от завязки через кульминацию к развязке. Миф о герое имеет исход, инициацию и возвращение. Гегельянская диалектика предполагает тезис, антитезис, синтез. Мы разработали триаду развития самосознания субъекта, подчинив ее следующей временной схеме: «премодерн – модерн – постмодерн», «первоединство – разъединение – возъединение», «центрация – децентрация – новый центризм». В свете наших концептов идолов театра как господствующих над людьми символических означающих данная триада читается так: «страх судьбы и смерти – страх вины и ответственности – страх пустоты и отсутствия смысла», «идолы рода – идолы рынка – идолы пещеры» как компенсаторы актов мужества быть частью, мужества быть собой, мужества принять Бога. Та же триада на языке искусства полагается нами как движение духа от трагедии, которая постепенно выхолащивается, через комедию, которая становится репрессивной и унизительно циничной, к новой трагедии, выраженной через высокое комическое начало. На языке онтологии мы движемся от бытия через без-бытийность к новому бытию. Политически это выглядит как движение от тотальности через плюральность к тотальности. Психоанализ интерпретирует его как циркуляцию от Символического через Воображаемое к Реальному и Символическому Реальному. В дискурсе семиотики сначала знак отражает значение, потом – другой знак, а потом – пустоту, требующую от нас перехода от негативной онтологии к новой позитивной онтологии самости как избытка. Где же найти самость, память, субъектность в условиях господства идолов?

Мы пытаемся выработать конкретные социально-психологические рекомендации для процедур расшивки сознания, находящегося в плену идеологических патологий. Применим упомянутую выше диалектику к процессу пацификации субъекта, чья психика «сшита» неонацизмом. Ему необходима расшивка. В основе расшивки лежит не симптоматический, а фантазмический психоанализ: работа не со сбоями, а с желаниями, которая опирается не на просвещение, а на принятие и погружение. Во-первых, не следует всегда принимать фантазм за симптом, постправду – за ложь, под которой якобы скрывается правда. Несмотря на то, что в предыдущей главе мы советовали воспринимать фантазм смерти (фашизм) как симптом фантазма наслаждения (либерализма), иногда случается так, что за Танатосом не проступает никакого Эроса. В ситуации чистого фантазма нет никакого подтекста, не скрывается абсолютно ничего: люди в состоянии фашизма – предельно банальны, откровенны и циничны. Существует снайперский прием: обмануть противника, намекнув ему на ложную лежку снайпера. Дело здесь не в том, чтобы скрыть ложность этой лежки, выдав ее за истинную. Дело – в двойном обмане: сначала дать понять противнику, что ложка – истинная, а потом «открыть правду» – показать, что это – ложная лежка, чтобы по ней не стреляли. И только тогда сделать лежку истинно рабочей, то есть, по сути, потвердить на диалектическом выходе первую мысль, вернувшись от содержания обратно к форме.

Не надо думать, что за циничным высказыванием фашиста всегда подразумевается некий тайный смысл. Мы движемся от формы через содержания к форме, от текста через подтекст к тексту. Всё лежит на поверхности. Если человек выглядит и говорит, как идиот (фашист), не обманывайте себя: он и есть идиот (фашист). Не нужно с неизбежностью задавать вопрос: что скрывается за его желанием убивать или воспевать смерть? Он на самом деле хочет убивать. Ему нравится убивать или наслаждаться убийством. Нужно задать вопрос: почему возникло это желание? Мы не облегчаем болезнь, а ищем её истоки. Истоки болезни кроются в некоем базовом нарушении деятельности организма, породившем цепь заболеваний. Истоки фантазма кроются в фундаментальной травме, породившей все остальные фантазмы. Мы видим эту травму в потере Отца. Откол от традиции обнажает пустоту. Пустота порождает тревогу смерти и тревогу вины, страх перед судьбой и страх перед ответственностью, а неспособность преодолеть эти страхи при помощи мужества. Нехватка мужества рождает желание убивать и желание наслаждаться одновременно, идолов рода и идолов рынка, этнические и либеральные химеры.

Мы говорили о том, что идолы рода рождаются из перенесения на Другого своей активности – способности действовать. Человек становится невротически пассивным и упивается смертью, созерцанием чужой гибели. А идолы рынка рождаются из перенесения на Другого своей пассивности – способности переживать. Человек становится невротически активным и упивается жизнью, добровольным участием в общественной деятельности. В роли Другого выступает извращенная фигура утраченного Отца, его заместитель в виде машины. Глобализм перенимает наши активность и пассивность, поощряя то правых, то левых, то иолов рода, то идолов рынка, то этнические инстинкты, то социальные. Эротические и танатологические фантазмы, как мы видим, могут прикрывать друг друга, служа друг для друга симптомами, а могут каждый транслироваться напрямую. Среднестатистический ксенофоб поощряет убийства, потому что ему просто нравится, как умирают люди другой национальности, или же потому, что он мирится со смертью «чужих» ради перспективы безграничного потребления (как в случае с Украиной, русофобией и Западом). Своеобразным синтезом идолов рода и идолов рынка являются идолы пещер и идолы театра. Иллюзии этноса и иллюзии потребления воплощаются в личных экзистенциальных иллюзиях человека, чья душа и чье тело принадлежат перформативному дискурсу.

При проведении пацификации (дефашизации, расшивки) очень важно обращаться к эффекту комедии: важно знать, как создается фантазм, при помощи каких механизмов работает либеральная пропаганда, а не только реагировать на нее моральным возмущением, попытками просветить и ответной аксиологической пропагандой. Адепты политики мультикультурализма могут быть наивны, но гораздо хуже, если они – не наивны. Тогда под релятивным подходом скрывается нечто большее, чем детская слепота. Против агрессивного постмодерна бесполезно применять анализ симптомов, методики Сократа и весь эпистемологический арсенал рационалистического модерна. Нужно выйти к самой глубокой обиде, базовой травме, которая побуждает маскировать один фантазм другим, переключая коды желаний: желание убивать – желанием наслаждаться, желание наслаждаться – желанием убивать. Идолы рода и идолы рынка, этнический национализм и неолиберальный постмодерн находятся в самой тесной спайке единого Символического Реального. Конформисты осуждают спецоперацию России на Украине, боясь утратить наслаждение комфортом из-за санкций, потому невольно примыкают к националистам. Националисты, в свою очередь, желают убивать русских и оправдывают себя европейскими ценностями.

Взойдем к изначальному ядру – к человеку как таковому. Человеческое, слишком человеческое, – это каждое невинное дитя, убитое на войне, дитя, которое находится вне символических означающих, чистая уязвимость тела как объекта-вещи. Дитя – это левинасовоское «лицо». Человек в своей изначальности, как верно отмечал Жак Ален Миллер, является бессмысленной непарностью имени Бога – нулем, нулевым фонемой, молчанием, не вместившимся в рамки языка, не совпавшим с собой, не равным себе[182]. Нужно найти такого изначального человека. В этом человеке мы увидим проявления общего, универсального, частного, партикулярного, и сингулярного, персонального. Универсальное и сингулярное начала в человеке как в представителе человеческого рода вообще апеллируют к синтагмальной оси бытия, к структуре, к статике, к синхронии, к горизонтальному пространству единого Логоса универсальных смыслов, общих для всего населения планеты, к сфере вневременных, вечных архетипов. Человек открыл их в «осевое время». Это философские универсалии добра, истины и красоты, любви и справедливости, свободы и солидарности. Самое общее в человеке и будет сугубо личным: на этом построен христианский и социалистический универсализм. Но каждый человек, имея общечеловеческий потенциал, принадлежит еще к определённой культурной традиции, имеет духовно-цивилизационную Родину. Культура проявляет себя полностью в диалоге с другими культурами. Мир в целом реализуется через отдельные гештальты цивилизаций.

Цивилизационное начало в человеке постигается через переход от синтагмы к парадигме, от синхронии к диахронии, от структуры к истории, от реально-символического языка к идеальным воображаемым значениям, которые движутся по вертикальной оси времени. Горизонталь и вертикаль, время и пространство пересекаются в человеке. В основе диалектики лежит метафизика, метафизический покой развёртывается в диалектическое движение. Самость всегда лежит на их перекрестке, вбирая в себя исток и поток, новацию и традицию, дух и материю, сакральное и профанное, Бога и ценности культуры, синтез которых приводит к разрыву с предыдущим каузальным рядом и началу нового каузального ряда. Именно поэтому нет никакого противоречия между универсализмом в его этическом понимании и традиционализмом в его культурно-историческом смысле.

Сначала человеку предлагается негативная программа – план расшивки от предыдущих идеологических зависимостей. Для этого активно используется социальный и политический психоанализ, который работает с фантазмами и симптомами, обнаруживая и озвучивая противоречия в слаженной системе согласованных означающих. Эти противоречия указывают на вытесненную самость человека – на его экзистенциальное ядро, которое необходимо буквально «выщелкивать» и «отколупывать», извлекая в качестве избытка из символических игр структуры, из идолов театра. Тогда мы обретем субъекта истинного события, нулевую точку на пересечении времени и пространства, не столько золотую середину между одним и другим, сколько – всё сразу, не реку меж двумя берегами, а, как говорят учителя дзен, отсутствие берегов. Это очень сложно понять: люди привыкли к конформистской мета-позиции Третьего, идеализируя ее как «мудрость», хотя на самом деле это может быть или трусостью, или циничной работой на одну сторону конфликта в маске невмешательства, всеприятия, толерантности.

С идолами диалога там, где диалог становится манипуляцией, также необходимо прощаться. Конечно, идеологически зависимого человека расшивка приводит в ярость: ведь он оказывается в ужасающей пустоте собственного бессознательного. Но психоаналитику надо пережить этот поток ненависти, которая на него обрушится. И Юнг, и Ясперс, и Фромм, и Тиллих, и Фрейд знают, что это такое: они работали с нацистской Германией. Они сполна познали ненависть общества в свой адрес. Затем эта пустота заполняется новой позитивной программой, которая опирается на глубинную историческую память. Чего не хватает, напрмиер, украинцам? Именно памяти, исконной триумфальной памтяи, бытия в пространстве общерусского архетипа, от которого они отказались, предавшись эзотерическим эрзацам неонацистской рекламной травматической памяти.

Дело усложняется тем, что пустота не тождественна симулякру: тому, кто проводит пацификацию, придется столкнуться с Тенью в бессознательном. Современный человек аккумулирует в себе все спектры истории: премодерный и постмодерный, языческий и христианский, западный и восточный. Синхронизировать их в одной точке – это поставить человека в место нетождественности, место нуля, заставив мучиться и колебаться от раскола между разными позициями. Это и конструктивно, и деструктивно. Параллелизм множеств в сознании «Я» ведет к бегству от себя и легитимации шизофрении со стороны тотального контроля. Человек уже может сказать, чем он не есть, но чем он есть, – не может, предпочитая, чтобы за него это сделал заместитель, двойник, Другой. Поэтому, нужно, обнажив эти спектры, выявить тоску человека по подлинному Отцу, по гармонии и покою, связанными с первобытным состоянием рая, и вернуть человека туда, точнее, сделать так, чтобы он сам – добровольно – интерполировался в Отца как в место своей личной свободы. Сделать так, чтобы он вошел туда, как в экзистенцию, а не как в пространство «тоталитарной зависимости», которой все боятся. К Богу приходят не из-за церковных санкций. Высшим проявлением отношений гражданина и власти является доверие, не исключающее ни иронии, ни конструктивной критики. Преодоление страха перед Отцом необходимо, чтобы над человеком больше не властвовали внешние демонические силы ненависти. Все мы знаем, как сложно это сделать, буквально во всех сферах: от семьи и школы – до политики и религии. Но, перефразируя лозунг Сорбонны-1968, будем же реалистами и потребуем невозможного.

Конечно, нас могут обвинить в очередной социальной утопии. Одним психоанализом и христианской любовью к человеку разве можно освободить его от идолов и вернуть к Богу? Вернуть к Отцу и при этом не быть обвиненными в пропаганде? Мы вынуждены констатировать со всей ответственностью конкретный тезис: на войне, как на войне. На войне за человека, – тоже. Ханжеский военный пацифизм, когда под видом борьбы за мир, поощряется война, мы уже имеем в либерализме. Ему можно противопоставить только сознательную духовную войну за мир, где средства не подменяют цели, где форма не заслоняет содержание, иначе можно забыть, зачем воюешь. Это не мир, а меч. Это изганание торговцев из храма – кнутом Христа. Это фигура Георгия Победоносца в борьбе со Змием. Осуществление добра – силой. Увы, но силой. Мощным указующим жезлом Закона, при помощи государственной воли, если во внутренней этической воле Канта ощущается нехватка. Этот вывод не покажется страшным, но раскроется во всей своей хирургической глубине, если страсть к смерти уже никак нельзя остановить лаской, если ласка оказывается преступлением против человечества.

4.5. Язык, дискурс и разрыв: от терапии к хирургии

Наверное, нынешняя ситуация противостояния Востока и Запада делает невозможной левые утопии относительно двойного разочарования. Славой Жижек, ныне поддержавший русофобские проекты либеральной прозападной России[183], в свое время стоял на более радикальных позициях, утверждая, что концом глобализма будет момент взаимного разочарования[184]. Он полагал, что западный мир как метрополия разочаруется в этническом сепаратизме бывших советских республик и стран социалистического лагеря Восточной Европы, в которых он возбудил националистические движения с целью противостояния российско-советскому цивилизационном гештальту. Нынешние же колонии Запада в лице этих регионов должны были быть разочарованы либеральной иронией и равнодушием «мертвого Отца», который использовал правые либеральные силы и заменил их на леволиберальные, замкнув круг воспроизведения системы.

Взаимное разочарование должно было рождаться из мигания спайки между национализмом и либерализмом, этницизмом и космополитизмом. Двойного разочарования не произошло. Последние разработки Фукуямы[185] окончательно отменили «конец истории» и провозгласили полную легитимную совместимость национализма и либерализма, подведя под эту совместимость, которая и так существовала в травматической реальности свободного рынка, символическое обоснование. Украина как средоточие национализма была поддержана идеологически при помощи манипуляций с теорией общественного договора о всеобщей воле Жана-Жака Руссо[186], то есть, генезис этнического Левиафана из химеры свободы получил свое подтверждение не только через мультикультурные наслаждения, но и через право, о чем мы писали гораздо раньше, предчувствуя всё это[187]. Обвинения Запада в «предательстве интересов» вполне улеглись на мягкую почву смарт-силы, соединившей этнический нарратив идола рода с космополитическим нарративом идола рынка в сознании рядового украинца. Если провести параллель между эзотерикой современного нацизма и традиционной славянской мифологией, то можно сказать, что Запад как Большой Другой играет для Украины роль не народного, но уважаемого элитарного божества-покровителя, главы княжеского рода Перуна, бога войны. А национализм заместил народное божество земли – Рода. Образы «Байдена» и «Бандеры» как неких собирательных фигур оказались вполне совместимыми в постмодерном пантеоне идолов.

Двойного разочарования не произошло. Дуализация мира, четко разделившегося на два полюса, показала, что Запад готов принять и оправдать любые этнические химеры. Однако неосуществимость утопии на социальном уровне не отменяет ее действенности на антропологическом и психологическом уровне. Карл Манхейм считал утопии вполне реалистическими и сбывающимися, учитывая их научный потенциал, выгодно отличающий их от консервативных идеологий[188]. Тоска по традиции как самый глубинный фантазм современного человека, озабоченного смертью Отца, подтверждается тем, что после третьей волны постмодерна мир вступает в нео(мета)модерн (четвертую волну): эпоху актуализации ценностей моральности, духовности, аутентичности, принципиальности, цивилизационных коннотаций, субъектности и солидарности. Релятивизм завершен. Наступившая бинарность подтвердила это. Человек долго не может быть тем, что Деррида назвал «граммой»[189] – следом собственного следа, знаком желания, пустым негативным местом. Пришло время для готовности к нравственному поступку.

Человек нашего времени оказался на перекрестке, причем его пребывание на нем сильно затянулось: прощание с идолами прошлого оказалось долгим и мучительным. Человек стоит между двумя грандиозными «накануне» и не знает, что ему предпринять. Его ожидают две дороги: дорога языка и дорога дискурса. Попробуем разобраться с ними. Язык как дом бытия указывает на классический путь Мартина Хайдеггера. При этом нельзя забывать также и о Гегеле, Гуссерле, Ясперсе, Лакане, Витгенштейне, Гадамере, Юнге: дух важнее знака. Язык воплощает бытие, но не может передать всю его полноту. Архетип остается недосказанным, умалчиваемым, плавающим между строк и фраз языка, он оседает в подтексте. В этом блеск и нищета перевода бытия на «язык языка». Логос отражается в Письме «не весь»: субъектность как носитель Логоса остается в избытке Реального, слишком Реального. То, о чем не следует говорить, – поэзия духа – намекает о себе через ауру, и поэтому мы восхищаемся произведениями искусства. Художник и поэт знает об этой онтологической истине и воплощает архетип опосредованно, через зеркало метафоры. В этом и состоит эффект спектакля, классической трагедии, использующей одни имена для обозначения других, отступающей в возвышенном пафосе перед бездной и транслирующей ее «скрытой в песне», будто обмотанной в покрове, дабы человек не обжёгся, как сказал любимый поэт Хайдеггера Гельдерлин, «лучом Отца»[190].

Путь дискурса родился из желания свободы, но стал властью. Постмодерн – теперь власть. Он вырос из чаяний Сорбонны-1968 и завершился тотальным семиозисом, установление гегемонии знака над любым бытийным событием. Мы много говорим о том, что говорим. Либерал-демократия является фатической (пустой) функцией речи. Самость и Другой, время и юмор – все мечтательные концепты ранних постмодернистов – оказались обесцененными, ибо самость стала симулякром, Другой – волюнтаристом, время – конечностью, а юмор – цинизмом Джокера. Хайдеггериан-ский консервативный тип мышления, введенный в постмодерный перформативный дискурс в качестве стал единственной легитимированной контркультурой. И степень легитимности консерватизма в глазах глобализма падает по мере смещения от Запада к Востоку, от Европы и Америки к России. Консервативность в России становится консервативной революцией, как и говорил Александр Дугин[191]. Мы имеем дело с новой формой протеста в виде отказа от поддержки либерального симулятивного «протеста», в виде тоски по жезлу полицейского, по символу порядка и государственности, которая только сейчас приобретают черты юности, оставляя царство бюрократической дряхлости. И это – не стокгольмский синдром, а естественное возвращение к Отцу.

Это также – не призрак сталинизма или фашизма, не какой-либо «тоталитаризм» из некрофилического арсенала прошлого, которым так пугает либеральный мир, выдвигая призрак в качестве своей отсутствующей альтернативы. Именно либерализм и поощряет наслаждение смертью в идолах рода, в этническом национализме, который он допускает, попускает и поощряет. Тоталитаризм в виде либерального фашизма и так уже есть. Не хватает революционной, субъективно пережитой, силы духовной традиции. Власть и протест сегодня поменялись местами: либерализм стал властью, консерватизм стал протестом. Символ традиционализма – Эдип – по инерции ощущает себя победителем, исповедуя триумфальную память предков и пафос трагедии, хотя на самом деле он не атакует, а сам давно атакуем. Он превратился в беззащитную истину, и это не может не вызывать сочувствия и эмпатии. Символ либерализма – Анти-Эдип – по инерции ощущает себя угнетаемым, исповедуя память травмы и разжигая свой рессентимент, хотя на самом деле он давно не угнетаемый, а угнетатель. Война коллективного либерального Запада против России – это наступательная война со стороны Запада, а не оборонительная операция западных колоний, одной из которых стала Украина. Ужас двойного кода постмодерна состоит в том, что атакующий кажется атакуемым и, наоборот, атакуемый – атакующим.

Россия кажется миру атакующей, хотя на самом деле она защищается от глобальной гегемонии мира потребления. Метафизика русской души составляет такой мощный Логос сопротивления, что, несмотря на либеральные реформы девяностых, Россия не вобрала в себя мир западного «благополучия» настолько глубоко, чтобы он разрушил архетипы и генокоды веками сложившейся культуры. Чего не скажешь об Украине как пограничном гештальте русского мира, чья маргинальность сделала эту зону биполярной, открытой всем ветрам, рыхлой, диффузной, внушаемой.

В онтологическом упрямстве состоит удивительный парадокс России. Либерализм, мягко говоря, ошибается, говоря, что русские традиционалисты, поддерживающие власть, только мнят себя нонконформистами по отношению к глобальному миру. Постмарксистский тезис о «всеобщей договоренности» и «апроприации» глобализмом русской патриотической идеи выглядит устаревшим. Русские традиционалисты действительно являются нонконформистами, потому что они пребывают в неоседланном избытке, и война сполна показала это. Оседлывание, апроприация, касается только отдельных форм постмодерного ультраконсерватизма в России, но никак не парадигмы традиции в целом, сочетающей в себе премодерн, модерн и постмодерн с выходом в метамодерн. Россия, пожалуй, – единственная страна в мире, где власть выполняет функции контркультуры по отношению к миру и собственным элитам, а население добровольно подчиняется этой власти, идя на огромные внутренние жертвы, как верно отметил Александр Секацкий, чтобы не попасть в зависимость от внешних сил[192]. Так истинный Отец, при всех его недостатках, в традиционной семье всегда предпочитается ложному Отцу. При помощи отцовской суровой аутентичности происходит удовлетворение онтологической тоски и добровольное возвращение к традиции как к источнику самости, свободы духа и философии поступка. Посредством самости осуществляется возвращение к источнику бытия, пожалуй, что и к Золотому веку обремененного пространства «там/здесь, как тогда», и в этом нет ничего «фашистского» и «тоталитарного», иногда даже нет и ничего ностальгически косного: европейский левый дискурс просто не хочет признать свободу коллективно-индивидуальной аутентичности русской цивилизации, будучи озабоченным продвижением леволиберального постмарксизма в изначально враждебных, а теперь условно дружественных глобалистских кругах. Герой Мартина Хайдеггера (метафорическая фигура может быть и любой иной: Канта, Гегеля, Бердяева, Флоренского, Булгакова, даже Маяковского и т. д.) – типичный нынешний герой России – возвращается к нравственной силе сократовского знания и утраченной метафизической идентичности, несмотря на ницшеанское осмеяние мечты Сократа и бессилие просвещения в царстве трангрессирующих фантазмов. Герой бытия все равно возвращается Домой: такова диалектика мономифа. Более того: его возвращает сама диалектическая логика фантазма: если желания наши оказываются сильнее знания, то желание истинного духовного знания может оказаться сильнее иных желаний: желания наслаждения и желания смерти, когда таковые окажутся в избытке и человек пресытится ими. Традиционалистский дискурс готов принять предельное желание, не снисходящее до наслаждения как форму определения любви в психоанализе.

Однако же всегда есть опасность в этой тавтологии фантазма: там, где существуют только желания, нет места бытийной истине разрыва с означающими. Мир желаний, мир потребления и наслаждения, превращает в символический знак переживания всё, что пребывает в избытке. Это касается и традиции, и проект глобализации на местах (глоболокализации, регионализма) в полной мере продемонстрировал это. Желание вернуться к традиции вполне может стать следующим трендом рынка. Традиционализм может превратиться в гротескный консерватизм и стать достоянием глобализма, а традиция обернуться туристическим сувениром для пейзан, ребрендингом патриотической топики. Герой глобализма и герой антиглобализма, постмодерный Анти-Эдип и (нео)модерный Эдип, связаны между собой общим архетипом фаустовской цивилизации: общество modernity проявляет себя одинаково в аполонновской и в дионисовской версиях, в трагедии и в комедии, в пафосе и в смехе, во внешней и во внутренней цензуре, на равных стремящихся к принудительному согласию элементов в единое рационалистическое и символическое целое, подчиненное прагматике «здравого смысла» и «благополучия». Если до некоторых пор небезосновательно считалось, что постмодерн – это «шлейф» модерна, ибо он не несет в себе особой самостоятельности, значит, ничего не мешает неомодерну стать, в свою очередь, шлейфом постмодерна. И тогда апроприация будет бесконечной, модернити будет просто перезагружаться. Будут длиться взаимно направленные, инерциальные и зеркальные наслаждения, образуя замкнутый круг бесконечного потребления в «экономике переживания». Одна личина будет накладываться на другую, и они будут легитимировать травмы друг друга в привлекательных жизненных «стайлах», продавая образы сущего. Так онкологический больной системно страдает от целостной совокупности комплексных, первичных и вторичных, недугов.

Возвращение к подлинной культурно-исторической памяти возможно лишь через окончательное расставание с рекламной памятью. Любой диалектический синтез как признак нового витка развития того или иного явления начинается с радикального метафизического разрыва. Интерпретацию невозможно завершить – ее можно только принудительно прервать. Для этого требует некое усилие нравственной воли – это религиозный шаг по насильственному прекращению переживания, мышления и говорения одновременно. Данное прерывание носит не логический, а механический характер: иного и быть не может, если «чистая» логика по инерции движется по замкнутому кругу, порождая энтропию и самозаговаривание. Христианская экзистенция в свое время таким образом прервала дискурс античной софистической логики, став настоящей революцией, имеющей свой прообраз в лице традиции нравственности, заложенной Сократом. Любая традиция может «взорваться» революцией, любая революция имеет исток в традиции революционных действий и жестов. Диалектика прерывается метафизикой, метафизика разворачивается в диалектическое движение. Христианская метафизика – не исключение. Долгое время позитивисты полагали акаузальность христианской картины мира проявлением обскурантизма и невежества, не подозревая о том, что речь идет о метафизическом сдвиге, то есть, о выходе из одной логики и переходе в другую, о полной смене эпистем, форм познания, методологических парадигм в ситуации кризиса культуры.

Приведем пару примеров логики разрыва из арабо-мусульманской мифологической культуры. Согласно преданию, однажды знаменитый критик философов Аль Газали, встретившись с Омаром Хайямом, долго беседовал с ним о прелестях астрологии и внимал аргументам философского разума о самодостаточности Вселенной, развивающейся якобы по законам деизма, параллельно воле Аллаха. Через несколько часов раздался голос муэдзина, призывающего к намазу, и Газали поднялся со словами: «Ложь кончилась, началась истина»[193]. Так, «одним рывком», произошел разрыв – в данном случае консервативно-революционный разрыв с рациональной логикой в форме возвращения к религиозному Отцу. Это означало полный абсурд с точки зрения аргументов эмпирии и теории, которым Газали не противопоставил никакие логические и позитивистские контраргументы. Но это имеет смысл в ситуации радикального разрыва: иначе разговор двух великих людей замкнулся бы в дискурс того же самого. Дискурс имеет свойство не только легитимировать любой предмет своего обсуждения, но и замыкаться в себе, не допуская никакой настоящей альтернативы и вынуждая спорящих состязаться внутри одной парадигмы, играя роль ее условных сторонников и противников. Вступи Аль Газали в спор со знаменитым поэтом и математиком, он бы попал в плен его идолов языка: парадигмы астрологии, логики, философии, – то есть, перешел бы с религиозной позиции на секулярную и тут же проиграл бы сопернику.

Другой пример – не менее красноречив. При встрече ученого Аверроэса с молодым мистиком Ибн Араби, великим мастером исихастского молчания, исламский рационалист в ответ на свой вопрос о совместимости религии и науки, богословия и философии, эвристического разума и мистического созерцания, услышал от юноши только два слова, сказанные последовательно, но через небольшую паузу, что говорит нам о пути от дискурса к разрыву: «Да» и «Нет»[194]. Ибн Араби подразумевался базовый разрыв религии с наукой в последних вопросах бытия, даже, если эти две сферы и могут найти общий язык в более мелких проблемах. У Квинта Тертуллиана есть знаменитое выражение: «Верую, ибо абсурдно»[195]. В догматическом марксизме оно считается формулой церковного невежества. На самом же деле имеется в виду радикальный разрыв с античной логикой принудительной гармонии сфер космоса и аргументов Логоса и переход в христианскую логику уязвимой истины, в акаузальную логику абсурда, в логику веры без чуда, веры без видимых имманентных причин и подтверждений, – то есть, веры в единственно возможной форме ее конституирования, вне знания и размышления. Разве вера может быть верифицированным знанием?

В античности сила аргумента являлась универсальной формулой истины. В иудаизме формальные законы космоса могло нарушить лишь сверхестественное знамение, но именно оно, знамение, стало легитимированным исключением из правил той же античной логики, подтверждающей космические правила. В христианстве же истина лишалась господствующих символических означающих, – равно, логических и космических, – и представала как экзистенциальный абсурд – смерть Бога – смерть Того, Кто изначально Бессмертен, – как полная обнаженность акта распятия, беззащитность («слабость», «возможность»)[196] Бога: добровольная и, при всей её слабости и беззащитности, – триумфальная, потому что имелась в виду «хрупкость» Бога[197], приносящего себя в жертву ради исполнения высшей божественной миссии. Кенозис – это низведение Себя Абсолютом в нулевую фонему, выходящее из всех номинаций со стороны «разумных» представлений мира об истине как о силе и тем самым зачинающее новый каузальный ряд бытия в любви, предстоящей силе. Ибо последний оказывается первым: «немодность» этого утверждения в шкале языческих ценностей является воплощением качественного скачка, революционной хиругической операции духа по усекновению рудиментов высокой античной рациональности, выродившейся в темный римский культ наслаждения, в болезненную тлетворность позднеантичного гедонизма.

Усечь собственный темный Логос – это адски больно. Разрыв – это хирургия, а не терапия. Хирургия не может быть лёгкой и безболезненной для пациента. Прощание с идолами постмодерного театра сегодня – это жест жесткого христианского хирурга в сиутации кризиса кульутры «модернити». Естественно, что этот жест не может не вызывать шока, паники, отрицания, торга и фрустрации у пациента, привыкшего лечиться таблетками у дипломатов-терапевтов и длить инерцию медленного умирания. Но хирургия необходима там, где таблетки – бесполезны. Разрыв необходим там, где дискурс занял место бытия и языка, развязав энтропию и ментальный маразм.

Продвижение субъекта от бытия через язык к дискурсу, а дальше – к разрыву с дискурсом воспроизводит в мышлении историческую триаду премодерна, модерна, постмодерна и неомодерна. С этой триадической диалектикой связаны наши страхи: страх смерти (судьбы), страх вины (ответственности) и страх пустоты (абсурда). Данные страхи фиксируют базовые тревоги, сублимация, или символическая сшивка, которых, в условиях невозможности их катарсического разряжения из-за отсутствия в субъекте онтологического мужества (мужества быть частью в страхе смерти, мужества быть собой в страхе вины, мужества быть единым с Богом в страхе пустоты), рождает воображаемых идолов театра – идеологии, заменяющие нам соответствующие отсутствующие виды мужества: идолов рода в премодерне, идолов рынка в модерне и идолов пещер в постмодерне, которых сопровождают эмоциональные эффекты трагедии и комедии.

Бытие как тотальность сущего характеризует реально-символическое первоединство субъекта и целого в культуре родоплеменного премодерна. Язык как тотальность мышления знаменует разъединение личности и общества вследствие появления метафоры как сценического зазора Воображаемого (просцениума, сублимации) между личным и публичным. Эскалация метафоры приводит к полной автономизации Воображаемого, к культу индивидуального начала «Я», которое, в конце концов, уничтожает Символическое: человек уничтожает собственную мораль и вместе с ней – себя самого, и смерть Отца возвращает его, отныне богооставленного сироту, в состояние бездны Реального. Не это ли – тема всей русской классической литературы Золотого и Серебряного веков? Дискурс – это Символическое Реальное как способ самозащиты от бездны Реального: человеку надо зашить эту бездну знаками языка, и он производит их буквально на ходу, как творили язык футуристы и как творят интертекст постмодернисты, со скоростью машины желаний как нового дискурса Господина. Вместо Отца как главного поставщика знаков появляются его многочисленные заместители в виде концептов, аллюзий, неологизмов иллюзорной перформативной реальности, пришедших на смену классической метафоре театра. Именно с этими концептами и рвет религиозная хирургия этического поступка, попадая четким надрезом (Punctum) в расщелину между Реальным как навеки утраченным «не-Я» диссоциативной личности и травматической реальностью субъекта желания, заслоняющегося от нее воображаемыми «хорошими» и «плохими» сценариями идентичности и жизни.

4.6. Кто же прервёт дискурс?

Современному человеку, зависимому от своих желаний, необходимо осуществить два онтологических шага на пути к одухотворению: разорвать предыдущую цепочку означающих, механически и насильственно прервав дискурс, и зачать новый каузальный ряд символов. Речь идет о негативной программе (разрыв) и позитивной программе (синтез), о метафизике и диалектике. Жезл полицейского, останавливающего прохожего или указующего путь, и жест хирурга, осуществляющего надрез одним рывком, – глубоко связаны. Сначала осуществляется надрез, гнойная рана вскрывается и вычищается, а затем в неё кладется целебное лекарство. Тоска по Отцу и потребность вернуться к нему порождают радикальную решимость морального жеста по расставанию с предшествующим бременем, способность уйти, не оборачиваясь. Противопоставление и возвращение, разрыв и синтез, новация и традиция, революция и консервация составляют единое религиозно-духовное целое – тайну поступка, секрет истинного события, его сакральный подтекст.

Благодаря психоанализу, с его мощнейшим потенциалом критики, нам уже известно, как осуществить надрез, или прокол, нам известны многие механизмы радикального разрыва с Символическим, хотя на самом деле гавным среди них является один – трагическая комедия. Речь идет о той высокой комедии, комедии любви, которая несет радование. Речь здесь не идет о циничном разъедающем смехе, о либеральной иронии Трикстера, о боевитости политического активиста. Мы имеем в виду исключительно освободительный смех, духовный смех, смех со слезами на глазах, а не счастливую улыбку идиота или язвительный оскал скомороха. Комедия демонстрирует, каким образом из Реального формируется Символическое, как бытие структурирует язык и структурируется им, сдирая завесу Символического с бездны нашего бессознательного. Комедия оголяет суть вещей.

Тем самым осуществляется десублимация – процесс, обратный сублимации, подразумевающий поворот от культуры к бессознательному. Чтобы вернуться к себе подлинному, к архетипам и самости, необходимо заново осознать субъективные истоки объективных внешних сил, которые управляют нами, и почувствовать независимость от них, возможность жить и радоваться, обходясь без них. В основе радования лежит сугубо религиозное состояние – исихазм – углубленная созерцательная сосредоточенность и молитвенная аскеза. Радование есть сакральный опыт. Необходимо уяснить для себя, что воображаемые сценарии существования, технологии, бренды, роли и статусы, вещи и имена, пугающие нас и правящие нами, являются порождением нас самих. Ад находится здесь, на земле. И этот ад создан нами. И когда-то не мы кружили вокруг мира машины, а машина кружила вокруг нас, составляя наш кибер-протез, наше приложение, продолжение нашей ограниченной телесности, но правила игры изменились, и машина желаний овладела нами, прстегнув нас к своим технологиям. Безусловно, «машинным», техногенным, является символический дискурс неолиберальной постмодерной гегемонии.

Когда-то мы наивно верили, что машина не превзойдёт нас, похитив наши сущность, целостность, непрерывность, истоки, самость, глубинные активность и пассивность. Ибо, как может рукотворное творение превзойти своего творца? Затем этой либеральной вере пришел конец, потому что машина, оторвавшись от нас, обрела автономию и аккумулировала нашу внутреннюю жизнь в своей внешней объектности, образовав демоническую фигуру гротескного заместителя Отца – субъекта глобального контроля. Чтобы отказаться от машины желаний и разорвать с её господствующими символическими означающими, надо обнаружить двойника как порождение нас и разбить зеркало – портрет Дориана Грея. «Надо» подчеркивает момент долженствования, морального усилия, в котором и состоит наша свобода как осознанная необходимость. Обращение взора внутрь себя, десублимация, божественная комедия Реального, откроет нам не только мир демонических фантазмов, но и высший сакральный опыт. В человеке ведь заложены как низменные, так и божественные чувства. И главным среди них является любовь, которая «никогда не перестает». Любовь есть пасхальное радование – место, где для смерти нет места. Любовь есть экзистенция и трансценденция. Любовь дарит нам способность испытывать и проявлять ласку, заботу, ответственность, доверие, уважение по отношению к Ближнему. Любовь к Ближнему осуществляется через любовь к Богу, к Абсолюту, к чему-то вечному, доброму и неизменному в Ближнем, в себе самом, в мире. Любовь – это гармония Реального, прообразом которой является гармония эмбриона в матке, первоединство человека с человечеством, с миром, с Отцом. Иными словами, любовь есть Отец, Отец есть Любовь, и любовь как атрибут Отца есть акциденция божественной субстанции – «Любовь Любви»[198] (С.Н. Булгаков).

Любовь – особая форма познания Отца. Он не является трансцендентным и не пребывает где-то в пространстве без-местности, атопии, за пределами видимого грешного мира, а находится прямо здесь, внутри ядра нашей идентичности. Отец и есть самость, и есть субъектность, и есть – Сын. В этом состоит тайна рефлексии «Я о Я» – и мистический смысл Святой Троицы. Сын воплощает фигуру нашей человечности, уязвимости, хрупкости, открытости и чистоты. Потому именно любовь побуждает человека заново пережить опыт Отца как Сына. Традиция – это Отец, выраженный через Сына. Прочувствовав традицию как неотъемлемое достояние собственной субъективности, человек начинает артикулировать себя как часть, выраженная через единое соборное целое, а целое воспринмиать как собственную уязвимую часть, подлежащую эмпатии и защите. Он начинает мыслить не категориями времени, а категориями пространства, смещаясь с вертикальной оси парадигмы в горизонтальную ось синтагмы, из области принудительной эстетики в область свободной этики. Завершается безграничная власть метафоры, Воображаемого, принудительного наслаждения, убивающего всё моральное, нравственное, сущностное. Если традиция становится личным поэтическим мифом, она начинает восприниматься как беззащитная истина, которую необходимо охранять, оберегать, как своего рода революция духа, но консервативная революция. Так, из персонализма как модели метафизического разрыва рождается новый традиционализм как диалектическая модель синтеза космизма и партикуляризма. Ценности универсальной этики разрыва и цивилизационной памяти предстают как органично связанные между собой взаимными переходами единства во многообразие и многообразия в единство, движения в покой и покоя в движение.

Остается ещё один, последний в рамках данной главы, вопрос: кто же тот, кто насильственно прервет извращённый дискурс зависимостей? Кто этот «хирург», который осуществит ампутацию темпорального потока означающих? На кого человеку надеяться в мире людей? На пришествие Мессии как Большого Другого? На Закон, исходящий от воли государства как института? На самого себя? В первом случае ответ дает богословие, рождая апокалиптику. Во втором случае откликается политика, рождая этатизм. В третьем случае отвечают психоанализ и теоантропология, рождая универсализм как этическое единство общего и единичного начал в субъекте, следующем за своим предназначением. Если предположить, что мессианство лежит за пределами наших «земных» методологических возможностей, то остановимся на феноменах государственности и личности, политики и субъекта. Фигура хирурга всегда вызывает нуминозное чувство, ибо его этическая насильственность и радикальность ассоциируются с террором – насаждением истины принудительным путем. Действительно, хирург делает больно и наносит травму, но эта травма – необходимая боль, так как работает на исцеление всего организма.

Каким должен стать сам человек, чтобы осуществить разрыв с обществом наслаждения и добровольно вернуться к традиции? Если даже предположить, что государство берет на себя руководящую задачу по ее охране и восстановлению, всё равно, чтобы избежать чрезмерного идеологического террора, человек должен довериться такому государству добровольно, без игр в Господина и Раба, довериться добровольно и сознательно, с полной проработкой собственной травмы и травмы Другого. Очевидно, что ни модерный персонаж Эдип, ни постмодерный Анти-Эдип не в состоянии выявить и удалить травму, потому что сами являются порождениями травмы.

Единственный тип личности, который способен прервать дискурс, мы бы назвали «типом Альтюссера» в честь великого французского философа радикально марксистских взглядов Луи Альтюссера, о котором мы уже упоминали на страницах нашей книги[199]. И дело отнюдь не в его марксистском кейсе. Методологический ход нашей мысли заключается в том, чтобы осуществить прыжок от одной противоположности к другой: от атеизма к теизму, от марксизма к религиозному традиционализму. Этот скачок оправдан тем, что марксизм, в отличие от традиционализма, будучи негативной программой, накопил гораздо больший арсенал критики глобального капиталистического общества, чем сам традиционализм, но он не накопил такой потенциал аксиологии, как традиционализм. Чтобы дать ход классической религиозно-философской мысли, нужно для начала расчистить место. Сама религиозно-философская мысль сделать это научно – не в состоянии: она не занимается критическим отрицанием, ибо это не входит в задачи метафизики.

Огромный опыт в плане расчистки дает нам психоаналитическая негативная онтология: постмарксизм, структурализм, постструктурализм, психоанализ. Луи Альтюссер был структуралистом. В этом смысле он составлял и составляет альтернативную негативной диалектике постмодерна, с ее скользящими темпоральными означающими, онтологию избытка, имплицитно (даже через отрицание) ориентированную на позитивную метафизику присутствия в духе Хайдеггера. Хотя имманентно Альтюссер не является ни модернистом, ни постмодернистом, ни метафизиком, его катафатическая онтология подобно хайдеггерианству корректирует время пространством, историю – структурой. В результате рождается новая онтология – онтология субъекта, человека как избытка по отношению к темпоральности и протяженности. Этот человек «зависает» в пустоте самого себя. Он не зависит от Закона, как Эдип. Он не зависит от Желания, как Анти-Эдип. Это – не человек табу (субъект идеологии) и не человек трансгрессии (тело). В конечном итоге, это – просто человек, слишком человек, христианский субъект. Трагический тип Альтюссера, в отличие от религиозного аскета еще не умеет следовать сердцу, не нарушая правил, как сказал бы Конфуций[200], сочетая личную свободу с социальностью, Реальное и Символическое. Нет, наш герой еще не вернулся к подлинному Отцу, но он – на полпути к Нему. Перед героем стоит задача выйти из режима зависимости от ложного «Отца».

Безусловно, тип Альтюссера – трагичен и комичен одновременно: он – радикал, который поддерживает любой радикализм, левый и правый, не потому, что ему нравится радикализм сам по себе, а только потому что радикализм импонирует его внутренней разорванности, расколотости. Этот герой всегда имеет две стороны: конструктивную и деструктивную. Его конструктивность состоит в умении освободиться от любой гегемонии, прервав ее репрессивную речь. Его деструктивность состоит в неумении обрести покой. Зависая в полной пустоте, пустой пустоте, разрывая кольца Борромео, Воображаемое, Реальное и Символическое, герой Альтюссера, по-настоящему не осознает своей внутренней трагедии: радикальный разрыв может привести его к состоянию тотального отчуждения и одиночества, доходящего до невроза, депрессии и шизофрении. Это – обратная сторона всякого анархизма. Но есть и другая сторона: «пустое» место героя могут наполнить самые тоталитарные идеологии, если герой устанет от состояния страдания, приносимого свободой, и отдаст свою свободу Другому в лице Тени, не дожидаясь идентификации с Отцом. Что ж, судьба типичного подростка от философии – налицо.

Скрытым преимуществом героя Альтюссера является умение восстанавливаться по методике барона Мюнхгаузена, вытаскивая себя из болота за собственные волосы, без помощи Отца: речь идет о реставрации субъектности из нулевой точки экзистенциального абсурда, из вакуума, из пустоты. В условиях смерти Бога и кастрации традиции человек только так и может вернуться к сакральному: возрождая себя сам, из пепла, из абсолютного Ничто. Ведь отказавшись от идолов театра, он оказывается совершенно один. Отец не намерен помогать потерявшемуся Сыну. Сын сам должен прийти к Отцу. Биполярное расстройство, которое испытывает герой Альтюссера, связано с тем, что он одновременно выполняет два несовместимых действия: как возвышенный субъект, человек с социальным статусом в обществе, он входит в идеологию. Этот процесс называется «интерпелляция» (синоним сублимации и социализации одновременно). Он откликается на зов Символического и реагирует на взгляд Воображаемого Другого. Его охватывает чувство, что он обрел себя, что он всегда «был таким». Происходит это бессознательно и вряд ли является свободным этическим поступком по выбору ценностей. Так рождается человек как личность, «хорошее Я»/«плохое Я». Как «тело» же, как биологический индивид, как существо из плоти и крови, «Я» эмпирическое, этот человек всегда остается в избытке своего Символического. Самая глубинная часть его «Я» – «не-Я», нехватка, лишнее, Реальное, Вещь, Das Ding, вызывающее страх само-потери, трепет, ужас, Angst, – ощущается им как отсутствие, недостача чего-то наиболее важного, трение, раздражение. Данная «вещь» тянется за идеологией, как шлейф. Это и есть наша самость, объект предельного желания, предельный интерес. Самость и идеология, Реальное и Символическое, дух и тело, субъект и объект, возвышенное и смешное сосуществуют в человеке на равных, образуя дуалистический раскол – биполярное расстройство личности. Никаких попыток согласования и сшивки этих двух ипостасей человека не происходит: у Альтюссера он – разорван. Он находится между собой как материальным бытовым индивидом (телом) и собой как духовным персонажем бытия и истории (субъектом). Избыток саднит, мешает, вызывает боль, образуя симптом чего-то большего, что не апроприировано системой общества.

Если в роли расколотого человека оказывается ученый, он колеблется между феноменологической нейтральностью в своих исследованиях, где он обязан выступать чисто критически, именно в качестве «тела», и аксиологической рефлексией, где он живет уже в сущем, в бытии, в идеологии: верующий или атеист, партийный активист или религиозный аскет, левый или правый, либерал или консерватор, не важно, – но всегда «влюбленный» интерпретатор своих ценностей, смыслов своей идентичности. Расколотый человек реагирует на символический стимул: стоит «лампочке» означающего «загореться», как он откликается на маркерный вопрос идеологии эмоционально, впадая в состояние шизофрении и провозглашая противоположные суждения. Мы часто наблюдаем этот дуализм в анекдотической ситуации «удобного» забывания: «Здесь помню – здесь не помню». Добровольное воспоминание или забывание подчиняются переходам человека от идеологического субъекта к материальному объекту и обратно. По удачному замечанию философа Баденской школы неокантаинства Г. Риккерта, историк, который пытается быть объективным, но при этом ценностно организует историческую реальность, постоянно колеблется между документальной точностью и корпоративными нарративами идеологии, погружаясь в которые, он доплнительно выбирает между личными идеологическими пристрастиями и гранднаррати-вами государства, между теми и другими, с одной стороны, и универсалиями культуры с другой, причем выбрать ему в любом случае следует в пользу трансцендентального разума, сочетающего в себе универсальность и единичность, факт и смысл, мышление и нравственность[201].

Конфликт между телом и субъектом растет. Трение усиливается. В состоянии разрыва расколотый человек особенно остро тоскует по утраченной самости, потому он может на волне аффекта прервать текущий дискурс Символического. Именно потому мы начинаем позитивную онтологию с негативной, богословие – с марксизма, проходя типичный путь русского философа. И Бердяев, и Булгаков, и Розанов, и другие отечественные мыслители и литераторы осуществили данный путь – от негации к позиции, от разрыва к синтезу, от революции к консервации, от новации к традиции, от критической теории к теоонтологии. Именно расколотый человек, человек с травмой, – любимый герой русской реалистической литературы и любимый персонаж линчевского сюрреалистического артхауса – способен к символической хирургии общества.

4.7. Зеркало и страдание

Параллельные рельсы самоконституирования расколотого человека образуют химерные мерцания на перекрестках феноменологической непредубеждённости и ценностной предвзятости, гносеологии и герменевтики, рационализма и интуитивного понимания. Сам кумир Луи Альтюссера – Карл Маркс – является ярким примером альтюссеровского разрыва, представая перед нами то как идеолог – в качестве автора «Манифеста» 1848 года, то как ученый-критик – в качестве автора «Капитала» 1872 года, в Подчас разрыв служит предметом особой гордости, когда человек говорит: «Я не смешиваю эти две плоскости», – что значит, что он фактически легитимирует идеологическую шизофрению. Находиться в этом состоянии – чрезвычайно трудно. Именно потому герой Альтюссера – весьма сомнителен, хотя и привлекателен. Завершается его судьба зачастую тем, что он становится циником, прокладывая конформистскую пропасть между личной жизнью и убеждениями, приватностью и публичностью, словами и поступками. Может быть, поэтому идея раскола не прижилась в истории философской мысли и долгое время находилась в забвении, пока современный психоанализ не реанимировал её с целью освободить человека от тисков либерализма. В этом смысле данная идея оказалась весьма полезной.

Долго пребывать в состоянии разрыва человеку очень сложно. Этот духовный вакуум необходимо чем-то заполнить. И тогда на помощь Альтюссеру приходит Жак Лакан. Последний полагал, что между различными частями «Я» человека существует не разрыв, а жесткая сшивка[202]. Имелись в виду часто упоминаемые нами кольца Борромео: Реальное, Воображаемое, Символическое, или: бессознательное, структурированное, как знаковая система, сознание в виде иллюзорных историй идентичности и собственно знаковый язык культуры. Расхождения колец вызывают обсессивный невроз. Реальное должно драпироваться Символическим, чтобы защитить человека от травмы при помощи галлюциногенных историй-сновидений Воображаемого. Иллюзорные сценарии, которые предлагает идеология, являются своего рода правдивым бредом: они указывают на Реальное и защищают человека от травмирующего действия архетипа. Роль, которую в нашей жизни играет метафора, трудно переоценить: она подменяет одно имя другим и воплощает архетип в символе, обеспечивая «мягкую посадку» – сублимацию. Умаление метафоры приводит к катастрофе Реального.

С гипертрофии метафоры в постмодерне началась одержимость эстетическим, слишком эстетическим, когда эстетические смыслы уничтожили саму этику и начали выдавать себя за нее. Метафора стала слишком самостоятельной: Воображаемое обрело самодостаточную силу и рискнуло упразднить Символическое: личность покусилась на культурное наследие, цензуру, запреты и память. Уничтожение Символического оставило человека с его воображаемыми метафорами беззащитным перед лицом собственной бездны Реального, которое уничтожило субъекта и все его галлюциногенные истории вместе взятые, установив тотальный контроль машины над былыми либеральными мечтами. Эстетическое, Воображаемое, метафорическое, стало средством в руках машины, которая при помощи «красивостей» начала легитимировать и смягчать катастрофу Реального. Именно поэтому идеология не является вымышленной историей: её доктрина и категориальный аппарат маскируют и сшивают бессознательное, создавая защитный экран фантазма для наших желаний. Бояться следует не власти, а самих себя. Идеология рождается в нас. Экран – это мы сами. Мы создаем машину, которая интерпеллирует нас в символические означающие, эта машина – порождение нашей субъективности, ущербной субъективности, деструктивного начала в человеке. Подобный скептический вывод усиливает нашу тревогу вины и ответственности, побуждая идолов языка заслоняться от состояния беспокойства всеми возможными манипуляциями дискурса.

Итак, появляется еще один герой – герой Лакана. Он блистает в лице шизоидных персонажей фильмов Дэвида Линча и Ларса фон Триера, Гаспара Ноэ и Педро Альмадовара, Питера Гринуэя и Ивана Вырыпаева. На него даже установилась постмодерная «мода», хотя изначально это не был герой постмодерна, но неолиберализм предпочел его одомашнить и превратить в личное шоу. Герой Лакана – не расколот. Он – крепко (и некрепко) сшит. Этот герой – всегда «не весь». Он говорит не от своего имени, а от имени дискурса, с которым он идентифицировался. Периодически свет в ценностной комнате героя «мигает». Человек с кастрированной самостью всегда несет бытийную нехватку: он лишил себя совести и сущности, памяти и целостности, – каким еще ему быть? Право на поступок и право на воздержание от поступка утрачены, но навсегда ли? Способен ли такой герой к перепрошивке своей личности, то есть, к расшивке и сшивании заново, в соответствии со своими подлинными устремлениями, ведь мы уже говорили о том, что пребывать в имманентной пустоте – невыносимо?

«Перечеркнутый» субъект Лакана (субъект S) – человек эстетический. Он живет в постоянном режиме принудительного переживания. Наслаждением он пытается заменить сущность, поэтому он ищет ложные источники вдохновения, в состав которых входит (порой – преимущественно) смерть, но это не приносит ему удовлетворения. Такой герой – экзистенциален, но не счастлив. Герой Лакана ошибочно полагает, что достигнет инсайта и получит катарсис, если устроит себе некий перформативный «жизненный стиль» в виде пёстрого ассортимента «вдохновительных» вещей и символов: по его мнению, перформативный дискурс, аффектная жизнь напоказ, принесут ему долгожданное облегчение и реализацию индивидуальности. Но этого не происходит. Имидж никогда не заменит самости. Символический статус никогда не заменит подлинности. В этом состоит внутреннее несчастье всех «креаторов» и «креаклов», которые лишены не столько права быть по-толстовски «счастливыми одинаково» (эту возможность глобальный рынок представляет в виде унифицирующего welfare), сколько права быть «несчастными по-своему», потому что, при всей степени кажущегося многообразия в мультикультурализме, неолиберальный постмодерн – внутренне однороден.

Сшитый субъект испытывает невыносимое отчуждение: легкость бытия становится тяжестью, симулякр красивой жизни раскалывается изнутри от давления бессознательного. Отстранившись от собственной природы и не ощущая самотождественности, субъект Лакана компенсирует утраченную гармонию экранными образами, компенсирующими ему онтологическую «дыру». Такому герою особенно необходимо искусство, причем, больше всего – современное искусство, на его пути от шока к китчу, от катастрофы к юмору, от смерти к развлечению. Поэтому он периодически повторяет различные акты социализации, входя через языковые практики в культуру и обретая новые и новые имена от дискурса. Героям Лакана важны пристежки: статуса, роли, награды, должности, санкции, репутация и т. д. Коллективный Запад склонен создавать шизоидных персонажей из жителей стран, которых он считает аборигенами своих колоний, побуждая «варваров» обуздывать самих себя при помощи культурной антропологии и политики.

Общение сшитого человека – это всегда экстаз коммуникации с огромным множеством ситуативных партнеров. Каждый из его коммуникантов наделяется воображаемой идентичностью, которая не имеет трещин и зазоров. Такая «гладкая» идентичность является непроницаемой. Реальное сквозь неё не просвечивает: сшитому человеку не нужны живые люди, ему нужны вымышленные «друзья» и «враги» для компенсации своих нехваток. Идеальных и демонических двойников становится так много, что они вступают в конфликт между собой в сознании сшитого человека, предъявляя к нему несовместимые требования, оказывая ему противоположные советы. На этом строится «глобальное село» сплетен в Интернете.

Конфликт между «зеркалами» вызывает у сшитого человека трещины: его спайки начинают мигать, и их постоянно необходимо обновлять. Конфликт может осуществляться на самых разных уровнях: на уровне Реального, на уровне Воображаемого, на уровне Символического. Так, конфликтовать могут различные «зеркала» в сознании сшитого человека, его различные воображаемые «Я» с другими воображаемыми «Я»; кроме того, субъектность, экзистенция, бессознательное (Реальное) такого человека, как на уровне онтологии самости, так и на уровне оптических инстинктов, может противоречить смыслам культуры, Символическому. Сшитое повседневными рациональными нормами, такое «Я» – вечно неудовлетворённо: оно стремится то к трансценденции, то к имманенции, то к трагедии, то к комедии, то к варварству, то к гениальности, то к безумию, то к полоумию. На языке семиотики Юрия Лотмана «сшитый» человек занимает срединное рационализирующее место «умного» между «дураком» и «сумасшедшим». Диссонанс между высшими трансцендентальными мотивами сшитого человека и повседневными культурно-цивилизационными нормами его существования составляет высший конфликт – трагедию творчества у Бердяева. Диссонанс между низшими мотивами сшитого человека и нормами культуры образует низший конфликт – неудовлетворённость культурой у Фрейда.

Воображаемая идентичность сшитого человека постоянно колеблется, и ему приходится удерживать её в целостности при помощи трех состояний: незнания, привязанности и ненависти. Ненависть соединяет бессознательное с воображаемым сценарием Тени. Привязанность знаменует переход от воображаемого сценария к идеологии, в которую «влюбляются с первого взгляда». Невежество прокладывает себе дорогу напрямую между бессознательным и идеологией, поскольку минует рефлексию. Все эти три состояния в традиционных религиозно-философских традициях Востока образую «карму» – груз зависимостей, препятствующий освобождению. Недаром Лакан увлекался буддизмом. Обе эписистемы – и лаканизм, и буддизм – дают негативную программу бытия человека в тисках структуры – программу, которая явно требует расшивки (освобождения, выхода, нирваны), но не дает позитивной стратегии перестройки личности в сторону реставрации целостности субъектности в единстве с Богом.

Источником несчастья «сшитого» человека является то, что он боится своего бессознательного, боится своего Реального. Видимо, этот страх продиктован тем, что психоанализ, отринув религию, внушил человеку, что Реальное его состоит исключительно из примордиальных монстров и чудовищ. Но, помимо темного Логоса, в бессознательном содержится любовь, которая является свободой и не сводится к очарованию означающим Другого. Но такая любовь – божественна и мистична, она не может быть объективирована в дискурсе. Непознаваемость любви отягощает шизоидного субъекта дополнительными страданиями: лишенный линейного нарратива, он синхронизирует две истории своей жизни: реальную и воображаемую, сновидение и явь, действительность и бред[203]. Причем, обе фабулы являются для него одинаково катастрофическими: он видит кошмарный сон, чтобы проснуться и снова очутиться в кошмаре. Стихийно-ассоциативные потоки кадров Линча демонстрируют нам сбои в дискурсе такого человека, его оговорки и замыкания, приступы агрессии и другие болезненные симптомы. Исследующий эти симптомы психоаналитик, в роли которого выступает любой философ, художник, поэт, режиссер, выполняет роль Трикстера, расшивая гнойные раны успокоительной дипломатии хирургическим ножом иронии. Сократ всегда навлекает ненависть афинян.

«Сшитый человек», непрерывно ища идеалы, время от времени в буквальном смысле слова смотрит кино. Кино для него – это способ забыться, отвлечься, вытеснить. Там, на экране, погружаясь в фильмическое состояние, он идентифицируется с разными двойниками и заместителями, повторяя стадию зеркала снова и снова. Сидя в кресле перед экраном, он раздваивается на эмпирическую тленность тела (как сказал Владимир Библер, «дикую плоть»[204]) и возвышенного субъекта идеологии, который интерпеллируется в баннер, в экран, в визионерское наблюдение. Его тело – глубоко травмированное, неуклюжее, громоздкое – оказывается лишней и слишком тяжелой по весу вещью. Вещь ещё таит в себе секреты самости, у возвышенного субъекта она кастрируется. Тело противится интерпелляции, а субъект становится всё более и более «одухотворенным», возвышенным и невесомым, но речь идет об иллюзорном одухотворении, обольщении, называемом в православной религии «прелестью». Фильмическое состояние – это спасительная дистанция между плотью и эстетизмом, телом и наслаждением.

Наслаждается не тело, а двойник на экране. Я всего лишь смотрю на него с тем, чтобы впоследствии превратить свою жизнь в экран и стать объектом желания (дискурсом Господина) для многочисленных других вуайеристов, созерцающих мою жизнь как спектакль. Иными словами, осуществляется акт интерпассивности – переноса наслаждения, – когда за человека удовольствие получает некий заместитель. Людвиг Витгеншетйн – человек глубоко травмированный – любил после лекций покупать булочку и идти в кинотеатр на первый ряд: так фильмическое состояние ощущается полнее и ярче. Трансгрессия желания, его отчуждение от субъекта, переносит наслаждение в автоматический режим фатального воспроизведения. Апогеем фатального воспроизведения становится смерть. Санкционированная культурная патология кино выражает шизофрению, финалом которой является реальная смерть человека, воспринятая им и обществом как символическая гибель его экранного героя.

Кино, таким образом, посредством Воображаемого вводит субъекта в режим Символического и одновременно разрывает с ним, исполняя двойную, иллюзорно-компенсационную и эмансипационно-катарсическую, функции. Двойственность эффекта фильма (и жизни как фильма) обеспечивает дискурс смерти как симптом конечности предметов желания: так, Будде явились страдания нищего, больного и умирающего старика, дополненные сценой похорон, перед формулировкой им четырех «золотых истин» освобождения, и он понял, что источником страданий (травм) является желание (влечение к образу Другого). Знак Воображаемого, знак сновидения, знак фильма (кармический образ) временно смягчает страдание, легитимируя и эстетизируя его при помощи двойника, но терапия эстетическим не может длиться вечность: зеркалу надлежит разбиться, предметам желания – завершиться, в кино умирают персонажи и само кино также заканчивается. Поднимается занавес Реального, но об этом мы поговорим позднее.

4.8. Казус Абеляра: несколько слов в защиту хирурга

Начнём с исторической аналогии. Французский средневековый богослов, цистерцианский монах Бернард Клервоский, который являлся вдохновителем Крестовых походов на Восток, против язычников Европы, в истории христианской мысли запомнился как жесткий консерватор. Марксизм едва ли не огласил его мракобесом. Следя за выполнением церковью своей охранительной функции, Бернард, будучи аббатом монастыря Клерво, оппонировал магистру свободных искусств Пьеру Абеляру – человеку дерзкому и ветреному, поэту, магистру свободных искусств, – в равной степени прославившемуся и пламенной борьбой с церковным обскурантизмом, и любовью к шестнадцатилетней красавице Элоизе Фульбер, которая является одной из предтеч Ренессанса. Абеляр – личность, безусловно, харизматическая, чьи рукописи Бернард предлагал публично сжигать. При этом не следует забывать, что Абеляр был глубоко верующим человеком, но предлагал использовать для обоснования веры и укрепления религиозных догматов аргументы светского разума. Направление мысли, которое основал Абеляр, называется «христианский рационализм»[205]. Оно никоим образом еще не противоречит ни церкви, ни религии, ни вере. Разуму здесь, исходя из тезиса Иоанна Дамаскина о философии как «младшей сестре» теологии[206], уделяется вторичное, служебное место, роль средства, а не самоцели.

Но средства имеют свойства автономизироваться, замещая собой цели. В этом состоит трагедия террора, где дурные средства постепенно затемняют благую цель. В этом также состоит трагедия постмодерна, в котором попытка спасти личность оборачивается полной утратой личности. Текст, оторвавшись от своего творца, рождает смерть автора. В этом состоит трагедия карнавального смеха, который, ниспровергая закостеневшие устои, отнимает у человека всё, чем он богат: Бога, мораль, веру. Бернард интуитивным образом предвидел, что разум, провозглашенный средством познания Бога, постепенно автономизируется настолько, что вытеснит самого Бога: такая диалектика и осуществилась через схоластику позднего средневековья и привела к пантеизму Возрождения. «Окно Овертона» в трансгрессии разума, работая от одного звена к другому путем наращивания отличия (по схеме АБВ – БВГ – ГВД – ДЕЖ), постепенно вело от разума как средства к разуму как цели. Это способствовало превращению религиозного рационализма в светский рационализм. Разум, обретший автономию, начинает рефлексировать Бога, мир, природу и постепенно отрывает мир от своего Творца, наделяя чертами Бога саму природу. Так рационализм Абеляра порождает пантеизм Спинозы. Разум не может остановиться в потоке рефлексии: ведь это, по удачному выражению Ницше, – «больной паук». Он ткет свою паутину гибельной интеллигибельности. Сначала разум, исходя из деизма, полагает мир вне-положенным Творцу, затем рассматривает мир как софиологическое детище Творца, затем оглашает мир самим творцом, переходя от мистического пантеизма к натуралистическому, когда уравниваются формулы: «Всё есть Бог» и «Бог есть всё». Нет ничего удивительного, что, трансгрессируя, Европа от христианского рационализма Абеляра перешла к пантеистическому Возрождению, а от пантеизма – к механицизму атеистического модерна, отринув божественное даже за самой природой и абсолютизировав машинный разум. Мы предполагаем, что Бернард Клервоский как гениальный учитель церкви предвидел трагическую метаморфозу абеляровского гуманизма.

Драматическая пара «Абеляр – Бернард» подводит нас к проблеме дискурса вообще. Стоит ли делать предметом дискурса социальное зло? Не слишком ли много мы обсуждаем разрушительные последствия разрушительного? В прошлой главе мы говорили о радикальном разрыве с дискурсом как признаке акаузальной логики веры, симптоме экзистенциального абсурда. Сосредотачиваясь исключительно на критике оппонента, субъект говорения проигрывает ему в споре, не выдвигая никакой позитивной программы собственного изготовления. В современном геополитическоми аспекте это значит, что Россия может проиграть коллективному Западу информационную войну, если сосредоточится исключительно на критике неолиберализма. Казалось бы, ответ в пользу полной «тишины» относительно либеральной идеологии глобального мира во всех смыслах: и в смысле апологетики, и в смысле критики, – является однозначным. То, о чём не следует говорить в силу его ползучести, – о том следует молчать. Современное зло имеет именно ползучий, диффузный хаарктер, размножаясь с любой точки критики, подхватывая и апроприируя любое сопротивление.

Однако, не всё так однозначно. Недаром, по Фрейду, вытесненное возвращается. Вовремя не разбитая тарелка в семейном споре может привести к разводу супругов. Не оказываем ли мы услугу либерализму, своим молчанием позволяя ему быть и разрастаться в коллективном бессознательном, создавая эффект привлекательности запрещаемого плода в глазах молодого поколения? Но, что делать, если все разговоры о либерализме, даже критические, тоже способствуют его размножению? Если говорить – плохо и не говорить – плохо, что тогда делать в условиях переживаемого каждым субъектом двойного послания: «Говори! – Не говори!» И не является ли это двойное послание также своего рода информационным продуктом либерализма, его изощренным способом манипулятивного доведения человека до шизофрении, подобным тому, который изучал и потом использовал Г. Бейтсон в механизме «Double bind»?[207] Выполнение двух этих приказов одновременно – невозможно, выбор одного из них – также невозможен, ибо приносит вред, в результате этого человека ставят перед мнимой непреложностью отсутствия выбора. Отсутствие выбора – это тоже выбор, но выбор – иллюзорный: между единственным вариантом действий и отсутствующим. В данном случае «единственностью» провозглашается сам либерализм, не имеющий якобы альтернативы, не одолеваемый никакими способами сопротивления. Нас просто ставят перед бытием, лишенным надежды, внушая мысль о безвыходности. Оставиться в замкнутом круге чистой негативности, тем не менее, не преставляется возможным.

То есть, говорить о либерализме всё-таки надо, вопрос только – как о нём говорить? Деконструкция зла путем проговаривания, безусловно, имеет просветительский и психотерапевтический эффект, отнимая у зла его паству в виде обольщенных адептов неолиберальной агрессии в маске свободы и невинности. С другой стороны, любое критическое обсуждение зла, любой, даже самый радикальный, разоблачительный дискурс про зло, вводя его в процесс говорения, легитимирует и, далее, рекламирует его. Если мы что-то обсуждаем, мы делаем его «в принципе» допустимым. Обсуждение приводит к допусканию, а допускание – к поощрению. В это состоит трагедия толерантности: от вежливой терпимости к чему-либо мы движемся, путем негативной диалектики, к избирательности и предпочтительности по отношению к предмету нашей бесконечной терпимости.

Наш личный педагогический и политический публичный опыт критики глобализма на Украине свидетельствует: лекционное обсуждение либеральных манипуляций с нацизмом воспринималось публикой не только как критика либерализма, но и как опосредованное руководство к действию. Любая глубокая объективная критика оппонентом может восприниматься в качестве добротной методической рекомендации, ведь критика раскрывает механизмы функционирования тех или иных деструктивных феноменов, увеличивая число либералов. Обратный ход – умалчивание союза либералов с нацистами – постепенно вообще привело к фашизации даже тех личностей, которые изначально были антифашистами. Проговаривание травмы явилось обратной стороной умалчивания травмы. И причиной подобных неудач проговаривания, является природа самого дискурса критики. Дискурс критики замыкается сам на себя, не предоставляя альтернативного выбора. Разыгрываются не позиции оппонентов, а интерпретации одной позиции в рамках избранной парадигмы. Мы оказываемся в плену у собственной эписистемы. Будучи порождением риторики отличия, дискурс, несмотря на всю свою полифонию, уничтожает это отличие. Яркий пример трансформации отличия в тождество, критики в апологетику: в середине XX века безусловно талантливый советский ученый, марксист, Эдуард Саркисович Маркарян пропагандировал культурную антропологию Лесли Уайта в дискурсе именно «критики» буржуазных теорий культуры[208]: в результате в России родилась культурология как идеология буржуазного, глобального, мира на постсовестком пространстве, изначально защищающая неолиберальные постмодерные смыслы в феноменологической, мнимо нейтральной подаче.

Значит, следует переходить к новым формам дискурса о либерализме. Наиболее радикальным и методологически насыщенным междисциплинарным инструментом критики современного глобального либерального мира до сих пор, при всех его дискредитациях, справедливых и несправедливых, является психоанализ. В двадцать первом веке психоанализ давно уже отличается от фрейдистского пансексуализма, юнгианства и даже от социальной психологии фрейдомарксизма. Современный психоанализ формируется на стыке философии, культурологии, социологии, политологии, этики, эстетики, семиотики и теории медиа, он вбирает в себя структурализм и постструктурализм, антиглобализм, критическую теорию, философию постмодерна и неомодерна. Говоря на языке искусства, в частности, искусства кино, и на языке экранной культуры, психоанализ посредством эстетической метафорики (о ее убедительности мы сейчас не спорим, зная, что это – вопрос дискусионный) решает проблемы этики, психики, экономики, медиа, политики, экранной культуры. Кино в психоанализе становится инструментом раскрытия личных и общественных фантазмов. Экранная культура становится воплощением не только визионерства, но и символического порядка идеологии в целом. Благодаря своей объемной междисциплинарности и привлекательной даже для обывателя образности терминологии психоанализ стал популярной «медициной больного общества», а фигура психоаналитика нынче сопоставима с фигурой хирурга, делающего надрез или прокол в идеологически ангажированном сознании «пациента». «Добро пожаловать в пустыню Реального», – безжалостно говорит хирург, травмируя своего слушателя, не желающего «расшиваться»[209]. И это до сих пор работает.

Особенно эффективен психоанализ в ситуации свойственного для неолиберальной цензуры не-сокрытия событий – постмодерного симулятивного гиперреализма. Информационная прозрачность предполагает, что на экране демонстрируется легитимная эстетизированная катастрофа – кровавое реалити-шоу истории. Правда в условиях постправды не важна. Никто ничего не прячет и не намерен прятать. Мы уже говорили о теоретических опасностях трангрессии, продолжим теперь разговор в практическом ключе. Власть улыбается циничной улыбкой и приоткрывает свои грязные тайны с юмором, подобно героине Шерон Стоун из «Основного инстинкта». Классическое просвещение теряет силу, ибо все всё знают, но поступают так, как поступают, исходя из своих фантазмов. Сентиментальное насилие – это трансгрессивное насилие, которое не скрывает себя, но идеологически оправдывается плаксивой «толерантностью». Ужас «обыкновенного фашизма» состоит не в невежестве населения относительно фашизма, а в молчаливом согласии с ним большинства, в массовом приспособленчестве, которое удваивает наши экзистенциальную вину и ответственность. Обывателю известно о преступлениях фашистов, но он предпочитает молчать о них, занимаясь самоцензурой, чтобы не потерять личный комфорт. Более того: обыкновенный фашизм начинается с мещанского потакания злу, исходя из прагматических соображений выгоды, а завершается наслаждением злом, исходя из метафизического желания смерти. Фантазм смерти накладывается на потребительский фантазм по законам взаимно пересекающихся симптомов (знакам, признакам, означающим).

Как мы знаем, в двадцать первом веке попытка исследовательницы Ханны Арендт представить нацистского преступника Эйхмана жертвой государства приводит к полной безнаказанности нацизма в виде культа всеобщей жертвы[210]. Не просто преступник становится жертвой: жертва стигматизируется как преступник. Массовое убийство в одесском Доме профсоюзов 2 мая 2014 года с самого начала демонстрировалось в украинской медиа-сфере: СМИ показывали убитых людей, но их тут же объявили «террористами», несмотря на провозглашенную цветной революцией «ценность мирного протеста», которая «срабатывала» относительно «своих». Был задействован банальный двойной код, свойственный для глобалистического деления людей на «хороших других», выгодных рынку, и «плохих других», не выгодных рынку. Смерть «невыгодных» – предмет особого наслаждения. Когда в студии журналиста Савика Шустера зло доносит весть об убитых, раздаются аплодисменты как высшее проявление эстетизации и легитимации катастрофы в обыкновенном фашизме. Этика и гносеология не в состоянии ответить на эти аплодисменты. Они бессильны перед наивной циничностью ничем не прикрытого зла. Откровенное зло не преодолевается просвещением и проповедью. Оно ухмыляется им в лицо, не скрывая себя, размножаясь в медиа-вирусах и мемах. Мифический богатырь традиционного общества размахивает мечом директивного запрета против роя информационных пчел.

Эффективным средством сопротивления эффектам банальности зла, прозрачности зла, ползучести зла в сети является современный этический и социально-политический психоанализ. Он создает мощнейший дискурс критики манипулятивный механизмов неолиберального постмодерна. Но и здесь кроется постмодерная ловушка. Критикуя постмодерн, психоанализ перетекает от структурализма к постструктурализму, от Лакана Реального к Лакану Символического, и становится частью постмодерна. Последний, трактуя лаканизм, практически не говорит о предельном объекте-вещи, боясь перейти с медийного зяыка на тео-он-толоигческий. Онтология была бы нарушением правил игры дискурса «про». Глобальный цифровой мультикультурный мир апроприирует психоанализ, главным предметом которого является избыток (субъект), в качестве избыточной парадигмы мысли. Происходит это благодаря общей специфике дискурса замыкаться на себе и переходить от критики к апологетике, от деконструкции к популяризации критикуемого предмета. Также особую роль здесь играет языковая специфика именно психоаналитического дискурса: его образность, синкретичность, размытость, текучесть, метафоричность, эстетичность, пластичность – все эти «лучшие» качества для моды делают психоаналитический дискурс весьма уязвимым в плане оседлывания со стороны. Язык психоанализа открыт для бесконечной импровизации, для игры интерпретаций. Выходит, что психоанализ сам подпускает к себе идолов рынка и становистя одним из них. Язык психоанализа, как и постмодерный язык, – одновременно привлекателльно доступен и достаточно конвенционален. Это превращает его в снобистски закрытый проект для среднестатистического пользователя, что придает ему некий эзотерический оттенок избранности, притягивая и отталкивая людей. Образуется социальное зияние, куда тут же запускает щупальца глобализм. Растерянного и лишенного массовой поддержки психоаналитика легче одомашнить и приручить.

Отсюда происходит своеобразная новая мифология тренда на психоанализ как на имиджевый товарный знак от науки, включенный в общий темпоральный поток циркуляции знаков. Борьба с коллективным Западом его же методами не приносит желаемого результата. Стремление стать сетью, чтобы победить сеть, только преумножает сеть. Этим объясняется, почему традиционное общество, особенно российское общество, так боится психоанализа: никогда не известно, куда обернется острие рационалистической критики, когда разум перейдет от разоблачения тотальности к ниспровержению дома бытия как такового. Срабатывает охранительный консервативный инстинкт Бернарда Клервоского. Мы оказываемся перед, на первый взгляд, безвыходной ситуацией заведомого информационного проигрыша: сопротивление неолиберализму методом традиционного запрета укрепляет оппонента, ибо запретный плод сладок. Сопротивление неолиберализму постмодерным методом роения способствует распространению либеральных идей путем дробления и почкования, ибо ризома засасывает в себя любой протест. Оказываться в безнадежной ситуации заранее обреченных на поражение в информационной войне также не приемлемо.

Денацификация неонацистского кластера, коим является современное украинское общество, предполагает не только боевые действия и кадровые перестановки. Нужны новая медийная повестка и новая программа образования, которые не только устранят отдельных трансляторов предыдущих сообщений, но и очистят сознание пользователя от груза транслируемых раннее нарративов, от всего контента трансляции в целом. Мы сталкиваемся не только с военным сопротивлением и политическим предстоянием, но и с массовым сознанием тех, кто слушает новости. Его не уничтожить оружием и не уволить с работы. Это – смысловое пространство, трансцендентное относительно материальных действий, невидимое и неуловимое. И оно будет оказывать идейное и духовное сопротивление, углубляясь до ментальных кодов культуры, взращивая русофобию изнутри Символического Реального. Семя, брошенное в загрязненную почву, не даст урожая. Прежде, чем вносить новую добротную утварь в помещение, комнату необходимо очистить от мусора. Нужна тотальная информационная зачистка психики от фантазмов зла. Процедура, которая по сути является актом церковного экзорцизма, но происходит в условиях светской культуры. Нужна радикальна духовная хирургия, а ею и является психоанализ в его чистом виде, до его апроприаций и номинаций.

Когда мы говорим об апологии хирурга, мы имеем в виду два методологических жеста, которые обязан совершить психоаналитик, чтобы выжить и сохранить верность себе. Жест первый – вернуться к исходному, очищенному от либеральных апроприаций, классическому психоанализу. Это заблуждение, что психоанализ – не онтологичен. Он предлагает онтологию, но эта онтология, как правило, – негативная. Бытие психоанализа – это пустота. Как мы знаем, пустота является предпосылкой для эскалации либеральной идеологии посредством культа травмы. Поэтому надо совершить еще и второй шаг: поскольку вакуум в символической структуре легко номинировать, надо начать выстраивать свою символическую структуру, наполнять пустоту позитивными бытийными ценностями, исходя из своей самости. Вслед за онтологией отсутствия должна прийти осмысленная онтология присутствия. За расшивкой следует перепрошивка.

Поэтому в жизненной книге исцеления субъекта должно быть две главы: психоанализ и метафизика. Сначала хирург прочищает рану, а потом кладет туда лекарство. Этим лекарством и является духовная традиция. Между прочим, диахронический путь от марксизма к православию, от левого крыла к правому, от критической теории к софиологии, от негации к традиции, от революции к консервации, от негативной онтологии к онтологии позитивной и составляет типичный путь русского религиозного философа. В синхронии оба пути, универсалистский психоаналитический и консервативный цивилизационный, уравниваясь в архетипе, составляют сущность и смысл нашей соборности и культурной памяти. Мартин Хайдеггер выдвигает к читателю позитивное двойное послание: выйти из герменевтического круга ценностей и одновременно войти в него, то есть, – расшиться и перепрошиться[211]. Психоанализ позволяет выйти из порочного круга либеральных ценностей. Разумный, мудрый консерватизм позволяет войти заново в более конструктивный круг традиционных ценностей, то есть, вернуться к Отцу.

Психоанализ – это эффективный механизм предварительной расчистки идейной почвы для посадки в неё идей традиционализма и мировоззренческая предпосылка становления традиционных ценностей, это – вторичное рационалистическое средство как приложение к высшей онтологической цели, философия как «младшая сестра» богословия. Разум здесь является функциональным придатком веры и инструментом её укрепления, неким интеллектуальным подспорьем духовности, но он не посягает на саму веру и на саму духовность. Переступания грани между целью и средством не должно происходить, если не давать психоанализу уходить в чистый постмодерн и придерживаться имманентного тождества цели и средства: повторимся, в аутентичном контенте психоанализа уже заложена духовная и онтологическая традиция. Когда мы поймем, что психоанализ – внутренне этичен и религиозен, ибо обеспечивает моральный катарсис, а любая религия исконно содержит в себе необходимый психоаналитический пласт, мы сойдемся в одной точке – экзистенциальной и одновременно сущностной точке субъектности.

4.9. Кенозис

Идолы театра – совокупное название идолов пещер, идолов языка и идолов рода. Ощутив нехватку, человек заслоняется от внутренней пустоты Реального разного рода воображаемыми историями о себе: «Я – патриот» (идол рода); «Я – космополит» (идол языка); «Я – Бог» (идол пещер). Эти воображаемые истории состоят из кирпичиков символов, которые подбрасывает культура, замещая отсутствующие элементы идентичности. Вхождение человека в культуру – инкультурация – это символическое пристегивание себя к идолам, наложение на рану закрытого или открытого шва. Оно осуществляется через язык, входя в который человек восполняет нехватку индивидуального дискурса коллективным дискурсом идеологии. Из этого вырастают массовые психозы в политике.

Идеология, как и религия, является ценностным порождением, но, в отличие от религиозной традиции, коей для России является преимущественно православие, что не исключает его открытости миру иных традиций в рамках одного государства, любая секулярная идеология не предполагает выражения свободы субъектности через целое, как это имеет место в традиции. В идеологии присутствует замкнутый цикл – герменевтический круг – принудительно согласованных историй, где одно понятие определяется через другое: А=В, потому что В=А («Я дерусь, потому что я дерусь», – в героической риторике Портоса). Впрочем, справедливости ради, следует отметить, что идеологические черты, та же тавтологическая логика, свойственны и другим формам культуры: религии, философии и даже мистике, поскольку, согласно гегельянской диалектике, любые крайние, базовые категории определяются друг через друга, ибо сущее есть сущее, Бог есть Бог, бытие есть бытие. Мы бы даже сказали, что речь здесь идет не столько о тавтологии как замыкании дискурса на себе, сколько о разрыве в дискурсе в пользу остановки мышления, когда речь идет о вещах, выходящих за его пределы.

Психоаналитик – это триггер, который вторгается в спайку и нарушает согласованную работу регистров. Кольца психики распадаются, и обнажается духовная бездна. Заглянув в нее, субъект видит собственную Тень и испытывает нуминозный ужас Angst. Пребывать в таком состоянии невыносимо: начинается невроз. Ненависть к Тени он проецирует на того, кто её извлек, то есть, – на экзорциста, на диагноста. Обыкновенный фашизм начинается с коллективной ненависти общества к психоаналитику: врачу, художнику, поэту, философу, – изгоняемому из этого общества. Диагност – это Трикстер, который пересекает недозволенную границу, именно он вспарывает тонкую грань межу внешним благополучием и внутренним безумием, нежностью и агрессией, сентиментальностью и насилием. Аналитик выворачивает наружу структуру личной и социальной психики, оголяя изнанку – то, о чем субъект не знает, но и знает одновременно, пугаясь собственных деструктивных и конструктивных возможностей.

Платон говорит о некой таинственной грани между явлениями, которая пребывает между ними, не являясь ни тем, ни другим, но представая совершенно особым образованием, соединяющим и разъединяющим то и другое одновременно, мир идей и мир вещей, архетип и символ. Сергей Николаевич Булгаков в качестве такой грани между божественным и человеческим миром выделяет Софию как женственную ипостась священной любви Творца к своему творению[212]. У Жака Лакана есть понятие «экстимное» для обозначения внутренней грани между тем, что уже не есть бессознательное, и тем, что еще не есть сознательное, между экстравертным и интровертным началами, обсессивной расколотой субъектностью «Я» и Другим[213]. Именно по этой тонкой «софийной» грани архетипа и символа движется психоаналитик, что еще раз доказывает родство критической теории и религиозной философии. Психоаналитику, как и священнику, належит, используя слово, проникнуть в темные бездны бессознательного, чтобы, преодолев все непристойные страсти, выйти к свету, к наиболее высокому и духовному в человеке, заложенному на уровне архетипа самости. В кинотексте Д. Линча встречается интересная метафора для обозначения экстимного, приграничного, сакрального – Человек-Загадка как воплощение внутреннего голоса совести, результата субъективации внешнего Закона.

Трикстер пребывает на грани миров, одновременно внутри и снаружи субъекта, в сознании и в бессознательном, на стыке сакрального и профанного. Разве можно любить того, кто меняет успокоительные таблетки дипломатии на гнойную хирургию усекновения темного Логоса? Ненависть больного к врачу является иррациональной, метафизической, непримиримой, ибо апеллирует к опыту смерти. Особенно трудно приходится Трикстеру в ситуации, когда он сталкивается не с закрытой раной симптома, а с открытой раной фантазма: оправдание зла желанием его совершать вопреки морали, в отличие от невежества, превращает фигуру доктора в клоуна, ибо зачем говорить о том, что «и так все знают»? В известном психоаналитическом анекдоте король оказывается «не просто голым, но голым под платьем»: в роли платья выступает перекодировка Воображаемого, в которое превратилась саму себя играющая действительность травмы. Триггер в таком случае «не открывает глаз»: люди ведают, что творят, им просто так нравится. Он уподобляется ницшеанском герою, ищущему Бога среди бела дня со свечой, в ситуации, когда «Бог умер», мы его умертвили[214], значит, не позволено ничего. Возможен ли более оптимистичный вариант выхода из сложившейся ситуации?

У нас есть христологический и одновременно психоаналитический ответ на этот вопрос, когда мы говорим о кенозисе. В богословии им называют Божественное самоуничижение Христа через Его вочеловечение вплоть до вольного принятия им страдания и смерти на кресте: «Уничижил Себя Самого, приняв образ раба» [Фил. 2:7]. В психоанализе кенозисом называется процесс восстановления целостности субъектности из нулевой точки – абсолютной пустоты экзистенциального разрыва, абсурда, вакуума в структуре – восстановления без опоры на внешние авторитеты и означающие, в ситуации «мертвого Отца». «Отец, зачем Ты меня оставил?» – этот момент видимой, кажущейся беззащитности Сына является вехой на пути самостоятельного перерождения каждого человека. В состоянии вакуума человек сталкивается с пропастью собственного бессознательного. Он не может избежать этой участи: онтологическое одиночество является предпосылкой подвига возвращения Сына к Отцу на уровне человека и Воскресения на уровне Бога.

Здесь мы подходим к существенному отличию между сексуальным и этическим психоанализом в понимании природы человека. Подобно богословию, этический психоанализ не полагает бессознательное (Реальное) исключительно биологическим и витальным, наделяя его нуминозными, метафизическими, этическими и сакральными свойствами. Это – не только фрейдовские Эрос и Танатос, не только либидо и даже не Пустота, как в негативной онтологии лаканизма. Ален Бадью утверждает, что сквозь Реальное проступает истина, в чем-то подобная архетипу самости у Юнга, но, в отличие от юнгианства, она не воплощаема через образ[215]. В состоянии пребывания в истине, в стоянии в просвете бытия, если говорить языком позитивной онтологии Хайдеггера, обнаруживающей сходство с богословием и этическим психоанализом, человек теряет дар речи: дискурс не в состоянии передать истинное событие. Именно в нём заложена тайна личности как субъекта духа, Реального, подлинного.

Идеология и ценности в таком случае не являются чисто внешней силой, в которую погружается человек вследствие объективации, а является неотъемлемым субъективным свойством его внутренней природы. Истина не может окончательно номинироваться и семиотизироваться: она – до-языковая и до-вербальная, прорывающаяся наружу в детском лепете («ляля-языке», la-language), как пишет Рената Салецл[216]. Сбой означающих передает образ ночного шоссе Линча, где автомобиль едет задом наперед. В мифе о пещере Платона тот, кто увидел солнце, был настолько поражен, что не смог толком объяснить своим сожителям, что же он увидел, за что и был провозглашен юродивым: познавший истину кажется заикающимся и несущим бред безумцем обывательскому массовому сознанию. В богословии объемлющее (Бог) не может стать до конца объемлемым, выраженным, объективированным, высказанным. Зеркало твари отражает Творца, но не вмещает в себе всей полноты отражённого: на этом строится концепция Софии как Боговоплощения в русской религиозной философии.

Истина пребывает вне языка, речи и потока означающих, вне темпоральности. Она выпадает из времени, потому что всё в ней – одновременно, синхронично, мгновенно, вечно. Вместе с тем истина опережает текущее время именно за счет свой вне-находимости: в её топосе прошлое рождается в будущем за счет реставрации традиции, а будущее – в прошлом за счет памяти. Тот, кто ищет истину, подобно христианским апостолам, обрекает себя на моральный и физический риск: ведь разрушать социальный фантазм означает вызвать ненависть отравленных им людей. Симптоматический анализ, направленный на выявление правды за ложью, или фантазмический анализ, нацеленный на вскрытие механизмов образования постправды, – это неимоверное моральное усилие. Специфика истинного события состоит в том, что каждый человек, чтобы вступить в него и быть сотворенным истиной и в истине, должен сам для себя служить психоаналитиком, прежде, чем расшивать других. Это добровольное согласие на жертву, которое является выполнением миссии по выходу из дискурса. Вряд ли даже миссию можно назвать травмой, поскольку она по природе своей – радостна, пасхальна, триумфальна, победоносна. За кенозисом следует Воскресение. За самоуничижением следует самопознание и восстановление самости. Истина подобна голосу без тела, как голос диктора Левитана, долетающий сквозь звуки бомбардировок: она разрывает завесу жизненного театра и погружает в трансцендентное. Мы наполняем негативную онтологию пустоты и отсутствия – онтологией полноты и божественного присутствия. А сделать это мы можем через онтологию субъекта как избытка. Человек движется от Ничто ко Всему, задействуя при этом усилие собственной самости, совести, сущности.

Движение от пустоты к полноте, от отсутствия к присутствию, от небытия к бытию, от расшивки к перепрошивке, от кенозиса к Воскресению – не только рискованный и мужественный шаг, требующий волевого морального усилия. Субъекту, чтобы прервать дискурс, нужно отказаться от коннотаций со стороны Другого. Иными словами, человек должен отвергнуть мнение окружающих как предпосылку для выстраивания собственной идентичности, человек должен перестать быть Нарциссом – зеркальным «хорошим/ плохим Я», обратившись к самому глубинному уровню в структуре психике – к «не-Я». Речь идет о принудительной остановке оптики взгляда. Выход из дискурса – это выход из зеркала, из экрана, из цепочек символических интеракций многочисленных зеркал. Понятия статуса, роли, капитала, репутации, имиджа перестают иметь значение для человека, жаждущего освобождения.

Это вовсе не значит, что человек полностью отчуждается от мира и от Ближнего, предпочитая изоляцию или мизантропию. Наоборот, аскеты, святые и праведники, несмотря на уединенный образ жизни, – максимально открыты миру в любви, которая воспринимает божественное и софийно излучает его в мир. Просто такой субъект прекращает относиться к другому человеку как к предмету наслаждения. Он перестает наслаждаться Другим, но начинает служить ему. Речь идет о смене эстетических смыслов на этические. Речь также идет о смене Воображаемого на Реальное: человек интересуется человеком не в качестве непроницаемого компенсаторного сценария врага или друга, а в качестве живой травмы, несуразности, уязвимости, раскола, слабости, нагости, божественности. Постигая реального Другого в его нехватке, человек осознает и собственную нехватку: осознание и переживание подверженности другого человека смерти позволяет острее ощутить смертность собственную. Так, смертью смерть поправ, две нехватки сливаются в единое целое: речь идет об истинном событии вне символических означающих очаровывающей прелести переживания – магии ложной «любви с первого взгляда».

Но, если мы говорим о любви как об обнаружении реального Другого и, вообще, о Реальном как необходимом условии достижения перестройки субъекта, необходимо помнить о том, что реальный Другой вовсе не обязательно должен оказаться слабее и беззащитнее меня. Он может быть сильнее. Его нехватка может не превосходить мою нехватку, наоборот, она может быть намного меньшей, вплоть до либеральной иронии, когда Другой выступает в роли равнодушного Другого. Ведь очевидно же, что любить слабого Другого, полагая, что мы вступили на путь истинной любви и расшивки Реального, – это как раз пребывать в сшивке, тешить себя фантазмом эгоистической заботы, переформатировав воображаемый дисурс Господина в пользу Раба. Как же по-настоящему любить сильного Другого без поклонения ему как Господину? Любить пораженца гораздо легче, чем любить триумфатора. Побежденный внушает сочувствие, которое подогревает любовь, победитель же зачастую внушает страх, который остужает нашу любовь. Патологии любви, в равной степени, любви к победителю и любви к побежденному, предполагает некое обольщение: в первом случае речь идет об очаровании силой, а во втором – об очаровании слабостью. В основе первого лежит нехватка защищенности, тревога судьбы и смерти, тоска по Господину, в основе второго – нехватка самоутверждения, тревога вины и ответственности, тоска по Рабу. В таком случае, любя победителя, человек создает идола рода, а, любя побежденного, – идола рынка.

Истинная любовь к побежденному – это лицо слабости и смертности, ситлы и бессмертия Ближнего одновременно. Это – забота о нем без манипуляций и навязывания, забота о его уединении и самостоятельности. Такова истинная любовь к слабому. Истинная же любовь к победителю – это восславление могущества и жизненности Ближнего, смирение перед Большим Другим. В роли такого победителя выступает Отец. Тот Отец, к которому возвращается блудный Сын, преодолев все зависимости, признав свою неправоту, попросив прощения и попросив указать ему путь. Радикальным условием возвращения к Отцу является добровольное рабство, когда в своем кенозисе Сын ставит себя ниже последнего раба своего Отца, следуя чисто библейскому контексту. Отношения из семейных сознательно переводятся в отношения «Господин – Раб» с целью искупления и очищения, в которых и полагает себя высшая свобода как осознанная необходимость. Это – своего рода метафизический штрафбат. Иными словами, как в жесте разрыва с дискурсом лживой копии Отца, так и в жесте возвращения к подлинному Отцу присутствует момент морального принуждения, долженствования, волевого усилия.

Не следует обольщаться образом слабого Отца, хотя он весьма привлекателен, возвращаясь к нему, чтобы защитить. Момент заботы об ослабленном Отце не исключает его духовного превосходства, потому здесь речь идет, скорее всего, о преданности солдата своему умирающему командиру, а не о попытке властвовать над Отцом. В первую очередь, мы возвращаемся, чтобы обрести особое мужество смирения – мужество принять то, что Отец принял тебя. Принять Его принятие. В этом смиренном мужестве содержится абсолютная готовность подчиняться Отцу без всяких экс-пектаций и амбиций, ожиданий и претензий. В самом деле: если Сын возвращается к Отцу, обуреваемый жалостью к его слабости, им овладевает желание самому стать Отцом своему Отцу, чтобы господствовать над ним. Это желание не выпадает из фатального режима трансгрессии желаний, цепочку которого (дискурс) необходимо прервать. Обратной стороной фантазма власти и самоутверждения над Отцом является выгода: желание получить призовое означающие от сильного Отца в виде поощрения и награды за праведный поступок. В любом случае мы подменяем категорический моральный императив альтруизма гипотетическим императивом прагматического добра, – поэтому глагол «заставить» по отношению к произвольному этосу возвращения как самопринуждения к смирению является ключевым.

Именно в момент самопринуждения, как это ни трудно признать, мы выпадаем из номинации со стороны дискурса своих желаний и обольщений. Абсолютный и даже порой абсурдный долг является онтолоигческим мерилом реальной любви. При этом следует помнить, что долг здесь понимается не как холодный рациональный объективированный нарратив, а как глубинное переживание «сердца», высший сакральный трепет, любовь как страх в себе, но не за себя (Э. Левинас)[217], ядро самости как способности к созерцанию и молитве, порыв кардиоцентрической интуиции, являющейся высшей ценностью субъектности, ее архетипом. В конечном итоге, долг предполагает, что образ Небесного Отца не должен быть банальным в своей эмоциональности земным образом: врага или друга, победителя или побежденного, – любить который надо только «в горе и в радости», то есть, под приправой чувств. Идеальный горизонт Отца в режиме возвращения к нему – это равнодушие, трагическое отсутствие, чувство богооставленности, «вера без Бога», – как жестко выразился Пауль Тиллих[218]. «Отец, зачем ты меня оставил?» – этот крик Христа означает не сомнение и не упрек, он содержит модель поведения человека, оринетированного в своих поступках на формулу «мертвого Отца», Отца равнодушного, условно «умершего» в данный момент для Сына, отказывающегося немедленно к Нему явиться и предоставить означающие. Действительно: мы больше всего боимся вернуться не к доброму и не к злому Отцу, не в Отцу в горе или в радости, а к Отцу, которому мы больше не нужны. Для того, чтобы безбоязненно встретиться и с равнодушным Отцом тоже, необходимы выдержка и терпение, мужество и упрямство. Поступая мужественно, мы сохраняем верность истине-событию, добровольно отказываемся от самоцензуры и поиска ложных заместителей Отца, расшиваемся, перепрошиваясь, и перепрошиваемся, расшиваясь.

Несомненно, именно выдержка, мужество, упрямство, терпение, дисциплина – качества, которых не хватает нетерпеливому постмодерному человеку. Если говорить о возрождении традиционализма в России как режима бытия Отца, то дискуссионным остается вопрос, что является более приемлемым для молодого поколения: привлекательный образ сильного или слабого Отца, апеллирующего к нашим желаниям признания и господства, или равнодушный образ Отца, апеллирующий к чистому долгу (мы любим Родину, несмотря на то, что Родине нет дела до нашей любви, следовательно, мы любим безответно и абсолютно альтруистично). Речь идет о предпочтении этического или эстетического, долга или страсти, постмодерна или метамодерна. В то же время такой чисто протестантский подход в духе теологии «слабости» Бога- слишком холоден и сух. Он исключает органичную для русской религиозности православную Софию как «любовь любви»: если Бог есть Любовь, эмансипационной силой этой любви, способом ее излияния в мир является София как феномен, где акциденция и субстанция совпадают в высшем, неразрывном и неслиянном, единстве Святой Троицы. В отличие от теологии постницшеанской смерти Бога, которого нам необходимо «создать самим», София (Богоматерь) создает защитный покров метафизического женского присутствия. Необходимо также учитывать персоналистическое свойство чисто русского, «сердечного» христианства: способность постигать Бога из чувства справедливости как служение беззащитной перед миром истине, как умение заступиться за други своя, за слабого, за правду, за Родину-Мать.

В таком аспекте Бог-Отец постигается через Сына (Н. Бердяев)[219], а Сын есть Логос, в свою очередь, сомкнувшийся со своей женственной эманацией – Софией (Богородицей, церковью, Христовой невестой, мудростью, Родиной, Душой). Отец принимает сыновний облик. А в Сыне в нас пробуждает сочувствие амбивалентное единство его божественной силы и человеческой слабости – базовая травма кенозиса – противоречивая жертва Бога самому себе, умаление Бессмертия в ноль. Бог из любви к людям принес в жертву самого себя, потому что правило жертвы остается категорическим моральным императивом, Им же установленным для мира. Потому Сын возвращается, чтобы любить Отца в победе и в поражении, в горе и в радости, в состоянии нападающего и в состоянии обороняющегося, сильного и слабого, как Господина и как Сына и, что существенно, – как еще и равнодушного Отца, утраченного Отца, не подающего знаки Отца, далекого, за семью небесами, Большого Другого, ощутимость связи с которым прерывается, но не прерывается сама связь, ибо Бог вечно есть, Он – абсолютно сущее. Диалеткиа существует только в созании субъекта на пути к Богу как к метафизическому началу.

В сыновнем возвращении к Отцу мистическое единство составляют чувство и долг, эстетику и этику, Закон и Благодать: сочетаются высокое желание и высокая обязанность, зов сердца и моральное усилие, свободная воля и самопринуждение. Мораль корректирует сыновнюю любовь, не позволяя служению превратиться в наслаждение. Мораль, ощущаемая как моральность, как внутренняя субъективность, и есть божественная любовь, выраженная в истинности поступка верности и преданности, в онтологическом упрямстве, несмотря ни на что. В этом уравновешивании сакрального и профанного, всех чувств сразу, и состоит великая и трагическая «комедия» (в данном контексте – вынужденное психоаналитическое слово) – целомудренное радование Святой Троицы, единство Сына и Отца посредством Святого Духа, София как воплощение любви в реальной действительности травматического мира.

4.10. Идол времени и качели Ренуара: искусство против Левинаса

Возвращение к Отцу как результат кенотического поступка по реконструкции субъектности изнутри составляет истинное событие обретения человеком своей самости. Это – Откровение истины бытия. Подобно просветлению в восточных духовных практиках, его невозможно приблизить специально, создав себе искусственные «источники вдохновения» в виде прелестных объектов желания. Ведь суть обретения самости состоит в освобождении от своих желаний и воссоединении с Богом: в этом буддизм и христианство – созвучны, ходя в методах достижения данной цели буддизм тяготеет к негативной программе, подобной стратегии психоанализа, рассказывая, как освободиться от кармических привязанностей сущего (Воображаемого), а христианство имеет позитивную онтологию, ведя к метафизическому присутствию и объясняя, как наполнить освобожденное место самости и чем его наполнить. Буддийская модель освобождения и хрситаинская модель спасения отражают временную и пространственную оси в структуре сущего.

Каждый из нас, даже те, кто отчаянно отрицает онтологию, продолжает пребывать в полуразрушенном доме бытия. С семиотической точки зрения основу бытия составляет горизонтальная ось – синтагма, на линии которой лежат наши бессознательное (Реальное) и сверхсознательное (Символическое): архетипы и универсалии культуры, её реально-символический язык, структура, высшие моральные ценности – самость, дух, Логос, сущность. В синтагме человек выражает себя через целое: мир становится воплощением «Я». В синтагме отсутствует время, ей свойственно только пространство, которое указывает на вечность. В хронотопе истории статика и синхрония синтагмы, где всё есть миг и бесконечность, диалектически развертывается в вертикальную ось темпоральности, процессуальности, поступательности – парадигму. Вдоль парадигмы лежат воображаемые идеальные значения нашего сознания, формируемого Другим: здесь расположены диахрония, динамика, инаковость, телесность, Письмо, экзистенциальность. В парадигме человек самостоятельно производит смыслы, которые захватывают его и растворяют, так что его «Я» превращается в отражение всего мира. Модели мироощущения, свойственные для традиционализма и модерна, – это, в основном, синтагма, предполагающая позитивную (негативную) метафизику и позитивную диалектику. Постмодерн – это чистая парадигма, апогей негативной диалектики временности. Когда синтагма и парадигма скрещиваются в нулевой точке структуры (в субъекте), соединяются метонимия и метафора, позиция и негация, утверждение и отрицание, модерн и постмодерн, инновация и традиция, революция и консервация, свобода и социальность, индивидуальность и коллективность, цивилизация и универсальная сингулярность, рациональность и интуитивность, понимание и объяснение, разрыв и синтез, отличие и тождество, противостояние и возвращение, Отец и Сын.

Пересечение синтагмы и парадигмы существенно обогащает картину мира человека, в рамках которой во взаимодействие вступают мало подвижные архетипы культуры с исторически лабильными формами общественного сознания. С онтологической точки зрения диалектика парадигмы выражает развитие, относительность, а метафизика синтагмы – устойчивость, присутствие (отсутствие как его негативный аналог): Ничто и Всё, пустоту и полноту, ибо всё сходится в Боге, небытие и бытие, абсолютный минимум и абсолютный максимум. С историко-философской точки зрения вдоль парадигмы пребывают все учения и школы, которые мыслят категориями времени, в частности, эволюционизм, позитивизм, марксизм, философия диалога, философия жизни, постструктурализм. Хронологическому подходу противостоит топографический подход, воплощенный в цивилизиционизме, традиционализме, герменевтике, структурализме, социологии воображаемого, культурной антропологии. Современный психоанализ занимает между синтагмальными и парадигмальными, хронологическим и топографическим течениями промежуточную позицию. В нем покой и движение, бытие и время, «Я» и Другой сливаются в одно целое – субъекта как нехватки и избытка.

Речь идет о психоанализе субъектности как самости человека. Если раньше в психоанализе наблюдалось противопоставление «левой» критической теории «правому» традиционализму, то теперь оно снимается за счет того, что субъект-избыток смещается от движения к покою, от хроноса к топосу, от парадигмы к синтагме, ища спасение от постмодерного времени в метамодерном пространстве. Так, через онтологию избыточного субъекта, который прерывает дискурс, извлекая свою самость из темпорального потока скользящих означающих, через критическую теорию, исходящую от субъекта в его протесте против динамики наслаждения и потребления, мы подступаем к статике традиции. Путь от негативной диалектики через негативную онтологию и онтологию избыточного бытия собственно к позитивному бытию как метафизическому присутствию является логически необходимым условием единства микрокосмоса и макрокосмоса. Смещение от многообразия инивидуальных значений к базовым единым смыслам, соединенным на вершине божественной пирамиды мысли, подтверждают восточные монистические практики (Веданта, Адвайта, даосизм, шуньявада), которые выдвигают идеал не-двойственности, двигаясь от плюрализма через дуализм к монизму. Если перенести эти умозрительные истины на живую современность, мы получим переход от постмодерного мультикультурализма, который исчерпал себя, через жесткую дуализацию мира в условиях военного противостояния, до осознания общечеловеческого единства. Нам остается исключительно метафизика надежды на это единство.

Метафизика и диалектика связаны. Покой предполагает движение. В движении таится покой. Процессуальность имеет трансцендентальный сущностный источник. Сущность развёртывается в темпоральность. Революция как момент прерывания предшествующего диалектического ряда восходит к истории революций, откуда она черпает имена, а традиция, пребывая в потоке трансляции, на миг «останавливается» в неповторимом переживании субъектом архетипа. Любой революционный разрыв есть синтез предыдущих достижений в зачавшемся новом каузальном ряду. Любой синтез как качественный скачок предполагает разрыв с предыдущим достоянием. Бытие всегда осуществляется в истории, а история восходит к бытийным основам. Это и рождает нас как истинное событие человека и человечества, природы и культуры. Гармония нарушается только в негативной диалектике постмодерна, для которого существует только время, только процессуальность, только темпоральный поток, захлестывающий свой исток. Смех постмодерна уничтожает высокую трагедию. Культ текста (письма) убивает самого автора письма. Воображаемое в лице индивидуального субъекта желания, бунта, отличия разрушает Символическое, мораль, Закон, Отца, – и человек оказывается больше ничем не защищенным перед лицом Реального. Выступившее на сцену мира Реальное, больше ничем не сдерживаемое, поглощает самого Человека, нивелируя его Воображаемое как бессмысленную либеральную мечту, которой не место в мире киберконтроля со стороны машины. Если Воображаемое (личность) пытается разрушить Символическое (Бога), появляется Реальное (идолы театра), которое разрушает само Воображаемое: наступает постмодерная смерть субъекта.

И тут возникает вопрос: что делать, если время постмодерна стало началом конца человека? Что делать, если постмодерное отличие превратилось в насилие на самотождественностью? Что делать, если все попытки спасти человека от тотальности посредством левинасовского жеста внесения времени (Другого) в бытие[220], обратились во прах? Время стало новым архонтом человечества, религиозная философия классика диалога, подвергшись секуляризации в постхристианском мире, превратилось в апологию инаковости. Что еще нам может сказать лишенный сакрального начала новый дерридианский «Левинас»? Что еще нам может сказать лишенный идеи Бога светский неолиберализм, из христианского персонализма превратившийся в глобализм, релятивизм цинизм? Человек устал от давления времени. Попытка при помощи времени разорвать тотальность стала новой тотальностью. На смену классической тирании пришла неклассическая тираничная демократия. Насилие общества Желания, основанного на революционном политическом процессе, оказалось не меньшим, чем насилие общества Закона, основанного на консервативном политическом процессе, тем более, что в постмодерне эстетика заместила этику и в роли Закона начало выполнять Желание. А. Бадью справедливо относит и модерную, и постмодерную диктатуру, и тиранию закрытого шва, и таринию открытого шва, к формам «эксперссивной» диалектики, имея в виду, что в обоих типах общества: в дисциплинарном и в трангрессивном, в командно-административном и перформативном, – вакуум (свобода субъекта) «выражается», то есть, символически объективируется в имя Закона, означается, номинируется. Значит, нам необходимо семиотически сменить параметры нашего существования: сместиться из режима имён (знаков) в режим значений (смыслов), а поскольку, по Ф. де Соссюру[221], знаки лежат в диахронии (времени), а значения – в синхронии (в пространстве), надо перейти из хроноса в топос, из парадигмы в синтагму, из истории в структуру, из сущего в бытие, из оптического мира в мир онтологии. Но где же мы можем обрести утраченное бытие? Утраченное пространство духа? Ответ очень прост: в искусстве. Переход от времени к пространству – это и есть переход от мира к искусству, от быта к бытийствованию, от материи к духу, от мещанства (пусть и концептуализированного) к чистой метафизике, от прагматизма к альтруистическому служению, от наслаждения к желанию (предельному желанию невозможного, идеального мира). Причем, повторимся, речь идет именно о классическом искусстве, где нет постмодерного самодостаточного эстетизма, где эстетика пребывает в единстве с этикой, мораль – с красотой. В чем-то искусство подобно любви: в нем тоже желание редко нисходит до наслаждения, желание творца изменить мир с неизбежностью сталкивается с тем, что продукты творчества, принадлежащие всё тому же несовершенному миру, трагически не удовлетворяют его, и именно на конфликте экзистенции и объективации, субъекта и вещи, чувства и мысли, разряжения и вытеснения построена вся русская, классическая и неклассическая, религиозная и светская, православная и марксистская психология творчества от Н.А. Бердяева[222]до Л.С. Выготского[223].

Недаром мы противопоставили истину как театр в постмодерне театру как истине в классике. «Истина как театр» – это временный мир, мир текучей современности, где всё – изменчиво и неустойчиво, диффузно и процессуально. В этом мире истина играет роль самой себя: Реальное играет роль Воображаемого, мир лжет через правду своей постправдой. «Театр как истина» – это классическое искусство, неизменный мир высокой традиции, мир архетипов цивилизации и культурной памяти, где хранится онтологическая истина. В мире искусства поэзия и собственно театр, живопись и музыка, литература и пластика несут правду: Реальное преподносит себя в Воображаемом, искусство говорит правду через вымысел, который мы и назвали «театром» в широком смысле слова: именно «преподнесенность» и «возвышенность» в подаче истины выполняет в любом из видов искусств функцию просцениума – дистанциирование, сублимацию, зеркальное отражение.

Двадцатый век, переживший тоталитарные идеологии, укорененный в пространстве, в первую очередь, идеологию нацизма как пространства нации, мечтал о времени, которое разорвет тотальность внесением в неё отличия: именно во временном опыте человек меняется, отличается от самого себя и встречается с Другим. Бенно Хюбнер, намекая на имплицитный фашизм, критиковал Мартина Хайдеггера за «одержимость бытием»[224]. Анри Бергсон обосновал темпоральность (поток) как универсальный закон жизни[225]. Устами Эмманюэля Левинаса двадцатый век отверг бытие и огласил время предпосылкой сущего[226]. Наконец, Жак Деррида довел логику Левинаса до абсурда, абсолютизировав время, отсрочку, отложенность, «след» в постмодерной риторике Difference[227]. Идол времени, по сути, и стал собирательным идолом театра: именно в текучей современности, сметающей всё на своем пути, отменяющей онтологию и самость, были отменены все табу, отвергнуты все высокий ценности и абсолютные нарративы.

Поначалу время казалось долгожданным благом: именно во времени человек встречает Другого, и в тотальность бытия вносится отличие, посредством которого (и только его) может конституироваться самость. Время оголило все травмы и все нехватки «Я», но не удержало самость: установился плюрализм других для других, в котором растворилась истина субъекта. Другой как отличие стал цениться больше самости, что привёл к виктимному культу многочисленных воображаемых «обиженных» других, «меньшинств», захвативших власть над большинством и установивших протекционистское законодательство пассивной (репрессивной) толерантности: так формируются так называемые «квир-идентичности» – от маргинальных групп от ЛГБТ-сообществ до радикальных политических движений. Во времени человек ощутил свое присутствие в мире не как сущность, а как существование: длительность процесса общения в настоящем, где рядом с человеком живет конкретный Другой, постепенно принимающий всё более и более воображаемые формы. Постепенно Другой начал властвовать, заместив собой Бога как вершину Символического в картине мира. Другой стал волюнтаристом. Время превратилось в бремя: нет ничего более вечного, чем временное, в движении обнаружилась чудовищная внутренняя устойчивость глобальной машины. Номадизм – это путешествие, но путешествие вместе с домом, путешествие, которое метафизически не может сдвинуться с места. Ризома ткется без начала и конца, без сущности и цели, её хаосом управляет невидимый хаб транснационального капитала.

Волюнтаризм времени вновь сделал актуальными традиционные онтологические учения о пространстве, гештальте, истоке и Золотом веке, о возрождении сакральных смыслов и возвращении к Отцу, которое замкнет мифологический цикл завязки, кульминации и развязки, воплощенный в нарративе волшебной сказки, в искусстве поэзии, в нарративах романа и драмы, в сценарии мономифа о герое и ритуала и в классическом театре. Метафорический реализм классического искусства вновь стал значимым для нас. Искусство явилось альтернативой времени. Именно искусство содержит архетипы Реального, выраженные в символах, метафорах, знаках, текстах (Воображаемом, Символическом). Оно передаёт устойчивые, сущностные основы бытия, лежащие в синтагме, посредством парадигмальных смыслов. Оно воплощает и одновременно скрывает самость творца, донося её через язык, с его блеском и нищетой, с его ограниченными и бесконечными возможностями номинации вакуума. Отражение в зеркале не способно полностью объять отражаемое, но содержит его существенные, сущностные свойства. Язык парадоксально передает то, что склонен скрывать: слово всегда звучит выше слов, божественное начало «оседает» в подтекстах текста, составляя тишину, немоту, паузу между репликами, подобную театральной паузе.

Сбой в языке формирует трещину (прокол, пробел, расщелину), из-под которой просматривается Реальное. Пределом Реального является Бог, самость, трансцендентное: психоанализ посредством этики выходит на те же рубежи, что и религия. Бог пребывает вне пространства и одновременно в пространстве, то есть, в месте, где для смерти нет места, в атопии, в пропасти без-местности и бесконечности. Благодаря тому, что искусство содержит нечто большее, чем язык культуры, прерывается дискурс трансгрессивной темпоральности – режим фатального самовоспроизведения желания, завершающийся гибелью. Искусство преодолевает конечность времени. Именно поэтому мы и говорим о том, что искусство – бессмертно. Перед его лицом меркнет всё эмпирическое, публицистическое, документальное злободневное, текучее и текущее. Знаменитая августиновская фраза «время в душе моей» фиксирует субъективное происхождения времени как идеальной проекции сознания на бытие в мире, как способ переживания субъектом вечности (Реального) и одновременно заслона от неё, от того, что запредельно и невыносимо, – опыта смерти и онтологии истины. Время в потоке жизненной силы ассоциируется с речью и представляет собой последовательность речевых актов, дискурс.

Связь времени, сознания и речи в парадигме – земной, оптический аналог трансцендентальной онтологической связи пространства, бессознательного и языка в синтагме. Искусство через Символическое и архетипы коллективного бессознательного напрямую апеллирует к реально-символическому языку, к истине бытия. В искусстве время исчезает. Его текучесть здесь застывает в миг, за которым скрывается вечность. Качели на знаменитой картине Ренуара останавливаются в полете, тайна улыбки Моны Лизы никогда не будет раскрыта, потому что женщина на картине не улыбнется шире, она пребывает вне времени. Эта остановка и есть прерыванием дискурса волюнтаристского Другого. В искусстве человек трансцендентально свободен в Боге, в самости, в экзистенции, и только мир ограничивает его социальными практиками по одомашниванию творческого, теургического, акта в готовый продукт. В этом и заключается «трагедия творчества», о которой писал Николай Бердяев[228]. По Аристотелю, искусство представляет собой высшую бытийную правду, выраженную через художественный вымысел метафоры: «лживая правда» «поэзии» всегда превосходит «правдивую ложь» истории[229].

Одна из наиболее радикальных этических версий критики искусства принадлежит предтече постмодернизма Эмманюэлю Левинасу и осуществляется в режиме философии диалога как предшественницы плюрализма. Следуя за М. Хайдеггером, который пытался изгнать «аксиологического идола» из современной ему философии, Левинас подверг осуждению эстетического «идола» искусства за высшую нравственную безответственность. В 1948 году вышла статья «Реальность и ее тень»[230], в которой говорится о том, что искусство подменяет реальность ее образом, завершая не сам мир, который должен апокалиптически подойти к концу, но его «тень». Искусство лишь допускает отражение мира, но не погружает в мир, поэтому в художественном идолопоклонстве есть нечто злое, эгоистичное, сладострастное, трусливое, даже порочное. С одной стороны, религиозно-философская позиция Левинаса, исходящая из платоновской идеи искусства как «тени тени» и иудейской идеи о невоплотимости Абсолюта, имеет свое серьезное обоснование: искусство действительно зачастую обольщает нас воображаемым кумиром в виде идеального двойника, объекта желания, Другого, используемого как предмет наслаждения, зеркала. Именно в таком, воображаемом, «прелестном», искусстве эстетические смыслы вытесняют этику и выдают себя за нравственные значения, формируя принудительную эстетику побуждения к наслаждению при помощи любования и очарования чужими страстями, судьбами, жизнями.

Правоту Левинаса поддерживает другой философ диалога, Михаил Михайлович Бахтин, в своей концепции философии поступка, говоря о том, что искусство бессильно приобщиться к событийной истине бытия, ибо оно задурманивает человека «двойниками», «самозванцами», «другими-умершими», чьи маски мы малодушно надеваем, убегая от травматической реальности подлинного бытия[231]. Эскапическое бегство в иллюзорный мир художественного творчества Левинас предлагает преодолевать художественной критикой – философской экзегезой искусства, где препарируются технологические механизмы творчества, тем самым вводя художественный образ в жизнь, в социальную практику, в человеческое, слишком человеческое, в диалог с Другим в реальном времени. Если вспомнить о конфликте критика и художника, а также о бердяевской трагедии творчества как результате диссонанса между экзистенциальностью автора и объективацией, можно сказать, что Левине сознательно десублимирует художника, выводя его на драму Реального, слишком Реального.

Попробуем посмотреть на критику Левинасом и Бахтиным искусства с иной точки зрения. Если философия диалога полагает основой Реального время, мы предположим, вслед за Хайеггером, что основой Реального является бытие. Время указывает на Другого, а бытие – на самость. Искусство – это царство бытия и самости, и с точки зрения метафизики присутствия оно максимально приближено к Реальному через сущее. Недаром Э. Левинас обвинял искусство именно во вне-временности, предлагая сменить его публицистикой: «Никогда улыбка Джоконды, которая, казалось бы, вот-вот засияет у нее на лице, не засияет», – с упреком говорит он и добавляет, что искусство благодаря эстетической высокой игре сняло с онтологической повестки «иго» Другого[232].

Ничего удивительного, что, будучи глубоко верующим человеком, иудеем, Левинас возмущается чувственной силе эстетического, призывая к нравственному ригоризму. Режим времени для него – это царство в суровой реальной жизни, по ту сторону «чар» искусства, где происходит встреча с Другим, Ближним, смертным, за которого человек несет настоящую ответственность. Выражением религиозно окрашенной процессуальности, у диалогиста является гипостазис как момент явления прошлого в настоящем. Это сугубо ветхозаветный взгляд на жизнь, не допускающий ничейного мира, самодостаточного языка и автономного бытия как Логоса. Гипостазис передает момент бесконечного процессуального темпорального становления, актуализируя потенцию временности как ожидания непредсказуемого и непредвиденного, открытого флуктуациям будущего. Гипостазис сходен с вечным настоящим, с постоянным временным состоянием. Это – минута, что едва успевает промелькнуть между состоявшимся в недавнем прошлом и тем, что вскоре состоится в будущем. Трансцендентные измерения времени: прошлое как память и будущее как мечту – гипостазис подчиняет имманентному настоящему, в котором человек встречает Другого и осознает его отличие, ибо обе субъективности являются замкнутыми сущностями. Движение во времени от прошлого через настоящее к будущему – это движение от самости через познание Другого к самости, что позволяет определять самость в коннотациях Другого.

И тут мы видим противоречие: делая вывод о детерминации нашего бытия Другим, Левинас приходит к мысли о том, что именно в мире существует зависимость меня от двойника, которую он разоблачал в искусстве. Допустим, что в жизни мы якобы видим реального Другого в его травме (обнаженности), в его подверженности смерти от нашей руки, что усиливает нашу ответственность за другого человека, в искусстве же мы малодушно и абстрактно созерцаем лишь вымышленный образ другого человека, сконструированный нами исключительно для собственного наслаждения. Тогда, как объяснить тот факт, что в масштабе макроистории гениальные образы в искусстве оказывают не меньшее, если не большее влияние на реальную картину мира и социальную практику, чем поступки, изобретения, революции? Возможно, существует разное искусство? Например, искусство, которое передает и воплощает истину бытия, а есть такое, которое заслоняет её иллюзиями?

Радикализируем наш тезис: именно то искусство, которое максимально отдаленно от трендов времени, каким бы абстрактным и универсальным оно нам ни казалось, больше всего влияет на реальный исторический процесс. Теория, оторванная от практики, преобразует практическую жизнь самым коренным образом и в долгсрочной перспективе. Художественная правда поэзии, которая есть вымысел, оказывается предельной истиной бытия. «Актуальное» же искусство, созданное по заказу времени, освещающее острые злободневные темы и приближащееся к документалистике, зачастую оказывается бабочкой-однодневкой. Ярким примером такого однодневного искусства является концептуализм постмодерна, основанный на принципе симулятивного гиперреализма – преобразовании травматической действительности в художественную репрезентацию посредством эстетизации непристойного (обсценного) начала жизни.

Искусство оказалось вплотную приближенным к жизни, а жизнь стала искусством. Однако кризис постмодернизма показал, что в его искусстве, основанном на отрицании метафоры, реальность, присутствуя, отсутствует: она играет роль самой себя в перформативном дискурсе шоу и тем самым превращается в циничную ложь. Таким образом, тотальная эстетизация реальности в постмодерне, стершая грани между искусством и жизнью не только не сделала искусство более жизнеспособным с точки зрения близости к бытию, но и лишило, как само бытие, так и искусство какой-либо жизненной силы. Постмодерное искусство осталось узкой богемной школой для современных «избранных». В темпоральной реальности, где эстетичны все вещи, нет никакой высокой эстетики и нет, соотвественно, никакой подлинной этики, бытие рассеивается и деонтологизируется, повсюду царит информационная непристойность, эстетизм сменяется на самодостаточное эстетство (трансэстетику). Парадоксально, но именно эстетство, приписываемое искусству, больше всего не любил этик Левинас. Великий иудейский философ не дожил до перформанса идолов театра постмодерна и не узнал, как его учение против эстетизма стало обоснованием самого радикального панэстетизма, когда-либо встречавшегося в истории.

Трагекомедия постмодерна показала, что магическим неоязыческим искусством стал целый мир, утратив все нравственные коннотации и превратившись в «трансэстетику» принудительного переживания символического знака желания – фантазма. Деонтологизация привела к ниспровержению всех устоев бытия. Исчезновение моральных запретов на Реальное привело к прорыву наружу многочисленных других, в которых растворилась сакральная истина подлинной самости и подлинного Ближнего. Из учения Левинаса был изъят краеугольный камень, определявший диалог – священное, Абсолют, универсальная божественная истина. Остались лишь многочисленные экстатические другие для других, смакующие свои психоделические фантазмы в бестолковой, хаотической сетевой коммуникации. Желания Реального вырвались наружу и поглотили моральность и личность. Время сделалось конечным и вошло в фатальный режим воспроизводства рекламной рыночной памяти, лишенной подлинных исторических корней. Вторая космическая скорость передачи информации и развития технологий привела к тому, что медиа начали определять смыслы, а технологии – управлять людьми. Другой, лишенный божественного содержания, стал воображаемым Другим в рамках политики отличий. Если бы Левинас видел, как из его разоблачений классического искусства за ложь выросла реальность, которая стала еще большей ложью, он бы отказался от своей художественной критики.

Если истина становится театром, то театр возвращает себе истинность. Если мир становится эстетическим, то искусство возрождает этику и аксиологию бытия. Да, классическое искусство не передает бытие по букве, не прибегает к шокирующей документальности. Но, посредством сублимации, метафоры, Воображаемого Реальное в искусстве преподносится: оно передается на некотором спасительном расстоянии, которое одухотворяет архетип, очищая его от темного Логоса и хтонической инфернальности, возвышает до уровня трагедии, вызывающей подлинный катарсис. Реальное передается через Воображаемое так, что закрытый шов указывает на рану, ложь свидетельствует о правде. Уединение в самости, присутствующее в искусстве, предполагает больше открытости миру, Другому, Иному, чем непрерывное говорение с Другим в быту: недаром О. Мандельштам говорит о том, что подлинного стихотворения нет без собеседника, но этот собеседник – провиденциальный, то есть, трансцендентный по отношению к эмпирическому существованию, тем самым, утверждается, что он – сущностный. Не во времени, а в самости субъект встречает подлинного Другого – уязвимость, созвучную собственной уязвимости. И наоборот: травматическая реальность без Бога плодит образы воображаемых других, открытые швы не скрывают рану, но обесценивают ее, непристойная доступная правда перестает быть значимой, став незапрещенным плодом, как сексуальным перестает быть секс в условиях транссексуальности и вседозволенности. Размноженное на экране изображение насилия больше никого не шокирует. Именно поэтому в искусстве классического театра присутствует гораздо больше правды, чем в театре постмодерного перформанса.

Подлинное искусство всегда было большой неудачей времени: остановка качелей Ренуара в полете – это «мумификация» мгновения в вечность, подобная повторяющися сценам своеобразной «раскадровки» движений на древнеегипетских росписях. Искусство интересуется не временем, а самостью, не имманентным, а трансцендентным, не фактическим, а идеальным, не поверхностью, а глубиной, не модой, а универсалиями истины, добра и красоты. Искусство – это вечный протест против современной философии.

4.11. Одиссей без Итаки

Одной из главных идей постмодернистского философствования в оптике идеологии цифрового глобализма является номадизм, сменивший собой интертекстуальность, Письмо, Другого и другие понятия раннего постструктурализма, еще сохранявшие онтологические адеквации и порой даже приближенные к крипторелигиозному стилю мышления по своей консервативности. В позднем политическом постмодерне движение без начала и конца рассматривается в качестве оптимального условия для формирования «гибких» скользящих идентичностей в негативной диалектике вечного семиозиса[233]. Когда скорость движения достигает максимума, оно проявляет имманентную статичность и как будто «зависает» в воздухе. «Вторая космическая скорость» – название, данное американским культурологом Марком Дери парадоксальному движению символического капитала и знаковой информации в сетевом пространстве[234], где места для сакрального времени в оптике раннего Левинаса уже не остается. Время глобалистической пропаганды демонстрирует чудовищную внутреннюю устойчивость. Возникает эффект кресла-катапульты: нам кажется, что мы катапультируем в сети, но на самом деле мы не отрываемся от своего места перед экраном. Время, умноженное на время, терпит поражение, попытки освободить его от пространства приводят к ликвидации времени, подобно тому, как к смерти субъекта приводят попытки освободить его из тисков структуры.

После эфемерной победы постмодерна над бытием время лишилось своего трансцендентного источника – вечности – и превратилось в летящее на огромной скорости бесконечное настоящее, фатальное настоящее, застывшее настоящее, «вечное настоящее» и в то же время «отсутствующее настоящее» (по Алену Бадью, «present defaults»[235]), где знаки и значения, события и воспоминания смешиваются, где нет прошлого и будущего, памяти и мечты. Если Ж. Деррида полагал, что настоящего не существует, потому что прошлое оставляет в нём свои следы, а будущее – абрисы своих очертаний[236], выступая за стихийно диалектический каузальный интертекстуальный поток бергсоновской темпоральности, сохранивший еще связь с августиновским временем «в душе» и со священным временем Другого (отличия), то постсовременность выдвинула паттерн времени как самозамкнутого момента площади – стояния субъекта в застывшем миге. Несмотря на акаузальность такого момента, радикального разрыва здесь не происходит. «Вечное настоящее» не повторяет гетевской формулы: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно», – и не выводит нас на метафизику вечности, но, будучи лишенным живой реальной связи с исторической памятью и футурологической перспективой, в качестве знака (скользящего означающего, туристического сувенира самости) включается в имманентное время движения капитала, пришедшее на смену трансцендентному времени истории. Деконструкция линейной истории от прошлого через настоящее к будущему, истории с божественным внеисторическим источником в высшем бытии, приводит к тотальному забвению исторической памяти. Общество без исторической памяти не в состоянии построить будущего, потому что образовавшийся вакуум тут же наполняется идеологическими проектами ложной политической памяти, рекламирующей те или иные травмы.

Событие встречи с Другим, происходившее в некогда сакральном времени становления духовных ценностей, в постмодерне превратилось в коммуника™вное событие, происходящее в рыночном времени циркуляции символических знаков. Историческая память вытесняется на периферию активной пропагандой корпоративных триумфов транснациональных компаний, «философия фирмы» пытается захватить философию Логоса и Духа. Если у Левинаса встреча с Другим предполагала присутствие Бога в общении между субъектами, то теперь встреча с Другим обозначена присутствием исключительно знака. Время в Боге – это священная библейская история. В её позитивной диалектике есть место для метафизики. Время без Бога – это негативная диалектика замкнутой на себе пропаганды, перформативного дискурса.

Встреча с Другим в Боге – это Откровение. Встреча с Другим без Бога – это болтовня, трёп, развлекательная и прагматическая коммуникация. Коммуникативное событие преполагает детерминацию значения знаком, «массажирование» месседжа при помощи медиа – жестов ремедиации и премедиации. Знак включает означаемое в любой контекст и рождает «историю», поданную в качестве «факта». Если в сакральной истории события определяются ценностями, в позитивистской истории – объективными (насколько они вообще существуют) документальными сведениями, то в рекламной истории универсальную демиургическую силу обретает дерридианский знак. Именно знак формирует имидж, концепт, образ и нарратив «события»,

Неимоверная легкость постмодерной реальности для владельцев капитала становится неимоверной тяжестью для обычных людей – носителей собственной пустоты, заполняемой виртуальным миром сети. В сети действуют лишь статичные хабы-кластеры. Ускорение движения капитала остановило их вовсе: всё движется так быстро, что стоит на месте. Отчужденное состояние онтологической скуки овладевает нами, пока мы кружим вокруг собственных девайсов, упиваясь их скользящими означающими. Усталость, которую испытывает человек от перенасыщенности знаками желаний и наслаждениями, приводит к патологическому страху перед любой паузой во времени, особенно, перед досугом, обнажающим внутреннюю пустоту и без-бытийность – Реальное – нашего существования. Отсюда стремление переплести досуг с трудом в некую бурную, но уже фатальную невротическую активность. Труд становится легким, приобретая развлекательные, «креативные» черты. Развлечение становится нагрузкой от переизбытка гедонизма. Вместе они составляют видимость бурной виртуальной деятельности с частыми сменами обольстительных картинок «престижа», по которым пользователи-вуайеристы конструируют зеркальные имиджи друг друга.

Остановка времени как следствие его катастрофического ускорения приводит к тотальной симуляции. Бытие утрачивает черты бытийной глубины. Время было привнесено в бытие с целью нарушения его тотальности, но оно уничтожило бытие и самого себя. Оставшись наедине с собой, без привычного противостояния пространству, время остановилось: его поглотило тотальное Ничто. Воображаемое уничтожило Символическое и само оказалось беззащитным перед Реальным. Человек убил в себе Бога, чтобы самому быть убитым собственными демонами. Симуляция породила виртуализацию реальности, которая только усилила симулятивность. Забвение памяти вызвало к жизни развлечение, эстетическое очарование которого привело к еще большему забвению и утомило человека. Под давлением этой усталости субъект отказался от свободы в пользу глобального контроля, замкнув круг между симуляцией и виртуальностью как защитным экраном от собственной пустоты. Разочарование в истории стало всеобщим: человечество больше не устраивает мифологическая история премодерна с ее культом Золотого Века, линейный модерный прогресс и даже релятивный циклизм отдельных цивилизаций, свойственный для постколониальной парадигмы раннего и местами консервативного постмодерна. Современного человека, лишенного истории, памяти и бытия в их целостности, больше не утешают ни консерватизм, ни циклизм, ни классический либерализм, ни марксизм, ни эволюционизм.

Что способно утешить современного человека в мире без бытия и в мире без истории одновременно? Мы пережили модерн, где одержимость онтологией привела к тоталитаризму. Мы пережили постмодерн, где одержимость отсутствием онтологии привела к новому тоталитаризму. Выбирать между классическим фашизмом и либеральным, между нацизмом и неонацизмом, между ретроспективным восточным тоталитаризмом и американским глобализмом не приходится. Человек отказывается от воображаемого выбора. В то же время человек долго не может пребывать в пустоте, лишенный самости, целостности и памяти. Человек – существо общественное, ему невыносимо жить без подлинного духовного общения, любви, соборности и социальности. В качестве временного и довольно сомнительного средства утешения возникло постмодерное концептуальное искусство, искусство на грани художественной критики, о которой говорил Левинас, размышляя о новой артосфере. Contemporary art, заменивший классическое искусство, – это типичный жест «вечного настоящего». Новое искусство больше не имеет дело с метафорами, оно выстраивает образ из фрагментов самой реальности.

Современное искусство всецело формируется в оптике взгляда Другого, ориентируясь на визуальный поворот двацать первого века. Он остановится коммуникативным, знаковым и экранным. Одновременно такое искусство является виртуальным и медийным: грань между реальностью и виртуальностью в нем стерта. С одной стороны, в таком искусстве артикулирует себя бессознательное, обретая свою цифровую кодировку в знаках изображения на экране, с другой стороны, знак сам определяет значения, фантазмы, мотивы. Имеет место премедиация и ремедиация: влияние Реального на Символическое и влияние Символического на Реальное. Именно поэтому постмодерное искусство, с одной стороны, – симулятивно. Его герой – космополит, номад, Одиссей без Итаки, человек без Родины и без исторической памяти, странствующий по миру удовольствий без конечной цели. Ему некуда возвращаться и незачем возвращаться, поэтому Родиной для типичных героев Кундеры является личный комфорт. Этим можно объяснить массовые миграции элит из России в период спецоперации.

С другой стороны, постмодерное искусство – это искусство примордиальной бездны, оно препарирует образы инфернальной мифологии в новые химеры. Отсюда – наслаждение смертью, декаданс, культ суицида и мотивы некрофилии в современном искусстве. Идолы рода и идолы рынка переплелись в нем причудливом сочетании либерального и этнического начал. Любой постмодерн представляет собой трансформированную архаику, возрождение первой волны развития общества в составе третьей. Распад триады времен лишает человека священного мифологического чувства бытия как истории, и это чувство подменяется игрой. Игра означается как «креативность», она полностью подменяет творчество менеджерской находчивостью.

На смену категории оригинальности и таланта приходят образы тренда и бренда. Постмодерный арт не интересуется вечностью: это искусство иронии, мгновения, развлечения, текущей текучести, в которой оригинал и копия, ценность и подделка, реальность и виртуальность, коммуникация и событие растворяются в друг друге. Речь идет о бесконечной трансгрессии, перетекании всего во всё, в движении, призванном длить и длить наслаждение. Клиповая, мерцающая картография современного искусства оказывается приютом для бездомного отчужденного человека. Интересен момент субъективации в современном искусстве: исчезли онтологические адеквации как подспорье объективных эстетических критериев. Значит, арт-критика, о которой мечтал Левинас в качестве экзегетической альтернативы художественному вымыслу, уступила место арт-журналистике, в которой субъект не имеет право ничего оценивать, а лишь феноменологически описывать увиденное и услышанное.

В современном искусстве нивелируется даже та ценность, которой до конца пытался быть верным постмодерн: ценность диалога с Другим. В гипертрофированной коммуникативной интерактивности современного искусства нет подлинного понимания, которого требует диалог. Вместо диалога мы имеем дело с: отнятая у человека активность превращает его в пассивного пользователя. Сотни записанных на электронный носитель фильмов не будут пересмотрены. Сотни комментариев останутся без ответа. Смех за кадром в сериале указывает, когда следует смеяться тоталитарным способом. Ксерокс копит сотни и тысячи непрочитанных книг. Формат «малого экрана» предполагает мгновенную передачу информации из самых глубин травматического бытия, которое превращается в оцифрованную катастрофу, в развлекательное и кровавое реалити-шоу, в вопиющую непристойность. Грань между повседневностью и искусством в гиперреализме стирается, как в древних художественных практиках, но при этом современное искусство не имеет того священного подтекста, который предполагал ритуальный мир мифопоэтики наших предков. Неоязычество и крипторелигиозность компенсируют современному искусству его симулятивность.

Современному искусству претит базовый субъект, герой классики. Он тут же стигматизируется как «ретроград», «догматик», «консерватор», «мракобес», носитель косной ноостальгической идентичности. Постмодернист отучает толковать метафизические смыслы символов, – не потому, что символы – симулятивны и пусты, а потому что они наполнены слишком страшным содержанием, связанным с Реальным. Проще скользить поверхностью и отражать отражения. «Визуальный поворот» отказывается от самости ради любовного взгляда Другого, который становится «мягкой силой» обольщения. Наслаждаясь Другим, пользователь не может удовлетвориться, требуя больше и больше изощренного эстетства. Сочетание Символического и Реального порождает в современном искусстве синтез информации и переживания, знака и наслаждения: фантазм зрелища фиксирует новоей информационное развлечение в оптике постправды – infotainment[237]. Данное развлечение становится основным правилом пост-документалистики: превращать действительность в перформативный дискурс, в шоу. Неолиберальные СМИ в полной мере продемонстрировали эти игровые тактики, самым кощунственным образом препарируя войну и смерть, в том числе, в искусстве.

Не нужно обольщаться относительно мнимой аполитичности постмодерных концептуальных проектов. Либерализация общества в конце двадцатого века привела к идеологической глобализации, которая предполагает, что под видом «универсальных» и «космических» ценностей пропагандируются корпоративные ценности «общих своих», связанные с партикулярными интересами глобализма и транснациональных элит. Деконструкция модели советского человека, монопольно господствующей в социалистическом реализме, привела к тому, что патриотизм был заменен на космополитизм, а интернационализм – на западничество. Потому говорить об универсальности постмодерного номада очень сложно. Если истинный патриотизм никоим образом не противоречит мировой открытости, космизму, диалогу, то как раз космополитизм как модель человека мира без привязки к особой культурной аутентичности приводит к единственной аутентичности – западной. Выяснилось, что номадизм порождает не только утрату идентичности, но и её монополизацию со стороны одной из цивилизационных систем, претендующих на власть в мире. Грядущее возрождение ценностей необходимо не только с точки зрения сохранения единства мира, но и с точки зрения его обращения к подлинному многообразию, не только с точки зрения солидарности «своих», но и диалога с Чужим, Другим, Ближним, диалога, который предполагал бы настоящее понимание и настоящую дружбу.

4.12. Метамодерн

Аксиологический поворот, осуществляющийся прямо на наших глазах, показывает, как современная философия, в первую очередь, отечественная философия, но не только, пытается восстановить субъекта в условиях без-бытийно-сти. Поскольку симуляция является принудительно эстетической, вновь возрастает интерес к свободному этосу – стратегии и тактике осуществления морального поступка. В противовес перверсивным героям Ницше, Фуко, Делеза, Деррида выстраиваются новые антропологические модели на основании переосмысления наследия Канта, Гегеля, Спинозы, Хайдеггера, русской религионо-философской мысли, французской школы структурализма, философской и культурной антропологии. Примечательно, что связующим звеном между негативной онтологией постмодерна и новой онтологией присутствия является социально-политический и этический структурный психоанализ, сформированный после Жака Лакана в результате философского смещения его учения от Символического к Реальному, от семиотики к онтологии. Такой психоанализ выполняет функцию секулярного богословия: он призван очищать сознание субъекта от плавающих означающих, выполняя функции, подобные церковной процедуре экзорцизма и, в то же время, в отличие от «классического» лаканизма, он не оставляет человека в абсолютной пустоте. От негативной диалектики через негативную онтологию мы движемся к онтологии избытка в виде осознания субъективности, а от субъективности мы идем дальше, к позитивной онтологии того, что является больше и шире субъективности, – к Абсолюту, выраженному в забытой традиции Отца, истины, Бога, Духа. Таков путь проекта, известного в относительно узких пока кругах как «неомодерн», или «метамодерн»[238].

Трудность здесь состоит в том, что возвращение от постмодерна к традиционализму происходит посредством направления, в свое время освоенного постмодернизмом: структурный психоанализ тесно сомкнулся с постструктурализмом и релятивной логикой плюрализма. Речь, которую использует психоанализ, – метафорическая, образная, пластичная, – по стилю репрезентации весьма напоминает постмодерн и может ввести в заблуждение, заставив читателя отождествить использование постмодерна как инструмента прихода к новому модерну с легитимацией и даже апологией первого. Впрочем, и сам метамодернист как традиционалист революционного, типа (речь идет о некой «консервативной революции») сталкивается с типичной для любого революционизма опасностью вытеснения средством цели, когда инструментализация какого-либо принципа превращается в методическую рекомендацию по его внедрению. Мы говорили об этом в главе, посвященной казусу Абеляра, поощрявшего в своих проповедях разум как средство укрепления веры в противовес безверию, что в итоге только усилило безверие. Подобная опасность исходит из того, что любой критический дискурс «про предмет» легитимирует предмет в актах речи, а также – из того, что именно постмодерный дискурс справляется с легитимацией критикуемого предмета эффективнее других, потому что имеет свойство тавтологически замыкаться на самом себе, играя понятиями, символами, концептами, которые взаимно интерпретируют друг друга, не давая возможности прервать цепочки говорения. В итоге мы имеем дело с типичным эффектом террора: достижение благородной цели нелицеприятными средствами вытесняет саму цель. Борьба с сетью методами сети не всегда лечит подобное подобным, но часто лишь преумножает сеть. Апроприация неомарксизма глобализмом и превращение «левой» идеи Сорбонны 1968 года в леволиберальную («новые левые») является ярким тому подтверждением: легитимированные парадоксы между коммунистической утопией и неизбежной поддержкой капитализма обнаруживаем в динамике становления идей Ж. Деррида, С. Жижека, Ж. Делеза, Л. Альтюссера, Дж Батлер и многих других ориентированных на Маркса «постмодернистов», «неомарксистов», «постмарксистов».

Тем не менее, избыток самости способен к объективации в языке и сейчас активно артикулирует себя. Грани метамодерна представляют многие философские школы, имеющие отношение к фрейдомарксизму, критической теории, структурному психоанализу, антиглобализму: Франкфуртская, Бирмингемская, Монреальская, Британская, Люблянская, Французская. Их спецификой является то, что вновь обнаруженный субъект отличается как от фундаментального субъекта бытия, свойственного для классического консерватизма, так и от номадического субъекта неолиберализма, как от Эдипа, так и от Анти-Эдипа, как от этического героя, так и от эстетического. Субъект-избыток прокладывает себе третий путь между культурой Слова и культурой Образа, знанием и чувственностью, трансцендентной рациональностью модерна и имманентной визуальностью постмодерна, «правым» и «левым» движениями, либеральынм и консервативным проектами, которые, конкурируя, тем не менее, составляют амбивалентное единство в глобалистическом пространстве. Одной из ключевых сущностных характеристик метамодерного антропологического идеала, несомненно, возрождающего эссенциализм в противовес экзистенциализму, является этическая заинтересованность.

Современное состояние Франкфуртской школы, предшественниками которой были классики (И. Кант, Г.В.Ф. Гегель, М. Вебер, О. Конт, П. Тиллих, Э. Фромм, М. Бубер), а последователями не только постмодернисты, но и неоклассики (Ж.А. Миллер, А. Зупанчич, М. Божович, М. Долар, А. Бадью, Ю. Хабермас) характеризуется комплексным взаимодействием позитивной диалектики марксизма с негативной онтологией психоанализа, негативной диалектикой постмодерна, классической метафизикой. Апроприация достижений Франкфурта глобальным неолиберализмом несколько затемняет его богатый методологический потенциал в аспекте проблем бытийности, субъектности и нравственности. Седьмая Международная конференция по критической теории в Риме в мае 2014 года актуализировала романтический и консервативный периоды развития школы, отмеченные именами В. Беньямина, М. Хоркхаймера и Т. Адорно, а не радикальный, прошедший под знаменем Г. Маркузе, кумира постмодернистской молодежи. Одна из виднейших представительниц последнего поколения Франкфуртской школы, профессор Университета Вандербильта Идит Доббс-Вайнштейн (США), активно реанимирует модерную модель субъекта, который отдаёт предпочтении традиции перед автономией личности, но традиции добровольно учрежденной, субъективно избранной и лишенной монополизма автаркической мысли[239]. Мир, переутомлённый инаковостью, от волюнтаристского отличия переходит к идеалам тождества, солидарности и единства. Философскому разуму открывается символический характер современного неолиберального насилия, проявляющегося не в травматическом ударе по идентичности, а в дистанциировании от идентичности, приобретающей непроницаемый, «гладкий», лишенный «расщелин» облик фантазмического иллюзорного компенсатора. Помимо политики идентичностей критике подвергается фальсификация исторической памяти посредством политической рекламы в глобальных медиа, определяющих контент сообщения для массового потребителя. Метамодерн переходит от коммуникативного («чистого») события, предопределенного знаковой коммуникацией, к истинному (онтологическому событию), к хайдеггерианскому стоянию в просвете бытия, к метафизическому разрыву.

Метамодерн возрождает одновременно религиозно-этического и рационалистического субъекта. Вера и разум, теология и философия, чувство и долг, знание и нраственность составляют в метамодерной антропологии тождество, напоминающее нам про классические идеи «религии разума» И. Канта[240], «философской веры» К. Ясперса[241], «всеединства» В. Соловьева[242]. Особую актуальность приобретает идея М. Хоркхаймера о значимости позитивистского критического академизма Г. Риккерта и М. Вебера в противовес герменевтической интуитивной эмпатии «наук о духе» В. Дильтея[243]. Мыслительный синкретизм уступает место принципу ясности, отличающей картезианского субъекта. Субъект должен быть независимым не только от рыночной гегемонии, которая строится на психической экономике, но и от собственных желаний, отчуждаемых от субъекта в пользу машины. Несомненная правота Т. Адорно состоит в разоблачении трагической негативной диалектики Запада, состоящей в том, что люди расплачиваются за расширение своей власти над предметами отчуждением от этих предметов и от самих себя[244]. Несомненная правота Г. Маркузе состоит в том, что современное общество потребления уничтожает творчество не путем замены его на товарные отношения, а путем превращения творчества в символический товар[245]. Экономика из чисто внешней, материальной, сферы становистя сферой психической, символической, связанной с переживаниями фантазмов, а искусство апроприируется спонсорством, превращаясь в артосферу как сервисный придаток рынка.

В условиях тотального захвата мира принудительной эстетикой рынка свобода волевого морального решения отказаться от либеральных «свобод» становится свидетельством духовного «совершеннолетия» человечества, способного освободиться от наслаждения Другим ради альтруистического служения ему. Аскетический жест избавления от желаний знаменует этический поворот, пришедший на смену визуальному повороту. Долженствование добровольного самопринуждения сменяет желание, наслаждение, очарование и переживание. Огромную роль в этизации сознания современного человека играет не только условно «левое» крыло антиглобализма, представленное постмарксизмом и критической теорией, но и условно «правое» его крыло, связанной с русским традиционализмом. Предлагаемая нами срединная, левоконсервативная, идея помогает человеку одновременно избавиться от идеологии рынка, прекратив желать, и выйти на альтернативный идеологический путь, связанный с религиозно-духовными смыслами, которыми не занимается чистый критицизм. Левоконсервативная идея сочетает ценности критики и ценности апологетики и выводит на позитивность, превращая временность в пространственность, парадигму в синтагму, партикуляризм в универсализм, диалектику в метафизику, синтез в разрыв – путем утверждения амбивалентного единства сингулярности и универсальности истины, равенства личной и всеобщей воли, единосущности человека и человечества, Сына и Отца. Истина не символизируется в языке до конца, образуя вакуум в его символической структуре, «зависая» между репликами и «плавая» в паузе. Она – высказанная и невысказанная одновременно, язык – блестящ и убог относительно истины бытия, относительно духа целого.

Непознаваемость истины как разрыва делает окончательно очевидной лишь негативную универсалию всеобщей неудовлетворённости несправедливостью мира, который разочаровывает. С данной универсалии начинается расшивка субъекта постмодерна, однако она указывает на его дальнейшую перепрошивку в традиции. Разрыв с негативной диалектикой создает успешные предпосылки для учреждения нового диалектического ряда. Потому от негации мы переходим к позиции, от пустоты к полноте, от неудовлетворённости к любви, добру, красоте, правде. Всеобщие ценности человечества в целом оказываются связаны с неповторимой единичностью личного события. Так, сквозь негации критической теории имплицитно проступает позитивная традиционалистская проблема соборности – нерасторжимой связи индивидуального и коллективного, общего и отдельного, закономерного и случайного начал. В секулярных коннотациях соборность носит имя универсальной этики, этики социальной солидарности, а в мистических коннотациях – имя Бого-человечества, метафизики всеединства и единосущности.

Субъект реализует себя через целое, расширяя свои возможности до космических пределов, целое воплощается в каждом отдельном человеке. Нерасторжимая связь Отца и Сына, микрокосмоса и макрокосмоса, соответствует идеалам Святой Троицы в христианстве, которые в социуме воплощаются в модели симфонии, «соборноправия» у В.В. Зеньковского[246]. Потому подчеркнем, что теория метамодерна – это не только дерзкий разум критического субъекта, подвергающий своему разрушительному воздействию любую систему, но и смиренная интуиция верующего и любящего субъекта, подчиняющегося всеобщей воли путем сердечного переживания традиции Отца. Структурный психоанализ трансформируется от расшивки к перепрошивке личности, не только выходя из герметического круга ценностей, но и входя в него заново, дополняя гносеологию онтологией, а критику – этикой.

С точки зрения теологический диалектики диалог универсального и сингулярного начал соответствует триаде движения духа от первоединства через разъединение к возъединению. Об этом писали Л. Карсавин[247] и многие другие философы, которые занимались изучением динамики взаимодействия феноменов от центризма через децентрацию к новому центризму, например, Ю.М. Лотман[248]. Тезис здесь полагает себя в слепом подчинении, в бессознательном единстве Отца и Сына, антитезис – в осознании, в отличии, синтез – в возвращении блудного Сына к Отцу посредством субъективации традиции. Следуя гегельянской триаде, мы движемся от формы через содержание к форме, от текста через подтекст снова к тексту, от онтологической очевидности события через его деконструкцию до новой онтологической очевидности, исходя из того, что всё тайное лежит на поверхности сознания, бытие непосредственно артикулирует себя через язык, Реальное манифестируется через Символическое. Сочетание многообразных методов гегельянства, кантианства, марксизма, лаканизма и дерридианства придает метамодерну видимость противоречивости, но за кажущейся эклектикой скрывается глубокая онтология, ориентированная на закономерность реставрации субъектности, самости, бытийности.

Значительное влияние на становление диалектического метода метамодерна оказало искусство: жест кругового движения от очевидности к очевидности содержит литературный прием «остранения», введенный В. Шкловским для обозначения способности некоторых писателей (Лев Толстой, Антон Чехов, Марина Цветаева, Борис Пастернак) видеть привычное и повседневное (пятно на обоях, утро в деревне и т. д.) в новом необычном ракурсе, когда всё обыденное, невзрачное, рутинное предстает неожиданным, необычным, новым, оригинальным, чудесным, дивным, странным[249]. Остранение побуждает не искать новое, а осознавать новизну в данности наличного, вырабатывая новый взгляд на очевидное. Остранение активно применяется в режиссуре Д. Линча, в герменевтике подозрения, в критической теории.

Ключевая методическая процедура метамодерна, разработанная в рамках теории кино С. Жижеком[250], представляет собой движение разума от первой мысли к первому сомнению, от первого сомнения ко второй мысли, от второй мысли ко второму сомнению и от второго сомнения обратно к первой мысли. Не стоит себя обманывать, полагая, что сущность является секретом. Она предстает прямо перед нами, необходимо лишь принять её. Защищаемая нами традиция представляет собой истину, которая очевидна, привычна и кажется нам банальной, но мы диалектически возвращаемся к ней путем остранения, вновь переживая её как чудо. Критикуемые нами транснациональные тайны движения капитала также лежат на его поверхности и не требуют изощренных конспирологических спекуляций. Если человек говорит и действует непристойно, он – действительно непристоен. Власть не скрывает своих тайн, обыгрывая зло посредством юмора. Конспирология уступает место констатации, всякий Другой является Другим, то есть, – тем же. Это возвращает нас от политики идентичностей к этике солидарности, от риторики отличий к метафизике сходства, от плюрализма назад к монизму. С точки зрения диалектики диалога, когда субъект постепенно приближается к Иному, онтологизируя его через стадии Чужого (дуализм, Воображаемое), Другого (плюрализм, Символическое), Ближнего (монизм, Реальное), меняется и понимание фигуры посредника, Третьего, при помощи которого происходит сближение. Третий трансформируется из диалектического синтеза – в метафизический разрыв, из внешней собирательной силы согласования означающих и поиска партнерами по коммуникации рационального компромисса – во внутреннее «сердечное» переживание друг друга. На высшей стадии диалога диалектика становистя метафизикой: сближение обходится без поэтапного согласования, осуществляясь в моментальности радикального разрыва со стереотипами Иного. Фигура Третьего смещается из Символического (Суда) в Реальное (Благодать). Это не исключает синхронизации ролей Третьего как Судьи и Второго Другого в сочетании чувства долга и влечения сердца. Синхрония и диахрония, статика и динамика, покой и движение, пребывают здесь в единстве.

Двойные, универсалистские и традиционалистские приоритеты современного метамодерна являются альтернативой неолиберальному тренду. Чтобы воспрепятствовать превращению критической теории в леволиберальный проект, необходимо ее сочетание с традицией. В предлагаемой нами левоконсервативной оптике критическая теория является прологом к религиозной философии. Логика абсурда, свойственная для психоанализа, прерывающего символический дискурс, сходна с логикой апостола Павла, разрывающего с античным давлением рациональности и с иудейским давлением мистицизма ради бессмертия (Воскресения Христа) – места, где для смерти нет места, присутствия субъекта в истории. Критическая часть метамодерна позволяет нам осознать, что в современном мире традиция больше не является репрессивной силой, наоборот, она является форма выражения протеста субъекта против нового тоталитаризма либерал-демократии. Метамодерн психоаналитически расшивает сознание и обнаруживает за его темными страстями божественное, универсальное, всеобщее, которому необходимо добровольно подчиниться (Отец) и которое одновременно вызывает смиренную любовь (Сын). Чувство дополняется долгом, переживание сердца – усилием воли, инновация разрыва с ценностями находится в гармонии с традицией возвращения в ценностное пространство.

Глава 5

Второй финал

5.1. Новое осевое время: от Этоса к Логосу, от Логоса к Этосу

Кризис культуры представляет собой смену ценностных парадигм, которая переживается субъектом как радикальный метафизический сдвиг и воистину космическая трагедия. Человек сталкивается с опытом смерти, с разрывом означающих, с коротким азмыканием знаков своей картины мира, с Реальным. В результате кризиса на смену одной смысловой системе приходит другая, синхронический разрыв с предыдущим символическим порядком является предпосылкой для становления нового ценностного ряда в диахронии. Кризису предшествует длительный период энтропии, в процессе которого система ритуально самово-спроизводится, используя апроприированную оппозицию, но с каждым разом циклы перезагрузки всё короче и даются они всё труднее. Агония системы всегда сопровождается утрированной агрессией со стороны ее адептов, стилистически выраженной в иронии, гигантомании, гротесках, некрофилических обазах культуры: зная, что она гибнет, гегемония гиперболизирует свои формы.

Либерализм – не исключение. Сейчас происходит кризис глобальной кульутры неолиберального постмодерного общества. Зная, что им надлежит уйти в небытие, идолы либерального театра «на прощание» становятся особенно агрессивными. Агрессия гегемонии вызывает агрессию революционной контргегемонии, идущей на смену «старому порядку»: так, на смену либеральному порядку приходит неоконсерватизм, принимающий зачастую весьма радикальные формы. В этих условиях очень важно помнить о нравственности. Человек грядущей эпохи неомодерна, симптомы которой проступают уже сейчас, – это одновременно этический и рациональный субъект, в котором сочетаются чувство и знание, долг и скепсис, разум и вера, Логос и Этос. Критическая теория и метафизика, философия и богословие, наука и религия, негативная и позитивная онтология, марксизм и христианство, психоанализ и мистицизм – синхронично и диахронично, синтагмально и парадигмально представлены в его картине мира: и как последовательные этапы истории его личностного сознательного становления, и как структурные топосы-субстанции его бессознательного и архетипов культурной памяти.

Критика глобализма требует серьезной новой рациональности, исходя из позиций которой будет осуществляться деконструкция неолиберальной гегемонии: для осуществления этих целей достаточным методологическим потенциалом обладают психоанализ и марксизм. Однако же, чтобы прервать дискурс господствующих символических означающих неолиберального постмодерна и освободиться от состояния потребительского наслаждения путем рациональной критической рефлексии, необходим базовый этический акт – нравственное волевое усилие субъекта, долженствование, самопринуждение. Выходить из плена терапевтических эффектов идеологии в Реальное – всегда больно. Выходить из плена идеологии желания – больно вдвойне. К выполнению долга человека побуждает чувство вины перед утраченным Отцом, тоска по Отцу и смиренная любовь к Отцу. Тоска, вина, смирение, любовь и долг – это категории этики. Но при этом инструментом деконструкции дискурса является всё же ratio, а не нравственность. Моральность, таким образом, выступает внутренней субъективной предпосылкой к началу мыслительных процедур и одновременно предстает их объективным внешним результатом, поскольку рациональная критика текущей действительности ведет человека к освобождению и одухотворению мира, к расшивке и перепрошивке, к возвращению Сына к Отцу.

Современный российский философ Илья Мавринский утверждает, что рациональность в Европе имеет моральные обоснования, произрастая из чувства вины и позора в условиях, когда текущая действительность побуждает к выработке новых средств её описания, а их отсутствие вызывает муки совести[251]. Моральные основания рационалистического дискурса предполагают возможность осуществления сократовской идеи нравственной силы знания даже в мире фантазмов: то, что родилось из этоса, – знание – диалектически может и должно вернуться в этос. Знание вырастает из чувствования, мышление ведет к трансформации переживания. Несмотря на то, что в оптике фантазмов раскрывается имманентная бесполезность знания для современного человека, в трансцендентном измерении знание не является бесполезным. «Осевое время» – время борьбы Логоса против Мифа и зарождения рационально-теоретического мышления – предполагало генезис философии из различных морально-экзистенциальных состояний человека: удивление Платона, сомнение Декарта, заинтересованность Гуссерля, немота Ясперса. В свое время Будда добавил к этому списку философогенных факторов страдание: знание рождается из универсальной неудовлетворённости миром, из чувства муки перед ним. Все эти философогенные состояния (удивление, сомнение, интерес, молчание, страдание) имеют отношение к одному и тому же состоянию – к травме как к выходу в пустоту вследствие прорыва Реального сквозь Символическое. Травма образуется в результате короткого замыкания и расхождения означающих символической цепи, а расхождение связан ос кризисом культуры. В жизненном опыте субъекта появляется неприрученная, избыточная реальность, которая не вписывается в обычные идеологические схемы, паттерны, клише, привычные понятия и объяснения. Эта реальность может быть внешней, может быть внутренней, но именно она наносит травму и провоцирует прорыв и семиотическое мигание. Вследствие прорыва предыдущее знание о мире больше не устраивает, поскольку не объясняет сложившуюся ситуацию. У человека не хватает слов, чтобы назвать эту реальность. Она реальность пробивается сквозь спайку символических нарративов, ранит, пугает, провоцирует, вызывает трение. У текущей парадигмы (в доосевое время – у мифологии) не хватает понятийного инструментария для её обуздания, подчинения Закону в лице имени языка. Происходит расхождение цепочки символических означающих, сбой в мировоззренческой программе, короткое замыкание Символического. Чувства абсурда и переживание хаоса, отчуждение и мука, опустошение и разочарование овладевают человеком, оказавшимся перед собственной пропастью, перед бездной Реального. Планом над хаосом, способом его преображения в космос, механизмом символической структурализации взбунтовавшегося мира становится новая парадигма – философия в целом – как Символическое Реальное в «осевого времени» – или же, если речь идет о более поздних эпохах, конкретные новые философские школы.

Сбылись утопические пророчества Карла Ясперса: современность повторяет осевое время, она является «новым осевым временем»[252]. Субъект оказался в кризисной ситуации сбоя, когда мифология неолиберального постмодерна больше не объясняет мир. Происходит крах глобализма, его системное крушение на всех уровнях, и обнажается травматическая правда Реального. Оказавшись в экстремальных жизненных обстоятельствах и испытывая пограничное расстройство, субъект начинает вырабатывать новый логический инструментарий для удовлетворения своей этической вины, онтологической тоски, экзистенциальной муки. Очень важно отметить, что философия не является паническим эскапистским средством, которому человек прибегает из страха. Всё решает не страх, а трепет: не столько стыд перед лицом Другого (хотя, и он тоже), сколько вина, связанная с самостью. Это – не просто иллюзорная компенсация новым Воображаемым утраченного старого: это – осознанное вхождение в герменевтический круг нового Символического, чья ценностная иерархия вырабатывается из самости путем волевого усилия. Именно таким мы видим универсального субъекта будущего на пути от субъективной нехватки к объективному присутствию, от пустоты к полноте, от негации к позиции, от разрыва к синтезу, от противостояния к возвращению, от истории в историю. Воскресение традиционной истории возможно на новом диалектическом витке после конца той «истории», которая никак не может закончиться, той фукуямовской глобалистской истории, которая огласила, что «закончилась», но на самом деле начала мучительно и репрессивно самовоспроизводиться, и именно с ней мы сейчас долго прощаемся.

Конечно, идол театра никуда не исчезнет из человека: Воображаемое составляет имманентное свойство структуры его психики и её необходимый топос. Неомодерн также выстроит свое воображаемое пространство. Эстетика, лишившись своей принудительности, снова уйдет в классический модерный избыток, но человек метамодерна диалектически будет нести в себе постмодерного эстетического Анти-Эдипа, подобно тому, как человек постмодерна нес в себе этического Эдипа. Возвращение к традиционной этике в её буквальном повторении – невозможно: человек после постмодерна уже не может мыслить так, как он мыслил до него, дигитальные технологии распространены, информатизация состоялась. И мы не говорим сейчас о золотой середине между двумя берегами, мы говорим о полном отсутствии берегов, то есть, не о компромиссе между одним и другим, не о некоем Третьем, а о разрыве, о синхронном присутствии модерна и постмодерна, которые, взаимно нейтрализуя друг друга (синтез), образуют предпосылку для зачатия нового каузального ряда (скачок).

Ценностные спектры рационально-моральной античности, мистической литургии религиозного средневековья, эстетического Ренессанса, сциентистского modernity, постмодерного карнавального юмора синхронно сойдутся в нулевой точке удивления и трепета перед лицом нового, чтобы человек смог обнулить их и порвать с ними всеми одновременно ради собственной самости как избытка и нехватки, как истинного события в истории, то есть, – вне-пребывания, экзистенции, трансценденции, бессмертия. Но здесь нет ничего от интегральной эзотерики двадцатого века, потому что речь идет не о глобалистской версии крипто-мистической медитации о транскультуре, а о сотворении себя человеком заново, вне глобального мира. Речь также не идет о классической философии диалога «всех со всеми», на «плюральных» основаниях, – скорее, речь идет о структурной трансформации диалога в аспекте его субъективации и универсализации. В неомодерне диалог избавится от постмодерных искажений, свойственных обществу либеральной толерантности.

Разочарование в философии диалога, коммуникативным сетевым экстазом, вновь актуализирует в оптике неомодерна гегельянскую мысль Владимира Соломоновича Библера о синтезе онтогенеза и филогенеза в педагогике – в системе воспитания человека в ритме большой истории[253]. Сингулярность отражает универсальность: на территории субъекта макроистория и микроистория сходится, человек проходит в своем индивидуальном развитии те же этапы, что человечество – в коллективном. Античность соответствует детству личности, средневековье – отрочеству, модерн – юности, постмодерн – отклонению от идеалов детства, отрочества и юности в момент возрастного кризиса. Конечно, адеквации эти являются весьма приблизительными, отражая склонность ребенка к образно-пластическому мышлению, свойственному для эллинов, склонность подростка – к чисто умозрительному теоретизированию, свойственному для человека средневековья, склонность юноши – к рационализации жизненного опыта, свойственной модерну. Воспроизвести в онтогенезе филогенез – довольно сложная задача для Воображаемого, для метафоры зеркала, коей является человек. Трудно быть зеркалом мира, чтобы мир стал зеркалом Я, потому что отражение не схватывает отражаемого, объемлющее не становится объемлемым. В этом тайна Боговоплощения в софиологии и бессилие языка в семиотике.

Безусловным преимуществом диалогической философии, педагогики, антропологии является гетерохронность – синхронизация диахронических спектров в одновременность мгновения. Гетерохронность является признаком поворота от парадигмы истории к синтагме памяти: история идей уподобляется истории искусства, в которой нет «лучших» и нет «худших» произведений мысли, ибо, в отличие от продуктов научно-технического прогресса, они представляют собой уникальные и самоценные замкнутые гештальты: гештальт Платона, гештальт Спинозы, гештальт Гегеля. Отличие данной позиции от циклизма, диффузионизма и релятивизма, свойственных для постколониальной парадигмы, состоит в том, что мораль и культура здесь не релятивируются в зависимости от контекста, приобретая характер замкнутых, изолированных истин-монад. Наоборот, все якобы «закрытые» культуры как духовные субстанции в пространстве, оказываются связаны общими архетипами и универсалиями, что дает возможность диалогу прорваться в универсализм и нарушить чистый плюрализм Шпенглера. Универсалии проявляются в общих для всех цивилизаций, систем морали и культур «проклятых» гетевских вопросах, которые Библер назвал «детскими», связывая их с «точками удивления» – аналогом семиотических нулевых фонем[254]. Нулевая фонема – пустота как предпосылка новой полноты – больше, чем компромиссная мета-позиция Третьего в диалоге Я и Другого. В платоновской точке удивления зачинается философия как новый каузальный ряд миропознания: то есть, речь идет о номинации вакуума в символической структуре, в котором пребывает субъект истории – человек. Человек как избыток и нехватка – вот то общее, что связывает изолированные народы, вот, с чего начинается радикальный метафизический разрыв в статике и «осевое время» Логоса в динамике.

Диалектический синтез и метафизический разрыв как проявления революции и консервации, охранительного традиционализма и инновационной этики универсализма, оказываются связаны. Дело не только в том, что будущее рождается в прошлом, а прошлое – в будущем. Дело не только в наличии субъекта как избытка по отношению к символической игре структур, который экзистенциально переживает традицию, субъективируя её сущность и делая историческую память о ней вечно юной, современной и живой. Единство универсализма и традиционализма истекает не только из субъективности, но и из общей онто-гносеологической динамики: наше мышление, конституируя бытие, движется от негативной диалектики постмодерна условно «назад», к позитивной диалектике модерна, а потом, опускаясь из времени в пространство, следует к негативной онтологии разрыва, чтобы, оттолкнувшись от пустоты, воспроизвести самость заново, в онтологии избытка и присутствия, свойственной уже для неомодерна.

Субъект как избыток из собственного Ничто строит новую систему ценностей в соответствии со своей самостью, прерывая дискурс текучих и текущих означающих. Революция и традиция сходятся в человеке. Кроме того, поскольку всякое имманентное движение имеет трансцендентный источник, в всякий исток развертывается в поток, диалектика сходится с метафизикой. Синтез предполагает слияние избытков от предыдущих этапов развития, зачастую избытков, противоположных друг другу. Они взаимно нейтрализуют друг друга, и в результате синтеза образуется пустота – вакуум в символической структуре, нулевая точка, разрыв. Из этой радикальной пустоты, прервавшей диалектический поток и вышедшей в метафизическое Ничто, происходит запинание нового каузального ряда – это и есть диалектический качественный скачок.

Владимир Библер очень четко уловил упомянутое единство позиции и негации, диалектического синтеза и метафизического разрыва, универсального и партикулярного начал[255]. На организованных в школе диалога культур межклассовых уроках встречались не просто ученики: встречались живые воплощения различных цивилизационных традиций – натуралистический эстетизм античности приходил во взаимодействие со средневековой метафизической моралью, а также с рациональной прагматикой модерна. Каждая из этих персонифицированных культур, вочеловечиваясь через живое переживание архетипа, обретала личный голос, способный раскрыть её универсалистический, мировой, космический потенциал: сливаясь вокруг общих вопросах об универсалиях, культуры выходили в не-предзаданность пустыни Реального – в фокус Ничто, в «точку удивления» как начало платоновской философии, в то, что именовалось феноменологическим «миром впервые» (радикальный разрыв). Когда разные культуры голосами разных героев отвечали на одни и те же вопросы, сходясь в нулевой фонеме семиотический осей времени и пространства, они взаимодействовали вокруг фундаментальных понятий Бога, истины, природы, общества, числа и так далее – понятий, определяемых через друг друга, по Канту. Ответы разнились, но это и было единством во многообразии и многообразием в единстве.

Примечательна фигура Третьего, который обычно выполняет функцию посредника в диалоге культур. С точки зрения позитивной онтологии божественного присутствия в роли Третьего выступают универсалии культуры – платоновские эйдосы, юнгианские архетипы, картезианские «врождённые идеи» – которые, будучи символами метафизического всеединства человечества, далее эманируют, ниспадая, от общих понятий к частным. С точки зрения философии времени культурные ценности дробятся, распадаясь на дочерние структуры[256], по мере нисхождения из пространственной системы координат в парадигму темпоральности и превращаются в некий собирательный образ Закона – Суда истории – мерила сравнения своих и чужих, критерия культурной компаративистики, симптома Иного, легитимированного отличия. Негативная онтология позволяет открыть Третьего как вакуум, пустоту, Ничто, мир впервые. И, наконец, онтология избытка, видя в Третьем Реальное, воплощает его в субъекте – в каждом отдельном сингулярном индивиде, который раскрывает в себе универсальное начало любви. Третий живет не в сознании, а именно в бессознательном. От состязательности и ненависти через толерантность он движется к любви и солидарности. Субъективация Третьего представляет собой десублимацию – процедуру возвращения Третьего из Символического и Воображаемого (универсалии, культура, история) в Реальное (субъект, травма, любовь, самость, архетип). Одновременно субъективация Третьего – это универсализация, ибо субъект обнаруживает себя в качестве носителя всеобщего космического начала.

Третий как внешняя объектная сила исчезает. Иными словами, Третий пребывает не вне пространства диалога меня с Другим, а внутри него. Третий как Реальное – это «Второй Другой», достояние субъективности каждого из нас. Субъективация Третьего, присутствующего в бессознательном, превращает диалог из вежливой коммуникации в альтруистическую любовь вне символических означающих. Посредничество несет опасность усредненности, а усредненности – посредственности: грань между мудростью центризма и хитростью конформизма – весьма тонка. Если компромиссная рационалистическая мета-позиция «меры здравого смысла» превращается в мещанскую пассивную толерантность, в конце концов, отдающую предпочтение самой темной стороне конфликта в силу страха перед агрессивностью, то «Второй Другой» чем-то сродни биполярному расстройству, священному безумию, юродству, сумасшествию. Внутренний Третий синхронно, одномоментно пребывает в каждом из участников диалога или конфликта, синтезируя и взаимно обезвреживая их интенции, выходя в нулевую точку и оттуда выстраивая самость заново. При этом осуществляется четкий бинарный выбор самости как абсолютного нарратива в свете её предстояния Другому: в условиях реставрации Отца как формулы самости плюральная логика эстетического постмодерна – невозможна. Релятивизм себя исчерпал.

Логика релятивации уступает место фундаментальным основам онтологии, предполагающей взаимную связь дуализма и монизма. Мы более не мыслим множественно, категорией относительных правд: истина пребывает либо на одной из противоборствующих сторон, либо на другой. На высшей стадии одухотворения мы начинаем понимать тождество Ближнего как Откровение: истина содержится внутри каждой из сторон в разной степени своей выраженности и искаженности, приближенности или отдаленности. При этом истина более не является сама по себе чем-то контекстуально относительным, раздробленным и частным. Свет есть свет, в нём нет никакой тьмы, он имманентно находится на своей стороне. Не существует «множества истин». Бог – самосущ, самодостаточен и самотождественен, истина – базовая, единая и общая для всех, каждый может выражать или предавать её. Это и есть монизм, к которому сходится дуализм. Обе стороны могут по-разному интерпретировать и понимать универсальную истину, находиться в разной степени адекватности относительно нее, но нам следует выбрать ту сторону, что наиболее приближена к истине, потому что, если мыслить дуалистически, эта сторона и есть – несовершенная и несовершённая в своём профанном проявлении сакральная истина. При этом к другой стороне мы можем сохранить внутренне доброе отношение, добиваясь прощения даже на войне, ибо противник в христианских коннотациях предстает как гротеск истины, ее искаженная копия, подвергающаяся расшивке, исцелению, принудительному лечению, противлению его заболевания силой.

Подобно капле соли, истина «заражает» собой всю «воду» языка и растворяется в ней. Оттенки и полутона не работают в пограничных условиях смерти, болезни, войны, кризиса, предела. Это – экзистенциальная ситуация вины и ответственности, выбора и его искупительных последствий. Нам необходимо этически выбрать между светом и тьмой, добром и злом, правдой и неправдой. Третьего как систуации компромисса, меры, усреднения – в буквальном диалогическом смысле – больше не дано. Мыслить дуально и выбирать сторону – гораздо сложнее, чем мыслить плюрально и возвышаться над схваткой сторон, если дуализм наследует плюрализм и является зрелым дуализмом, а не предшествует идее множественности. Неомодерн с его возрождением модерного дуализма – это следующий диалектический виток после постмодерна. И этот бинарный выбор возрождает принципиальность Сына, его способность к поступку во имя Отца.

Десублимация и субъективация Третьего в диалоге, его смещение обратно в бессознательное, превращает диалог в глубинное духовное общение в универсальной истине, в преодоление любовью ненависти, в попрание смертью смерти – в саму жизнь, в само бытие. Если уподобить диалог с Иным процессу возвращения к Отцу как к «своему Другому», мы можем увидеть созвучия стадий обеих процедур. Так, в диалоге имеет место постепенное приближение к Иному через стадии Чужого (врага), Другого (чудака) и Ближнего (друга, брата). Стадия Чужого, основанная на идентификации с Тенью, созвучна стадии сшивки в отношениях с Отцом. Стадия Другого созвучна расшивке, осознанию отличия. Стадия Ближнего – это стадия перепрошивки, возвращения к Отцу как к Себе Самому. Соответственно, образ Третьего по мере одухотворения Иного становится все более субъективным: от воображаемых универсалий культуры через Символическое, Суд, Закон, Историю как орган контроля отличий до Третьего как эмпатии, сопереживания, любви, внутренней субъектности, выраженной в Реальном. Иногда сближение с Иным как с Ближним может осуществляться мгновенно, без предварительной эволюции: путь к Отцу также может быть сокращен, но в любом случае он исполнен значительных нравственных усилий, требующих не только радикального разрыва в ситуации травмы, но и времени, темпоральности, длительности, синтезирования.

В процессе перехода от сшивки через расшивку к перепрошивке на уровне диалога Отца и Сына (человека и Бога), от Чужого через Другого к Ближнему на уровне образа Отца, от Воображаемое через Символическое к Реальному на уровне психики и перцепции Сына, диалог движется от трагедии через комедию обратно к трагедии. Библер называл диалог культур «трагедией трагедий», но мы бы предпочли назвать его трагикомедией. В диалоге, как и в любви мы приходим к опыту синхронизации и гетерохронности сакрального и профанного, высокого и низкого, трагедии и комедии. Результатом воздействия высокой комедии любви является представание человека как универсального субъекта, способного в равной степени к рациональному объяснению и к интуитивному пониманию событий, то есть, способного к Логосу и к Этосу, к расшивке и перепрошивке, к метафизике и диалектике, к знанию и долгу, к вере и разуму, к философии и богословию, к новации и к традиции, к феноменологии и аксиологии, к разрыву и синтезу. Когда в человеке сочетаются позитивизм и мистицизм, математика одухотворяется поэзией, язык обогащается молчанием: осуществляется мечта Витгенштейна об одновременном пребывании в языке и вне его, мечта Хайдеггера о нахождении в аксиологическом круге и вне его, мечта Сократа об этических основаниях рационального знания.

5.2. Поколение героев и катастрофа

Пристальный взгляд на человека эпохи неомодерна – универсального субъекта события истины, в котором всеобщее переплетается с единичным и обращается к Отцу, – требует конкретных методологических разработок в области некоей новой антропологии. В противном случае мы ограничимся только деструктивной критикой идолов театра. Мы осуществим разрыв с постмодерном и оставим вакуум, находиться в котором невыносимо. Потому, естественно, что нужны и новая философская антропология, и новая аксиология, и даже новая политическая идеология, которые «не убоятся» быть ценностно предвзятыми, памятуя о том, что наиболее идеологичным является мнимо непредвзятый «конец истории Фукуямы», оглашающий отсутствие любых идеологий и погружающий нас в самое ядро одной из них – неолиберальной. Концепт разрабатываемой нами философии о человеке будущего ориентирован на синтез онтологии пустоты и онтологии присутствия: Реального Лакана и Возвышенного Канта. Подобные опыты уже имели место в ориентированных на Лакана Люблянской и Французской психоаналитических школах, но мы пошли дальше, по метафизическому пути русской религиозной философии. Если светские психоаналитики ограничивались сублимацией бессознательного в сферу нравственности, мы попытались наполнить само бессознательное нравственностью. Это – довольно смелый шаг, если учитывать, что до этого психоанализ, продлевая инерцию фрейдизма, видел в бессознательные исключительно тёмные глубины прикрытой знаками языка пустоты.

Постмодерн стигматизировал классическую модель рационально-этического субъекта модерна – Эдипа. Пройдя искушение ницшеанским дискурсом Анти-Эдипа, человек утратил вкус к подлинности события. Постмодерн играл только с темпоральностью, только с потоком, только со временем, но при этом он утратил историю, потому что диалектика рождается из метафизики, событийность – из памяти, конечность истекает из бесконечности, а не бесконечно ткётся из означающих. Идеал постмодерна, отказавшегося от идеалов, – это номад, вечный кочевник культурами, космополит, Одиссей без Итаки, лишенный дома бытия. Бытийность, вытесненная в избыток, слишком долго сопротивлялась чистой темпоральности, истинное событие противилось ассортименту коммуникативных событий.

В мире постмодерна фантазм смерти является маской для фантазма комфорта, а фантазм комфорта – маской для фантазма смерти. Национализм как выражение Танатоса скрывается под конформизмом и наоборот: потакание Тана-тосу может быть продиктовано желанием приспосабливаться. Сначала субъекта провозглашают «яркой индивидуальностью» в мультикультурализме, лишая цивилизационных корней, чтобы затем поощрить в нем чудовищный этнический реванш и напрочь лишить индивидуальности. Но акт комедии уже осуществлен: репрессивный смех либеральной иронии отринул трагический пафос традиции, следовательно, работать необходимо с тем, что есть, – с атомарным субъектом. Субъект должен (в аспекте долженствования) артикулировать позицию – при помощи языка выразить невыразимое, выразить самость. Пожалуй, именно это больше всего и пугает человека, привыкшего стесняться своей принципиальности, чтобы не быть обвиненным сторонниками толерантности в «нетерпимости». В лучшем случае, артикуляция аутентичности превращается в идентичность напоказ, в публичные игры с принципиальностью.

Артикулировать себя – это непублично подтвердить верность себе, не редуцируя свою самость ни к постмодерной оптике перформативного наслаждения, ни к ретроспективной оптике административного подчинения. Субъект как самотождественность не захвачен ни одной из гегемоний, он выпадает из всех логик, зримо и незримо присутствуя, но не позволяя себя представить. Вплоть до того, что он отказывается представляться даже «вакуумом», ибо вакуум – это тоже имя. Субъект самости не имеет имени, ибо именовать означает утрачивать, он – само Реальное, ускользающее из символических означающих. Монологический прогресс, постмодерная ирония, космополитизм, транскультура, либерализм, глобализм, плюрализм, ностальгический консерватизм, этнический радикализм – все эти модели человека оказываются проектами прошлого, отработанными и отрабатываемыми с разной степенью травмы. Мы находимся на изломе. Системный кризис, охвативший общество, теряющее веру в средства своего описания, проявляются в чувстве вины перед Богом, перед Отцом, перед самой любовью. Из этого чувства должны родиться те муки совести, что будут достаточными для этического импульса к новому философствованию.

Неомодерн, или метамодерн, не исключает диалектического усвоения лучших достижений своего исторического оппонента и во многом учителя. Персоналистские ценности классического либерализма – свобода, жизнь, собственность – не теряют своего значения, поскольку тесно связаны с христианством, но уходят в небытие их глобалистические искажения: либерал-демократия, гедонизм, отчуждение. Способность потерять собственную жизнь ради высшей ценности – справедливости жизни для всех и каждого – перестает быть пустым звуком. Лояльные релятивисты не обладали этой способностью. Им на смену приходит генерация активистов истины – соавторов в совместном творчестве человечеством истинного события истории здесь и сейчас. Усилие, которое мы совершаем, связано с травматической действительностью подлинного исторического события. Оно – онтологически упрямо, потому что обладает собственной логикой и собственной внутренней правдивостью. Подлинное событие радикально отличается от всего что было до него, будучи открытием в науке или искусстве, в политике или в любви. Оно противопоставляет себя любым имманентным правилам игры. Одновременно – оно вечно и повторяемо, потому что опирается на опыт предшествующих истинных событий, образуя живую цепочку памяти. В подлинном событии сливаются метафизика открытия и диалектика повторения, отрицание и утверждение, синтез и разрыв.

Главное отличие истинного события от «личины»[257], которой является событие деструктивное и ложное, является сочетание в нем универсальности и сингулярности: оно предназначено для всех сразу и для каждого в отдельности. Этим и отличается фашизм от интернационализма: фашизм – корпоративен, заботясь об этническом или рыночном наслаждении для избранных ценой жизни других. Истинное событие пытается спасти других от смерти и от наслаждения смертью, поэтому истинное событие, если смерть попирается смертью, может быть принудительным. Так из истинного события рождается террор. Личина сочетает аморальные цели с аморальными средствами. Террор имеет моральные цели, но средства не выбирает, включая и противление злу силой. Увы, в истинном событии, могут содержаться признаки и элементы военного насилия, когда освобождать человека приходится против его желания, если человек или группа людей пребывают в состоянии патологической зависимости. Хирургия истинного события вводит его творца в состояние экзистенциального абсурда: он вынужден делать больно, обвиняться в преступлении, добровольно нести бремя вины и ответственности, лишаться наград и знаков отличия. Его вера рождает чудо, но не истекает от чуда, так как верить нужно без доказательств, без знамений, без свидетельств, черпая истоки веры в нулевой точке кенозиса. Убежденность веры сочетается с упрямством надежды и деятельностью, свойственной для любви. Три новозаветные добродетели здесь становятся определяющими: вера, надежда, любовь, или: убеждение, упрямство и деяние.

Наслаждение, свойственное для общества потребления, образует механический режим воспроизведения смерти. Выйти из-под власти наслаждения, выпасть из его цепочки означающих, – значит, обрести бессмертие в его высшем смысле слова. Чудо воскресения происходит «на территории» субъекта, когда мятущаяся сингулярность открывает в себе незыблемую универсальность – Реальное, Бога, самость, Отца. Апостол Павел никогда не рассказывал, как к нему пришло озарение: истинное событие в своем ядре осталось в сфере невысказанного, учитывая ограниченные возможности языка. Каждый человек перед своим личным Воскресением как субъекта входит в состояние кенозиса: личного переживания богооставленности, низведения себя в ничто с целью самореализации без какой- либо поддержки извне. Субъект творит событие, чтобы быть сотворённым событием. Забота об уязвимой истине Отца сочетается со всецелым доверчивым подчинением любящему Отцу.

Обращаясь к проблеме катастрофы в истинном событии, мы, вслед за А. Бадью, констатируем, что катастрофа возникает в том случае, если происходит абсолютизация силы истины[258]. Речь идет о ситуации, когда единожды найденное уникальное сингулярное решение (истина) объявляется эталонным образцом и начинает воспроизводиться и насаждаться. Событие содержит в себе истину, но, если изъять истину из события и объявить её всеобъемлющей, мы получим деградацию героизма в катастрофу. Бадью считал, что причина катастрофы как искажения изначально доброго, прекрасного, подлинного и возвышенного начала лежит в принципиальной неименуемости истины как вакуума в символической структуре. Избыточный элемент истинного события – это нехватка: он не может быть схвачен, назван, включен в язык, воспроизведен в ритуале. В чистой доязыковой реальности ситуации даже террор как жесткая плата за истину принимается как моральная необходимость, но уже в рамках номинации террор становится самодостаточной и опасной силой. Плагиат в искусстве, в любви, в политике, в науке – не допустим. Будучи повторенным, событие теряет верность своей первичной неприкосновенности, теряет истинную цель. Лишенное цели, оно прибегает к усилению средств: средства заслоняют даже не цель, а пустоту, оставшееся на месте цели. Катастрофа – это победа террора над истиной, средства над целью вследствие повторения истины бесконечное количество раз.

Аморальные средства борьбы за благородную цель гуманизма в социальных практиках зачастую являются неизбежными. Любое истинное событие таит в себе опасное ядро террора в том смысле, что представляет собой радикальный решительный шаг по разрыву с инерцией предыдущих событий. Трудно дискутировать вокруг блага насильственности, если речь идет о ни в чем не повинных людях. В отличие от легитимного наказания преступника Законом, насилие стихийное всегда имеет тяжелые аморальные последствия. Но возникает вопрос: можно ли было наказать Третий Рейх «законными и лояльными» методами, апеллируя к дипломатии и праву там, где сжигали еврейских детей, там, где речь шла о поимке израильской разведкой Эйхмана? Ответ – очевиден. Истинное событие предполагает не только любовь, но и принуждение к любви, как это ни цинично звучит. Опыт истории в данном случае может помочь смягчить радикальные порезы в осуществлении хирургии, выступив в роли лекарства: диалектический синтез апеллирует к памяти и помогает корректировать индивидуальную парадигму развития коллективной синтагмой. Традиция является неизбежным дополнением к революции, которая сама по себе является традицией в диахронии сдвигов. Кроме того, традиция заполняет открытый вакуум в структуре новыми и одновременно старыми ценностями. Именно поэтому мы и говорим о важности взаимодействия универсальной этики с традиционной метафизикой. Нужно уметь сочетать языческую доблесть с христианской милостью. Тогда состоится поколение героев, а не террористов.

Необходимость сочетания революции и традиции позволяет критически переосмыслить опыт Бадью относительно недопустимости номинации. Если событие назвать, оно якобы обязательно перерастет в катастрофу, потому что включится в режим повторяемости и станет плагиатом, насаждаемым насильно, дутым и фальшивым. Если же его не назвать, у события не будет опыта прошлых катастроф и актов террора, и оно неминуемо станет новой катастрофой. Вакуум тут же заполнится репрессивными идеологиями, как это уже было с номинацией в глобализме левых движений. Возможным разрешением этой дилеммы является уникальная номинация события, которая исходит из его же природы. Неповторимое событие требует неповторимого имени, но что делать, если такого имени уже/еще нет в языке? Ответ – очевиден: оно должно быть изобретено/открыто/обнаружено заново философом, поэтом, художником, ученым, призванным давать имена вещам, «возвращать» событиям их подлинные сущностно значимые названия, как сказал бы Конфуций[259].

Мы полагаем, что номинация события только в том случае приводит к катастрофе, если имя для него выбрано из чуждого языка. Тогда образуется шпенглеровский псевдоморфоз – культурная конфигурация, которая обладает несовместимыми регистрами Символического и Реального, вещество с одним содержанием и другой по происхождению формой, совершенно чуждой и не подходящей данному контенту. В структуре псевдоморфоза событие как феномен Реального не обретает релевантную ему сублимацию в Возвышенном, оно объективируется искаженно и потому опустошается, его суть выветривается, его содержание выхолащивается. Например, если под событием понимать консервативную революцию, то возрождение традиции невозможно именовать ни старыми модерными названиями из арсенала ностальгического консерватизма, ни «новыми» (давно уже старыми, но именующими себя новыми) названиями из арсенала неолиберального постмодерна. В первом случае традиция обернется дутой и потому смешной трагедией, наполненной ретроградством, косностью и административными запретами, во втором случае традиция превратится в трагический фарс, в развлекательную трансгрессию смерти, осуществляемую самыми радикальными методами террора, которые поощряет глобализм, включающий в себя мультикультурно перекодированный этницизм, фундаментализм, расизм.

Разные пути мысли по-разному отвечают на вопрос об именах для истинных событий. Позитивная онтология апеллирует к платоновско-кантовскому канону истины, добра и красоты. Позитивная диалектика рассуждает об эволюции, прогрессе, интеллектуализации мира. Философия диалога обращается к экзистенциальному общению субъектов как предпосылке бытия во времени. Негативная онтология имеет дело с пустыней Реального, а онтология избытка – с субъектом, который является выразителем универсальной неудовлетворённости миром, порождающей чувства стыда, вины, тоски, стремление к освобождению и усовершенствованию.

Все эти ответы, безусловно, имеют значение в своем единстве, но и они не являются панацеей от инерции террора в осуществлении события и в превращении события в катастрофу. Конфликт с экранной культурой в постмодерне побуждает к разрыву с символическим порядком, который тотально захватил мир: обольщением, силой, внушением. Левые движения продемонстрировали свою несостоятельность и стали сервисным расширением к глобальному экрану. Такая же участь постигла и постигает и многие правые движения. И те, и другие превращаются глобализмом в экранное шоу. Это значит, что неомодерн как эпоха возрождения аутентичности истины, чтобы не повторять кровавый опыт истории, должен быть свободен от мстительного реваншизма жертвы, то есть, он должен быть лишен возможности получить некое консервативное имя от неолиберализма. Это возможно в коннотациях исключительно триумфальной памяти как исторической традиции, культивирующей великодушие к павшим и силу победителя. Вот почему религиозная персоналистская семантика Воскресения Христова, светским коллективистским аналогом которой является Праздник 9 мая, создает благоприятное смысловое поле для возрождения Традиции в России. В этом поле не должно быть места для рессентимента, ибо участниками этой событийности являются потомки победителей, а не потомки жертв, жаждущих отмщения. Номинация события должна происходить в соответствии с его сущностью, самостью субъекта, который является участником этого события и на основании общей соборной памяти, в которой личное не вытесняется коллективным, а коллективное – личным.

5.3. Проговаривая бездну: возвращение к сказанному

Приближаясь к концу книги, воспроизведем кратко её основные мысли, которые мы пытались проговорить, одновременно оставив недосказанными. Чтобы вернуться к подлинной онтологии, необходимо понимать, что негативная диалектика постмодерна, объявившая деонтологизацию, на самом деле обладает собственной, глубинной, отрицательной онтологией, связанной с глобальным контролем над хаосом, воплощенным в фигуре извращенного Отца машины. Сила идолов театра как раз состоит в том, что мы недооцениваем могущественную бытийную (анти-бытийную) силу симуляции, воспринимая симулякр как пустой знак – копию копии. Жан Бодрийяр, который критиковал постмодерн методами постмодерна, замкнул дискурс на чистой симуляции, дав единственный намек о ее «гиперреализме»[260]. На самом деле симулякр – метафизичен в том смысле, что он отражает наиболее глубинные слои нашего бессознательного (Реального) и представляет собой воплощенный в символе архетип Тени. Этот вывод истекает из структурного психоанализа процесса деонтологизации – не просто утраты бытием бытийности, но утраты бытием конструктивной созидательной бытийности в виде символических организующих параметров жизни, моральности и духовности, ценностей и универсалий. Цель и значимость человеческой жизни уступают место её переживанию, влечению к ней или от неё, наслаждению ею. Николай Бердяев справедливо заметил, что освобождение личности приводит к уничтожению человека, который погружается в безличный хаос[261]: речь идёт именно о Реальном.

Деонтологизация представляет собой кастрацию Символического – кризис традиционной системы ценностей, известный как «смерть Отца». Индивидуальность, сформированная эпохой модерна, представляет собой иллюзорный сценарий идентичности – Воображаемое (тип Эдипа). Наше Воображаемое в лице Эдипа уничтожает Символическое (мораль, трагедию, метафору, Возвышенное, Отца), и мы оказываемся незащищенными перед разрушительной силой собственного Реального – открывшейся нам бездной темного Логоса, того самого «безличного хаоса», который поглощает нас и берёт под свой контроль, уничтожая успевшее промелькнуть мимолетной иллюзией личной свободы Я-Воображаемое. Так мы оказываемся зависимыми от внешних объектных сил, в роли которых выступаем мы сами. Хаос сам строит над нами новое Символическое в лице гротескного заместителя Отца. Если Бог умер, Богом становится машина, а через машину говорит бездна.

Если Бога нет, всё дозволено. Но чем заканчивается анархизм, если Бог есть, но люди сами потеряли к нему дорогу или умертвили Его в порыве технократической дерзости? Если Бог умер, не дозволено ничего. Пытаясь спастись от себя самих, от Тени, мы бежим в виртуальное пространство. Так, симуляция рождает виртуализацию в качестве кибер-протеза, который только поначалу иллюзорно компенсирует нехватку и заполняет пустоту. Впоследствии отчуждение только растет, потому что в Интернете вместо успокоения человек получает информационный шок от множества противоречивых сообщений, и крах его метафизической идентичности ускоряется, все согласованные истории его личности дают сбои под давлением хора голосов. Результатом травматического состояния субъекта в сети является добровольное переложение своих активных и пассивных качестве на заместителя утраченного Отца традиции – идола глобального контроля. Так осуществляется бегство от свободы, и рождается перверзивный Отец. Человек отчуждает от себя бездну в пользу машины. Экстраполяция Тени завершается идентификацией с экстраполируемым. Отчужденные инстинкты возвращаются в человека в трансформированном виде.

Извращенная копия Отца представляет собой верхний хаб, управляющий хаосом. Он состоит из сублимированных желаний и представляет собой сгусток фантазмов – машину желаний – отстраненное и оцифрованное бессознательное, Символическое Реальное. Объективация в обществе переживаний достигает апогея и входит в автоматический режим воспроизведения желаний – трансгрессию. Трансгрессия приводит к медленной смерти субъекта, превратившегося в объект собственных репрессивных наслаждений. Гибель – обратная сторона симулякра, несущего Тень. Скрывать более ничего не надо: пали все табу, непристойное стало публичным. Идолы театра – это превращение спектакля в перформанс, метафоры – в метонимию, закрытого шва – в открытый, вымысла – в гиперреализм. Человеку больше не надо играть вымышленные роли, чтобы понравиться другим. Он играет самого себя, чтобы понравиться самому же себе: ведь другие – это его проекции, зеркала, двойники, тени.

Классический театр представлял собой истину, нынче же истина сама становится театром. Общество спектакля модерна, при всем его трагическом и зачастую дутом пафосе, было честнее общества постмодерна, потому что нравственный пафос спектакля – всегда честнее эстетизированной катастрофы, приправленной юмором. Монументальная архитектура ампира, уличные революции, публичные казни, карнавалы и литургии, парады на плацу – вот великие детища общества спектакля, с его драматической серьезностью и тоской по освободительному юмору. День, когда Панург не сможет рассмешить, считался днем классического фашизма[262]. День, когда Панург не смог не рассмешить, стал днем либерального фашизма. Пожалуй, прообразом репрессивного смеха постмодерна, когда отрицанию подвергается всё от мещанской морали до высокой нравственности, является именно карнавал: Реальное здесь напрямую проступает наружу в непристойных кривляниях, скрытых под масками символических означающих. В карнавале разрушается Воображаемое, поскольку легитимируется попрание человеком моральных норм. Карнавал, где каждый может причинить боль ближнему и ему «за это ничего не будет», больше напоминает тоталитарную чистку, чем плутовскую игру.

Весь мир сегодня превратился в карнавал, в кровавый праздник Джокера, и одноименный фильм это прекрасно передает. Когда падают все табу и желание переходит все мыслимые и немыслимые границы, исчезает катарсический эффект сцены – поэтической дистанции вымысла, способствующего косвенной передаче правды. Сублимация больше не является движущим механизмом развития культуры: ее сменяет трансгрессия. Прямой выход бессознательного наружу – это кровавое реалити-шоу, это перформанс, это постановка из фрагментов жизненного окружения, когда показывать, к примеру, войну дозволительно с кощунственной развлекательностью, выкладывая аккуратно разложенные трупы в мировых медиа. Информационная эстетика тотального захвата, свойственная для экранной культуры, превратила весь мир в череду гибридных видео. Сублимация больше не возвышает дух. Ничего более не предстает на спасительном расстоянии метафоры. Снижение авторитета классической поэзии в обществе перформанса – это снижение авторитета сакрального протеста героя-одиночки там, где всё дозволено и одновременно контролируется глобальной властью, весело посвящающей электорат в свои неприличные секреты и делающей тем самым бунт абсурдным и смешным.

Крах метафоры меняет всю архитектонику человеческого общения. Трансгрессия уничтожает границу между внешним, видимым, объективным и внутренним, невидимым, субъективным секторами жизни. Классическая граница между публичным и приватным секторами бытия держит нас в постоянно активированном режиме «экстимного»[263]: на тонкой грани Реального и Символического. Славой Жижек верно отметил: сетевое общество строит не виртуальную реальность, а Реальность Виртуального, когда виртуальность становится действительностью – подлинной действительностью обнаженного бессознательного[264]. Экстимное в такой действительности разрушается благодаря трансгрессии. Машинное царство модерной цивилизации, которое разоблачали романтики Шпенглер и Бердяев, предполагало альтернативу витальной трансгрессивности в виде культуры – ценностной рефлексии, творчества, исторической памяти, укорененной в нравственный дом этоса, в имманентное «гнездо» человеческого духа, в синтагму противящегося времени пространства – гештальта, топоса, цивилизации. Номадизм ризомы деконструировал дистанцию между временем и пространством, трудом и досугом, интимностью и публичностью, облегчив труд и утяжелив досуг.

Отныне работа – это отдых, отдых – это работа, дом – это машина, машина – это дом: трансцендентное и имманентное, частное и общее смешиваются в едином темпоральном потоке пустых знаков. Разве не об этом мечтают разработчики «комфортабельных городов» и «разумных домов»? «Вивариум» – так называется лаборатория при медико-биологическом учреждении, где содержат испытуемых животных. Мир стерильных одинаковых строений глобализма и стерильных одинаковых глобально атомарных индивидов – это вивариум, о чем и повествует нам одноименный фильм Лоркана Финнегана. Отличительная черта гиперреализма симуляции – это полное отсутствие метафоры: в фильме Финнегана ребенок-робот сравнивает совершенно идентичные облака на небе с самими облаками, потому что не обладает больше способностью означать буквальное фигуральным. Переход от метафоры к метонимии, от иносказания к подобию – это обратный переход от парадигмы времени к синтагме пространства, когда движение капитала обнаруживает чудовищную внутреннюю устойчивость и неподвижность. Оно не имеет ничего общего с возрождением исторической памяти: капитал имеет свою, рекламную, память, свои модели искусственных воспоминаний и чувственных принуждений к ним населения.

Время, победив пространство, победило самого себя. Логика коммуникации в сетевом обществе выпадает из всех известных раннее логик: социально-классовой в марксизме, морально-этической в религиозной философии, фантазмической в психоанализе. Эта логика подчиняется механизмам либеральной цензуры, регулирующей отношения людей. Либеральная цензура – это манипулятивная игра идолов театра, которая маскируется под отсутствие игры, потому что в ней играет сама реальность – постправда. Информационная прозрачность заявляет о себе как о «конце идеологии», а на самом деле идеологичной становится вся действительность.

Методологически мнимая аполитичность отражается в концепции феноменологии – воздержания от оценочных суждений. Феноменологическая претензия на нейтральность предполагает, что наука после «деидеологизации», когда было снято противостояние марксизма-ленинизма и «буржуазных» теорий, должна быть принципиально вне исследования идеологии. Якобы исследование идеологии чревато превращением самого исследования в идеологию, потому что ценности невозможно подвергать рефлексии без эмпатии: симпатии к «своему» или антипатии к «чужому». Вадим Михайлович Межуев утверждает, что философский анализ ценностей сам является ценностным, а значит – идеологическим, что создает опасность политизации научного мышления.[265]

С целью его избегания неклассическое научное мышление стремится к полной расшивке. Но эта расшивка оборачивается еще большей зависимостью. Если мы вспомним идею радикального разрыва Луи Альтюссера, мы выявим две параллельные плоскости существования ученого: как феноменологического «тела» (Реального), коим он обязан быть в науке, и как «возвышенного субъекта» (Символического), коим он становится в повседневной социокультурной практике, синхронизируя эти две ипостаси в себе. По Альтюссеру, сшивки не происходит: между живым конкретным индивидом и идеологическим субъектом удерживается пропасть: Я в тексте – объект, «Я» вне текста – субъект. Однако длительное пребывание в разрыве – невозможно: кольца Борромео должны сомкнуться, иначе человека постигает психоз. По Жаку Лакану образуется сшивка тела с возвышенным субъектом, Реального и Символического, в пользу поглощения идеологией качеств «тела»[266]. Аксиолог оккупирует феноменолога и маскируется им. Ученый начинает выносить идеологические суждения и вести скрытую идеологическую пропаганду под видом «непредубежденности», «объективности» и «нейтральности».

Как правило, либеральная идеология использует критическую академическую маску феноменологии. Поэтому весомым аргументом против феноменологического требования исключить идеологию из сферы научного анализа является идеологический характер самого требования. Критик «тоталитарной идеологии» прошлого зачастую стремится не к выявлению объективных онтологических смыслов, а к другой тоталитарности, к другой идеологии. Снятие оппозиции «капитализм – социализм» во второй половине XX века привело не к деидеологизации, а к установлению господства единственной идеологии – глобализма, – догматы которого получили статус феноменологически нейтральных научных понятий. Какие бы жесткие тоталитарные формы не принимал глобализм: радикальный либерализм, мультикультурализм, «военный пацифизм», национализм или религиозный фундаментализм, – он вырастает из «антитоталитарных» послевоенных идей информационного общества в духе Ханны Арендт. Иными словами, избегая идеологии, ученый, философ, критик способствует ее преумножению, попадая в самое ядро фантазма.

Альтернативой феноменологии служит аксиология, которая защищает ценности того или иного символического прядка. Она – откровенно идеологически ангажирована. В то же время третий шаг – не явная апологетика идеологии и не воздержание от суждений о ней, а ее открытая ценностная критика, – также представляет собой идеологическую опасность: дискурс про «что-то» легитимирует это «что-то», делая его обсуждаемым, а, значит, приемлемым и популярным, критика превращается в методическую рекомендацию. Критика только усиливает идеологию, потому что сама становится идеологичной. Что же предпринять, если уходом в идеологию чреваты и трансцендентальная рефлексия идеологии, и феноменологическая редукция? И воздержание, и апологетика, и критика? Что делать, если позитивная и негативная онтологические программы, равно, как и «нейтральная», содержат в себе ядро фантазма?

Мы предлагаем следующий выход. Нужно просто принять идеологию как данность научной эписистемы, растущей из жизненного мира ученого. Речь будет идти не о кастрации Символического, которого всё равно не избежать, а о свободном выборе Символического, соответствующего самости субъекта, то есть, – о его возвращении к Отцу. Вывод С. Жижека о невозможности выхода за пределы идеологии[267] – довольно циничен, но, всё же, наиболее свободен и сопоставим со стилем мышления самих творцов идеологии, которые могут предугадать и вписать в систему любые протесты и разоблачения. Несмотря на то, что идеологическую бездну невозможно преодолеть, особенно, если она себя не скрывает, её надо проговаривать, разоблачая в речи свои же собственные зависимости и комплексы. Но проговаривать идеологию надо особенно: без неистового одобрения, без стыдливых недоговорок, без яростной критики. Метамодерный психоанализ, изучающий речь идеологического субъекта, работает с аутентичностью в субъекте, которая всегда остается в избытке по отношению к идеологиям и сигнализирует о себе симптомами. С последними и разбирается психоаналитик, ища просветы в идеологической оболочке по наводкам сбоев дискурса и семитических миганий в речевом поведении «пациента». Для психоаналитика первым пациентом является он сам.

В ситуации гиперреализма симуляции, когда скрывать больше нечего и все желания вышли наружу, фантазмы выступают в роли симптомов, но при этом не отождествляются с ними: если неонацист говорит, что хочет убивать, не стоит обольщаться и искать подтексты, он действительно хочет убивать, надо выяснить, какой архетип или страх стоит за этим желанием: смерти, судьбы, безопасности, вины, ответственности, пустоты? Единственный выход здесь состоит в том, чтобы работать не со скрываемой правдой, а с циничной откровенностью постправды. Либерализм – это фантазм, а не симптом, главная задача которого состоит в том, чтобы, по словам Карла Ясперса, осуществлять «идеальную легитимацию реальной агрессии», то есть, подавать некий двойной стандарт насилия в сентиментальной оболочке. Возникший на руинах консервативного мира как его «демократическая инициатива», либерализм превзошел традиционализм: разоблачающее мышление стало господствующим и превратилось в средство усиления «зла», с которым боролось[268].

Идеология глобализма, оглашая собственное отсутствие, функционирует в одеждах феноменологии и универсализирует свой узкий, корпоративный, партикулярный мир. Этот мир невозможно не проговаривать, даже учитывая порочные свойства дискурса замыкаться на себе и пропагандировать проговариваемое. Просто спор о глобализме должен вестись не в рамках одной парадигмы, особенно, если эта парадигма имеет глобалистические векторы, и, пребывая в ней, нельзя занять по-настоящему альтернативную сторону, выбирая между условно альтернативными вариациями одной стороны. Этот воображаемый выбор не предполагает подлинного pro et contra, а предполагает pro et pro по принципу игры в доброго и злого полицейского или формулы «Кошелек или жизнь». Должен иметь место радикальный конфликт парадигм, как бы жёстко это ни звучало.

Так, например, в двадцать первом веке усложнилась критика глобализма с позиций трансформированного марксизма: европейские левые превратились в «новых левых» и были целиком апроприированы глобальной системой в качестве имитационного альтерглобалистического протеста коммерческого толка. Определенную альтернативу сохраняют сторонники русского традиционализма, несмотря на обвинения со стороны левых либералов в гротескном консерватизме, но традиционалистская доктрина пока не является эпистемологически сформулированной. Традиционалисты ещё не в состоянии противопоставить глобализму ни гносеологической критики, превосходящей либеральную идеологическую доктрину по силе логической аргументации, ни даже симметричной по силе эмоционального воздействия идеологии. В интеракциях либералов и традиционалистов преимущественно имеет место ситуативная идеологическая война, без выявления подлинных онтологических смыслов, которые искажает идеологема. Ибо, чтобы что-то исказить, необходимо это «что-то» предварительно иметь.

При попытке же выявления бытийных денотатов оказывается, что они представляют собой не объективные истины, а составляющие Символического другой или даже той же идеологии. В результате один субъект идеологии обвиняет другого в ангажированности, и мы имеем конфликт интерпретаций, игру идолов языка. При попытке решить вопрос о целесообразности или нецелесообразности обсуждения идеологии мы выходим на онтологическую проблему соотношения бытия и сознания, гносеологическую проблему объективности истины и психоаналитическую проблему проникновенности Реального. Не проговаривать это, – значит, невольно потакать этому. Если зло приобретает диффузный, ползучий, аморфный характер, превращаясь в сеть, его можно преодолеть исключительно через радикально иное слово. Умалчивание или умеренный дискурс критики только множат зло. Радикально иным по отнощению к сетевому рассеянному злу является онтологически адекватное слово экзорциста или психоаналитика, подобное хирургическому скальпелю: это слово должно быть избыточно относительно правил игры в слова, в плюральность слов, в относительность их интерпретаций.

5.4. Холодное очарование «жидкой» современности: от онтологии к экологии, от смерти к дипломатии, от огня к воде

Благодаря неклассическому повороту Лакана постмодерн временем перехода от субъекта к интерсубъективности. Напомним, что Жан Бодрийяр ввёл понятие «фасцинация»[269]для обозначения отрешённого от бытия, эфемерного состояния психоделического восторга, которое охватывает пользователей в сети во время экстатической коммуникации. Последняя есть чистое Воображаемое – не диалог, а галлюцинация общения. В своё время, лишив коммуникацию онтологической и духовной глубины, сеть способствовала её растеканию по знаковой поверхности, растворяя субъектов в мире симулятивных объектностей. Бодрийяр верно подметил это. Но он не объяснил природы такого «растекания», названного Зигмунтом Бауманом «текучая (буквально «жидкая») современность»[270]. Отчего «струятся» медиа-вирусы и потоки знаков? Что порождает темпоральную рыхлость? Имеет ли эта вечная процессуальность «чистого настоящего» какой-то трансцендентальный источник, пусть и скрытый? Иными словами, какой метафизический подтекст скрывается за негативной диалектикой постмодерна?

С точки зрения самого постмодерна объяснять ризому ризомой – естественно, но для критического мышления – опасно. Постмодернисты полагают, что ризома – это номадическое образование без начала и конца. Логика же, задаваемая структурным психоанализом, прекращает поток этой релятивации, возводя историю к структуре, поток – к истоку. Такой структурой в психоанализе является коллективное бессознательное – Реальное. Реальное структурировано, как язык. Символическое проистекает из Реального, ризома свертывается в языке и разворачивается из него же. Отсюда – попытка объяснить ризому сублимационными механизмами: компенсацией внутренней пустоты, ибо Реальное есть пустота. Жак Лакан понимал сублимацию не просто как рассеивание – транссексуальный жест перенесения чувственности в культуру, – но как смену объекта, точнее, его подмену, возведение объекта в особый статус Вещи (Символического Реального), компенсацию пустоты знаком, который уже заложен в пустоте в качестве прообраза структуры языка[271].

Сублимация никогда не бывает завершенной, окончательной, полной, с утратой влечения: в десексуализированном объекте присутствует бессознательное, чувственное, сексуальное. Поэтому не бывает симулякров, абсолютно поверхностных и пустых знаковых объектов, лишенных подтекста. Психоанализ принимает идею Канта о том, что эстетика предшествует этике и является, по удачному выражению Иосифа Бродского, «ее матерью»[272]. Эстетическое чувствование составляет первоначальную форму априорного созерцания во времени и пространстве, в результате которого рождаются образы, подобные образам куртуазной любви, формируется Воображаемое. Символическое как этика формируется на базе эстетики в результате встречи субъекта с опытом смерти, по мере осознания им конечности желаний и объектов желаний в эстетическом царстве Воображаемого: мы можем говорить о красоте Антигоны не как о внешнем облике, хотя и это тоже, но как о сияющем блеске ее готовности умереть.

Во фрейдизме четко сохраняется позитивная онтология присутствия: в бессознательном мире содержится объект-вещь (Реальное), которая не просто запрещается Законом, но, наоборот, именно Закон её и создает, указывая на нее, маня к ней опытом смерти. Если бы не Закон, объекта-вещи бы не существовало, умер бы объект предельного желания, тайна запрещаемого плода: в этой связи Ален Бадью, повторяя Лакана, обращается к апостолу Павлу: «Неужели от закона грех? Никак. Но я не иначе узнал грех, как посредством закона. Ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: «не пожелай» [Рим: 7: 7–7]. В эстетической парадигме Канта, наоборот, Вещь создает регистр Возвышенного[273], ибо она, в качестве остаточного и избыточного суждения, не вписывается в символический порядок Закона. Влечение в любом случае оборачивается Возвышенным, эстетическое – этическим, Реальное – Символическим, пустота – полнотой, негация – позицией, но объект не теряет своей метафизической устойчивости: внутри человека пребывает избыток. Речь идет об оголении некоего ядра чувственности, которая, с её дальнейшим отчуждением от субъекта в порядок культуры путем трансгрессии, не утрачивается, а присутствует одновременно и во мне, и в Другом, на которого мы проектируем свое «Я», но присутствует в виде абсолютного Другого, радикального Другого – смерти.

С введением дискурса смерти мы имеем дело с образованием Символического, которое заполняет трещины и пустоты, компенсируя разрывы в идентичности «Я» воображаемыми сценариями других и культурными знаками Большого Другого (смерти, истины, Бога). Именно Символическое (Возвышенное) представляет собой царство Сверх-Я, где Реальное (Вещь) проявлено с особой силой, потому что полюса сходятся, на просцениуме Символического присутствуют удовольствие и боль одновременно. Именно в Символическом, казалось бы, на вершине сублимации, возможен прорыв Реального, катарсис, расшивка. Самое глубинное в нас выражается в искусстве, в трагедии, на сцене, а не в быту и повседневности. Высшая правда искусства всегда выше документальной правды жизни, где глубинная истина заслонена от нас повседневными воображаемыми образами и клише. Документальная точность проигрывает смертельной точности Возвышенного. Даже современный человек хранит в себе архетип Антигоны. Он способен к упрямству смерти.

Трагический антигуманизм психоанализа – на самом деле единственная светская форма мысли, в которой в условиях постмодерна выживает религиозная самость. Психоанализ, с одной стороны, подвергает критике постмодерные иллюзии инаковости и толерантности, выращенные из мечты о «подлинном диалоге» в результате политической апроприации идей Эмманюэля Левинаса, а, с другой стороны, вскрывает беспомощность эстетической критики постмодерна изнутри теории симулякров и симуляции. Мы – не пусты, но наполнены желанием, окружает нас не симуляция, а игра на грани жизни и смерти. Отношение к Другому как к объекту желания заставило радикальных постмодернистов усомниться в чисто оптическом опыте: эйфория безопасных знаков, детерминирующих значения, сменилась радикальной идеей, что сами знаки детерминируются бессознательным. С точки зрения онтологической полноты, этике психоанализа, или психоанализу Реального, близка ранняя религиозная философия диалога – идея духовного общения в полноте Бога, бытия, присутствия, любви (М. Бубер)[274].

В противовес буберизму и лаканизму, идее Бога в Другом (Ближнем) и идее Возвышенного в искусстве и смерти (Большом Другом), поздняя философия диалога в виде прирученного Левинаса – это «безопасная» коммуникация в области холодного сетевого очарования, экологически «нейтральная» политика идентичностей и риторика отличий, дипломатические мультикультурализм и плюрализм, бесконечные «партнеры» и «партнерства», другие для других, сами себе чужие, отчуждённые, ироничные, равнодушные. Дерридианство, апроприировав левинасизм, превратило священное и ужасное (нуминозное) лицо Другого (Agnst, Das Ding) в светские личины «приятных» других, изъяв из философии диалога его краеугольный религиозный камень Другого (Бога, Ближнего), а из психоанализа – краеугольный камень Реального и Символического (Возвышенного). Соображения экологической безопасности и стали той холодной «жидкостью современности», которая обрушилась на смертельный огонь настоящих человеческих отношений в пограничных экзистенциальных ситуациях.

На волне неолиберального опустошения и остужения общения изменилось и отношение к Лакану. В дискурсе глобализма формируется традиция последователей Жака Лакана, которые так или иначе игнорируют его поздний постструктуралистский период – период Реального – попытки обозначить общение в пустоте бессознательного, небытия, отсутствия, но отсутствия значимого, поскольку ничто составляет предпосылку ко всему, пустота содержит намек на архетип. Вместо Лакана зрелого Символического, впервые проявившегося в «Этике» (седьмой семинар 1959 г.)[275], и Лакана позднего Реального, наиболее полно выраженного в поворотном семинаре под названием «Тревога» 1962–1963 годов[276], с которого началась собственно парижская школа, постмодернисты акцентируют внимание исключительно на раннем Лакане первого и начального второго периодов – Лакане Воображаемого, Лакане стадии зеркала, Лакане языка и Лакане чистого Символического. Формируется собирательный образ Лакана в виде либеральных наслоений лаканизма: постмодерный психоанализ начинает культивировать только взаимное обольщение собеседников воображаемыми сценариями в рамках символических означающих. В этом смысле поздний Лакан, Лакан Реального, и ранняя философия диалога Бубера, философия сакрального, не противоречат друг другу: сакральное суть Реальное, полнота суть пустота, ничто есть всё, вакуум намекает на архетип.

И Бубером накануне «горячей» войны с фашизмом в тридцатые годы XX века, и Лакана накануне «холодной» войны с либеральным фашизмом в шестидесятые годы XX века, одинаково тревожит Agnst: ужас бессознательного напоминает о себе всё острее, сталкивая человека со смертью и необходимостью принимать в ее условиях предельное нравственное решение. Но разве поколение «креаклов» способно размышлять о смерти, ужасе, ответственности? Лишенные метафизического начала, поздняя диалогистика и постмодерный лаканизм сходятся в культе Воображаемого. Выйти из номинаций постмодерна можно только через метамодерн – возвращение к аутентичности самости, к монизму божественной пирамиды, к пределам жизни и смерти, к позднему психоанализу и раннему диалогу. В рамках метамодерна плюралистическую позицию постмодерного диалога следует откорректировать психоанализом Реального, а психоанализ Символического – философией диалога как сакрального. Метамодерн возвращает нас к традиция бытия: Реального и Священного, смерти и Бога, Возвышенного и Ближнего.

Философия диалога как богословская и религиозно-философская школа иудаизма и христианства представляет собой традицию, основанную на интуитивных формах познания, аксиологии и этическом отношении к миру. Психоанализ, естественно, противопоставляет интуиции рациональность и связан с феноменологией и критическим отношение к миру. Их новый союз в метамодерне, где Реальное как Возвышенное приравнено к категориальному императиву Канта, представляет современная Люблянская школа, огласившая содержанием бессознательного этику, лежащую глубже, чем Эрос и Танатос, в архетипе самости, сущности, божественности. Скептически настроенные к постмодерну лаканисты А. Бадью и П. Бурдье оказали огромное влияние на этическое и психоаналитическое творчество лаканистов нового поколения: М. Долара, А. Зупанчич и М. Божовича, предопределив их спинозовские, гегельянские и кантовские рецепции в метамодерне. Восстановление целостности субъекта после всех постмодерных деконструкций осуществляется посредством обнаружения универсального начала в каждой отдельной сингулярности, позволяющего говорить о выстраивании социальной солидарности и общечеловеческой этики на основании экзистенциальной коммуникации в истине, осознания тождественности вследствие сравнения оголенностей, уязвимостей, травм и нехваток друг друга. Избыточность такого глубинного общения в Реальном по отношению к очарованию Воображаемым в экстатической коммуникации – очевидное лекарство против постмодерной симуляции.

Однако постмодерн воспроизводит себя по инерции и не собирается сдавать позиции. Холодное очарование пользователей в сети противопоставляется в постмодерне не только метамодерному духовному общению, но и классическому модерному общению той гранд-эпохи, когда гигантомания, «большой стиль», сигары и дорогие костюмы, Любовь Орлова и Мерлин Монро освящали индустриальный образ жизни хрупко приведенных в баланс союзников: империалистических США и сталинского ампира. Спецификой классического имперского капитализма была своя, не лишенная очарования, «злодейская», «купеческая» подлинность, с которой потреблялись товары. Потребление могло привести к реальной смерти. Оно сопрягалось с бытовым, медицинским, экзистенциальным риском, с приключением, с авантюрой, с вредом для здоровья, в конце концов. Ритуальность потребления позволила М. Элиаде назвать эту демиургическую радость обладания товаром крипторелигиозным чувством[277]. В нём проявлялась особая, как сказал бы Макс Вебер, «пиратская» романтика[278], некий бандитский «форс» смеси крепкого алкоголя и тяжелых наркотиков.

«Форс», в отличие от «фарса», представляет собой не оптическую иллюзию «безопасного» перформанса, а онтологическое явление смертельно опасного общества спектакля. Если смерть преступника на эшафоте на центральной площади города – это возвышенный трагический спектакль публичной казни, держащий зрителя на некотором пристойном отдалении от тайны Возвышенного, то незаметная, экологически «чистая» смерть за пластиковой дверью хосписа, среди шприцов и включенных телевизоров с транслируемой по ним эстрадой, – это выхолощенная до медицинской стерильности прозрачность зла, лишенного тайн, смерть как самый откровенный и при этом самый выбеленный рентгеном симуляции перформанс. Постмодерная матрица социума – полностью оптическая, симулятивная, это – сугубо и всецело знаковое образование, «вечный двигатель» пустого семиозиса. Во всяком случае, она хотела бы такой быть, остужая огонь желания. Она стремится производить не вещи и чувства, а всего лишь знаки вещей и чувств, так что из производства исключаются как материальные предметы, так и духовные сущности, обладающие тайной ужаса, смерти, Возвышенного.

Избыточной становится как субъектность, обладающая душой и самостью (Возвышенное, Символическое), так и тело, обладающее весом и протяженностью (Вещь, Реальное). Человек пытается максимально дальше отойти от бытийной грани жизни и смерти, при этом не теряя наслаждения от её смакования, как делает турист, манипулируя с ремнем безопасности. Соль становится несоленой, сахар – несладким, пиво – безалкогольным, миф – этнографической новостью, смерть – хосписом, война – кровавым онлайн-шоу. Общество модерна создавало героев путем восхождения, от метонимии голой смерти ввысь, по оси метафоры, к Возвышенному: от окопа с мертвым телом солдата – до торжественного мемориального парада на городской площади, как на театральной сцене. Постмодерное общество десакрализирует героическое путем циничного непристойного показа окровавленного тела убитого человека на дисплее персонального компьютера, в режиме баннера или малого экрана. Голое Реальное, не прошедшее сублимацию, не возвысившееся, оказывается поверхностью Символического. Это отныне – принудительное наслаждение, часть индустрии развлечений. Основной коммуникативной единицей становится цифра. Цифра является источником холодного виртуального очарования.

Машина как символический аппарат постмодерна не сводится к средству механического передвижения, к электронному механизму расширения возможностей человека, к товарному символу, удовлетворяющему потребность в реальных наслаждениях. Виртуализация машины привела к тому, что она полностью заместила собой реальность, превратившись в цифровую Вселенную, управляющую человеком и лишающую его передвижения и способности самостоятельно наслаждаться. Человек общается с машиной через удобный интерфейс, не воспринимая ее более в качестве вещи или предмета культа, но относясь к ней буднично, как профанному собеседнику, коммуникативно превосходящему его по силам. Ужас постмодерна состоит не в сакрализации машины, как это принято считать, а именно в её профанизации, в том, с какой легкостью она входит в плоть и кровь повседневности, лишая её плоти и крови.

В этом состоит эффект «Вивариума»: искусственный интеллект руководит субъектом с холодящей душу, механизированной обыденностью образцового нацистского служащего, как будто «так и должно быть». Абсолютное зло концлагеря состоит не только в смерти невинных людей, но и в той аккуратной техногенной опрятности, с которой она устраивалась. Глобальное управление единым целым в цифровой Вселенной – это экология зла, многофункциональный континуум извращенного Отца, принудительно согласовывающего все винтики и шестеренки системы в некую лабораторную имитацию хаоса. Возвращение сельской оседлости в образе жизни атомарных пользователей цифрового лагеря во время карантина 2020–2021 продемонстрировало иллюзорность боязливой либеральной надежды, что несовершенный ум человека не способен создать совершенную машину контроля. Ум человека на это способен, он создает машину, которая полностью овладевает умом, телом и чувствами человека, его сознанием и бессознательным, Символическим и Реальным. В избытке остается самость – наиболее глубинное ядро идентичности, суть которого состоит в этическом долженствовании, в тревоге вины и ответственности, в онтологии подлинного поступка. Но именно самость контролируется больше всего. Чтобы началось движение вспять и вперед, от постмодерна к (мета)модерну, от Воображаемого к Реальному, необходимо обратиться не к самости как к таковой, которая сейчас заслонена иллюзиями объективации, а к Символическому. Модерн был временем классической сублимации Вещи в Возвышенное посредством Воображаемого. Постмодерн огласил полную десублимацию, но вместо возвращения к Вещи мы обрели бесстыдство, уничтожившее саму Вещь. После десублимации сублимация… стала тотальной, лишившись остатков Реального в сублимированном объекте Закона. Обнаженная сексуальность лишена сексуальности как таковой. В условиях, когда десублимация стала легитимной непристойностью, возвращение самости должно происходить не путем остановки сублимации, а путем смены одного типа сублимации на другую. В условиях тотальной трансгрессии, когда правда – абсолютно обнажена и превращена в фарс, нет смысла говорить о голой правде: она уже стала шоу. Необходимо сместить внимание от прямой сублимации Реального к сублимации косвенной, обратив свой взор на Символическое, на Возвышенное, где хранятся остатки пропущенного через метафору Воображаемого Реального. Именно искусство сейчас способно к произнесению последней фразы: «Честь – никому».

Склонность постмодерна противоречить себе самому повторяется в любой области нашей жизни. Стремясь освободить личность от структуры, постмодерн уничтожает структуру, но вместе с ней теряет и личность, выстраивая новую супер-структуру контроля. Стремясь освободить время от вечности, постмодерн теряет не только вечность, но и время, приходя к фатальной конечности площадного мгновения. Стремясь к сексуальной революции, постмодерн, отвергая моральный Закон, оказывается асексуальным. Стремясь освободить самость от сублимации, постмодерн удаляет не только сублимацию, но и самость, оказываясь в тотально сублимированном дискурсе. Стремление к «большей правде» в поэзии, призванное вернуть поэтическому его подлинную суть, оборачивается превращением поэзии в новый телеграф. Ничем не прикрытое Реальное стало виртуальностью. Смерть ничего не значит именно потому, что демонстрируется непрерывно. Чувственность, выставленная напоказ, превращается в кастрацию чувственности.

Фасцинация предполагает полное поглощение человека машиной. Во многом этому способствует эфемерная легкость труда за компьютером, где нажатием кнопки можно творить чудеса: обрабатывать мегабайты информации, путешествовать мирами, запускать беспилотники и ракеты, любить… Мы уже говорили о том, что легкость виртуального труда разрушила классическую архитектуру коммуникации: грань между личным и публичном рассеялась, равно, как и грань между временем и пространством, собственно трудом и досугом, тайной и гласностью, сновидением и явью. Если труд – это развлечение, он продолжается вечно, в режиме нон-стоп, в ненормированном графике. Если развлечение – это труд, герой виртуальной игры испытывает трудности при «возвращении домой», в реальное напряжение действительности.

Диффузия личности и публичности, интимности и социальности делает частную жизнь субъекта полностью прозрачной, подвергая его всеобщему горизонтальному контролю и подчиняя его личное пространство времени вращения информации в сети. Тщательно оберегаемая Лаканом грань экстимного, где в трагедию Возвышенного превращается Вещь, была разрушена. Наши квартиры, домашние животные, пища, которую мы едим, возлюбленные и отвратительные болезни вращаются вместе с нами в цифровой Вселенной, обнажая Реальное, играя с Реальным, обыгрывая Реальное в перформанс. Смерть становится ненастоящим, не «всамделишным», как говорят дети, предметом игры – дискурсом напоказ.

В наивной ребяческой игре «Панночка помэрла», где поднимаемое на указательных пальцах тело мнимой покойницы действительно становится (предстает) «легким», потому что объект сублимируется в Вещь, – больше онтологического начала, больше подлинности, чем в наших взрослых играх в виртуальную войну. Невыносимое в трагическом действе сублимирует в Символическое, блокируя ужас смерти ослепительным блеском умирающей на возвышении просцениума Антигоны. Пафос классического искусства, с его цензурой, хранит опыт настоящей смерти. Пафос целомудренной детской этико-эстетической игры, где есть место недосказанному, – сродни античной трагедии. Сейчас нет ничего пафосного, ничего трагического, ничего «театрального», мы стесняемся играть, поэтому играем постоянно. Каждый из нас становится актером-космонавтом в кресле-капсуле перед экраном, с которого хлещет поток информационной порнографии нашей собственной лично-публичной жизни, причем, источником этого потока являемся мы сами. Образуется ряд парадоксов: человек подвижен, но не движется, вокруг него царят информационные свободы, но наша подлинная свобода не выходит за пределы компьютерного хуторянства, свобода насаждается в либерал-демократии силой и становится несвободой, гласность отнимает право на тайну, дерзость, с которой мы «умираем», обесценивает смерть.

В мире идолов мы уже просто не имеем права жить «не ярко», не замечая того, как шоу, где мы являемся главными героями, уничтожило всю яркость пьесы. В перформативном обществе исчезают все сцены, все признаки театрального искусства, потому что театром становится сама жизнь. Именно сцена предполагала нечто трагическое, возвышенное, отдаленное и в силу этой отсрочки – катарсическое. Сцена любви, сцена поэзии, сцена власти, сцена войны, сцена мира, сцена парада, сцена ландшафта, сцена тела, сцена протеста – всё это сейчас рассматривается как безнадёжный пережиток дисциплинарного прошлого, с его суровым Законом и творческой сублимацией. Запретный плод более не сладок, потому что не является запретным. Желание теряет свою сакральную значимость и чувственную привлекательность, потому что благодаря разрушению табу смещается в режим механического фатального воспроизведения, трансляции по инерции. Фигура трагического борца за смерть и свободу против системы и комфорта превращается в сервисный элемент этой системы, в прикладного карнавального Трикстера гегемонии, подтверждающего её (воображаемую?) незыблемость.

Исчезновение сцены власти означает, что власть больше не скрывает своих недостатков и тайн, что делает протест против них смешным и бессмысленным. Когда людьми руководят не знания, а желания, разоблачение тайны теряет свой сатирический, просветительский и освободительный эффект, и пропадает потребность создавать тайны, скрывая что-либо. Знаменитый советский анекдот: «Штирлиц идет по коридору и… несёт красный флаг», – теперь читается как занимательная блогерская новость, ибо Штирлицу всё равно никто не поверит и поверят все, настолько это вероятно и больше не имеет значения. Вера, как и сам факт несения запретного алого знамени, больше не имеют значения, настолько всё превращено в игру, в наслаждение, в удовольствие напоказ. Человек, лишенный метафоры и превращенный в метонимию, теряет человечность.

Симптом превращается в фантазм. Разоблачение лжи – в демонстративное выпячивание (пост)правды как предмета наслаждения. В свете игры фантазма консервативность, столь долго высмеиваемая нами, приобретает другую оптику, заставляющую переосмыслить клише о косности охранительства. Не так давно, уже во времена проведения спецоперации на Украине, добровольца русского ополчения на Донбассе, представители российской полиции не пропустили через турникет в колонну официальной государственной патриотической акции «Бессмертный полк». На военном рюкзаке нашего героя красовалась надпись: «Здравствуйте, я – русский оккупант!», – иронически намекая на его подлинное участие в ранних боевых действиях на Донбассе, которые он не собирался ни оправдывать постановочными «высокими целями», ни скрывать под ложными патетическими оправданиями. Естественно, герой был обижен проявлением со стороны власти «догматического официоза». Но, если посмотреть на эту ситуацию в свете кризиса постмодерна, мы увидим нечто, что превышает конфликт официальной и контркультурной версий патриотизма. Перед нами разворачивается ситуация трения между Возвышенным (Символическим, самостью, фантазмом), которую представляет собой сцена города, и Вещью (Реальным, телом, симптомом), воплощением которой послужил вполне материальный рюкзак с надписью. Диалектический эффект движения от текста через подтекст к тексту приводит к выводу: если человек говорит, что он – «оккупант», не обольщайтесь: он – действительно оккупант.

Циничная откровенность надписи является признаком десублимации, трансгрессии. Герой признается публике, что он – «отрицательный персонаж», принимая на себя данное ею означающее, потому что оно отражает его позитивную сущность. Это – позиция постмодерного перформативного дискурса несокрытия Реального, когда правда играет роль себя же, будучи перекодированной в символических коннотациях. «Оккупант» освобождал, потому не находит нужным скрывать нехватку. Ему предстоит субъект власти, отражающий позицию модерного общества спектакля, когда Реальное дистанцируется через метафору сцены: следует говорить действительно освобождает. Парадокс заключается в том, что сублимированная Вещь в режиме Возвышенного оказывается в большей степени правдой, чем без сублимации. Натурализм надписи был воспринят как фарс, бравада, провокация. Перед ее откровенностью классическое начало трагедии ощутило себя уязвимым, атакуемым, защищающимся. Представитель Закона как инструмента сублимации невольно артикулировал это в казенной фразе: «Не мешайте работать», – сочтя источником агрессии того, кто в своем понимании представлял беззащитность оголенной истины.

Человек, лишенный сцены, превращается в голый терминал желания, будучи не в состоянии позволить себе эффект трагического, эффект театра, эффект возвышенного. Он лишается права на таинственность, пафос и катарсис. Тело, метафорой которого является душа, и душа, метафорой которой является дух, исчезают из дискурса, превращаясь в избыток. Для виртуального мира плоть является слишком громоздкой, протяженной, неуклюжей, болезненной, смертной. Её без труда можно заменить на генетический код матрицы, транслируемый через интерфейс. Несмотря на признаки архаики в мифологическом пространстве Интернета, оно далеко от древней сакральной традиции: символы здесь опустошены до предела, они утратили свои онтологические адеквации, превратившись в бренд, в туристический эрзац, в символический товарный знак. По сути, наш герой-«оккупант» нес бренд, Символическое Реальное рюкзака, а не реальное тело бойца-добровольца, пытаясь противопоставить пафосу смешной трагедии фарс трагической комедии, официальной претенциозности – уличную грубость, спектаклю – перформанс. Перформанс как десублимированное Реальное означающего без означаемого и представляет собой постмодерную объектность.

С точки зрения марксистской философии психоделическое очарование экраном является социально обусловленным и произрастает в результате усиления процесса информатизации, обуславливающей эфемеризацию труда человека за компьютером. Вместо легкого труда, способствующего раскрепощению индивидуальности, мы получили эфемерный труд, поглотивший индивидуальность в результате своего слияния с досугом и поместивший человека в режим круглосуточного цифрового рабства. Человек создал машину, которая превзошла его по силам и вот-вот уничтожит. Ради этой машины человеком были разрушены традиционные моральные устои, являвшиеся векторами его самоконституирования. Прогресс индивидуальности был вектором зрелого модерна. В постмодерне, уничтожив Символическое, индивидуальность оказалась беззащитной перед пустыней Реального, угрожающего ей своей бездной. И вот тогда свободную трансляцию хаоса перехватила машина, став машиной желаний и подчинив себе субъекта как расколотое отчуждённое существо. В ситуации господства машины вторичной символизации подвергается капитал, лишившийся золотого запаса, и труд, всецело зависящий от капитала. Классовая пропасть между капиталом и трудом, несмотря на компрессию труда и досуга в жизни каждого отдельного человека, не снялась: обладатели капитала продолжают путешествовать миром и создавать виртуальную реальность для своих работников, которые сохраняют средневековую статичность.

Экран призван защищать трудящихся от травмы Реального. Вместо средств массовой информации распространение получают индивидуальные СМИ, работающие в формате малого экрана блогерской культуры. Телевидение, привыкшее к модерному формату парада, спектакля, сцены, начинает трансформироваться в соответствии со второй космической скоростью передачи событий, свойственной для блогера, который работает в режиме реалити-шоу прямо «из окопа». Эстетизация катастрофы при помощи юмора становится формой принуждения к развлечению и наслаждению смертью. Пустоту заполняет новая тоталитарная идеология всеобщего гедонизма, всеобщего рессентимента и всеобщего вуайеризма. Невинная игра знаков оборачивается диктатурой глобального рынка желаний. Интимная реклама проникает во все публичные сферы, осуществляя подлинную оккупацию тела и духа абстрактной цифрой. Плоть, мысль, чувство, память оккупируются брендами и трендами. Маркетинг создает смысловое пространство интерпретации, где все события рождаются из коммуникации и преподаются массам посредством медиа, формируя тот или иной контент сообщений, основанных на репрессивной информационной прозрачности, на микроскопическом мусоре многочисленных интимных вселенных.

В условиях коммуникативной событийности субъект как актер шоу не в состоянии быть ироником и романтиком: героем истины, который несет свою правду против воображаемых посланий власти. Невозможно также быть подлинным героем террора, готовым оплатить право на истину насилием. В этих условиях любой борец за правду превращается в бренд Трикстера. Транснациональная гегемония работает путем перформативного обнажения тайн, пристегивая оппозицию к своему дискурсу. Свобода становится рабством. Бунт становится бунтом на продажу. Революция становится «цветной революцией». Любовь становится ситуативной приятной связью «партнеров». Искусство побеждается спонсорством в креативной экономике. Реалити-шоу «о войне» побеждает боевой окоп. В хосписе умирают красиво, «ручной», «комфортабельной» смертью. Искусство, поэзия, призванные нести правду, испошляются до грубой публицистики.

Следствием тотальной развлекательности становится психоделическое холодное очарование, фасцинация, напоминающая наркотический восторг. Во время переживания фасцинации субъект входит в ситуацию легитимированной шизофрении: он раздваивается между новым базисом цифры, который предполагает любую форму подачи информации, и старой надстройкой визуальности, всё еще работающей с оптикой взгляда, с образом. Скорость, с которой первичная суперструктура «догоняет» вторичную инфраструктуру в развитии технологий – не всегда так велика, чтобы каждое новое средство техники тут же обретало релевантную мировозренческую репрезентацию. Согласно общему диалектическому закону марксизма, развитие надстройки отстает от развития базиса. Пустое раковое тело машины желаний может на самом деле обитать в чем угодно, ибо это – всего лишь цифра. Но цифра продолжает презентовать себя через аватар Другого, воображаемого собеседника в сети. В условиях цифровой поливалентности мы продолжаем «смотреть», то есть – оставаться ортодоксально устойчивыми в оптике взгляда.

Ситуация раздвоенности между цифрой и взглядом подобна ситуации раздвоенности между капитализмом и трудом, временем и пространством, публичностью и приватностью, которые то сливаются в экстазе коммуникации, то расходятся в базовой травме. Соитие времени и пространства не снимает напряжения между ними, потому что это – не диалог, а принуждение, неравный союз, где пространство (Символическое и Реальное) служит времени (Воображаемому). Лишение человека права на тайну превращает в бренд любую Вещь и любое Возвышенное, равно, и тело, и субъекта. Крупа в мешке, становится знаком желания. Тело погибшего в окопе становится элементом фатального шоу. Секретность вещи подавляется символической репрезентацией, историей про вещь, глобальной иконой стиля. Вместо веса вещи, веса тела, тяжести креста, мы имеем маркетинговый концепт story-telling – сегмент информационного мира, принуждающего нас к переживанию риска без реального риска. Наслаждение без риска никогда не может быть удовлетворено: оно будет длиться вечно, в виде смакования чужой смерти на экране. Удовлетворяются потребности в продуктах и товарах, в идеях и символах, но не желания испытывать те или иные переживания.

Информационный маркетинг продает и покупает переживания, которые он сам же и создает, формируя те или иные желания аудитории путем дробления последней на группы по интересам, оснащенные соответствующими воображаемыми идентичностями (левые и правые, вегетарианцы и мясоеды, патриархалы и феминистки, монархисты и большевики, западники и славянофилы, либералы и консерваторы, патриоты и космополиты, традиционалисты и постмодернисты, сторонники официоза и сторонники андеграунда и так далее). Политический рынок не обладает собственной идеологией: он всего лишь продает и покупает любые идеологии, удобные для своего распространения по новым технологическим зонам: если долгое время рынку была удобна либеральная идеология, это не значит, что он не купит и не продаст консервативную или радикальную. К этим трендам символического обмена пристегиваются классы, цивилизации, культуры, локусы, государства, исторические события. «Медийные события», «чистые события, «события-спектакли», «личины» – это разные названия для перформативных событий, связанных с принудительной эстетикой наслаждения катастрофой. Они формируются при помощи медиации. Сначала создаётся предварительный информационный контекст, в который искусственно вбрасывается реальное событие, а потом этот контекст определяет средства его репрезентации через те или иные медиа, преломляющие события по много раз. Главным содержанием «массажируемого» медиа коммуникативного события становится информацию про его же цену. Циркуляция капитала остужает горячую чувственность театральной сцены в пользу холодного очарования перформанса. Перформативной становится память о смерти, транслируемая как бренд.

Избыточность перформанса рождает тоску по театру, метафоре, сцене, Возвышенному, трагическому. Избыточность прямой, откровенной, порнографической смерти на экране заставляет нас тосковать по скрытой, метафорической, целомудренной демонстрации смерти на некотором расстоянии. Эстетизация Реального усиливает нехватку не в Реальном, слишком Реальном, а в классической эстетике. Речь идет не о том, чтобы вернуться в «ханжеское» прошлое и прибегнуть к демонстрации края туфельки из-под длинного платья. Прямое возвращение к ценностям реакционного модерна не нужно и невозможно. Позиция нового традиционализма состоит в том, чтобы вызвать тоску субъекта по спектаклю, по этой метафорической «туфельке». И стихийная народная популярность в России мемориальных и парадных действ, соответствующих канонам дисциплинарного общества, является ярким тому подтверждением.

Возникает вопрос: как вернуть живой катарсический эффект, подобный эффекту театрального искусства, который возможен только в условиях творческой сублимации? Как вернуть поэтическую метафору сцены, аутентичность дистанции, передающей возвышенную трагедию смерти? Мы полагаем, что классический театр может передать трансцендентную глубину и противопоставить её поверхностному наслаждению. Холодный обморок «жидкой современности» можно «высушить» литургическим вдохновением, сакральным опытом воплощения бытия в языке, значения в знаке, божественного в земном. В религиозной мысли высокая сублимация есть эманация Софии. Конечно, это слишком ответственно: сопоставлять театр и таинство, молитву и трагедию, – но именно на сцене, в искусстве, в поэзии, происходит единение бытия и быта, бытия и речи, сакрального и профанного миров, архетипа и символа, универсалий и единичности, долга и чувств. Желания не должны обесцениваться вследствие взаимной инъекции внешнего и внутреннего пластов бытия. Желания должны подпитывать духовность, подавать её как чудо наиболее глубинного желания человека – желания воссоединиться с Богом, с Отцом. Возвышенное должно оставаться трагическим, а трагическое – возвышенным, чтобы и карнавальный смех не утратил своей освободительной силы.

5.5. Театр против идолов театра: правда занавеса

Неомодерн, или метамодерн, как грядущую эпоху возвращения к аутентичности бытия в его духовном, этическом, экзистенциальном, цивилизационном и субъектном смыслах диалектически можно полагать четвертой волной развития общества после третьей, постиндустриальной, информационной. Подобно тому, как третья волна, по верному замечанию Элвина Тоффлера, содержала в своем составе первую, премодерную, в виде этницизма, входящего в «общий социальный пакет» неолиберального постмодерна[279], неомодерн будет содержать в себе трансформированные элементы второй волны – модерна, индустриализма. С точки зрения экономической философии близкое будущее, уже проявляющееся в настоящем, определяется как «неоиндустриализация» (Дж. Стиглиц)[280], что в политическом контексте означает возрождение частичного контроля государства над свободным рынком и развитие его корневых укладов в условиях традиционализма. С точки зрения социальной философии речь идет о возвращении общества спектакля, предполагающего ту самую «смертельную раненость неправдой объективации»[281], о которой Бердяев писал, как о «трагедии творчества», – диссонансе между трансцендентным субъективным порывом творца и овеществлением его экзистенциальности в имманентной творческой продукции.

Именно этой трагедии сейчас и не хватает, если под трагедией понимать приподнятую, возвышенную, постановочную манеру преподнесения экзистенциальной правды в виде сцены, на некотором тактичном и деликатном расстоянии. Поэтическая дистанция метафоры, лежащая в основе сцены, предполагает одновременно наложение табу на Реальное и его сублимацию в Символическое через Воображаемое. Все три кольца Борромео находятся в гармоничном согласии. Отстраненность, постановочность и цензура как принципы репрезентации правды через художественный вымысел актуализируются, когда всё самое страшное в бездне, самое хтоническое, «кровавое и дымящееся» (Пастернак), дионисовское, примордиальное очищается до уровня лирики. Хайдеггер, цитируя Гельдерлина, говорит об отражении глубин бытия в языке через посредничество поэта, оборачивающего в безопасную ткань символа обжигающую молнию архетипа. В этом – великая сила и великая слабость языка, его блеск и нищета, его способность и неспособность объять умалчиваемое, выразить невыразимое, отразить в своем зеркале то, что присутствует в отражении, но не исчерпывается им, ибо отраженное – это объемлющее, не способное стать объемлемым.

Великая сила и великая слабость театра как вида искусства и модели мышления состоит в том, что, когда поднимается занавес, мы воспринимаем лицедейство как последнюю истину бытия, потому что в лицедействе нет лицемерия. Это – правдивая ложь аристотелевской поэзии, передача правды через иносказание, вымысел. Искусство театральной игры опосредованно и иносказательно отражает сущностные основы жизни. Определяя отличие между поэзий и историей, Аристотель утверждает, что поэзия, которая, безусловно лежит в основе трагедии, говорит не о реально произошедшем, а о том, что могло бы произойти, представляя более общие, философские и серьезные, элементы по сравнению с простой фиксацией фактов.

Мы обычно не верим в возможность того, что ещё не произошло, но именно оно и является тем, что потенциально реально, тем, что способно осуществляться и повторяться в прошлом, настоящем, будущем, независимо от изменчивой темпоральности, потому что оно указывает на сущность, на эссенцию, на архетип. Нет ничего предосудительного в трансформации исторических преданий и сочинении фабул: Воображаемое для поэта есть Воображаемое Реальное, способ метафорического донесения истинного события, онтологической правды. Для постмодерного времени, полностью подчиненного истории, а не структуре, парадигме, а не синтагме, темпоральности, а не протяженности, трагедия является спасением: именно она предстает способом возвращения динамической иллюзорности современной эпохи к статике, к синхронии, к горизонтальной оси памяти через метафорический реализм.

Несмотря на то, что метафора как индивидуальное порождение субъективное сознания автора-творца принадлежит вертикальной оси времени, парадигме, а не горизонтальной оси пространства, смещение из парадигмы в синтагму возможно потому, что личная фабула в трагедии является персонификацией всеобщего начала, индивидуальный символ в ней предстает означающим для архетипа как означаемого. Художник открывает на территории своей субъектности личное во всеобщем и всеобщее в личном, универсальное в сингулярном и сингулярное в универсальном, переживая универсалии культуры как субъективную данность, а субъектность возводя в ранг универсалий. В единстве общего и частного состоит героический смысл художественной метафоры как истины-события, открытия в искусстве. Метафоризация приводит к тому, что человек как часть космического целого перемещается из парадигмальной области идеальных воображаемых значений в синтагмальную область реально-символического языка, из вертикали времени в горизонталь пространства, в метафизический разрыв и в позитивную онтологию присутствия. Целое «говорит» в человеке, «Я» как отражение мира трансформируется в мир как отражение «Я». Человек как часть космоса, как микрокосмос, расширяет свою миниатюрную копию до макрокосмоса, до вселенских горизонтов, до воистину вселенских пределов.

В единении общего и частного начал состоит таинство Софии и соборности, заложенное в трагическом начале, вызывающем сочувствие, эмпатию, катарсис, освобождение, просветление, чувство единения у публики. В то же время свойственное для постмодерна пребывание исключительно в области «сермяжной правды», непристойного Реального, информационно прозрачного и открытого мусора и порнографии компьютерной Вселенной, приводит к театрализации правды, к тому, что истина бытия начинает играть роль самой себя, будучи перекодированной. Происходит это тогда, когда индивидуальное метафорическое творчество автора взвинчивается до таких эгоистических пределов, что начинает опровергать общие символы и универсалии культуры. Мы смещаемся от синтагмы Реального и Символического к парадигме Воображаемого: в этом смысл метонимического идеализма истории в противовес метафорическому реализму поэзии. Воображаемое, стремясь спастись от Символического, уничтожает не только Символическое, но и самого себя, потому что автор может состояться как индивидуальность только в режиме диалога/конфликта с традицией, путем осознания своего отличия от нее. Если же традиции нет, нет и отличия. Все становятся многообразными и похожими, как две капли воды. В результате мы имеем дело с ложной правдой низкой комедии, противостоящей правдивой лжи высокой комедии. Мы имеем дело с эффектом реалити-шоу, с эстетизированной катастрофой, когда Символическое Реальное из области подлинной памяти, синтагмы, сущности переходит в парадигму, забвение и поверхность. История лжет через правду. Театр говорит правду через ложь.

Эстетическая сублимация в театральном искусстве не просто запрещает желания или опосредованно преподносит их: она демонстрирует этическую процедуру – борьбу добра со злом, сакрального с профанным, самости с Тенью, божественного и демонического начал в человеке, его высших и низших желаний и устремлений, страсти и долга. Итогом этой борьбы является экзистенция, трансценденция и свобода, выводящая человека в область Логоса в противовес экрану, возвращая его к Богу, Истине, Отцу, вынуждая заново переживать традицию не как прошлое, а как будущее, не как консервацию, а как новацию. Гениальное, на наш взгляд, открытие лакановского психоанализа, примирившего его с метафизикой и этикой, состоит в том, что категорический моральный императив Канта, основанный на единстве рациональности и этического дискурса, рождается в онтологической глубине субъекта, в природе человека, на экстимном (имплицитно-эксплицитном) стыке Реального и Символического, а не только пребывает в области Сверх-Я как иллюзорное порождение сублимации темного витального инстинкта, как это было в материализме Фрейда.

Итак, этическое непостижимым образом заложено в бессознательном. Это ли не начало возвращения метафизики после всех искушений светскостью, поставившей себя на место новой религии? Обнаружение в бессознательном сакрального, божественного и нравственного начала не просто повторяет положения аналитической психологии юнги-анства, классической метафизики или позитивной онтологии присутствия. Речь идет о чем-то большем – об одухотворении человека посредством преодоления всего самого темного в нем – его же собственными силами. Ницшеанское «Падающего, толкни» предполагает истину-событие толкания в бездну падающего в тебе демона, «демона поверженного», выражаясь языком М. Врубеля. Но просто оттолкнуть свои слабости мало: их надо изжить и переработать, проложив через бездну мост. Субъект метамодерна – одновременно субъект Канта и Лакана – способен к акту преодоления небытия ради осознанного смиренного принятия бытия, он может осуществить процедуры самостоятельной расшивки и перепрошивки своей субъектности в рамках онтологии нехватки и избытка. Светлое начало в человеке им же лично «откапывается» под слоем темного Логоса. Подобная онтологическая программа занимает срединную позицию между абсолютной позицией и абсолютной негацией, метафизикой и диалектикой, критикой и апологетикой, эссенциализмом и экзистенциализмом, она предполагает единство рациональности и веры, скепсиса и утопии, иронии и торжественности. В тезисе об автономии человека философия метамодерного субъекта (назовем её так) сродни постмодерной теологии «слабого» Бога, но она – гораздо традиционнее ее, потому что не исключает божественной помощи и не утверждает, что мы должны сами «родить» Отца, который в оптике традиции всегда Есть: в рамках метамодерна мы возвращаемся к Нему, автономия нашей личности касается лишь нравственной ответственности за акт возвращения. В момент осуществления этого единства – сакрального таинства Софии – осуществляется открытие театрального занавеса.

Театр как истина побеждает идолов театра – театрализованную истину. Нарратив яви прорывается сквозь нарратив сновидения в тот момент, когда на фоне роскошных бархатных портьер в линчевских кинокартинах «Малхолланд драйв» и «Синий бархат» звучит Голос Реального (голос певицы): невидимая четвертая стена готова вот-вот рухнуть, одновременно отдаляя нас от обжигающей истины и приближая к ней, балансируя на хрупкой поэтической дистанции метафоры. Если в мире перформанса правда играет роль лжи, Реальное выполняет функции Воображаемого, то здесь Реальное преподносит себя через Воображаемое, будучи иллюзией по букве, но подлинностью по духу.

В постмодерне классическая формула Шекспира: «Весь мир – театр», – читается наоборот: «Театр – весь мир», ибо перформативность указывает на превращение жизни в игру, а подлинность, наоборот, указывает на превращение игры в жизнь. Театр несет истину. В модерне первична жизнь, которую отражает игра и в которой она воплощается. В постмодерне первична игра, которой подчиняется жизнь. Истина становится новым театром. Героиня романа С. Моэма «Театр» Джулия Ламберт – типичная героиня модерна – лживая женщина в жизни, где она играет роли жены, матери, любовницы и т. д., но она никогда не лжет на сцене, где её роли порождены не социальными статусами, а подлинным бытием. Занавес в семантике фильмов Линча выполняет функцию расшивки, туже функцию выполняет классический театр как мощнейшее и еще недооцененное средство семиотической борьбы против развлекательной экранной культуры общества потребления. Единственное, что нам остается в растерянной неолиберальной диффузности, – вспомнить изречение Декарта: «Cogito ergo sum», – и вспомнить изречение Квинта: «Credo quia absurdum», – вспомнить одновременно, чтобы соединить софиологическим браком рациональность и этику, разум и веру, религию и науку, критическую теорию и аксиологию, психоанализ и традицию.

5.6. Первый Оскар за смерть: убийство, суицид, подвиг

Концентратом универсально-сингулярного и рационально-интуитивного синтеза является субъект, в котором непрерывно присутствует самость как избыток по отношению к любым парадигмам, подходам, системам, ценностям. Самость в математическом психоанализе Ж.-А. Миллера – это ноль, она не доступна для высказывания, но, тем не менее, она артикулирует через единицу – Другого[282]. Понять Другого в качестве истинного события – это и есть возвращение ауры невысказанного, которая витает за завесой театра. Занавес срывает швы цензуры через диалог «Я» и Другого. Субъект появляется в трагедии со своей травмой в виде Punctum-a – прокола Символического.

Занавес должен подняться, в крайнем проявлении, – разодраться. Для этого один такой «прокол» встречается с другим «проколом», одна травма сталкивается с другой травмой. Драма встречи двух одиночеств, двух нехваток, двух слабых и в то же время возвышенных «человеков» – основа любви, диалога и взаимного освобождения. Подлинная трагедия – всегда интерсубъективна. Начиная с античных времен, в ней присутствует диалог актера и хора, но это – особый сакральный диалог, экзистенциальное общение в истине. Подлинный диалог предполагает не наслаждение Другим, хотя поэзия дарит и наслаждение, но служение трансцендентальному Другому, становящемуся предметом долга и произвольного этоса. Подлинная встреча возможна лишь в области Реального (сакрального), вне символических имен-ярлыков, вне времени и пространства, в любой миг, где одинаково важны и высокое, и низкое в Ином: в этом состоит комедия любви и в этом проявляется комическое начало в трагедии и трагическое в высокой комедии. В свете интерсубъективности комедия и трагедия связаны.

Символика занавеса часто используется в кино, когда предметом изображения в фильме становится театр. Нам сейчас важно рассмотреть феномен «театра в фильме», популярный в современной теории кино, чтобы продемонстрировать, как традиционный спектакль возрождается в постмодерном экранном дискурсе. Это включение театра в фильм соответствует механизмам функционирования интертекстуальности, в частности, функционирования цитаций, или «текстов в тексте». Посредством театра в фильме мы покажем этического героя метамодерна, носителя вины, экзистенциальности, аутентичности и бытийности, героя Достоевского и героя Хичкока одновременно. Лишнего человека. Нехватку и избыток.

Когда в фильме появляется занавес, на сцене появляется герой исповеди. Занавес помогает преодолеть границу между Реальным и Символическим по периметру сцены. Камера вторгается в бессознательное, выворачивая травму героя. Мы попытаемся раскрыть исповедального героя метамодерна посредством методологии современного психоанализа, использовав студии классического западного фильма «Убийство» А. Хичкока (1930 г.), осуществленные А. Зупанчич[283], но в качестве примеров используем также современные российские фильмы: кинокартину С. Мокрицкого «Первый Оскар» (2022 г.) и сериал Е. Михалковой «Номинация» (первый сезон того же года). В фильме «Убийство» драматург выводит актера, совершившего преступление, на откровенность посредством наблюдения за его сценической игрой, нарратив которой построен в соответствии с нарративом реального преступления. Используется новый операторский прием, который свидетельствует об изменении композиции с экранной на театральную. Камера в фильме располагается не на просцениуме, а на некотором расстоянии от сцены (поэтическая дистанция метафоры), чтобы мы видели не лицо героя крупным планом, погружаясь в оптику и магию его взгляда, как это обычно бывает в классическом кино, а одновременно всю конфликтную драматическую ситуацию. Если камера находится слишком близко, мы впадаем в прелесть и очарование, нам открывается визуальный канон Воображаемого, и мы идентифицируем свои глаза с глазами героя, себя – с идеальным персонажем как объектом желания, испытывая к нему «любовь с первого взгляда». Если камера находится на отдалении, открывается перспектива всей сцены, и мы видим всех героев одновременно, ассоциируя себя с позицией режиссера или оператора и осуществляя, таким образом, не сшивку, а расшивку, не компенсацию, а десублимацию.

Отдаленная камера охватывает всё действо, снимая его от потолка к полу, осуществляя вертикальное движение театрального занавеса. В то же время она переводит фокус изнутри наружу и снаружи внутрь, скользит по фигурам, перемещаясь от общего к частному и от частного к общему, улавливая перекрестные взгляды героев, смещаясь от одного к другому и от другого к третьему по очереди, как если бы мы следили за ними с партера в театре. Это автоматически переводит зрителя из эстетического режима наслаждения в этический режим рефлексии: зритель, который ассоциирует себя не с одним из персонажей, позитивным или негативным, а с общей позицией камеры в целом, – это уже не субъект, а Вещь, не Возвышенное, а тело. В первом случае мы компенсируем разрыв Воображаемым. Во втором случае мы имеем дело с Реальным: Воображаемое начинает мигать, и в образовавшемся проеме мы стакиваемся непосредственно с истиной разрыва, как с собственной нехваткой. Это столкновение происходит в трагический момент поднятия занавеса – базовый элемент структуры театра в фильме. Занавес отделяет будничное время от мифологического, сознание от бессознательного. Это – порог между сакральными и профанным, трансцендентным и имманентным, Реальным и Воображаемым, бытием и бытом, театром и миром. Ткань фильма как Studium можно уподобить лицемерному миру, который стал театром, играя роли, принуждая истину стать ложью, превращая Реальное в Воображаемое. Театр в фильме как Punctum можно уподобить собственно театру, который стал миром, воплощая истину бытия как Реальное. Мир составляет фон и контекст для театра как прокола, разрыва, вакуума, пустоты в символической структуре.

В момент поднятия занавеса осуществляется левинасовский гипостазис – диалектический синтез времен, измерений прошлого, настоящего и будущего, слияние их избытков и взаимная их нейтрализация, вследствие которой синтез превращается в метафизический разрыв, в нулевую фонему, в прерывание потока темпоральности, а парадигма опускается в синтагму. Возвращение и противопоставление обнаруживают глубинную связь диалектики и метафизики, движения и покоя, диахронии и синхронии. Зритель возвращается после антракта в зал (субъект возвращается в обновленное театром бытие), подобно тому, как человек возвращается к духовной традиции, как блудный Сын возвращается к Отцу. Происходит победа пространства над временем, апофеоз сцены, площади, Голгофы, лобного места. Мгновение замирает и «мумифицируется», застывает в кричащей вечности «чистого настоящего», миг начинает указывать на трансцендентность («Остановись, мгновение, ты прекрасно») и в то же время – на богооставленность человека («Отец, зачем Ты меня оставил?»). Обнажается субъект в его нулевой точке крайнего самоуничижения, в оголенной уязвимости личной истины, в своей бессмысленной непарности. Занавес отделяет тело, Вещь, «дикую» плоть, Реальное от возвышенного субъекта Символического, но не с целью освобождения человека от его морально-эстетического «Я», а с целью конструирования последнего по законам истины. Для этого сначала надо избавиться от многочисленных воображаемых двойников, которые диктует человеку жизненный перформанс. Это и есть распятие героя на сцене. Это и есть кенозис. Мы отказываемся от примитивной прямой сублимации Реального в Воображаемое ради высокой опосредованной сублимации Реального в Символическое.

Но мы не можем забывать о том, что распад времен на сцене мира может быть не только подвигом, но и преступлением, не только кенозисом, но и суицидом. Всё зависит от того, что происходит: явление Христа или Антихриста, распятие или казнь. Всё зависит от того, каков метафизический и этический исток движения, какова базовая травма, что прерывает текущую темпоральность: добро или зло, свет или тьма, Эрос или Танатос. Когда следователь осуществляет экспертизу на месте преступления, возвращая преступника в прошлое, происходит короткое замыкание цепочки означающих: время останавливается, репрезентация значимого отсутствия (прошлого поступка) способствует прорыву Реального сквозь завесу Символического.

В фильме «Убийство» время представлено как иллюзорная куртуазная влюбленность двух главных героев, которые компенсируют личные травмы за счет воображаемых сценариев друг друга. Так, драматурга совершенно не интересовала актриса, пока её несправедливо не обвинили в убийстве, и он не проникся к ней обольстительной жалостью, помогающей ему создавать себе образ мудрого покровителя и справедливого судьи (перверсного Отца). Просто как человек и женщина (тело, Вещь, самость) она его до этого момента не привлекала. Актриса также обращает внимание на драматурга, пребывая в плачевном положении в тюрьме, то есть, воспринимает его в коннотациях Отца. Их сочетала символическая дистанция воображаемых непроницаемых идентичностей спасателя и жертвы, Господина и Раба. Визуальным символом этой дистанции является длинный стол, через который они общаются в комнате для свиданий подозреваемого с посетителем: в присутствии молчаливого охранника, под взглядом Другого/Третьего/Судьи. Иллюзорность этих куртуазных чувств рыцаря к Прекрасной Даме как апогея Воображаемого – очевидна.

Внутренний Дон Кихот в драматурге превращается, когда появляется настоящий убийца – актёр того же театра, который действительно любил невинно пострадавшую актрису. Он любил актрису так сильно, что вынужден был убить в её присутствии её же подругу, которая обладала конфиденциальной информацией о нем (в фильме подруга выговаривает: «Он – метис» как эвфемизм для сообщения: «Он – гей»). Трагический абсурд этого убийства усиливается двойным фактором: сообщаемое, по изысканным законам либеральной цензуры, не было для главной героини секретом, героине всё было давно известно, более того: выступая в качестве равнодушного Другого, она не любила бедного актера, независимо от того, кем он был, и всё равно бы не ответила ему взаимностью.

Драматург, возбужденный судьбой подозреваемой женщины, которую обнаружили в невменяемом состоянии рядом с трупом своей подруги, начинает подозревать неладное и устраивает актеру нарочитый спектакль, приглашая его играть в пьесе с аллюзиями на совершенное преступление – играть убийцу. Так театр становится местом прорыва Реального в ткани жизни-фильма как в Воображаемом. По замыслу режиссера убийца должен был совершить сценический суицид в конце пьесы. Во время спектакля актер полностью раскрывается, переводя Воображаемое в Реальное, вводя в спектакль элементы собственной жизни, обращая спектакль в суицидальный перформанс. При этом спектакль не превращается в китчевое шоу и не теряет своей истинной нравственной сути, не начинает лгать, как профанный мир, он рождается из жизни и преобразует жизнь онтологической связью преступления и наказания. По сути актер переходит от метафоры к метонимии, от игры к реальности, доигрывая личную жизненную драму всем собой, создавая спектакль из элементов самой действительности: он действительно кончает с собой прямо на сцене. Происходит трансформация Реального в Символическое Реальное при помощи воображаемого сюжета на театральных подмостках. Собственной кровью актера дописывается истинная история дела героини.

Здесь эстетизация катастрофы имеет особый, театральный характер, отличный от политического. Театр по мотивам жизни – вовсе не то же самое, что жизнь, играющаяся в театр. В политике первична игра, в театре – жизнь, бытие. Когда в театре напрямую открывается истина мира, и по духу, и по букве, – театр удваивает свою истинность, а мир продолжает быть театром, постправдой перформативного дискурса. Но при этом грань между театром и миром, искусством и жизнью, лживой правдой истории и правдивой ложью поэзии истончается и, наконец, рвется в момент самоубийства героя: случается чистая, хотя и страшная, правда (именно «случается», одним махом, качественным скачком, разрывом), мгновение замирает в «вечном настоящем», сквозь все цензурные швы и снятые маски проступает, «продирается», истинное событие – поднятие занавеса.

Смерть убийцы как символический жест соответствует семиотической модели поведения сжегшего ради поэмы о пожаре Рим Нерона, выделенной Юрием Лотманом, который демонстрирует связь слова и дела, мысли и действия, теории и практики, бытия и текста в жизни творческой личности, которая театрализирует жизнь под собственный же текст, вводя поступок как элемент действительности в драматическое художественное действо[284]. Текст вырастает из жизни, жизнь продолжает текст. Спектакль из элементов жизни в театре отличается от жизни, превращённой в спектакль в перформансе тем, что театр является онтологическим феноменом, а перформанс – оптическим. Театр несет нравственный императив, истину бытия, а перформанс – симулякр. В основе театра, как и любого истинного искусства, лежит символизм, а в основе перформанса как имиджевого жеста – Символическое. Невыносимое ощущение дежавю, которое испытывает человек во время переживания реального события смерти, связано с просмотром раннее им фильмов о смерти и спектаклей о смерти, прочтением им книг о смерти и смакованием им чужой смерти на безопасном расстоянии. В состоянии дежавю субъект проходит в логической последовательности два режима: режим Символического (метафоры), воплощенный в театре, и режим Символического Реального (метонимии), воплощенный в перформансе.

Сначала субъект сублимирует нуминозный страх смерти в художественный сюжет – метафору, Воображаемое, зеркало искусства. Затем из того же бессознательного как общей базовой травмы рождается поступок – реальность, чья фабула совпадает с фабулой текста искусства: совпадение – не случайно и объясняется не случайным наложением одинаковых фактов, а их общим источником. Случившееся в действительности напоминает человеку о базовой травме (Реальном), это напоминание становится травматичным. Чтобы избавиться от него, человеку нужно еще раз эстетизировать смерть, но на этот раз – не в искусстве, через метафору Воображаемого, а в перформансе, через метонимию, через Символическое. В отличие от искусства, где содержатся элементы реальности, реалити-шоу благодаря свое документальной публицистичности является менее правдивым именно в силу того, что публицистичность своей сиюминутностью отдаляет от сущностных основ бытия. Убийца в фильме Хичкока отказался от реалити-шоу в рамках реалити-шоу, и в этом состоит его искупительный поступок. Он не играл суицид, чтобы заслониться от воспоминаний о содеянном, он действительно сделал это на сцене, в рамках театрального дискурса, что превращает его суицид в крипторелигиозное ритуальное действо покаяния и искупления.

Примечательно то, что перед тем, как осуществить суицид, он входит в состояние радикального разрыва между собой как человеком и собой как актером: в пьесе, в качестве субъекта эстетического действа он должен говорить слова, которые разоблачают его как человека в быту. Две плоскости: идеологическая и жизненная, символическая и реальная – идут сначала параллельно. Он мог бы их «сшить» иносказательно, инсценировав свое самоубийство по законам либеральной цензуры: показав его как фантазм. Это была бы постправдой: Реальное сыграло бы роль Воображаемого, подобно тому, как инсценировал действительность герой Роберто Бениньи из фильма «Жизнь прекрасна», когда перекодировал для сына реальность концлагеря в реалити-шоу игры. Но герой отказывается от цензуры: вместо того, чтобы подвергнуть действительность художественной обработке, он напрямую вводит ее в дискурс художественного. Большой отказ от правил игры, от стерилизации зла, от его «литовки», – это поступок, показывающий, что герой сознательно вступил в Реальное. Можно долго играть чужую смерть, чтобы потом сделать предметом игры свою собственную.

Христианские мотивы, которые присутствуют в смерти главного героя фильма «Убийство», отсылают нас к этике Достоевского, к диалектике преступления и наказания. С точки зрения развлекательной детективной логики фильм – абсурден: зритель заранее знает имя убийцы, он ждет лишь признания им собственной вины и искупления. Таким образом, в фокусе театра оказывается сам суицид. Смерть героя на сцене также является абсурдом с токи зрения правил игры в благопристойность, потому что напоминает юродство в духе князя Мышкина. Герой попадает в ситуацию оставленности, «вброшенности» в мир, полного одиночества, и делает над собой нечеловеческое моральное усилие – по принятию ответственности и искуплению вины. Безусловно, это – этический поступок: осуществляется перестройка личности без опоры на внешние факторы, в условиях смерти Отца. В религиозных коннотациях перепрошивка субъекта из нулевой точки, его восстановление из пустоты, соответствует логике Квинта: не вера от чуда, а чудо от веры, или же, по Тиллиху, «вере без Бога» (вера в условиях значимого отсутствия Бога). Подобная негативная онтология веры зиждется на осознании нехватки и слиянии с этим симптомом. Можно сказать, что наш герой самостоятельно прошел свой личный кенозис, проявил мужество принять принятие, осуществив нулевую игру структуры и став субъектом бессмертия – творцом самости как истинного события.

Попробуем перенести лакановский анализ фильма Хичкока на фильм «Первый Оскар». В отличие от травматической памяти Запада, Россия в большей степени демонстрирует триумфальную память, центральным элементом которой является не суицид, а подвиг. Если убийство и суицид убийцы лежат в одной плоскости преступления и наказания, вины и ее искупления, то подвиг представляет собой зачатие нового каузального ряда в истории. Преступление – произвол, связанный с отколом от Бога, с уходом от Отца. Искупление – добровольное принятие на себя наказания на пути смиренного возвращения к Отцу. Подвиг – это бытие в Боге, это чистая любовь. Сюжет фильма строится вокруг «фильма в фильме», что аналогично «театру в фильме» у Хичкока. Два оператора – Иван Майский и Лев Альперин – представляют две манеры фронтовой съемки и репрезентации реальности: метафору спектакля (Майский) и метонимию перформанса (Альперин). Метафора предполагает жест театра, симптома, вымысла, Воображаемого, закрытого шва: приподнятую, отстраненную, постановочную передачу правды на тактичном поэтическом расстоянии путем художественной дистанции. Метонимия предполагает жест реалити-шоу, фантазма, постправды, Символического Реального, открытого шва: прямую передачу правды путем ее перекодировки и частичного препарирования в постдокументальное действо. Метафора работает с Вещью, Возвышенным, субъектом идеологии, с катарсическим, приподнятым началом, очищая натуралистическую действительность от бытовой непристойности и одухотворяя ее до трагического действа. Таково было советское классическое искусство, и в этом смысле Майский – чистый модернист. Он снимает сценически. Альперин – прообраз постмодерного героя: он снимает фильмически. Метонимия имеет дело с прямой трансгрессией Реального, с объектом, с телом во всей его ужасающей откровенности. Сцену заменяет непосредственный экран камеры. Если сцена дает зрителю катарсическую развязку, то камера таковой не предполагает, продлевая переживание.

Обе манеры – метафорическая и гиперреалистическая – не уступают друг другу и порой причудливо сплетаются через прием «фильма в фильме». Так, Альперин вносит в свои документальные съемки специально организованные постановочные операции, а Майский вносит в свои искусственные постановки реальные действия, превращая театр в некое подобие перформанса, причем начинает он с отрицательного поступка, застрелив пленного немца «специально», «на камеру», а завершает положительным поступком: он снимает собственную смерть в виде прощального напутствия. Этот подвиг – включение в театральную постановку крайнего проявления бытия – подобен поступку героя фильма «Убийство», который тоже сыграл свою смерть посредством самой смерти, по-настоящему. Так, доктор Юрий Живаго персонаж одноименного романа Пастернака руководил операцией на собственном теле, также в боевых условиях.

Отметим также, что Майский представляет собой типичный пример метафизически расколотого субъекта: его творчество поначалу не имеет успеха, вызывая у него только раздражение, его девушка не любит его, предпочитая Альперина, вызывая у него ревнивые истерики. Показательным подвигом смерти репортера на поле боя Иван компенсирует внутреннюю пустоту, проходя личный кенозис. С цивилизационной точки зрения также отметим, что Альперин в фильме представляет типично западную парадигму индивидуализма и иудейской травматической памяти войны, которую использует либерализм в культе жертвы, что отчетливо видно в тематике его перформансов. Майский же представляет русскую коллективистскую парадигму триумфальной памяти войны, свойственную для отечественной традиции радования и катарсиса. Показательно, что именно Майский, который поначалу не привлекал внимания зрителя так, как Альперин, максимально приближается к состоянию экзистенциального абсурда, соединяя творчество и жизнь по модели Нерона и Достоевского. Союз двух наших героев иллюстрирует диалог личного и коллективного начал в метафизике русской соборности.

Отдельное внимание мы бы хотели уделить Вере – главное героине Екатерины Михалковой, автора сценария и режиссера фильма «Номинация», сыгравшей там главную роль. Автор выстроила личный нарратив фильма по аналогу семейных отношений, которые преломила трижды, используя традиционный принцип матрешки: от жизни к фильму, от фильма к «театру в фильме» и от театра к «фильму в фильме». В ткани кино присутствуют два уже известных нам семиотических приема: «фильм в фильме» (речь идет об «Исходе», авторском фильме героини Веры) и «фильм в театре» (речь идет о спектакле «Король Лир» в Доме ветеранов сцены, где героиня Михалковой ищет массовку). Так же, как и у Хичкока, интертексты в виде появляющейся в кино театральной сцены символизируют места обнажения истины, короткого замыкания знаков, топосы Откровения, двойные кристаллы, помогающие при помощи Воображаемого в тексте пьесы деконструировать Воображаемое в жизни и открыть истину, скрытую под спудом бессмысленного перформанса повседневного существования героев фильма.

Примечательно, что в политической оптике нарратив Веры открывается как избыток (символом которого является трек «Редкая птица» Дианы Арбениной) по отношению к крайностям либерализма и консерватизма. Героиню не устраивают ни патриотический лубочный сюжет предложенного ей фильма, ни типично постмодерная сюжетная линия «модных» фильмов ее либеральных коллег: ни смешная трагедия пафоса, ни трагическая комедия черного юмора. Она делает выбор в пользу самости, аутентичности, подлинности, высокой трагикомедии любви, проявляя онтологическое упрямство Антигоны и уже упомянутой, в контексте «театра в фильме» как места истины, героини Шекспира – Корделии – по отношению к своему Отцу, знаменитому режиссеру. Последний представлен в фильме как буквально и фигурально мертвый Отец традиции (папа Веры умер, его место занимает мать – Трикстер, сама фигура отца превращена «тусовкой» в значимое отсутствие). Но богооставленность не уничтожает героиню, поначалу желавшую эмигрировать на Запад, а только способствует осуществлению Верой кенотического поступка экзистенциального абсурда, поступка веры вопреки бессмысленности бытия, настоящего акта творчества.

Таким образом, новый образ человека будущего, уже просматриваемого в современном российском кино, субъекта как представителя неомодерна видится нами в коннотациях морального подвига. Пройдя искушение либеральной иронией, такой человек будет способен принудительно прервать эстетический дискурс и совершить однозначный выбор, проявив мужество в сфере произвольного этоса. Это и есть подчинение и смирение в возвращении к Богу – свобода как осознанная необходимость. В её основе лежит принятие правоты Отца и молитва о прощении и направлении, независимо от того, представляет Отец номинации или нет, включая ситуацию кажущейся богооставленности, – а также готовность служить Ближнему и творить истинное событие в совместной с ним истории. Чтобы осуществить подобный поступок, необходимо пройти свой личный кенозис, артикулировать par excellence базовую травму и, отталкиваясь от неё, перестроить свою субъектность самому (самость!), без посторонней помощи.

5.8. Сцена

В ходе наших размышлений мы подошли к эстетическому вопросу, который не решается однозначно: это вопрос о соотношении жизни художника и его художественного текста в классическом искусстве и в искусстве постмодерна. Что первично: жизнь или текст? Очевидно, что в модерне жизнь, сущее, является первичной, отражаясь в тексте произведения искусства, но жизнь также может и «театра-лизировать» себя под текст, выстроенный по законам произведения самим автором. В постмодерне, где всё – игра, жизнь является вторичной, будучи сформирована текстом, но именно в текстах перформативного типа жизнь, Реальное, трансгрессирует напрямую. Очевидно, что ответ на этот вопрос надо искать не в плоскости эстетики, а в плоскости этики. В модерне базовым всегда является моральный императив, который определяет, как жизненный, так и эстетический опыт автора: и в реальности, подчиненной Закону, и в искусстве, отражающем Закон реальности и формирующем поступки героя. В постмодерне же место Закона занимает Желание, место служения – наслаждение, одинаково транслируемое и в повседневные жизненные практики, и в тексты искусства, формируемые ими и формирующие их. Если в модерне жизнь и текст взаимно отражают друг друга по правилам Закона, сублимации и метафоры, то в постмодерне они отражают друг друга по принципу Желания, трансгрессии метонимии. Наличие императива долженствования определяет понятие классической сцены.

Когда мы говорим «сцена», мы имеем в виду, как собственно театральные подмостки, так и театр в самом широком поэтическом смысле слова, в значении феномена общества спектакля, общества катарсиса, пространства для метафизического возвышенного субъекта. Театральная сцена – это смерть. Точнее, это место, где для смерти есть место и в то же время для неё нет места, ибо смерть является предпосылкой жизни: оптической категории смерти соответствует на сцене жизни и театра, театра как жизни и жизни как театра онтологическое понятие истины. Герой умирает на сцене, чтобы прервать дискурс, чтобы не быть втянутым в тотальное Символическое и одновременно, чтобы блокировать Символическим базовый ужас смерти (Agnst). Он останавливает собой как телом, объектом и Вещью, темпоральный поток. В это же время герой рождается как Бессмертный, как субъект, как дух: смерть переходит в жизнь, отрицание – в Воскресение, Реальное – в Возвышенное. Сцена становится местом осуществления радикального разрыва с негативной диалектикой времени и метафизического воссоединения с Богом. Сцена – это Реальное в Возвышенном, концентрат экзистенции, пустота и полнота одновременно, вакуум в символической структуре и рождение структуры, рождение нового Символического, зачинание каузального ряда. В ней сочетаются метафизика с диалектикой, негация – с позицией, отрицание – с возвращением, отсутствие – с присутствием, революция – с традицией.

Сцена является консервативной революцией истины. Посредством сцены говорит и молчит невысказанное, умалчиваемое, сакральное, подтекст бытия. Сцена соответствует лакановскому понятию истины, которая имеет структуру художественного замысла, и образу поэзии как к антиподу истории в понимании Аристотеля. Знак изображения как дом бытия на сцене становится высшей глубинной правдой. Язык сцены – это язык божественного присутствия. Сценический символ – это воплощение архетипа – иерофания сакрального. В самом последнем понимании религиозной философии сцена – это София, таинство Боговоплощения. Да не будет здесь ничего обидного для верующих, ибо в обществе спектакля храм также является сценой, как и городская площадь. Театр – литургичен по своей природе. Катарсический эффект сцены выражается в трагедии как в этическом жесте добровольного принятия личной и коллективной ответственности. Сцена – это мужество быть: частью, собой, целостностью. Это – мужество расшивки и перепрошивки субъектности в публичном пространстве всеобщего, когда субъект, не смешивая личное и публичное начала, сублимирует личное в публичное, одухотворяя его, но сохраняя между ними тактичную метафорическую дистанцию. Он воспринимает личное как общее, а общее – как личное, обнаруживая универсальное в сингулярном и наоборот. На этом и строится классическое искусство.

Когда в неолиберальной цензуре факты известны заранее, и мы имеем дело с легитимированным фантазмом зла, а не с его симптомом, сцена является пространством дефашизации сознания, добровольного экзорцизма субъекта, осуществляемого самим субъектом в состоянии долженствования. В христианской этике желание совершить зло является более тяжелым преступлением, чем совершение зла без умысла, по незнанию: фантазм осуждается христианской моралью жестче, чем симптом, а внутренняя вина имеет большее спасительное значение, чем внешний стыд, трепет важнее страха, ужас перед самостью важнее боязни Другого. Намерение без поступка – интенция, мотив греха и преступления – рассматривается божественным правосудием, а поступок без намерения – земным. Смещение акцента со стыда на вину, с инаковости на самость, со взгляда Другого на рефлексию «Я», со страха перед внешней опасностью на внутренний трепет перед собственной совестью – это переход от режима Воображаемого к Реальному и Символическому, от мира объектностей к субъекту, от сущего к сцене.

Мы уже говорили, что Реальное в онтологии избытка, свойственного для современного психоанализа, наполнено кантовским, этическим, смыслом. Именно поэтому сцена, которая в негативной онтологии предстает пространством пустоты, зияния, разрыва, вакуума, в позитивной онтологии предстает пространством присутствия сакрального, которое одновременно является присутствием субъекта как избытка (самости) и нехватки (травмы). Бог присутствует на сцене в образе расколотого человека с поврежденным ощущением самотождественности и целостности, в образе онтологического актера, стремящегося её возобновить самостоятельно, в условиях смерти Отца, извлекая божественное из собственной пустоты. Таинство встречи сакрального и профанного – София – это сцена, высшая сцена – пространство храма. Искусство, несущее онтологические адеквации и пребывающее в бытии, – также наполнено божественным содержанием. Истина просматривается в трагическом взгляде её героя – этического героя разрыва, героя кенозиса, героя распятия, героя казни – Бессмертного.

Несмотря на то, что сцена функционирует благодаря зеркалу, образу, отражению, метафоре, фабуле художественного произведения, Воображаемому, несущему глубинную философскую правду Реального, Символическое в качестве Возвышенного играет на сцене огромную роль. Именно единство этих регистров обеспечивает катарсический эффект Возвышенного. Во-первых, как мы видели из анализа некоторых детективных историй, где имя убийцы известно заранее, а зритель ждет исключительно его признания, точнее, артикуляции его желания признаться, фантазм (желание) имеет не меньшее значение, чем симптом (сокрытие желания). На сцену, в режим театра, вводится жизненный элемент, а Возвышенное удваивает и утраивает истинность театра через многоступенчатую сублимацию. Спектакль не превращается в перформанс, где Реальное проявляется в Воображаемом (экранном) или Символическом (цифровом) напрямую, но театр часто использует стратегии перформанса для преодоления травмы. Спектакль с элементами перформанса, возвышенная постановка на основе жизненных событий и реальных вещей, – это альтернатива принижению в значимости действительности посредством медиа в постмодерне.

Ответом на вопрос Фрейда: «Вы ли убили господина X.?» – является вопрос Достоевского: «Ощущаете ли вы вину за убийство господина X.?» Мы видим, что фантазмический анализ, изучающий подтексты желания и коннотации наслаждения, в условиях, когда неолиберальная цензура не скрывает непристойную информацию в своей циничной и откровенной постправде, – для осуществления дефашизации сознания является не менее важным, чем симптоматический анализ, призванный выявлять правду за ложью. Всегда следует помнить, что, если человек говорит и действует, как убийца, можно не обманывать себя: перед вами – действительно убийца или сочувствующий убийству. Фашизм совершенно откровенно артикулирует себя через Символическое Реальное – открытый шов фантазма, смакующий рану. Проблема взаимоотношений с Украиной в процессе специальной военной операции по демилитаризации в деле денацификации должна учитывать приоритет фантазма над симптомом и работать не только с помощью просвещения, но и с помощи новых семиотических средств психотической медицины, включая сцену, театр, классическое искусство.

Сцена позволяет ощутить, пережить, осмыслить и переработать собственную травму, преодолев ущербность бытия как его изначальное примордиальное базовое качество. Сцена – способ восстановления целостности расколотого субъекта. Она структурирует бытие посредством художественного вымысла. Герой фильма «Первый Оскар» Иван снимает на камеру свою смерть, превращая в сцену поле боя. Герой фильма «Убийство!» осуществляет суицид на сцене, превращая в сцену собственно спектакль. Героиня фильма «Номинация» сценой делает съемку фильма, который идет вразрез с моой. Сцена строит свои постановки на основании препарации элементов реальной жизни, но отличается от перформанса тем, что подвергает жизнь цензурирующей нравственной обработке, в то же время включая в дискурс своего художественного действа правду жизни как она есть. Если в перформансе играет сама жизнь, выворачиваясь всей своей непристойностью, на сцене жизнь становится элементом этико-эстетической и теоонтологической игры. Если в перформансе Реальное выполняет функцию Воображаемого, то на сцене Реальное становится частью изначального замысла Воображаемого, претворенного в Символическое. Перформанс откровенно показывает непристойность Реального как развлекательное символическое шоу. Сцена предоставляет нам очищенную в результате сублимации версию Воображаемого Реального, которое оказывается реальнее, чем гиперреализм симуляции. Конечно, мы имеем в виду высокую сцену истинного искусства, а не массовое искусство или искусство агитации.

Сочетание психоанализа Лакана и моральной теории Канта дало возможность взглянуть на суицидального героя сцены как на благородного преступника, который совершил разрыв дискурса, в отличие от судей, что остались пребывать в Символическом, лицемерно играя роли в перформативном дискурсе. Напомним, что в фильме «Убийство!» драматург, взявший на себя функции судьи, не просто выстраивает воображаемый нарратив любви к своей жертве, но и ненавидит соперника как непроницаемый объект желания, подражать которому он бы хотел, видя себя, как его, в зеркале, видя его на месте себя, действуя от его имени, наслаждаясь посредством Другого. Судья трансформирует Реальное при помощи Воображаемого, преступник выходит на само Реальное и рвет со всеми кругами зависимостей, превосходя своей честностью мнимого праведника. Разрыв является воплощением синтеза, данном в категорическом моральном императиве, в этике абсурда, которая предстает перед нами как альтруистически осуществленное действие. Что ж, конфликт неправедного судьи и честного «преступника» – устойчивый и проверенный театрально-литературный прием в поиске истины.

Категорический моральный императив отличается от гипотетического, хотя большинство людей склонны подменять первый вторым. В «Основах метафизики нравственности» Кант пишет о том, что подмена – неизбежна[285]. Люди часто совершают добро из выгоды, делая вид, что осуществляют его «просто так», подменяя при этом Реальное Воображаемым. Совершение добра во имя выгоды пребывает в царстве Воображаемого и предполагает получение символической награды за поступок: пользы, прибыли, репутации или еще какой-то выгоды. Совершение добра во имя высших смыслов пребывает в царстве Реального и не согласовывает поступок с долгом, но превращает долг в автономную самодостаточную субстанцию, сияющую собственным светом, являющуюся причиной, целью и ценностью самой себя[286].

Кенозис в христианстве, философский суицид (абсурд) в экзистенциализме, радикальный разрыв в психоанализе, нулевая фонема в семиотике, предельный интерес в теологии – это разные имена одного и того же сакрального опыта долженствования в альтруистическом принятии Бога, истины, красоты, добра как всеобщей данности, абсолютной и фундаментальной данности, развертываемой на публичной сцене мира в процедурах проповеди, казни, распятия, Богоявления, Софии, Воскресения. Герой возвращается к Отцу, к целостности не только без выгоды для себя, но и во вред себе, – в этом высшая тайна «штрафного батальона» метанойи. Зарождение и становление самости возможно лишь в состоянии полного одиночества, в ситуации Гефсиманской молитвы или на кресте. Самотождественность здесь достигает своего предела: библейские поступки касаются крайних границ экзистенции субъекта. Поступок представляет собой «вещь в себе», ноумен, бытийный избыток, выходящий за пределы априорных форм мышления, – самоцель. Поступок не особо рассчитывает на «до» и не заглядывает далеко в «после»: у него есть своя имманентная логика, отличная от негативной диалектики течения времени. Поступок противопоставляет себя предыдущим правилам игры и является предпосылкой для становления новых правил. В этом состоит онтологическое упрямство поступка, который символизируют Антигона и Корделия.

Когда на сцене падает занавес, субъекту демонстрируется тончайшая и весьма опасная экстимная грань между истинным и ложным, Символическим и Реальным, сакральным и профанным. Выход на сцену с целью радикальной перепрошивки своего внутреннего мира, отягощенного идеологией, – это, по большому счету, философский суицид, требующий отказа от собственных фантазмов, желаний, наслаждений, онтичных переживаний. Необходимо освободиться от наркотической зависимости сознания и бессознательного индивида от сетевого экрана. Уметь выйти на жизненную и художественную сцену – это уметь осуществить переход от Символического к Реальному через Возвышенное, осуществить десублимацию, сохраняя при этом величавую приподнятость метафоры (Воображаемого).

Подлинный моральный поступок пребывает в сфере любви, которая исключает себя из цепочки символических означающих, предпочитая Реальное Реального – глубинную связь на уровне самостей и нехваток, связь по ту сторону наслаждения. Любовь не символизируется и не номинируется до конца. Она всегда – пауза между репликами, светлая немота. Сцена – это божественная любовь: её онтологическим актерам всегда не хватает слов, чтобы объять объемлющее, не способное стать объемлемым. Это отличает героя сцены от идолов театра, театр – от перформанса. Эффект сцены, прикрытой или неприкрытой занавесом, свидетельствует о потребности в избытке, в самости, в истинном событии. Поступок любви – это избыток по отношению к прагматическому здравому смыслу, к инерции сущего. Сцена в ее высшем проявлении является поступком любви, а занавес – способом осознанного вхождения индивида в сценическую Вселенную. Сцена в современном мире важна тем, что театр (спектакль) является мощным антидотом против того, что мы назвали ужасающим реалити-шоу, созданным из препараций фрагментов бытия с политической манипулятивной целью. Когда мир манипулирует правдой, сцена говорит миру правду. Когда правда становится игрой, сцена становится правдой.

5.9. София как метафора России

В условиях неолиберального шока говорить о едином глобальном будущем для всех стран мира – больше не актуально. Стало понятно, что «конец истории» Фукуямы означал не торжество интернациональной социально-этической справедливости, а победу идеологии транснационального капитала. Отказ от классического глобализма ради постколониальной парадигмы плюральности привел к релятивации, заложенной в политике мультикультурности, явившись обратной стороной того же глобализма. Эффективным путём одновременного преодоления крайностей глобализма и релятивизма является создание новой системы ценностей, которая сочетала бы ценность единства человечества с ценностью его цивилизационного многообразия.

Именно синтез универсализма с партикуляризмом в идеологии предлагает метамодерн, который в экономике ориентирован на неоиндустриализацию – возрождение сектора промышленности в противовес спайке аграрного и информационно-символического сегментов. Данные процессы требуют ограничения произвола капитализма при одновременном повышении роли национального государства в регуляции свободного рынка. Естественно, что для реализации этой цели требуется перестройка самой государственности. Государство, которое является марионеткой глобального капитала, не в состоянии осуществить эту задачу. Реконструкция этатизма в политике актуализирует цивилизационную парадигму традиционализма в культуре. Последняя должна строиться на принципах этического универсализма, социальной справедливости, цивилизационной аутентичности и диалога культур.

Отсюда – двойная философская программа неомодерного развития общества, основанная на взаимодействии модерной универсальной этики с обновленным традиционализмом. Негативная часть программы связана с тем инструментарием критики, который предоставляет модерн. Позитивная же – с тем потенциалом живой традиции, которой обладает нерадикальный консерватизм. О близости консерватизма и модерна – на первый взгляд противоположных проектов – говорит аутентичная традиция русской религиозной философии. «Левым» полюсом её является марксистская критика, а «правым» – религиозная апологетика, в нём сочетаются гносеология и аксиология, интуиция и рациональность, разум и вера, религиозно-философская метафизика и теории скептицизма, марксизм и православие. Это делает русскую религиозную философию гармоничным мировоззренческим контекстом для формирования метамодерного образа будущего в России в оптике левоконсервативного поворота.

В качестве ярчайшей иллюстрации метамодерного единства универсализма и традиционализма мы избрали творчество русского религиозного философа Сергия Булгакова, творившего на закате модерна и не дожившего до постмодерных приключений мира. Сама его личность стала своеобразным архетипом национальной ментальности. В Сергее Булгакове сокрыта наша сила и слабость. Его часто обвиняют в том, что его авторская метафизика всеединства не раскрывает способы согласования целого и малого, общего и отдельного, закономерного и случайного, космоса и человека, традиции и личности. Когда Булгаков артикулирует целое, его философия обвиняется сторонниками либерального пути мысли в тоталитарности, ретроградности и косности, не предполагающими отдельного субъекта. Когда Булгаков артикулирует отдельное, его философия обвиняется консерваторами в репрессивной субъективности. Не в этом же биполярном напряжении межд либерализмом и консерватизмом пребывает издавна весь русский Логос? Наша работа над творчеством Булгакова в рамках проекта Русской христианской гуманитарной академии позволила сквозь его призму увидеть иначе жизнетворчество Петра Первого, художественные рефлексии Достоевского, философию Бердяева, поэзию Блока, тексты Мережского и т. д.

Булгаков в состоянии легитимированного парадокса артикулирует, по нашему мнению, одновременно общее, частное и отдельное: универсализм, партикуляризм и персонализм. Этим софиология Булгакова предвосхищает метамодерн, согласовывая в едином онтологическом порядке метафизику присутствия не только с метафизикой отсутствия, но и с онтологией избытка по отношению к покою и движению, динамике и статике, парадигме времени и синтагме пространства, избытка, коим является человек – расщелина, зияние, вакуум, пустота, – готовый превратиться в Софию – самость, Вещь, сущность, возвышенного субъекта. Человечность всегда была отличительной чертой русской философии, чего стоят только персонализм Достоевского и Бердяева, но мы нарочно выбрали для примера менее известного широким кругам читателей мыслителя. Кроме того, именно Булгаков, как никто другой из отечественных философов, разработал тему Родины – Богородицы, вечной женственности, Софии, – поставив эту тему в актуальный разрез между религией, смертью и войной[287]. Именно утверждение Булгаковым божественной природы смерти как истины напоминает нам тезисы о дискурсе смерти как Возвышенного у Лакана и рефлексии о театре как о «лучшем» месте для смерти у Аленки Зупанчич, показывая своевременность в контексте постмодерна и метамодерна учения великого русского софиолога. София является древнейшим русским синонимом античной Антигоны – символа этики современного психоанализа. И София как смерть-жизнь-истина была открыта в философии гораздо раньше, чем в этом смысле была открыта Антигона.

В творчестве Булгакова тема Софии освещается (и освящается) не только в собственно софиологическом разделе, где содержатся его размышления о «софийности твари», но и в его онтологии, гносеологии, антропологии, этике, эстетике, прагматике. Булгаков как софиолог начинает тему Софии с весьма «странного», обыденного, приземленного и даже шокирующего для религиозного мистицизма момента – анализа хозяйствования[288]. Но нам не представляется «странным» обращение Булгакова к социально-экономическим аспектам Софии, наоборот: в этом движении от марксизма к религиозной философии православия отражается типичный путь русского философа в его смещении от критической теории к метафизике присутствия, от рационализма к мистицизму, от разума к вере, от материи к духу. Этот путь прошел Николай Бердяев. Созвучные смещения можно проследить в творчестве других софиологов: П. Флоренского и В. Соловьева, Л. Карсавина, В. Зеньковского. Хозяйство здесь становится синонимом творчества, а творчество – формулой единого нерасчлененного пути онтологического, демиургического и космологического преобразования мира и человека на пути к спасению и обожению, – то есть, ритуальным таинством Софии.

Более того, хозяйствование предстает как интегративная категория, объединяющая марксистскую экономику с цивилизационным образом культуры, исторической памяти и духовной традиции. Благодаря единству негативной диалектики с позитивной метафизикой, критики с апологетикой, рациональности с интуитивностью у Булгакова София предстоит воистину в древнерусском смысле слова как единство слова и дела, теории и практики, мысли и действия, жизни и текста, экзистенции и материи, бытия и быта, сакрального и профанного – в самом прямом смысле одухотворения повседневности символическими коннотациями божественного. Софиология Булгакова, развернутая в рамках книги «Философия хозяйства», превращала Софию в демиургический акт структурализации хаоса в космос путем эмпирической деятельности, имеющей метафизический исток.

В то же время опыт хозяйственной культуры у Булгакова имеет трансцендентного субъекта: в профанное вносится сакральное, точнее так: они уравниваются в состоянии некой божественной любви, – в этом состоит, говоря языком метамодерна, особый «трагикомический» эффект творчества Булгакова, ибо, как мы помним из структурного психоанализа, любовь является высокой комедией в самом священном смысле этого слова, в ней возвышенное присутствует здесь и среди нас как часть повседневности, а повседневное одухотворяется. Комедия любви имеет двойную («матрешечную») структуру мифа, где означающим служит другое означающее (знак языка означает знак мифа, который означает архетип), и предполагает двойную деконструкцию: выявление комического эффекта (Реального) за трагедией (Символическим) и выявление еще более скрытого трагизма (Реального Реального) за комедией. За куртуазной возвышенностью в любви кроется юмор, а за юмором – божественная близость, и именно она является ядром смысла, архетипом любовного мифа как феномена сакрального. В Софии также каждая предыдущая эманация идеи служит «телом» для последующей эманации более низкого порядка, и добраться до смыслового ядра можно лишь по иерархическому прохождению всех уровне бытия. Напомним, что и в искусстве классического театра все три кольца Борромео (Реальное, Воображаемое, Символическое) составляют гармонии метафоры.

Софийное хозяйство Булгакова чем-то сродни пасхальному радованию человека о человеке у В. Зеньковского. Оно – естественное и простое, не требующее логически выверенных умозрительных спекуляций. Оно движется от прагматики к эстетике, от эстетики к этике и от этики к мистике. Естественно, что мифологизация своей «прелестью» и очарованностью снижает момент суровой строгой чистоты религиозности: не везде уместна улыбчивая шутка и чувственная нежность. Хозяйство, преображенное демиургической силой Софии, становится художественной актом красоты, спасающей мир, благом, воплощенным через истину в красоте. В какой-то степени хозяйская деятельность, пронизанная красотой, превращается в романтическую сцену—в модерное действо спектакля. В коннотациях негативной онтологии сцена является пространством прорыва Реального (бессознательного, пустоты) сквозь Символическое (дискурс означающих), то есть, вакуумом в символической структуре, зиянием. В коннотациях позитивной онтологии отсутствие есть присутствие, пустота есть полнота, Реальнее есть сакральное. Синхронизация временных стадий в гетерохронном пространстве сцены взаимно нейтрализует их избытки в диалектическом синтезе и провоцирует распад времён, метафизический разрыв, вакуум – нулевую точку, где зарождается субъект. Вакуум является предпосылкой становления новой структуры. Прорыв Реального сквозь Символическое интерпретируется как «проступание» (воплощение) сакрального в иерофании профанного, как значение, отраженное в знаке, хайдеггерианское бытие, конституируемое в доме языка. Вместо конфликта Реального и Символического мы имеем их гармонию, вместо противопоставления – возвращение. Установить эту гармонию надлежит субъекту как ипостаси Софии: герою сцены, оказавшемуся в образованном вакууме в структуре, чтобы путем перепрошивки субъектности зачать новый каузальный ряд, выстроить новую структуру, утвердить новое Символическое, вернуться к Отцу. Личностное переживание субъектом традиции как революции духа сочетает в себе диалектику и метафизику.

Связь спектакля как пространства метафизического разрыва и переживания сакрального опыта с Софией как сферой материализации трансцендентного в демиургическом акте творчества и хозяйствования становится очевидной. София как хозяйствование и искусство сближает сцену и космогенез, театр и Теофанию. Диалектика Софии состоит в переходе от гармонии космического организма (Бога) через дисгармонию хаотического механизма (мира) обратно к космическому организму (Богу): триада «космос – хаос – космос», «организм – механизм – организм», «гармония – дисгармония – гармония» у Булгакова совпадает с движением от первоединства через разъединение к воссоединению у Л. Карсавина, с триадой общения, одиночества и любви у Э. Фромма, структурой «центрация – децентрация – центрация» у Лотмана. В нашем понимании речь идет о смещении социокультурного процесса от премодерна как единства человека с бытием через модерн/постмодерн как их различение к метамодерну как к новому единству. Политическим соответствием этой диалектики является движение от традиционализма через либерализм к новому традиционализму. Именно это движение и осуществляет субъект: диалектика и метафизика, негативная онтология и позитивная онтология здесь оставляют место для онтологии избытка – человека.

Используя семантику сцены, можно объяснить, как у Булгакова на территории субъекта встречаются и приходят во взаимодействие универсальное и сингулярное начала. Частное должно открыть в себе всеобщее, всеобщее должно конкретизироваться в частном. София как Мировая Душа предполагает бесконечные возможности человеческого, слишком человеческого. София как субстанция, как универсальная истина, Логос, присутствует в эмпирическом многообразии акциденций, коими являются отдельные индивиды как носители ее бесконечных возможностей, как фокусы её поля и части её целого.

В мире Софии целое артикулирует себя через человека, человек является частью целого, одновременно обнаруживая в себе целое и расширяя свои возможности до космических границ. «Я» предстает отражением мира в парадигме, а мир – отражением «Я» в синтагме. София скрещивает эти горизонтальную и вертикальную ось, время и пространство, динамику отдельных индивидов и статику общего человечества. София является монистической, представляя собой единство во многообразии, но не является тотальной. Критика традиционалистской софиологии связана с агрессией рационалистического индивидуалистического либерального западного мышления с его культом отличия в плюрализме, ставшего волюнтаристским жестом. Чтобы скрыть тот факт, что классического тоталитаризма больше нет, а плюрализм обернулся новым тоталитаризмом, используется прием смещение внимания (вор кричит «Держи вора!») по отношению к русской традиции.

На смену рациональному индивидуализму либерального Запада приходит мистический коллективизм консервативного Востока. В состоянии Софии людей в процессе осуществления совместной общественной деятельности скрепляет соборность – истинное событие всеобщности, совместное таинство взаимной любви, отраженной во многочисленных носителях, переживающих через любовь метафизическое всеединство: друг друга, Отца и Сына, человека и мира. София – это и есть соборная любовь. Понятия духа целого, человечества, Любви и Софии – тождественны. Обнаруживая в себе самость как сакральный опыт присутствия божественного, человек как сингулярный субъект открывает в себе всеобщее – универсалии культуры, общечеловеческие ценности. Универсальное единство людей предполагает слияние сингулярных нехваток друг друга в трансцендентальной самости. Универсализм есть персонализм и наоборот. И оба они, универсализм и персонализм, согласуются с партикулярным традиционализмом через сближение культуры, цивилизации, традиции, хозяйствования с творчеством, с искусством – с пространством театральной сцены, где субъект как творческий избыток восстанавливает космическую гармонию, утверждает Символическое, возвращается к традиции Отца через принятие жертвы Сына.

Такое отождествление искусства и хозяйства может быть обвинено в вольном романтическом эссеизме, но такова уж вся русская религиозная философия: хозяйство как прагматическое начало в ней мифологизируется, материя неизменно одухотворяется, и в этом преимущество русского Логоса перед спекулятивной рационалистической логикой западного мира, где осуществляется обратная процедура: дух там материализируется, искусство технократизируется, что особенно болезненно ощущается в современных условиях глобалистического кризиса секулярного гуманизма. Соборное общество Софии является позитивной альтернативой неолиберальному обществу отчужденных атомарных индивидов, вошедших в режим трансгрессии и фатальной зависимости от машины желаний.

Возникает вопрос: насколько самостоятелен субъект в своей демиургической активности? Руководствуются ли его действия Богом? Возвращается ли он к Отцу в смирении, а не в очаровании и гордыне? Иными словами, какое место в соборном обществе Софии принадлежит православию с его догматом о Святой Троице? Николай Булгаков не опровергает всеобщности и целостности православия точно так же, как не опровергает сингулярности и ипостасности человеческого существа и Софии. Чтобы доказать это, перейдем от его социальной философии к его метафизике, выраженном в «Свете невечернем»[289]. Первореальность человеческой личности и личности Софии соотнесена с триипостасным Богом. Если Святая Троица соотнесена с божественным Логосом, то София передает его энергию человеку, не являясь при этом четвертой ипостасью, но являясь посредницей между Богом и человеком. София преодолевает разрыв между сакральным и профанным миром. Мир взаимных переходов движется от Логоса к Софии, от Софии к земному миру и человеку – и назад. В этом движении обнаруживается внутренний покой, диалектика смыкается с метафизикой, ибо всё одновременно пребывает в Боге. Динамический континуум переходов имеет свои статические пределы. Такое же единство мы наблюдаем в движении социально-философской мысли Булгакова по малому герменевтическому кругу в рамках большого круга: от Бога и Софии к хозяйству, от хозяйства к творчеству, от творчества к искусству, от искусства к субъекту, от субъекта назад к Софии и Богу. Примечательно, что в цепи эманации идей через свои тела то, что является телом по отношению к высшей идее, является идеей по отношению к низшему телу. София, будучи телом для Бога, является Душой – идеей для мира. Так, в структуре мифа знак языка является означающим для знака мифа как своего значения, которое, в свою очередь, является знаком (означающим) для архетипического смысла. Морфология матрешки роднит миф, театр, Софию и любовное переживание в оптике нарратива. Матрешка, напомним, является классическим русским архетипом.

Материя и дух, тело и идея, плоть и душа, Бог и мир не должны быть отделены: совершенный Творец открывается своей несовершенной твари. В этом и состоит высшее нравственное и чувственное устремление Булгакова – возлюбить этот падший мир, взлелеять мир, оправдать мир и спасти мир, дав ему надежду. Сделать это можно только через Софию как через любовь, приближающую трансцендентного Бога к Его творению. Но при этом Булгаков не уходит в пантеизм и не обожествляет мир, в котором отражается Бог, ибо мир не в состоянии отразить всю бесконечность отражаемого. Бог есть всё, но всё не есть Бог: «Бог как Абсолютное совершенно трансцендентен миру, есть НЕ-что. Но как Творец Он открывается твари, давая в Себе место относительному»[290].

Ограничение Себя Своим же творением есть высший акт смирения: Бог как Отец жертвует Себя Себе же в лице Сына, Сын смиряется перед Собой же как перед Отцом. Сын – это Отец, или Исход, Отец – это Сын, или Логос. Обе ипостаси – Исхода и Логоса, Отца и Сына – сочетает Святой Дух как радование. Единство Троицы проявляется в том, что каждая ипостась находит себя в других ипостасях посредством любви. Любовь представляет собой субстанциональную сущность Бога, а не Его акциденцию. Между Богом-Любовью и миром, который испытывает нехватку любви, должна быть какая-то промежуточная инстанция. Инстанция эта – милость и щедрость Творца к твари, то есть, качество – вполне женственное, нежное, душевное. Так появляется София. В смиренном и щедром отношении Бога к земному миру проявляется Его божественная любовь, или любовь любви, – она и есть София. София как энергия циркулирует между Богом и миром. София – это сам мир как зеркало Бога.

Образ зеркала в творчестве Булгакова является сложным. Очевидны его аллюзии на идеи суфистов о таинстве воплощения Аллаха (вахдат-аль-вуджуд). Если соотнести булгаковское зеркало с зеркалом Жака Лакана мы получим весьма неоднозначное с канонической точки зрения утверждение: только зеркало дает возможность субъекту увидеть себя и конституировать свое бытие через Другого как объект желания (двойник, заместитель). Человек определяется в коннотациях Другого, в оптике его взгляда. Напомним, что в зеркале субъект нуждается именно в силу своей ущербности, расколотости, нехватки, которую он компенсирует двойником, заполняя свою внутреннюю пустоту. Недаром в суфийском хадисе поэтически утверждается, что Аллах – одинок. Относительно одиночества человека всё понятно: он зияет и нуждается в зеркале как в Другом и в Боге как в Большом Другом, представляя Бога по своему образу и подобию, заблуждаясь относительно непознаваемого Абсолюта. Относительно же одиночества Всевышнего непонятно ничего: как может совершенное и самотождественное начало нести в себе нехватку и, тем более, расколотость и ущербность?

Образ мира как зеркала, или «своего другого» (petit а) для Бога, противоречит предварительным выводам Булгакова о самотождественности Святой Троицы. Логически выпутаться из этого противоречия можно, отказавшись от инерции лакановского взгляда и предположив, что в оптике Традиции святоотеческой литературы не Бог нуждается в мире как в объекте желания, а мир нуждается в Боге, мир хочет стать его отражением, чтобы в этом отражении увидеть себя: дерзко взглянуть на Бога как на отражение собственного отражения. Бог, видя эту нехватку мира, дарит ему Себя по «снисхождению» в «самоотвержении любви», чтобы мир утешился и малодушно мнил божественное по своему образу и подобию, представляя Абсолют в доступных ему земных сценариях. Практически, Бог милостиво попускает несовершенство мира?

Слабость Софии состоит в том, что допускается некая самодостаточность мира, в то время как в каноническом православном вероучении мир является не-бытием, он не имеет автономного статуса и всецело является относительным творением Бога, Абсолюта. Нельзя обращаться к ничему, Бог не может обращаться к миру. София вносит отличие в это монистическое единство и грозит деконструкцией канона в деизм, поскольку намекает на границу между Богом и миром. В этом состоит ее неканоничность. В то же время доведение монизма до крайности отождествления Бога и мира грозит самообожествлением мира. Мир касаемо Бога относителен, но мир не есть Сам Бог. Бог вполне может обращаться к своему творению как к производному, вторичному, младшему, как к ребенку, в милостивых семейных категориях. В этом – сила Софии как образа женщины.

Вечная женственность Софии как тайны мира делает Софию практически всемогущей и равной Творцу. В софи-ологической женственности присутствует хтоническая архаика мифа. София делается текучей, как ризома, проникая повсюду, плетя, так сказать, свои чисто феминные «сети»: как преемница сущности Отца она есть дщерь Божия; как преемница сущности Сына она есть невеста и жена Агнца, Песнь Песней; как преемница Святого Духа она есть Церковь и Богородица. Да, София не посягает на место Бога, но так получается, что Бог, будучи андрогинным, не может артикулировать себя и состояться без Софии. Прибегая к мифологической конкретике, можно выразиться фольклорно: Бог – голова, София – шея. Напомним, что Афина вышла из головы Зевса как порождение Бога-Отца. И здесь мы видим полное согласие Булгакова с мыслью Соловьёва, что София – таинственная богиня, прародительница сущего, космическая возлюбленная, покровительница, невеста и мать.

Так, София как формула-сигнатура женственности Бога и божественности мира становится проявлением языческого атавизма в составе православной религиозно-философской неканонической мысли, подтверждая религиозный синкретизм русской мировоззренческой культуры, наличие в ней славянского архетипа Матери-Земли, Родины. Если довести хтон до логического конца, мы получим этнизированную Софию как Деметру, Афродиту, Ладу, родную землю. Недаром одной из главных тем ля Булгакова становится тема оборонительной войны за Родину как таинства соумирания с Христом[291]. С точки зрения канонического православия земная, языческая, славянская София-Мать-Родина, является, безусловно, этнофилитической ересью: космический универсализм христианства как мировой религии плохо сочетается с национальным патриотизмом, даже при учёте диалектической связи Нового и Ветхого Завета. В этом смысле русская софиология оказывается цивилизационным «телом» универсалисткой космической идеи, одновременно постулируя русскую цивилизацию как мировое чувствилище.

Цивилизационный русский патриотизм как идея космической любви к Родине оказывается позитивной альтернативой по отношению ко всем формам этнической идеологии, в том числе к этнонационализму, потому что софиология строит патриотизм не на кровных, фундаменталистских, а на духовных, культурных, цивилизационных критериях. Взаимодействие универсализма с патриотическими ценностями способствует модернизации традиционализма. И это хорошо: ведь возвращение к старому после постмодерна – уже невозможно: молодое поколение не привлекает ностальгическое ретроградство. Задача формирования новой повестки ценностей в России – вопрос комплексный, требующий не только предварительной критики западной либеральной пропаганды, но и собирания всех альтернативных исторических программ. Роль интеллигенции в прощании с идолами постмодерного театра – весьма неоднозначна: мы слишком долго замедляли ход расставания с ними, и теперь мы просто обязаны его ускорить.

Послесловие от автора

В этой книге мы противопоставили лживой документальной личине мира правдивое художественное лицо театра. Лживой правде – правдивую ложь. Идолам театра – сам театр, его классическую сцену возвышенного, трагического и катарсического. Причём, театр мы понимаем гораздо шире театрального искусства. Это – классическое искусство вообще и модерн как общество спектакля, реконструируемое сейчас в качестве метамодерна (неомодерна, нового традиционализма). Там, где самое непристойное в нас превращается в перформативный дискурс навязчивого выпячивания, хочется, чтобы истина снова подавала себя в оптике метафоры, на подмостках, на цыпочках нравственной цензуры. Тоска по просцениуму – это тоска по бытию, которое не лжет, но осваивает и очищает от скверны свою дионисийскую бездну, блокируя зияющий ужас смерти блеском подвига, ослепительным сиянием миссии. Это – бегство от комиков к героям, от идолов в подлинность. Мы уходим от культа смерти, культа личности и культа сексуальности, от идолов рода, рынка и пещер, которые в совокупности рождают идолов театра – саму парадигму глобалистического неолиберального перформанса потребления, наслаждения и перверсии.

Идолы рода – премодерный племенной предрассудок, источник национализма, фантазм коллективной смерти, нарратив Танатоса, возникающий из-за невозможности осуществить наше мужество быть частью как активное качество, способность действовать в строю. Это попытка компенсировать страх смерти и судьбы путем фатального подчинения крови и почве избранного коллектива этноса. Род рождает инфернальных чудовищ хтона. Хтон входит в состав глобализма как его правое крыло. Идолы рынка (языка) – модерный буржуазный предрассудок, источник социалистической утопии, фантазм индивидуального комфорта, нарратив Эроса, возникающий от невозможности осуществить наше мужество быть собой как пассивное качество, способность нести ответственность. Это попытка компенсировать страх вины и ответственности путем имитации добровольного социального участия. Рынок рождает искажение исходных слов и понятий языка, имитирующих термины науки, искусства, любви и революции в категориях управления, влечения, технологий и креативности. Социальное входит в состав глобализма как его левое крыло. Идолы пещер – интегральный постмодерный предрассудок, фантазм Большого Другого, возникающий от невозможности осуществить наше мужество принять Бога. Это попытка компенсировать страх пустоты и отсутствия смысла путем переноса нашей чувственности на фигуру извращенного Отца – глобальную транссексуальную биовласть. Пещеры рождают всю принудительную эстетику наслаждения, свойственную расколотому субъекту в глобализме, включая идолов рода (нации, смерти и разрушения, правизны) и идолов рынка (личности, жизни и потребления, левизны). Так формируется гегемония, состоящая из химер этноса, химер социальности и химер сексуальности, правого, левого и центра. В нашей книге мы прощаемся с химерами и делаем это медленно, ориентируясь на современное, привыкшее к химерам и идолам, общество. Мы делаем это осознанно долго, чтобы не было больше желания вернуться.

Распростившись с иллюзиями, необходимо перейти к онтологической подлинности. «Бытие» – самое немодное в постмодерне слово. Современное общество посредством релятивации внешней морали отринуло всякую внутреннюю нравственность, субъектность и бытийность. Сейчас мы возвращаемся к ним, как Сын – к Отцу, возрождая из ницшеанского пепла традицию, которая никогда не умирала метафизически, но по отношению к которой диалектически умирали и сейчас воскресаем мы, ее блудные дети. Традиционная этика в двадцать первом веке, какова же она? Занимает ли она пограничное положение между универсализмом и партикуляризмом, космизмом и цивилизационизмом, как некогда – философия диалога? Да и нет. Является ли она только универсальной? Исключительно партикулярной? Тем и тем одновременно? Да и нет. Возможно, что такая этика – избыток, подобный психоаналитическому? Да и нет. Традиция предполагает единство всеобщего, единичного и партикулярного, свойственного человечеству, присущего каждому отдельному человеку и характерному для культуры и цивилизации. В такой этической парадигме происходит синтагмальный сдвиг: имеет место синхронизация различных контекстуальных этик и позиций в едином событии истины, в Откровении, в присутствии, на территории субъекта, открывающего в себе универсальное начало мира и производное от него начало родной (для нас – русской, не столько в этническом, сколько в духовном смысле слова) цивилизации, Логос которого вырастил и воспитал его. Это – гораздо шире консервативного ура-патриотизма и гораздо глубже, чем родоплеменная этика ближнего круга семьи, этноса, крови, фольклора, но в то же время – это более конкретно, чем абстрактный космополитизм, на деле являющийся западничеством. Такая этика не является ни левой, ни правой, ни центристской. Будучи антиглобалистской этикой, она выпадает из глобальной системы координат и не втискивается в глобальную матрицу классификации своих оппонентов на белых и красных, монархистов и коммунистов и т. д. Данная этика не дает себя назвать и, тем самым, избегает оседлывания.

В этой работе мы раскрываем политическое через поэтическое. Искусство здесь вообще выполняет роль метафоры по отношению к глубинным вопросам бытия. Психоанализ, который лежит в основе нашей социальной философии, часто иллюстрирует актуальные общественные темы через художественные образы, сюжеты фильмов и литературные тексты. Мы же идем дальше и превращаем само искусство в альтернативу общества идолов, в тот ключ, который откроет для нас онтологическую традицию. По отношению к глобализму классическое и современное искусство является жестом освобождения, по отношению же к традиции – её функцией и репрезентацией.

Искусство – промежуточное звено от ада к Богу.

Трагедия художника и психоаналитика, разоблачающего социальное и личное зло, состоит в том, что ироник больше не нужен современном миру: критика не встречает сопротивления, протест десакрализируется, работает культура отмены. Зачем повторять ошибки Чацкого, которого даже Пушкин считал весьма глупым человеком, и разоблачать всем давно известное? Они всё знают, но это не имеет для них значения: люди желают совершать зло. Ницше, высмеивая Сократа, в чем-то оказался прав. Только творчество, предполагающее метафору сцены, способно превратить психоаналитика из бессильного критика в хирурга общества, в нового Достоевского, придавая ему духовные силы в век информационной прозрачности и сетевой ползучести Тени. Мы больше не дергаем за ниточки симптомов. Мы погружаемся в экзистенциальную бездну фантазмов, чтобы пройти ее до конца и наметить линию нравственного моста через эту пропасть. Без постижения опыта смерти невозможны победа над ней и преодоление страха перед ней. Заслоняться от смерти зоной рыночного комфорта или академической умильности – это потакать смерти. Но открыться навстречу смерти, бытийствовать-к-смерти, не значит наслаждаться ею, а значит переработать ее ради онтологической истины спасения.

Итак, направление критики, метод и вектор будущего пути – ясны, но какую же конкретно этику может предложить ученый, поэт, психолог, философ, художник современному миру? Мы говорим исключительно от своего имени. Мы говорим о сингулярной универсальной этике артикуляции самости. Больше нам не на что опереться. Когда творца влечет сила морального идеала, его жизнь подчиняется категорическому императиву, выраженному в его авторском тексте как всеобщее суждение. Здесь мы возвращаемся к Канту. Ради этого императива субъект готов театрализовать свою жизнь под текст, превратить её в индивидуальный поэтический миф. Что это такое и чем классический духовно-экзистенциальный спектакль отличается от постмодерного трансгрессивного и непристойного перформанса, пиара, хайпа, где жизнь играет в жизнь? Во-первых, средством передачи информации в спектакле является сцена, где разыгрывается пьеса. Это может быть и общественная сцена, и сцена города, и сцена любви. Сцена предполагает дистанцию и цензуру, сцена не терпит нечистоплотности и дурновкусия. В перформансе мы имеем дело с цифровым экраном, который показывает и транслирует весь информационный мусор напрямую, без возвышенных метафор. Во-вторых, в спектакле фиксируются и передаются высшие, лучшие, наиболее духовные моменты нашего бытия. В перформансе же воплощено всё самое теневое и непристойное.

Это вовсе не значит, что трагедия сцены должна быть смешной, выхолощенной, ханжеской, косной. Трагическое как откровенное заложено в сам смысл сцены, в глубины ее сакрального кенотического опыта.

Но даже это – не главное. Главное то, что в театре имеет преподнесение, а в перформансе – репрезентация. Преподнесение предполагает некоторую отстраненность, реализующуюся посредством постановки. Очищенное от скверны дионисовское бытие, пропущенное сквозь фильтр сублимации, предстает в качестве возвышенного аполлонизма на просцениуме. Художник, который передает истину через текст, в точно такой же текст превращает свою жизнь, рискую ею, очищая её, добровольно обрекая себя на страдания, как телесные, так и моральные. Искусство требует жертв в самом буквальном, Реальном, смысле этого слова. В рамках действия сцены у художника есть моральный идеал, горизонт, к которому его влечет любой ценой. Жизнь становится смертельно опасной ролью для этого идеала. Ролью – онтологически искренней. По сути устанавливается бытийное единство между мыслью и действием, театром и реальностью, теорией и практикой, искусством как бытием и жизнью как бытием в едином пространстве онтологии. Поэт играет жизнь по-настоящему, его роли – это жизненные роли, его смерть – настоящая смерть, его история – аутентичная история родом из пустыни Реального. Текст как знак и жизнь как символ воплощают онтологические смыслы нашего существования на грани жизни и смерти, наше стояние в просвете бытия, экзистенцию и трансценденцию.

Перформативная репрезентация – это, в отличие от преподнесения, просто хайп, красивый пшик, глянец. Имеет место прямая трансляция обсценного потока знаков без значений через экран. Сублимации не происходит. Жизнь не играет саму себя лучшую, подвергшись предварительной воспитательной нравственной обработке. Она имитирует свою рискованность и сладость, бесстыдно обнажая то, что не подлежит имитации. При этом знак языка не отражает значения, как это было в модерном доме бытия. Знак фиксирует фантазм, будучи одновременно пустым знаком, симулякром, копией копии, порождающей из себя новые знаки и значения. В цепочке этих плавающих означающих сети и зависает автор, ища себя удобное комьюнити с конвенциональной моралью. Жизнь его превращается в такой же пустой скандальный знак, означающее без означаемого, плавающее означающее, как и сам текст ризомы. В ризоме нет подлинности, только имитации. Но это – опасные имитации, апеллирующие к бессознательной Тени, к Танатосу. К трансгрессии, фатальности и смерти.

Мы предлагаем вернуться к нравственным горизонтам Канта и вернуть туда искусство и жизнь. Наша привычка к постмодерным иллюзиям активности, социальной справедливости, гарантий безопасности породила такое количество идолов, что их личины должен быть сорваны. Проститься с идолами – нелегко, но это необходимо сделать. Прощание не осуществляется в один миг. События последних месяцев и лет в России показали, что расставание с глобалистскими кумирами и с самим глобализмом, – это длительный процесс. А построение ему на смену нового (старого) мира ценностей – еще более длительный проект.

Но вряд ли это может испугать нас.

Литература

1. Badiou A. Lacan. Seminar. – Book X: Anxiety, 2005. — In: lacanian ink 26, Fall, pp. 70–71.

2. Baudrillard J. Ecstasy of Communication / Jean Baudril-lard // The Anti-Aesthetic. Essays on Postmodern Culture / Ed. H. Foster. Port Townsend: Bay Press, 1983. – P. 126–133.

3. Berstein RJ. The New Constellation. The Ethical-Political Horizons of Modernity/Postmodernity. Oxford, 1991. – P. 290.

4. Best St., Kellner D. The Postmodern Adventure: Science, Technology, and Cultural Studies at the Third Millennium. – N.Y.: The Guilford Press, 2001. – 313 p.

5. Betancourt M. Glitch Art in Theory and Practice: Critical Failures and Post-Digital Aesthetics / Michael Betancourt. New York: Routledge, 2017. – 150 p.

6. Bourriaud N. The Radicant / Nicolas Bourriaud // Tate Britain, 3 februarit/m 26 april. – Sternberg Press, 2009. – URL: www.metropolism.org/magazine/2009-nol/een-archipel-van-lokale-reacties/

7. Brzezinski Z. Quotable Quotes // Azerbaijan Internatu-ional. – URL: http://azer.com/aiweb/categories/topics/Quotes/ quote_brzezinski.html

8. Brzezinski Z. The grand chessboard: American primacy and its geostrategic imperatives / Zbigniew Brzezinski – New York: Basic Books, 1997. – 256 p. – P. 72.

9. Dobbs-Weinstein I. Praxis in the Age of Bit Information and Sham Revolutions: Adorno on Praxis in Need of Thinking// Critical Theory and The Challenge of Praxis: Beyond Reification // Edited by Steffano Giacchetti Ludovisi. – Rome: Routledge, 2015.-PP. 69–84.

10. Durand G. Fondements et perspectives d’une philosophic de 1’imaginaire/ Gilbert Durand. – URL: http://www.religi-ologiques.uqam.ca/nol/fondements.pdf

11. Erll A. Literature, Film, and the Mediality of Cultural Memory.Cultural Memory Studies: An International and Interdisciplinary Handbook. Medien und kulturelleErinnerung 8.Media and Cultural Memory 8.Berlin. – New York: de Gruyter. 2008. – P. 389–399.

12. European Parliament resolution of 19 September 2019 on the importance of European remembrance for the future of Europe. – URL: https://www.europarl.europa.eu/doceo/ document/TA-9-2019-002 l_EN.html

13. Kearney R. The God Who May Be. A Hermeneutics of Religion. – Bloomington: Indiana University Press, 2001. – 192 p.

14. McLuhan M. The Medium is the Massage I Marshall McLuhan. – URL: http://www.mcluhan.ru/the-medium-is-the-massage/

15. Nue J. The Powers to lead. – Oxford: University Press, 2008. – 208 p.

16. Reingold E.M., Shimomura M. Made in Japan: Akio Morita and Sony. – London: Penguin Group, Penguin Books Ltd, 1987. – 309 p.

17. Robertson R., Knondker H. Discourses of globalization: Preliminary considerations //International sociology. – L.,

1999.-Vol. 13, № l.-P. 25–40.

18. Robertson, R. Glocalization: Time-Space and Homogeneity-Heterogeneity // Featherstone, M., Lash, S. and Robertson, R., Eds., Global Modernities, Sage Publications. – London, 1995. – pp. 25–44.

19. Rothschild. M. Bionomics: the inevitability of capitalism. – New York: Henry Holt; 1st edition (January 1, 1990), 1990.-423 p.-P. 127–130.

20. Skinner J. Thought is the courage of hopelessness: an interview with philosopher Giorgio Agamben. – URL: https://www. versobooks.com/blogs/1612-thought-is-the-courage-of-hope-lessness-an-interview-with-philosopher-giorgio-agamben

21. Zizek S. Pacifism is the wrong response to the war in Ukraine. – URL: https://www.theguardian.com/ commentisfree/2022/jun/21/pacificsm-is-the-wrong-response-to-the-war-in-ukraine

22. Zizek S: Russia Is an Obsolete, Laughable Knock-off of Western Statehood. – URL: https://birdinflight.com/en/ portrait/20220815-slavoj-ukraine.html

23. Абеляр П. Введение в теологию // Памятники средневековой латинской литературы Х-ХП веков. – М., 1972. – С. 292–293.

24. Агамбен Дж. Homo sacer. Что остается после Освенцима: архив и свидетель. – М.: Издательство «Европа», 2012. – 192 с.

25. Адорно Т. Негативная диалектика. – М.: ООО Издательство ACT, 2014. – 512 с.

26. Альтюссер Л. Идеология и идеологические аппараты государства (заметки для исследования) / Луи Альтюссер // Неприкосновенный запас. – 2011. – № 3 (77). – С. 159–175. Арендт X. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме / Ханна Арендт; пер. с англ. С. Кастальского, Н. Рудницкой. – М.: Европа, 2008. – 424 с

27. Аристотель. Поэтика. Об искусстве поэзии Ц Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории. – Минск: Литература, 1998. – С. 1064–1112.

28. Ахматова А. Мне ни к чему одические рати… – URL: https://www.culture.ru/poems/9948/mne-ni-k-chemu-odicheskie-rati-otryvok-iz-proizvedeniya-tainy-remesl

29. Ахмедова M. Люди высшей потребительской расы. —

URL: https://www.osnmedia.ru/obshhestvo/lyudi-vysshej-potrebitelskoj-rasy/

30. Бадью А. Апостол Павел Обоснование универсализма / Ален Бадью; Пер. О. Головой. – М.; СПб.: Московский философский фонд. Университетская книга, 1999. – 94 с.

31. Бадью А. Бег по замкнутому кругу / Ален Бадью; пер. с франц. Д.Колесника// Інтернет-журнал «Ліва» – URL: http://liva.com.ua/finitude-badiou.html.

32. Бадью А. Этика: Очерк о сознании Зла / Пер. с франц. В. Е. Лапицкого. – СПб., Machina, 2006. – 126 с.

33. Балибар Э. Диктатура пролетариата / Этьен Балибар; пер.: А. Репа, Д. Колесник, Л. Ивашкевич.􀁢– К.: Часопис соціальної критики contr.info, 2008.– 150 с.

34. Барт Р. Camera lucida. Комментарий к фотографии / Ролан Барт; пер. с фр., послесл. и коммент. Михаила Рыклина. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2011. – 272 с.

35. Бауман 3. Глобализация. Последствия для человека и общества/ Зигмунт Бауман; пер. с англ. М.Л. Коробочкина. – М.: Издательство «Весь Мир», 2004. – 188 с.

36. Бауман 3. От паломника к туристу / Зигмунт Бауман // Социологический журнал. – 1995. – № 4. – С. 133–154.

37. Бауман 3. Текучая современность / Зигмунт Бауман; пер. с англ. Ю.В. Асочакова – СПб: Питер, 2008. – 240 с.

38. Бахтин М. Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных дисциплинах: опыт философского анализа // Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. – М.: Художественная литература, 1986. – С. 473–500.

39. Бахтин М.М. К философии поступка. – URL.: http:// www.hrono.ru/libris/lib_b/baht_postup.html

40. Бейтсон, Г., Джексон, Д., Хейли, Дж., Уикленд, Дж. Х. К теории шизофрении / Бейтсон, Г., Джексон, Д., Хейли, Дж., Уикленд, Дж. Х. // Московский психотерапевтический журнал. – № 1. – 1993. URL: https://psyjournals.ru/files/25725/ mpj_1993_n IBatesonJ ackson.pdf

41. Бек У. Что такое глобализация: Ошибки глобализма – ответы на глобализацию / Пер. с нем. А. Григорьева, В. Седельника; Общ. ред. и послесл. А. Филиппова. – М.: Прогресс-Традиция, 2001. – 304 с.

42. Бенедикт Р. Модели культуры / Рут Бенедикт // Культурология: Дайджест. – 2005. – № 1 – С. 108–134.

43. Бергсон А. Творческая эволюция. Материя и память, Минск: Харвест, 1999. – 1408 с.

44. Бердяев Н. А. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики. – М.: Республика, 1993. – 383 с.

45. Бердяев Н. Самопознание: Сочинения / Николай Бердяев. – М.: Издательство ЭКСМО-Пресс; Харьков: Издательство «Фолио», 2001. – 624 с.

46. Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества / Николай Бердяев. – М.: Правда, 1989. – 608 с.

47. Бердяев Н.А. Я и мир объектов. – URL: https://azbyka. ru/otechnik/Nikolaj_Berdyaev/ja-i-mir-ob-ektov/

48. Бжезинский 3. Великая шахматная доска (Господство Америки и его геостратегические императивы). – М.: Международные отношения, 1998. – 112 с. – С. 50.

49. Бибихин В. Ранний Хайдеггер (материалы к семинару). – М.: ИФТИ св. Фомы, 2009. – 536 с.

50. Библер В. С. Диалог. Сознание. Культура (идея культуры в работах М.М. Бахтина) / Владимир Соломонович Библер Ц Библер В. С. Одиссей. Человек в истории. – М.: Наука, 1989.-С. 21–59.

51. Библер В. С. Нравственность. Культура. Современность: (Философские размышления о жизненных проблемах) / Владимир Соломонович Библер. – М.: Знание, 1990. – 64 с.

52. Библер В.С. Культура. Диалог культур (опыт определения) // Вопросы философии. – 1989. – № 6. – С. 31–42.

53. Библер В.С. От наукоучения к логике культуры. – URL: https://litlife.club/books/42472/read?page=106

54. Бильченко Е.В. Мифы самоидентификации культуролога: утопия, ирония, бегство в искусство//Человек. Культура. Образование. Научно-образовательный и методический журнал. – URL: http://pce.syktsu.ru/publ.aspx?id=564

55. Бильченко Е.В. Этика Другого и Этика Того же: Отличие versus сходство // Философский полилог. – 2021. – № 1.-С. 25–38.

56. Бодрийяр Ж. Дух терроризма. Войны в заливе не было. – М.: Рипол-классик, 2016. – 244 с.

57. Бодрийяр Ж. Прозрачность зла/Жан Бодрийяр; пер. с франц. Л. Любарской и Е. Марковской. – М.: Добросвет, 2000. – 258 с.

58. Божович М. Узы любви: Лакан и Спиноза // Долар М., Божович М., Зупанчич А. Любовная машина; Лакан и Спиноза; Комедия любви. – Спб.: Алтейя, 2020. – С. 41–66. – С. 44.

59. Брайдоти Р. Постчеловек / Пер. с англ. Д. Хамис, под ред. В. Данилова. – Москва: Издательство Института Гайдара, 2021.-408 с.

60. Бродский И. Нобелевская речь. – URL: https://www. booksite.ru/localtxt/bro/dsk/ii/brodskii_i_a/sochineniya/l.htm

61. Бубер M. Диалог/ Мартин Бубер; пер. с нем. М. И. Левиной//Бубер М. Два образа веры. – М.: Республика, 1995. – С. 93–124.

62. Буланже П.А Жизнь и Учение Конфуция. – М.: Амрита-Русь, 2019. – 144 с.

63. Булгаков С. Философия хозяйства. – М.: Институт русской цивилизации, 2009. – 464 с.

64. Булгаков С., прот. Софиология смерти // Вестник русского христианского движения. – 1978. – № 127. – С. 18–32. – URL: http://www.odinblago.ru/sofiologia_smerti/

65. Булгаков С.Н. Размышления о войне // Булгаков С.Н. Труды по социологии и теологии. – М., 1997. – С. 650–692.

66. Булгаков С.Н. Свет Невечерний. – Спб.: ООО «Издательство Олега Абышко»; ООО «Издательство «Пальмира», 2017.-631 с.-С. 290–291.

67. Буррио Н. Глобализация и аппроприация / Николя Буррио // Moscow Art Magazine. – 2004. – № 56. – URL: http:// moscowartmagazine.com/issue/33/article/613

68. Бэкон Ф. Великое Восстановление Наук. Сочинения в 2-х томах. – Том 1. М.: Мысль, 1977. – С. 307.

69. Ваарденбург Ж. Религия и религии: систематическое введение в религиоведение. – Спб.: Издательство РХГА, 2016.-216 с.

70. Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Том I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. / Предисл. Г. М. Дерлугьяна, пер. с англ., литер, редакт., комм. Н. Проценко, А. Черняева. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2015. – 552 с.

71. Вальденфельс Б. Мотив Чужого / Берхард Вальденфельс; пер. с нем С. Логинова. – Минск: Пропилеи, 1999. – С.138.

72. Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма / переводчик М.И. Левина. – М.: ACT, 2021. – 352 с.

73. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат/Людвиг Витгенштейн; пер. с нем. и англ. И.С. Добронравов и Д.Г. Лахути. – М.: Канон+; Реабилитация, 2008. – 288 с.

74. Выготский Л.С. Психология искусства / Лев Семенович Выготский. – М.: ACT, 2022. – 480 с.

75. Гадамер Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. – М.: Прогресс, 1988. – С. 278.

76. Гидденс Э. Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу жизнь / Энтони Гидденс; пер. с англ. М.Л. Коробочкина. – М.: Издательство «Весь Мир», 2004. – 120 с.

77. Глазьев С.Ю. Мирохозяйственные уклады в глобальном экономическом развитии // Экономика и математические методы. – 2016. Том 51. – С. 3–29.

78. Гоббс Т. Левиафан / Томас Гоббс; перевод с английского А. Гутермана. – М.: Рипол-Классик, 2021. – 624 с.

79. Гумилёв Н. Жизнь стиха / Николай Гумилев // Гумилев Н. Стихотворения. Поэмы. Проза. – М.: «Издательство Астрель»; «Олимп», «Фирма «Издательство АСТ», 2000. – 752 с.-С. 564.

80. Данилевский Н.Я. Россия и Европа / Николай Яковлевич Данилевский. – URL: http://monarhiya.narod.ru/DNY/ dny-list.htm.

81. Дебор Г. Общество спектакля / Ги Дебор; Пер. с фр. С. Офертаса и М. Якубович. – М.: Издательство «Логос» 1999. – 224с.

82. Делёз Ж., Гваттари Ф. Ризома («Тысяча плато», глава первая) / Жиль Делёз, Феликс Гваттари // Восток. – 2005. – № 11/12 (35/36). – URL: http://www.situation.ru/ app/j _art_1023.htm

83. Дери М. Скорость убегания: киберкультура на рубеже веков /Марк Дери; пер. с англ. Т. Парфенова. – М.: ACT МОСКВА; Екатеринбург: Ультра. Культура, 2008. – 480 с.

84. Деррида Ж. Насилие и метафизика. Очерк мысли Эммануэля Левинаса / Жак Деррида; пер. с франц. Д.Ю. Кралечкина. // Деррида Ж. Письмо и различие. – М.: Академический Проект, 2000. – С. 124–249.

85. Деррида Ж. Письмо и отличие / Жак Деррида; пер. с франц. В. Лапицкого. – СПб.: Академический проспект, 2000. – 428 с.

86. Долар М. Курение и коммунизм / Младен Долар. – URL: http://liva.com.ua/communism-smoking.html

87. Дугин А. Консервативная революция. – М.: Арктогея, 1994-343 с.

88. Дугин А. Конспирология (наука о заговорах, секретных обществах и тайной войне). – М.: РОФ «Евразия», 2005.-624 с.-С.210.

89. Дугин А.Г. Воображение. Философия, социология, структуры. – М.: Академический проспект, 2015. – 636 с.

90. Дугин А. Радикальный Субъект и его дубль. – М.: Евразийское движение, 2009. – 464 с.

91. Ерёмина Д.А. Интерпретация термина «инфотейнмент» в немецких и российских исследованиях масс-медиа // Теория СМИ и массовой коммуникации. – 2013. – № 4. – URL: http://www.mediascope.ru/node/1429

92. Жижек С. Возвышенный объект идеологии / Славой Жижек; пер. с англ. В. Софронова. – М.: Художественный журнал, 1999. – 114 с.

93. Жижек С. Добро пожаловать в пустыню Реального / Славой Жижек; пер. с англ. Артема Смирного – М.: Фонд «Прагматика культуры», 2002. – 160 с.

94. Жижек С. Искусство смешного возвышенного. О фильме Дэвида Линча «Шоссе в никуда» / Славой Жижек; пер. с англ. А. Зотагина. – М.: Издательство «Европа», 2011. – 168 с.

95. Жижек С. Как наслаждаться посредством Другого. Культурная логика многонационального капитализма / Славой Жижек; пер. с англ. А. Смирнова. – СПб.: Алетейя,

2019. – 104 с.

96. Жижек С. Никто не должен быть отвратительным / Славой Жижек. – URL: https://scepsis.net/library/id_683.html

97. Жижек С. От симптома Джойса к симптому власти / Славой Жижек. – URL: https://www. ruthenia.ru/logos/ kofr/2002/2001_05.htm

98. Жижек С. Реальность Виртуального: Видеолекция / Славой Жижек/ URL: https://www.youtube.com/ watch?v=aDHEKSAfO4

99. Жижек С. Хрупкий Абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие? – СПб.: Скифия-Принт,

2020. – 178 с.

100. уковский Д.А. Цивилизационный подход в политологии: особенности становления в условиях новой социальной реальности // Теория и практика общественного развития. 2015. № 20. – С. 158–162

101. Зайчиков А. Субъект бессознательного и шов / Алексей Зайчиков. – URL: https://syg.ma/@alieksiei-zaichikov/ subiekt-biessoznatielnogho-i-shov

102. Зельдина Е. Лакан и космос / Елизавета Зельдина // Лаканалия. – 2012. – № 9. – С. 89–90.

103. Зеньковский В.В. Основы христианской философии/ Василий Васильевич Зеньковский. – М.: Канон, 1997. – 560 с.

104. Зупанчич А. «Я бы оставила их гнить»: Параллакс Антигоны / пер. с анг. Олелуш; под ре. В. Мазина. – Спб.: Скифия-принт, 2021. – С. 36–37.

105. Зупанчич А. Лучшее место для смерти: театр в фильмах Хичкока. То, что вы всегда хотели знать о Лакане (но боялись спросить у Хичкока); под ред. С. Жижека. – М.: Логос, 2004. – С. 67–99.

106. Зупанчич А. О любви как о комедии / Аленка Зупанчич // Долар М., Божович М., Зупанчич А.; пер. с англ. А. Смирнова. – СПб.: Алетейя, 2020. – С. 67–91.

107. Зупанчич А. Этика Реального: Кант, Лакан / Под ред. B. А. Мазина, Олелуш. – СПб.: Скифия-Принт, 2019. – 334 с. – C. 285.

108. Ибсен Г. Собрание сочинений в четырех томах. – Том 3. – Драмы. Стихотворения / Генрик Ибсен; Перевод с норвежского П. Карпа, А. и П. Ганзен, Вс. Рождественского, Т. Сильман, Т. Гнедич, В. Адмони, А. Ахматовой. Вступительная статья и составление В. Адмони. – М.: Искусство, 1957.– 855 с.

109. Ильин И. А. О сопротивлении злу силою. – М.: Директ-Медиа, 2017. – 218 с.

110. Исеева Г.Б. Ибсен / Г. Б. Асеева// История западноевропейского театра. Том 5. – Скандинавский театр / Ред. Григорий Бояджиев, Елена Финкельштейн. – В 8 томах. – М.: Искусство, 1970. – 639 с.

111. Кант И. Доказательство бытия Бога / Эммануил Кант; пер. с нем. Б. Фохт, Н.М. Соколов. – М.: ACT, 2021. – 416 с.

112. Кант И. Критика способности суждения / перевод с нем. Н. Соколова. – СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2021. – 448 с.

113. Кант И. Основы метафизики нравственности. – URL: http://vehi. net/zph/ikant.html

114. Кант И. Религия в пределах только разума. – М.: Либроком, 2019. – 304 с.

115. Карнап Р. Преодоление метафизики путем логического анализа языка // Путь в философию. Антология. – СПб.: Университеская книга, 2001. – 445 с.

116. Карсавин Л. Философия истории / Лев Карсавин. – СПб.: АО “Комплект”, 1993. – 352 с.

117. Карсавин Л.П. О личности / Лев Платонович Карсавин//Религиозно-философские сочинения. – М.: Ренессанс, 1992.-С. 76-234.

118. Кассирер Э. Философия символических форм: в 3 томах. – Москва; Санкт-Петербург: Университетская книга, 2002. – Том 1. 272 с. – С. 47.

119. Кляйн Н. Доктрина шока. Расцвет капитализма катастроф / Наоми Кляйн. – М.: Добрая книга, 2015. – 656 с.

120. Конфуций. Суждения и беседы / Перевод П.С. Попова. – Москва: Издательство ACT, 2016. – 224 с. – С. 3.

121. Культурология как наука: за и против // Вопросы философии. – 2008. – № 11. – С. 3–32.

122. Кундера М. День, когда Панург не сумеет рассмешить / Милан Кундера // Милан Кундера. Нарушенные завещания: Эссе /Пер. с фр. М. Таймановой. – СПб.: Азбука-классика, 2004. – С. 7–38.

123. Кундера М. Невыносимая легкость бытия. Вальс на прощание. Бессмертие / Милан Кундера; пер. с чеш. Н. Шульгиной. – М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2014. – 736 с.

124. Купарашвили М.Д. Структурализм: начало новой эры. – М.: АЛМАВСТ, 2022. – 208 с.

125. Кьеркегор С. Страх и трепет. – М.: Культурная революция, 2010. – 488 с.

126. Кэмпбелл Дж. Герой с тысячью лицами / Джозеф Кэмпбелл; пер. с англ. – «София», Ltd., 1997. – 336 с.

127. Лакан Ж. Инстанция буквы в бессознательном или судьба разума после Фрейда / Жак Лакан; пер. с франц. А.К Черноглазова, М.А. Титовой. – М.: Русское феноменологическое общество, 1997. – 184 с.

128. Лакан Ж. Психоз и Другой/Жак Лакан; пер. з франц. А.К. Черноглазова // Метафизические исследования. – Вып. 14. Статус иного. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского философского общества, издательство «Алетейя», 2000. – С. 201–217.

129. Лакан Ж. Семинары, Книга 17: Изнанка психоанализа (1969/70) / Жак Лакан; пер. с франц. А. Черноглазова. – М.: Издательство «Гнозис», Издательство «Логос», 2008. – С. 55.

130. Лакан Ж. Семинары. Книга И. Четыре основные понятия психоанализа/Жак Лакан; перевод с французского А. Черноглазова. – М.: Гнозис; Логос, 2004. – 304 с.

131. Лакан Ж. Семинары. Книга 7. Этика психоанализа. – М.: Издательство «Гнозис», Издательство «Логос». 2006. – 416 с.

132. ЛаканЖ. Стадия зеркала/Жак Лакан; пер. з франц. А.К. Черноглазова. – URL: http://lacan.narod.ru/ind_lak/lac_ r6.htm.

133. Лакан Ж. Тревога. Семинар, Книга 10 (1962–1963) / переводчик А. Черноглазов. – М.: Гнозим, 2019. – 432 с.

134. Лакан Ж. Тревога. Семинар: Книга X (1962/63) / Пер. с фр. А. Черноглазова. – М.: Гнозис, Логос, 2010. – 424 с.

135. Лакан и политика. Беседа с Жаком-Алленом Миллером // Журнальный клуб Интелрос «Неприкосновенный запас». – 2009. – № 5. – URL: http://www.intelros.ru/readroom/ nz/nz-67/4238-lakan-i-politika.-beseda-s-zhakom.html

136. Левинас Э. Бог, смерть и время / Эммануэль Левинас // Метафизические исследования. – Вып. 10.: Религия. – СПб.: Алетейя, 1999. – С. 230–242.

137. Левинас Э. Время и Другой / Эммануэль Левинас; пер. с франц. А. В. Парибка // Левинас Э. Время и другой. Гуманизм другого человека – СПб.: Высшая религиозно философская школа, 1998. – С. 21–122.

138. Левинас Э. Диахрония и репрезентация / Эммануэль Левинас; пер. с франц. В.В. Петренко // Интенциональность и текстуальность: Философская мысль Франции XX века. – Томск: Водолей, 1998. – С. 142–162.

139. Левинас Э. Реальность и ее тень // Литературоведческий сборник. – Донецк: ДоНу, 2004. – Вып. 17–18. – С. 189–207.

140. Левинас Э. Этика и бесконечность. Диалоги с Филиппом Немо / Эммануэль Левинас; пер с франц. Г. В. Вдовиной//История философии. – 2000. – № 5. – С. 172–183.

141. Лотман Ю. Дурак и сумасшедший / Ю. Лотман. Семи-осфера. Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. – СПб.: Искусство-СПБ, 2004. – 152 с. – С. 41–61.

142. Лотман Ю.М. Структура художественного текста. – М.: Искусство, 1971. – 384 с.

143. Лотман Ю.М. Культура и взрыв / Юрий Михайлович Лотман. – М.: Гнозис, Издательская группа «Прогресс», 1992.-271 с.

144. Лотман Ю.М. Проблема византийского влияния на русскую культуру в типологическом освещении / Юрий Михайлович Лотман // Византия и Русь. – М.: Наука, 1989. – С. 227–235.

145. Мавринский И.И. Вина как исток западноевропейской рациональности//Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2019. – Том 20. – Выпуск 2. – С. 31–39.

146. Маклюэн Г.М. Понимание Медиа: Внешние расширения человека / Герберт Маршалл Маклюэн; пер. с англ. В. Николаева. – М.; Жуковский: КАНОН-пресс-Ц, Кучково поле, 2003. – 464 с.

147. Малиновский Б. Научная теория культуры / Бронислав Малиновский; пер. с англ. И.В. Утехина; сост. и вступ. ст. А К Байбурина. – М.: ОГИ, 2005. – 184 с.

148. Манхейм К. Идеология и утопия. – URL: http:// socialistica.lenin.ru/txt/m/manheim_l.htm

149. Маркарян Э.С. Теория культуры и современная наука (логико-методологический анализ). – М.: Мысль, 1983. – 284 с.

150. Маркс, К. Экономические рукописи, 1857–1861 гг.: первоначальный вариант «Капитала». – Ч. 1. – М.: Политиздат, 1980.-XXVI, 564 с.

151. Маркузе М. Одномерный человек, исследование идеологии развитого индустриального общества. – М: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 526

152. Мид М. Культура и преемственность: исследование конфликта между поколениями / Маргарет Мид; пер с англ. Ю.А. Асеева // Мид М. Культура и мир детства: Избранные произведения. – М.: Наука, 1988. – URL: htpp://lib.uni-dub-na.ru/search/files/ps_mid_kult/ ps_mid_kult_2htm#7

153. Миллер Ж.-А. Введение в клинику лакановского психоанализа. Девять испанских лекций / Жак-Ален Миллер; Пер. с исп. И. Муравьева. – М.: Издательство «Логос»/ «Гнозис», проект letterra.org, 2017. – 184 с.

154. Многоликая глобализация / Под ред. П. Бергера и С. Хантингтона; пер. с англ. В. В. Сапова под ред. М. М. Лебедевой. – М.: Аспект Пресс, 2004. – 379 с.

155. Моэм С. Театр. – М: ACT, 2014. – 320 с.

156. Неудавшаяся женитьба Алеши Поповича // Былины. – М.: Сов. Россия, 1988. – (Б-ка русского фольклора; Т. 1).-С. 223–233.

157. Ницше Ф. Так говорил Заратустра. – URL: http://lib. ru/NICSHE/zaratustra.txt

158. Отто Р. Священное. Об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2008. – 272 с.

159. Пирс Ч. Начала прагматизма / Чарльз Пирс; пер. с англ. В. В. Кирющенко, М. В. Колопотина. – СПб.: Лаборатория метафизических исследований философского факультета СПбГУ; Алетейя, 2000. – 352 с.

160. Поппер К. Реализм и цель науки//Современная философия науки: знание, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада. – М.: Логос, 1996. – С. 92–105.

161. Преподобный Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры. – URL: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_ Damaskin/tochnoe-izlozhenie-pravoslavnoj-very/

162. Проханов А. Жуткий цветок. – URL: https://izborsk-club.ru/23049

163. Радхакришнан С. Индийская философия. Т. 1. – М.: МИФ, 1993. – 328 с.

164. Риккерт Г. Границы естественнонаучного образования понятий. Логическое введение в исторические науки. СПб.: Наука, 1997. – С. 426–427.

165. Рисков В. Жак Лакан out of space. – URL: https://ru-lacan. Iivejoumal.cony2089.html

166. Руссо Ж.Ж. Об общественном договоре. Трактаты / Жан-Жак Руссо; перевод с франц. А.Д. Хаютина и В.С. Алексеева-Попова. – М.: КАНОН-пресс, 1998. – 416 с.

167. Руссо Ж.-Ж. Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре или принципы политического права // Руссо Ж.-Ж. Трактаты / пер. с фр. А.Д. Хаютина, В.С. Алексеева-Попова. М.: Наука, 1968.-710 с.

168. Салецл Р. Салецл Р.(Из)вращения любви и ненависти / Рената Салецл; пер. с англ. В. Мазина – М.: Художественный журнал, 1999. – С. 129–130.

169. Салливан Г.С. Интерперсональная теория психиатрии / Пер. с англ. – СПб.: Ювента, 1999. – 347 с. – URL: https://dogmon.org/sallivan-g-s-interpersonalenaya-teoriya-psihiatrii.html

170. Секацкий А. Жертва и смысл. – СПб.: Лимбус-Пресс, 2020. – 448 с.

171. Соловьев В. Чтения о Богочеловечестве. – М, Рипол-Классик, 2020. – 382 с.

172. Соловьев в.с. Смысл любви. – М.: Рипол-Классик, 2022 г. – 400 с. – С. 315–346.

173. Соссюр Ф. Курс общей лингвистики / Фердинанд де Соссюр; пер. с франц. А. Сухотина. – Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 1999. – 432 с.

174. Степанянц М.Т. Восточная философия: Вводный курс. Избранные тексты / Мариэтта Тиграновна Степанянц. – М.: Восточная литература, 2001. – 511 с.

175. Степанянц М.Т. Мир Востока: Философия: Прошлое, настоящее, будущее / Мариэтта Тиграновна Степанянц. – М.: Восточная литература, 2005 – 375 с.

176. Степин В. С. Культура / В. С. Степин // Вопросы философии. – 1999. – № 8. – С. 61–71.

177. Стиглиц Дж. Цена неравенства. Чем расслоение общества грозит нашему будущему / Джозеф Юджин Стиглиц; пер с англ. Е. Рождественской. – Москва: Эксмо, 2015. – 512 с.

178. Тайлор Э.Б. Первобытная культура. Исследования развития мифологии, философии, религии, искусства и обычаев. – М.: Академический проспект, 2021. – 627 с.

179. Тарковский А. Запечатленное время // Экранная культура: Теоретические пролемы / Под ред. К. Э. Разлогова. – СПб.: «ДМИТРИЙ БУЛАНИН», 2012. – С. 177–205.

180. Тертуллиан. De Carne Christi (О плоти Христа) // Общая редакция и составление А.А. Столрова. Текст и перевод – издательская группа «Прогресс»-«Культура». Москва, 1994. – URL: https://www.tertullian.org/russian/de_carne_ christi_rus.htm

181. Тиллих П. Что помогает ослабить чувство тревоги в нашей культуре / Пауль Тиллих; пер. с англ. М. Тимофеева //Общественные науки и современность. – 1992. – № 6. – С. 180–187.

182. Тиллих П. Мужество быть /Пауль Тиллих; пер. с англ. О. Седаковой. – М.: Модерн, 2014 – 240 с.

183. Топоров В.Н. Текст города-девы и города-блудницы в мифологическом аспекте / Владимир Николаевич Топоров // Исследования по структуре текста. М., 1987. – с. 121–132

184. Тоффлер Э. Революционное богатство: Как оно будет создано и как оно изменит нашу жизнь / Элвин Тоффлер, Хейди Тоффлер. – М.: ACT: ACT МОСКВА: ПРОФИЗДАТ, 2008. – 569 с.

185. Тоффлер Э. Третья волна / Элвин Тоффлер; пер. с англ. Е. Рудневой. – М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ», 1999.-261 с.

186. Уайт Л. Наука о культуре // Уайт Л. Избранное. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. – С. 5–461.

187. Фейербах Л. Основные положения философии будущего / Людвиг Фейербах; пер. с нем. Т.Я. Батищевой // Фейербах Л. Сочинения: В 2 т. – М.: Наука, 1995. – Т. 1. – С. 90–145.

188. Флорида Р. Креативный класс: люди, которые меняют будущее. – М.: Издательский дом «Классика-XXI», 2007. – 421 с.

189. Фридман М. Капитализм и свобода. – Москва: Новое издательство, 2016. – 287 с.

190. Фромм Э. Бегство от свободы / Эрих Фромм; пер. с англ. Г.Ф. Швейника. – М.: Прогресс, 1989. – 272 с.

191. Фромм Э. Искусство любви (Исследование природы любви) / Эрих Фромм; пер. с англ. Л.А. Чернышевой. – М.: Знание, 1990. – 157 с.

192. Фуко М. Порядок дискурса / Мишель Фуко; пер. с франц. С. Табачниковой // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. – М.: Касталь, 1996. – 448 с.

193. Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / Фрэнсис Фукуяма; пер. с англ. М. Б. Левина. – М.: ACT, 2007. – 588 с. – (Philisophy).

194. Фукуяма Ф. Либерализму нужен национализм / Фрэнсис Фукуяма. – URL: https://inosmi.ru/20220417/ liberalizm-253821826.html

195. Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне / Юрген Хабермас; пер. с нем. М.М. Беляева – М.: Издательство «Весь Мир», 2003. —416 с.

196. Хайдеггер М. Бытие и время. – СПб.: «Наука», 2002. – 452 с.

197. Хайдеггер М. Гельдерлин и сущность поэзии // Логос. Философско-литературный журнал. Вып. 1. – М., 1991, – с. 37–47. – URL: http://ec-dejavu.rU/p/Poetry.html

198. Хайдеггер М. Европейский нигилизм // Хайдеггер М. Время и бытие (статьи и выступления). – М.: Республика, 1993.-С. 71–72.

199. Хайдеггер М. Письмо о гуманизме. – URL: http:// www.bibikhin.ru/pismo_o_gumanizme

200. Харрисон Л. Культура и экономическое развитие / Лоуренс Харисон. – URL: https://gtmarket.ru/laboratory/ expertize/3506

201. Херцогенраф Б. «Шоссе в никуда»: Линч и Лакан, кино и культурная патология / Бернд Херцогенраф; пер. с англ. Кирилла Дроздова // Русская Антропологическая Школа. Труды. – Вып. 3 / Под ред. Вяч. Вс. Иванова. – Москва, РГГУ, 2005. – URL: http://euristem.livejournal.com/41151.html.

202. Хоркхаймер М. Затмение разума. К критике инструментального разума. – М.: Канон+. РООИ «Реабилитация», 2011.-224с.

203. Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты / Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно; перевод с немецкого М. Кузнецова. – М.-СПб.: Медиум, Ювента, 1997. – 312 с.

204. Хренов Н.А. Русская культура и культурология как новая наука (К семидесятилетию профессора И. В. Кондакова) // Хренов. Русская культура и культурология как новая наука (К семидесятилетию профессора И.В. Кондакова). – URL: https://culture.wikireading.ru/90352

205. Хюбнер Б. Мартин Хайдеггер. Одержимый бытием. – СПб.: Академия исследования культуры, 2011. – 172 с.

206. Хюбнер Б. Моя чуж!сть / нездужання щодо культурологи: рефлекшя з шшо! (захщно!) точки зору/Бенно Хюбнер; [пер. з англ. С. Бельченко] // Культуролопчна думка. – 2011. —№ 4. —С. 11–13.

207. Цветаева М. О любви: Стихотворения, поэмы, проза. – СПб.: Азбука-классика, 2016. – 352 с.

208. Цветаева М.И. Избранное / Марина Ивановна Цветаева. – Смоленск: Русич, 2001. – 592 с. – с. 187

209. Черноглазов А. Лакан. Приглашение к Реальному… – М.: Проект проект letterra.org, 2012. – С. 32–41.

210. Шкловский В. Тетива: О несходстве сходного / Виктор Шкловский. – М.: Советский писатель, 1970. – 376 с.

211. Эйзенштейн С.М. Крупным планом // Эйзенштейн С. М. Избранные произведения: В бт./Редкол.: П.М. Аташева, И.В. Вайсфельд, Н.Б. Волкова, Ю.А. Красовский, С.И. Фрейлих, Р.Н. Юренев, глав. ред. С.И. Юткевич, сост. П.М. Аташева, Ю.А. Красовский, В.П. Михайлов, коммент. А.А. Карягина, Н.И. Клеймана, Л.К. Козлова, Ю.А. Красовского, В.П. Михайлова, Р.Н. Юренева, подгот. текста В.П. Коршуновой. – М.: Искусство, 1968. – Т. 5. – 599 с. – С. 25–28.

212. Эко У. Пять эссе на темы этики / Умберто Эко. – Спб.: Symposium, 2003 – 96 с.

213. Элиаде М. Мифы. Сновидения. Мистерии. – М.: REFL-book, К.: Ваклер, 1996. – 288 с.

214. Эпштейн М. Знак пробела. О будущем гуманитарных наук / Михаил Эпштейн. – М.: Новое литературное обозрение, 2004. – 864 с.

215. Эпштейн, М.Н. Проективный словарь гуманитарных наук/Михаил Наумович Эпштейн. – М.: Новое литературное обозрение, 2017. – 616 с. – С. 261–262.

216. Ясперс К. Смысл и предназначение истории / Карл Ясперс; пер. с нем. М.И. Левиной. – М.: Республика, 1994. – 527 с.

217. Ясперс К. Философская вера. – URL: https://predanie. ru/book/218914-filosofskaya-vera/

Примечания

1

Деррида Ж. Письмо и отличие / Жак Деррида; пер. с франц. В. Лапицкого. – СПб.: Академисеский проспект, 2000. – 428 с.

2

Жижек С. Возвышенный объект идеологии / Славой Жижек; пер. с англ. В. Софронова. – М.: Художественный журнал, 1999. – 114 с.

3

Бэкон Ф. Великое Восстановление Наук. Сочинения в 2-х томах. – Том 1. М.: Мысль, 1977. – С. 307.

4

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Людвиг Витгенштейн; пер. с нем. и англ. И.С. Добронравов и Д.Г. Лахути. – М.: Канон+; Реабилитация, 2008. – 288 с.

5

Карнап Р. Преодоление метафизики путем логического анализа языка // Путь в философию. Антология. – СПб.: Университеская книга, 2001.-445 с.

6

Поппер К. Реализм и цель науки // Современная философия науки: знание, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада. – М.: Логос, 1996. – С. 92–105.

7

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Людвиг Витгенштейн; пер. с нем. и англ. И.С. Добронравов и Д.Г. Лахути. – М.: Канон+; Реабилитация, 2008. – 288 с.

8

Хабермас Ю. Философский дискурс о модерне / Юрген Хабермас; пер. с нем. М.М. Беляева – М.: Издательство «Весь Мир», 2003. – 416 с.

9

Купарашвили М.Д. Структурализм: начало новой эры. – М.: АЛ-МАВСТ, 2022. – 208 с.

10

Зайчиков А. Субъект бессознательного и шов / Алексей Зайчиков. – URL: https://syg.ma/@alieksiei-zaichikov/subiekt-biessoznatielnogho-i-shov

11

Жижек С. От симптома Джойса к симптому власти / Славой Жижек. – URL: https://www.ruthenia.ru/logosAofr/2002/2001_05.htm

12

Бауман 3. Глобализация. Последствия для человека и общества/ Зигмунт Бауман; пер. с англ. М.Л.Коробочкина. – М.: Издательство «Весь Мир», 2004. – 188 с.

13

Тоффлер Э. Третья волна / Элвин Тоффлер; пер. с англ. Е. Рудневой. – М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ», 1999. – 261 с.

14

Ваарденбург Ж. Религия и религии: систематическое введение в религиоведение. – Спб.: Издательство РХГА, 2016. – 216 с.

15

Мид М. Культура и преемственность: исследование конфликта между поколениями / Маргарет Мид; пер с англ. Ю.А. Асеева // Мид М. Культура и мир детства: Избранные произведения. – М.: Наука, 1988. – URL: htpp://lib.uni-dubna.ru/search/files/ps_mid_kult/ps_mid_kult_2htm#7

16

Харрисон Л. Культура и экономическое развитие / Лоуренс Харисон. – URL: https://gtrnarket.ru/laboratory/expertize/3506

17

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. – М.; СПб.: Центр гумантарных инициатив, 2017. – 656 с.

18

Лакан Ж. Семинары. Книга 7. Этика психоанализа. – М.: Издательство «Гнозис», Издательство «Логос». 2006. – 416 с.

19

Эко У. Вечный фашизм // Пять эссе на темы этики. – СПб.: Симпозиум, 2003. – С. 49–80.

20

Ясперс К. Смысл и предназначение истории / Карл Ясперс; пер. с нем. М.И. Левиной. – М.: Республика, 1994. – 527 с.

21

Фуко М. Порядок дискурса / Мишель Фуко; пер. с франц. С. Табачниковой Ц Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет. – М.: Касталь, 1996. – 448 с.

22

Лотман Ю.М. Проблема византийского влияния на русскую культуру в типологическом освещении / Юрий Михайлович Лотман // Византия и Русь. – М.: Наука, 1989. – С. 227–235.

23

Данилевский Н.Я. Россия и Европа / Николай Яковлевич Данилевский. – URL: http://monarhiya.narod.ru/DNY/dny-list.htm.

24

Бауман 3. Глобализация. Последствия для человека и общества/ Зигмунт Бауман; пер. с англ. М.Л. Коробочкина. – М.: Издательство «Весь Мир», 2004. – С. 149.

25

Фромм Э. Бегство от свободы / Эрих Фромм; пер. с англ. Г.Ф.Швейника. – М.: Прогресс, 1989. – 272 с.

26

Лакан Ж. Семинары, Книга 17: Изнанка психоанализа (1969/70) / Жак Лакан; пер. с франц. А. Черноглазова. – М.: Издательство «Гнозис», Издательство «Логос», 2008. – С. 55.

27

Маклюэн Г.М. Понимание Медиа: Внешние расширения человека / Герберт Маршалл Маклюэн; пер. с англ. В. Николаева. – М.; Жуковский: КАНОН-пресс-Ц, Кучково поле, 2003. – 464 с.

28

Ибсен Г. Собрание сочинений в четырех томах. – Том 3. – Драмы. Стиховторения / Генрик Ибсен; Перевод с норвежского П. Карпа, А. и П. Ганзен, Вс. Рождественского, Т. Сильман, Т. Гнедич, В. Адмони, А. Ахматовой. Вступительная статья и составление В. Адмони. – М.: Искусство, 1957. – 855 с.

29

Исеева Г.Б. Ибсен / Г. Б. Асеева // История западноевропейского театра. Том 5. – Скандинавский театр / Ред. Григорий Бояджиев, Елена Финкельштейн. – В 8 томах. – М.: Искусство, 1970. – 639 с.

30

Делёз Ж., Гваттари Ф. Ризома («Тысяча плато», глава первая) / Жиль Делёз, Феликс Гваттари // Восток. – 2005. – № 11/12 (35/36). – URL: http://www. situation.ru/app/j_art_ 102 3.htm

31

Дебор Г.Общество спектакля / Ги Дебор; Пер. с фр. С. Офертаса и М. Якубович. – М.: Издательство «Логос» 1999. – 224с.

32

Лакан Ж. Четыре основные понятия психоанализа (Семинары: Книга 11 (1964)). / Жак Лакан; Пер. с фр./ Перевод А. Черноглазова. – М.: Издательство «Гнозис», Издательство «Логос». 2004. – 304 с.

33

Делёз Ж., Гваттари Ф. Ризома («Тысяча плато», глава первая) / Жиль Делёз, Феликс Гваттари // Восток. – 2005. – № 11/12 (35/36). – URL: http://www.situation.ru/app/j_art_1023.htm

34

Baudrillard /. Ecstasy of Communication // The Anti-Aesthetic: Essays on Postmodern Culture. Port Townsend, 1983. P. 126–133.

35

Фукуяма Ф. Конец истории и последний человек / Фрэнсис Фукуяма; пер. с англ. М. Б. Левина. – М.: ACT, 2007. – 588 с. – (Philisophy).

36

Бодрийяр Ж. Прозрачность зла /Жан Бодрийяр; пер. с франц. Л. Любарской и Е. Марковской. – М.: Добросвет, 2000. – 258 с.

37

Библер В.С. Нравственность. Культура. Современность: (Философские размышления о жизненных проблемах) / Владимир Соломонович Библер. – М.: Знание, 1990. – 64 с.

38

Секацкий А. Жертва и смысл: очерки. – Спб.: Фонд содействия развитию современной литературы «Люди и книги», 2020. – С. 419.

39

Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества / Николай Бердяев. – М.: Правда, 1989. – 608 с.

40

Nue J. The Powers to lead. – Oxford: University Press, 2008.– 208 p.

41

Вальденфельс Б. Мотив Чужого / Берхард Вальденфельс; пер. с нем С. Логинова. – Минск: Пропилеи, 1999. – С. 138.

42

Robertson R., Knondker Н. Discourses of globalization: Preliminary considerations //International sociology. – L., 1999. – Vol. 13, № 1. – P. 25–40.

43

Berstein RJ. The New Constellation. The Ethical-Political Horizons of Modernity/Postmodernity. Oxford, 1991. – P. 290.

44

Жуковский Д.А. Цивилизационный подход в политологии: особенности становления в условиях новой социальной реальности // Теория и практика общественного развития. 2015. № 20. – С. 158–162

45

Гидденс Э. Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу жизнь/Энтони Гидденс; пер. с англ. М.Л. Коробочкина. – М.: Издательство «Весь Мир», 2004. – 120 с.

46

Бодрийяр Ж. Дух терроризма. Войны в заливе не было. – М.: Рипол-классик, 2016. – 224 с.

47

Тайлор Э.Б. Первобытная культура. Исследования развития мифологии, философии, религии, искусства и обычаев. – М.: Академический проспект, 2021. – 627 с.

48

Ясперс К. Философская вера // Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М., 1991. – С. 425.

49

Салецл Р. (Из)вращения любви и ненависти / Рената Салецл; пер. с англ. В. Мазина – М.: Художественный журнал, 1999. – С. 129–130.

50

Гадамер Г. Истина и метод. Основы философской герменевтики. – М.: Прогресс, 1988. – С. 278.

51

Витгенштейн Л. Логико-философский трактат / Пер. с нем. и англ. И.С. Добронравов и Д.Г. Лахути. – М.: Канон+; Реабилитация, 2008. – 288 с.

52

Бенедикт Р. Модели культуры / Рут Бенедикт // Культурология: Дайджест. – 2005. —№ 1— С. 108–134.

53

Бадью А. Бег по замкнутому кругу / Ален Бадью; пер. с франц. Д. Колесника // Інтернет-журнал «Ліва» – URL: http://liva.com.ua/finitude-badiou.html.

54

Левинас Э. Диахрония и репрезентация / Эммануэль Левинас; пер. с франц. В. В. Петренко // Интенциональность и текстуальность: Философская мысль Франции XX века. – Томск: Водолей, 1998. – С. 142–162.

55

Durand G. Fondements et perspectives d’une philosophie de 1’imaginaire/ Gilbert Durand. – URL: http://www.religiologiques.uqam.ca/nol/ fondements.pdf.

56

Robertson, R. Glocalization: Time-Space and Homogeneity-Heterogeneity // Featherstone, M., Lash, S. and Robertson, R., Eds., Global Modernities, Sage Publications. – London, 1995. – pp. 25–44.

57

Валлерстайн И. Мир-система Модерна. Том I. Капиталистическое сельское хозяйство и истоки европейского мира-экономики в XVI веке. / Предисл. Г. М. Дерлугьяна, пер. с англ., литер, редакт., комм. Н.Проценко, А. Черняева. М.: Русский фонд содействия образованию и науке, 2015. – 552 с.

58

Reingold Е.М., Shimomura М. Made in Japan: Akio Morita and Sony. – London: Penguin Group, Penguin Books Ltd, 1987. – 309 p.

59

Многоликая глобализация / Под ред. П. Бергера и С. Хантингтона; пер. с англ. В. В. Сапова под ред. М. М. Лебедевой. – М.: Аспект Пресс, 2004. – 379 с.

60

Буррио Н. Глобализация и аппроприация / Николя Буррио // Moscow Art Magazine. – 2004. – № 56. – URL: http://moscowartmagazine.com/issue/33/ article/613

61

Флорида Р. Креативный класс: люди, которые меняют будущее. – М.: Издательский дом «Классика-ХХ1», 2007. – 421 с.

62

Brzezinski Z. The grand chessboard: American primacy and its geostrategic imperatives / Zbigniew Brzezinski – New York: Basic Books, 1997. – 256 p. – P. 72.

63

Бжезинский 3. Великая шахматная доска (Господство Америки и его геостратегические императивы). – М.: Международне отношения, 1998. – 112 с.-С. 50.

64

Brzezinski Z. Quotable Quotes // Azerbaijan International. – URL: http://azer.com/aiweb/categories/topics/Quotes/quote_brzezinski.html

65

Бжезинский: Россия – это вообще лишняя страна // Военное обозрение. – URL: https://topwar.ru/15070-bzhezinskiy-rossiya-eto-voobsche-lishnyaya-strana.html

66

Говорил ли Бжезинский о том, что Западу с распадом России поможет Украина, «где предательство – норма общественной морали»? // Проверено. – URL: https://provereno.media/2022/04/26/govoril-li-brzezinski-chto-s-raskolom-pravoslavia-i-raspadom-rossii-amerike-pomozhet-ukraina/

67

Хренов Н.А. Русская культура и культурология как новая наука (К семидесятилетию профессора И.В. Кондакова) Ц Хренов. Русская культура и культурология как новая наука (К семидесятилетию профессора И.В. Кондакова). – URL: https://culture.wikireading.ru/90352

68

Бильченко Е.В. Мифы самоидентификации культуролога: утопия, ирония, бегство в искусство // Человек. Культура. Образование. Научно-образовательный и методический журнал. – URL: http://pce.syktsu.ru/-publ.aspx?id=564

69

Хюбнер Б. Моя чужість / нездужання щодо культурології: рефлексія з іншої (західної) точки зору / Бенно Хюбнер; [пер. з англ. Є. Більченко] //Культурологічна думка. – 2011. – № 4.􀁢– С. 11–13.

70

Фридман М. Милтон Фридман Капитализм и свобода/Милтон Фридман. – Москва: Новое издательство, 2016. – 287 с.

71

Тоффлер Э. Революционное богатство: Как оно будет создано и как оно изменит нашу жизнь / Элвин Тоффлер, Хейди Тоффлер. – М.: ACT: ACT МОСКВА: ПРОФИЗДАТ, 2008. – 569 с.

72

Уайт Л. Наука о культуре //Уайт Л. Избранное: Наука о культуре: пер. с англ. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. – С. 5–461.

73

Левинас Э. Бог, смерть и время / Эммануэль Левинас Ц Метафизические исследования. – Вып. 10.: Религия. – СПб.: Алетейя, 1999. – С. 230–242.

74

Цветаева М.И. Избранное / Марина Ивановна Цветаева. – Смоленск: Русич, 2001. – 592 с. – с. 187

75

Эпштейн, М.Н. Проективный словарь гуманитарных наук / Михаил Наумович Эпштейн. – М.: Новое литературное обозрение, 2017. – 616 с. – С. 261–262.

76

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре или принципы политического права // Руссо Ж.-Ж. Трактаты / пер. с фр. А. Д. Хаютина, В. С Алексеева-Попова. М.: Наука, 1968. – 710 с. – С. 178.

77

Гоббс Т. Левиафан / Томас Гоббс; перевод с английского А. Гутермана. – М.: Рипол-Классик, 2021. – 624 с.

78

Арендт X. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме / Ханна Арендт; пер. с англ. С. Кастальского, Н. Рудницкой. – М.: Европа, 2008. – 424 с.

79

European Parliament resolution of 19 September 2019 on the importance of European remembrance for the future of Europe. – URL: https://www. europarl.europa.eu/doceo/document/TA-9-2019-002 l_EN.html

80

Ахмедова М. Люди высшей потребительской расы. – URL: https:// www.osnmedia.ru/obshhestvo/lyudi-vysshej-potrebitelskoj-rasy/

81

Skinner J. Thought is the courage of hopelessness: an interview with philosopher Giorgio Agamben. – URL: https://www.versobooks.com/ blogs/1612-thought-is-the-courage-of-hopelessness-an-interview-with-philosopher-giorgio-agamben

82

Хоркхаймер М., Адорно Т. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты / Макс Хоркхаймер, Теодор Адорно; перевод с немецкого М.Кузнецова. – М.-СПб.: Медиум, Ювента, 1997. – 312 с.

83

Хабермас Ю.Философский дискурс о модерне / Юрген Хабермас; перевод с немецкого М.М. Беляева – М.: Издательство «Весь Мир», 2003.-416 с.

84

Стиглиц Дж. Цена неравенства. Чем расслоение общества грозит нашему будущему / Джозеф Юджин Стиглиц; пер с англ. Е. Рождественской. – Москва: Эксмо, 2015. – 512 с.

85

Глазьев С.Ю. Мирохозяйственные уклады в глобальном экономическом развитии // Экономика и математические методы. – 2016. Том 51.-С. 3-29.

86

Бибихин В. Ранний Хайдеггер (материалы к семинару). – М.: ИФТИ св. Фомы, 2009. – 536 с.

87

Дугин А. Конспирология (наука о заговорах, секретных обществах и тайной войне). – М.: РОФ «Евразия», 2005. – 624 с. – С. 210.

88

Durand G. Fondements et perspectives d’une philosophic de 1’imaginaire/ Gilbert Durand. – URL: http://www.religiologiques.uqam.ca/nol/fondements.pdf.

89

Фромм Э. Искусство любви (Исследование природы любви) / Эрих Фромм; пер. с англ. Л.А. Чернышевой. – М.: Знание, 1990. – 157 с.

90

Барт Р. Camera lucida. Комментарий к фотографии / Ролан Барт; пер. с фр., послесл. и коммент. Михаила Рыклина. – М.: ООО «Ад Маргинем Пресс», 2011. – 272 с.

91

Рисков В. Жак Лакан out of space. – URL: https://ru-lacan.livejournal. com/2089.html

92

Зельдина E. Лакан и космос / Елизавета Зельдина // Лаканалия. – 2012,-№ 9.-С. 89–90.

93

Лотман Ю.М. Проблема византийского влияния на русскую культуру в типологическом освещении / Юрий Михайлович Лотман // Византия и Русь. – М.: Наука, 1989. – С. 227–235.

94

Карсавин Л.П. О личности / Лев Платонович Карсавин // Религиозно-философские сочинения. – М.: Ренессанс, 1992. – С. 76–234.

95

Жижек С. Никто не должен быть отвратительным / Славой Жижек. – URL: http s: //sc ер si s. net/library/id_683. html

96

Фукуяма Ф. Либерализму нужен национализм / Фрэнсис Фукуяма. – URL: https://inosmi.ru/20220417/liberalizm-253821826.html

97

Кляйн Н. Доктрина шока. Расцвет капитализма катастроф / Наоми Кляйн. – М.: Добрая книга, 2015. – 656 с.

98

Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре или принципы политического права Ц Руссо Ж.-Ж. Трактаты / пер. с фр. А. Д. Хаютина, В. С Алексеева-Попова. М.: Наука, 1968. – 710 с.

99

Фукуяма Ф. Либерализму нужен национализм / Там же.

100

Фукуяма Ф. Там же.

101

Бек У. Что такое глобализация: Ошибки глобализма – ответы на глобализацию / Пер. с нем. А. Григорьева, В. Седельника; Общ. ред. и по-слесл. А. Филиппова. – М.: Прогресс-Традиция, 2001. – 304 с.

102

Лакан Ж. Стадия зеркала / Жак Лакан; пер. з франц. А.К. Черногла-зова. – URL: http://lacan.narod.ru/ind_lak/lac_r6.htm.

103

Эйзенштейн С.М. Крупным планом // Эйзенштейн С.М. Избранные произведения: В 6 т. /Редкол.: П.М. Аташева, И.В. Вайсфельд, Н.Б. Волкова, Ю.А. Красовский, С.И. Фрейлих, Р.Н. Юренев, глав. ред. С.И. Юткевич, сост. П.М. Аташева, Ю. А. Красовский, В.П. Михайлов, коммент. А.А. Карягина, И.И. Клеймана, Л.К. Козлова, Ю.А. Красовского, В.П. Михайлова, Р.Н. Юренева, подгот. текста В.П. Коршуновой. – М.: Искусство, 1968. – Т.5.– 599 с.-С. 25–28.

104

Тарковский А. Запечатленное время // Экранная культура: Теоретические пролемы/Под ред. К.Э. Разлогова. – СПб.: «ДМИТРИЙ БУЛАНИН», 2012.-С. 177–205.

105

Там же. – С. 182.

106

Baudrillard J. Ecstasy of Communication / Jean Baudrillard //The Anti-Aesthetic. Essays on Postmodern Culture / Ed. H. Foster. Port Townsend: Bay Press, 1983.-P. 126–133.

107

Хайдеггер М. Письмо о гуманизме. – URL: http://www.bibikhin.ru/ pismo o gumanizme

108

Кундера М. Невыносимая легкость бытия. Вальс на прощание. Бессмертие / Милан Кундера; пер. с чеш. Н. Шульгиной. – М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2014. – 736 с. – С. 205.

109

Тиллих П. Мужество быть / Пауль Тиллих; пер. с англ. О. Седаковой. – М.: Модерн, 2014 – 240 с.

110

Бодрийяр Ж. Прозрачность зла / Жан Бодрийяр; пер. с франц. Л. Любарской и Е. Марковской. – М.: Добросвет, 2000. – 258 с.

111

Топоров В.Н. Текст города-девы и города-блудницы в мифологическом аспекте / Владимир Николаевич Топоров // Исследования по структуре текста. М., 1987. – с. 121–132.

112

Малиновский Б. Научная теория культуры / Бронислав Малиновский; пер. с англ. И.В. Утехина; сост. и вступ. ст. А.К. Байбурина. – М.: ОГИ, 2005.– 184 с.

113

Лакан и политика. Беседа с Жаком-Алленом Миллером //Журнальный клуб Интелрос «Неприкосновенный запас». – 2009. – № 5. – URL: http://www.intelros.ru/readroom/nz/nz-67/4238-lakan-i-politika.-beseda-s-zhakom.html

114

Агамбен Дж. Homo sacer. Что остается после Освенцима: архив и свидетель. – М.: Издательство «Европа», 2012. – 192 с.

115

Проханов А. Жуткий цветок. – URL: https://izborsk-club.ru/23049

116

Жижек С. От симптома Джойса к симптому власти / Славой Жижек. – URL: https://www.ruthenia.ru/logos/kofr/2002/2001_05.htm

117

Жижек С. Как наслаждаться посредством Другого. Культурная логика многонационального капитализма / Славой Жижек; пер. с англ. А. Смирнова. – СПб.: Алетейя, 2019. —104 с.

118

Slavoj Zizek. Pacifism is the wrong response to the war in Ukraine. – URL: https://www.theguardian.com/commentisfree/2022/jun/21/pacificsm-is-the-wrong-response-to-the-war-in-ukraine

119

Ахматова А. Мне ни к чему одические рати… – URL: https:// www.culture.ru/poems/9948/mne-ni-k-chemu-odicheskie-rati-otryvok-iz-proizvedeniya-tainy-remesla

120

Кант И. Доказательство бытия Бога / Имануил Кант; пер. с нем. Б. Фохт, Н.М. Соколов. – М.: ACT, 2021. – 416 с.

121

Жижек. С. Реальность Виртуального: Видеолекция / Славой Жижек/ URL: https://www.youtube.com/watch?v=aDI 1 EKSAfQ4

122

Маркс, К. Экономические рукописи, 1857–1861 гг.: первоначальный вариант «Капитала». – Ч. 1. – М.: Политиздат, 1980. – XXVI, 564 с.

123

Эпштейн М. Знак пробела. О будущем гуманитарных наук / Михаил Эпштейн. – М.: Новое литературное обозрение, 2004. – 864 с.

124

Бодрийяр Ж. Прозрачность зла / Жан Бодрийяр; пер. с франц. Л. Любарской и Е. Марковской. – М.: Добросвет, 2000. – 258 с.

125

Кундера М. Невыносимая легкость бытия. Вальс на прощание. Бессмертие / Милан Кундера; пер. с чеш. Н. Шульгиной. – М.: Иностранка, Аз бука-Аттикус, 2014. – С. 11.

126

Rothschild М. Bionomics: the inevitability of capitalism. – New York: Henry Holt; 1st edition (January 1,1990), 1990. – 423 p. – P. 127–130.

127

Кэмпбелл Дж. Герой с тысячью лицами / Джозеф Кэмпбелл; пер. с англ. – «София», Ltd., 1997. – 336 с.

128

Балибар Э. Диктатура пролетариата / Этьен Балибар; пер.: А. Репа, Д. Колесник, Л. Ивашкевич. – К.: Часопис сощально! критики contr.info, 2008.– 150 с.

129

Гумилёв Н. Жизнь стиха / Николай Гумилев // Гумилев Н. Стихотворения. Поэмы. Проза. – М.: «Издательство Астрель»; «Олимп», «Фирма «Издательство АСТ», 2000. – 752 с. – С. 564.

130

Betancourt М. Glitch Art in Theory and Practice: Critical Failures and Post-Digital Aesthetics / Michael Betancourt. New York: Routledge, 2017. – 150 p.

131

Эко У. Пять эссе на темы этики / Умберто Эко. – Спб.: Symposium, 2003 – 96 с.

132

Тоффлер, Э. Третья волна / пер. с англ. Е. Рудневой. – М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ», 1999. – С. 282–290.

133

Жижек С. Как наслаждаться посредством Другого. Культурная логика многонационального капитализма / Славой Жижек; пер. с англ. А. Смирнова//. – Спб.: Алетейя, 2019. – 104 с.

134

Миллер Ж.-А. Введение в клинику лакановского психоанализа. Девять испанских лекций / Жак-Ален Миллер; Пер. с исп. Н. Муравьева. – М.: Издательство «Логос» / «Гнозис», проект letterra.org, 2017. – 184 с.

135

Baudrillard J. Ecstasy of Communication / Jean Baudrillard //The Anti-Aesthetic. Essays on Postmodern Culture / Ed. H. Foster. Port Townsend: Bay Press, 1983.-P. 126–133.

136

Жижек С. Как наслаждаться посредством Другого. Культурная логика многонационального капитализма / Славой Жижек; пер. с англ. А. Смирнова//. – Спб.: Алетейя, 2019. – 104 с. – С. 7–8.

137

Жижек С. Как наслаждаться посредством Другого. Культурная логика многонационального капитализма. – С. 15.

138

Вебер М. Избранное. Протестантская этика и дух капитализма. – 4-е изд. / Сост. Ю.Н. Давыдов. – М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2017.– 656 с.

139

Бахтин М. Проблема текста в лингвистике, филологии и других гуманитарных дисциплинах: опыт философского анализа // Бахтин М.М. Литературно-критические статьи. – М.: Художественная литература, 1986.-С. 473–500.

140

Моэм С. Театр. – М: ACT, 2014. – 320 с.

141

Пирс Ч. Начала прагматизма / Чарльз Пирс; пер. с англ. В. В. Кирющенко, М. В. Колопотина. – СПб.: Лаборатория метафизических исследований философского факультета СПбГУ; Алетейя, 2000. – 352 с.

142

Радхакришнан С. Индийская философия. Т. 1. – М.: МИФ, 1993. – 328 с.

143

Дугин А.Г. Воображение. Философия, социология, структуры. – М.: Академический проспект, 2015. – 636 с. См. также: Дугин А. Радикальный Субъект и его дубль. – М.: Евразийское движение, 2009. – 464 с.

144

Божович М. Узы любви: Лакан и Спиноза // Дол ар М., Божович М., Зупанчич А. Любовная машина; Лакан и Спиноза; Комедия любви. – Спб.: Алтейя, 2020. – С. 41–66. – С. 44.

145

Фейербах Л. Основные положения философии будущего / Людвиг Фейербах; пер. с нем. Т.Я. Батищевой Ц Фейербах Л. Сочинения: В 2 т. – М.: Наука, 1995. – Т. 1. – С. 90–145.

146

Эко У. Инновация и повторение. Между эстетикой модерна и постмодерна/Умберто Эко//Философия эпохи постмодернизма. Сб. статей. – Минск, 1996.-С. 48–73.

147

Эко У. Вечный фашизм // Эко У. Пять эссе на темы этики / пер. с итал. Е. Костюкович. – СПб.: Symposium, 2003. – С. 49–80.

148

Кундера М. День, когда Панург не сумеет рассмешить / Милан Кундера // Милан Кундера. Нарушенные завещания: Эссе / Пер. с фр. М. Таймановой. – СПб.: Азбука-классика, 2004. – С. 7–38.

149

Жижек С. Искусство смешного возвышенного. О фильме Дэвида Линча «Шоссе в никуда» / Славой Жижек; пер. с англ. А. Зотагина. – М.: Издательство «Европа», 2011. – 168 с.

150

Выготский Л.С. Психология искусства / Лев Семенович Выготский. – М.: ACT, 2022. – 480 с. – С. 371.

151

Долар М. Курение и коммунизм / Младен Долар. – URL: http://liva.com.ua/communism-smoking.html

152

Erll A. Literature, Film, and the Mediality of Cultural Memory.Cultural Memory Studies: An International and Interdisciplinary Handbook. Medien und kulturelleErinnerung 8.Media and Cultural Memory 8.Berlin. – New York: de Gruyter. 2008. – P. 389–399.

153

Цветаева М. Стихи. – URL: https://klassika.ru/stihi/cvetaeva/tak-vslushivayutsya-v.html

154

Baudrillard J. Ecstasy of Communication / Jean Baudrillard //The Anti-Aesthetic. Essays on Postmodern Culture / Ed. H. Foster. Port Townsend: Bay Press, 1983.-P. 126–133.

155

Кассирер Э. Философия символических форм: в 3 томах. – Москва; Санкт-Петербург: Университетская книга, 2002. – Том 1. 272 с. – С. 47.

156

Бодрийяр Ж. Прозрачность зла / Жан Бодрийяр; пер. с франц. Л. Любарской и Е. Марковской. – М.: Добросвет, 2000. – 258 с.

157

Лакан Ж. Тревога. Семинар: Книга X (1962/63). Пер. с фр. А. Черно-глазова. – М.: Изд-во «Гнозис», изд-во «Логос», 2010. – 424 с.

158

Соловьев В.С. Смысл любви. – М.: Рипол-Классик, 2022 г. – 400 с. – С. 315–346.

159

Цветаева М. О любви: Стихотворения, поэмы, проза. – СПб.: Азбука-классика, 2016. – 352 с.

160

Жижек С. Никто не должен быть отвратительным / Славой Жижек. – URL: https://scepsis.net/library/id_683.html

161

Зупанчич А. Этика Реального: Кант, Лакан / Под ред. В.А. Мазина, Олелуш. – СПб.: Скифия-Принт, 2019. – 334 с. – С. 285.

162

Badiou A. Lacan. Seminar. – Book X: Anxiety, 2005. — In: lacanian ink 26, Fall, pp. 70–71.

163

Лакан Ж. Тревога. Семинар: Книга X (1962/63) / Пер. с фр. А. Черноглазова. – М.: Гнозис, Логос, 2010. – 424 с.

164

Хайдеггер М. Бытие и время. – СПб.: «Наука», 2002. – 452 с. – С. 186.

165

Там же.-С. 187.

166

Кьеркегор С. Страх и трепет. – М.: Культурная революция, 2010. – 488 с.

167

Отто Р. Священное. Об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2008. – 272 с.

168

Неудавшаяся женитьба Алеши Поповича// Былины. – М.: Сов. Россия, 1988. – (Б-ка русского фольклора; Т. 1). – С. 223–233.

169

Лотман Ю. Дурак и сумасшедший / Ю. Лотман. Семиосфера. Культура и взрыв. Внутри мыслящих миров. – СПб.: Искусство-СПБ, 2004. – 152 с. – С. 41–61.

170

Зупанчич А. О любви как о комедии / Аленка Зупанчич // Долар М., Божович М., Зупанчич А.; пер. с англ. А. Смирнова. – СПб.: Алетейя, 2020.-С. 67–91.

171

Зупанчич А. О любви как о комедии. – С. 70.

172

Альтюссер Л. Идеология и идеологические аппараты государства (заметки для исследования) / Луи Альтюссер Ц Неприкосновенный запас. – 2011.-№ 3 (77). – С. 159–175.

173

Жижек С. Возвышенный объект идеологии / Славой Жижек; пер. с англ. В. Софронова. – М.: Художественный журнал, 1999. – 114 с.

174

Арендт X. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. – URL: https:// predanie.ru/book/220755-banalnost-zla-eyhman-v-ierusalime/

175

Булгаков С.Н. Размышления о войне // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. – М., 1997. – С. 650–692. – URL: https://azbyka.ru/ otechnik/Sergij_Bulgakov/razmyshlenija-o-vojne/

176

Ильин И.А. О сопротивлении злу силою. – М.: Директ-Медиа, 2017.-218 с

177

Салливан Г.С. Интерперсональная теория психиатрии / Пер. с англ. – СПб.: Ювента, 1999. – 347 с. – URL: https://dogmon.org/sallivan-g-s-interpersonalenaya-teoriya-psihiatrii.html

178

Бауман 3. От паломника к туристу / Зигмунт Бауман // Социологический журнал. – 1995. – № 4. – С. 133–154.

179

McLuhan М. The Medium is the Massage / Marshall McLuhan. – URL: http://www.mcluhan.ru/the-medium-is-the-massage/

180

Best St., KellnerD. The Postmodern Adventure: Science, Technology, and Cultural Studies at the Third Millennium. – N.Y.: The Guilford Press, 2001. – 313 p.

181

Тоффлер Э. Т 50 Революционное богатство/ Элвин Тоффлер. Хейди Тоффлер. – М.: ACT: ACT МОСКВА: ПРОФИЗДАТ, 2008. – 569 с.

182

Миллер Ж.-А. Введение в клинику лакановского психоанализа. Девять испанских лекций / Жак-Ален Миллер; Пер. с исп. Н. Муравьева. – М.: Издательство «Логос» / «Гнозис», проект letterra.org, 2017. – 184 с.

183

Zizek S\ Russia Is an Obsolete, Laughable Knock-off of Western Statehood. – URL: https://birdinflight.com/en/portrait/20220815-slavoj-ukraine.html

184

Жижек С. Хрупкий Абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие? – СПб.: Скифия-Принт, 2020. – 178 с.

185

Фукуяма Ф. Либерализму нужен национализм. – URL: https:// inosmi.ru/20220417/liberalizm-253821826.html

186

Руссо Ж.Ж. Об общественном договоре. Трактаты / Жан-Жак Руссо; перевод с франц. А.Д. Хаютина и В.С. Алексеева-Попова. – М.: КАНОН-пресс, 1998. – 416 с.

187

Бильченко Е.В. Этика Другого и Этика Того же: Отличие versus сходство //Философский полилог. – 2021. – № 1. – С. 25–38.

188

Манхейм К. Идеология и утопия. – URL: http://socialistica.lenin.ru/ txt/m/manheim_l.htm

189

Деррида Ж. Насилие и метафизика. Очерк мысли Эммануэля Левинаса / Жак Деррида; пер. с франц. Д. Ю. Кралечкина. Ц Деррида Ж. Письмо и различие. – М.: Академический Проект, 2000. – С. 124–249.

190

Хайдеггер М. Гельдерлин и сущность поэзии // Логос. Философско-литературный журнал. Вып. 1. – М., 1991, – с. 37–47. – URL: http://ec-dejavu.ru/p/Poetry.html

191

Дугин А. Консервативная революция. – М.: Арктогея, 1994 – 343 с.

192

Секацкий А. Жертва и смысл. – СПб.: Лимбус-Пресс, 2020. – 448 с.

193

Степанянц М.Т. Мир Востока: Философия: Прошлое, настоящее, будущее / Мариэтта Тиграновна Степанянц. – М.: Восточная литература, 2005 – 375 с.

194

Степаняны, М.Т. Восточная философия: Вводный курс. Избранные тексты / Мариэтта Тиграновна Степанянц. – М.: Восточная литература, 2001.-511 с.

195

Тертуллиан. De Carne Christi (О плоти Христа) // Общая редакция и составление А.А. Столрова. Текст и перевод – издательская группа «Прогресс»-»Культура». Москва, 1994. – URL: https://www.tertullian.org/russian/ de_carne_christi_rus.htm

196

Kearney R. The God Who May Be. A Hermeneutics of Religion. – Bloomington: Indiana University Press, 2001. – 192 p.

197

Жижек С. Хрупкий Абсолют, или Почему стоит бороться за христианское наследие? – СПб.: Скифия-Принт, 2020.

198

Булгаков С.Н. Свет Невечерний. – Спб.: ООО «Издательство Олега Абышко»; ООО «Издательство «Пальмира», 2017. – 631 с. – С. 290–291.

199

Альтюссер Л. Идеология и идеологические аппараты государства (заметки для исследования) / Луи Альтюссер // Неприкосновенный запас. – 2011.-№ 3 (77). – С. 159–175.

200

Конфуций. Суждения и беседы / Перевод П.С. Попова. – Москва: Издательство ACT, 2016. – 224 с. – С. 3.

201

Риккерт Г. Границы естественнонаучного образования понятий. Логическое введение в исторические науки. СПб.: Наука, 1997. – С. 426–427.

202

Лакан Ж. Семинары. Книга 11. Четыре основные понятия психоанализа/Жак Лакан; перевод с французского А. Черноглазова. – М.: Гнозис; Логос, 2004. – 304 с.

203

Херцогенраф Б. «Шоссе в никуда»: Линч и Лакан, кино и культурная патология / Бернд Херцогенраф; пер. с англ. Кирилла Дроздова // Русская Антропологическая Школа. Труды. – Вып. 3 / Под ред. Вяч. Вс. Иванова. – Москва, РГГУ, 2005. – URL: http://euristem.livejournal.com/4115Lhtml.

204

Библер В.С. От наукоучения к логике культуры. – URL: https://litlife. club/books/42472/read?page= 106

205

Абеляр П. Введение в теологию // Памятники средневековой латинской литературы Х-ХП веков. – М., 1972. – С. 292–293.

206

Преподобный Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры. – URL: https://azbyka.ru/otechnik/Ioann_Damaskin/tochnoe-izlozhenie-pravoslavnoj – very/

207

Бейтсон, Г., Джексон, Д., Хейли, Дж., Уикленд, Дж. Х. К теории шизофрении / Бейтсон, Г., Джексон, Д., Хейли, Дж., Уикленд, Дж. Х. // Московский психотерапевтический журнал. – № 1. – 1993. URL: https://psyjournals.ru/ files/25725/mpjl 993_nl_Bateson_Jackson.pdf

208

Маркарян Э.С. Теория культуры и современная наука (логико-методологический анализ). – М.: Мысль, 1983. – 284 с.

209

Жижек С. Добро пожаловать в пустыню Реального / Славой Жижек; пер. с англ. Артема Смирного – М.: Фонд «Прагматика культуры», 2002.– 160 с.

210

Арендт X. Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. – М.: Европа, 2004. – 424 с.

211

Хайдеггер М. Европейский нигилизм // Хайдеггер М. Время и бытие (статьи и выступления). – М.: Республика, 1993. – С. 71–72.

212

Булгаков С.Н. Свет Невечерний. – С. 293–315.

213

Лакан Ж. Психоз и Другой / Жак Лакан; пер. з франц. А.К. Черноглазова // Метафизические исследования. – Вып. 14. Статус иного. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского философского общества, издательство «Алетейя», 2000. – С. 201–217.

214

Ницше Ф. Так говорил Заратустра. – URL: http://lib.ru/NICSHE/ zaratustra.txt

215

Бадью А. Апостол Павел Обоснование универсализма / Ален Бадью; Пер. О. Головой. – М.; СПб.: Московский философский фонд. Университетская книга, 1999. – 94 с.

216

Салецл Р. (Из)вращения любви и ненависти / Рената Салецл; пер. с англ. В. Мазина – М.: Художественный журнал, 1999. – 206 с.

217

Левинас Э. Этика и бесконечность. Диалоги с Филиппом Немо / Эммануэль Левинас; пер с франц. Г. В. Вдовиной // История философии. – 2000.-№ 5.-С.172–183.

218

Тиллих П. Что помогает ослабить чувство тревоги в нашей культуре / Пауль Тиллих; пер. с англ. М. Тимофеева // Общественные науки и современность. – 1992. – № 6. – С. 180–187.

219

Бердяев Н. Самопознание: Сочинения /Николай Бердяев. – М.: Издательство ЭКСМО-Пресс; Харьков: Издательство «Фолио», 2001. – 624 с.

220

Левинас Э. Время и Другой / Эммануэль Левинас; пер. с франц. А.В. Парибка // Левинас Э. Время и другой. Гуманизм другого человека – СПб.: Высшая религиозно философская школа, 1998. – С. 21 – 122.

221

Соссюр Ф. Курс общей лингвистики / Фердинанд де Соссюр; пер. с франц. А. Сухотина. – Екатеринбург: Изд-во Урал, ун-та, 1999. – 432 с.

222

Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества / Николай Бердяев. – М.: Правда, 1989. – 608 с.

223

Выготский Л.С. Психолоигя искусства. – М.: ACT, 2022. – 480 с.

224

Хюбнер Б. Мартин Хайдеггер. Одержимый бытием. – СПб.: Академия исследования культуры, 2011. – 172 с.

225

Бергсон А. Творческая эволюция. Материя и память, Минск: Харвест, 1999. – 1408 с.

226

Левинас Э. Бог, смерть и время / Эммануэль Левинас // Метафизические исследования. – Вып. 10.: Религия. – СПб.: Алетейя, 1999. – С. 230–242.

227

Деррида Ж. Насилие и метафизика. Очерк мысли Эммануэля Левинаса / Жак Деррида; пер. с франц. Д. Ю. Кралечкина. Ц Деррида Ж. Письмо и различие. – М.: Академический Проект, 2000. – С. 124–249.

228

Бердяев Н.А. Философия свободы. Смысл творчества.

229

Аристотель. Поэтика. Об искусстве поэзии // Аристотель. Этика. Политика. Риторика. Поэтика. Категории. – Минск: Литература, 1998. – С. 1064–1112.

230

Левинас Э. Реальность и ее тень // Литературоведческий сборник. – Донецк: ДоНу, 2004. – Вып. 17–18. – С. 189–207.

231

Бахтин М.М. К философии поступка. – URL.: http://www.hrono.ru/ libris/lib b/baht_postup.html

232

Левинас Э. Реальность и ее тень. – С. 200.

233

Брайдоти Р. Постчеловек / Пер. с англ. Д. Хамис, под ред. В. Данилова. – Москва: Издательство Института Гайдара, 2021. – 408 с.

234

Дери М. Скорость убегания: киберкультура на рубеже веков / Марк Дери; пер. с англ. Т. Парфенова. – М.: ACT МОСКВА; Екатеринбург: Ультра. Культура, 2008. – 480 с.

235

Бадью А. Бег по замкнутому кругу / Ален Бадью; пер. с франц. Д.Колесника // Інтернет-журнал «Ліва» – URL: http://liva.com.ua/finitude-badiou.html.

236

Деррида Ж. Письмо и отличие / Жак Деррида; пер. с франц. В. Лапицкого. – СПб.: Академисеский проспект, 2000. – 428 с.

237

Ерёмина Д.А. Интерпретация термина «инфотейнмент» в немецких и российских исследованиях масс-медиа Ц Теория СМИ и массовой коммуникации. – 2013. – № 4. – URL: http://www.mediascope.ru/node/1429

238

Bourriaud N. The Radicant / Nicolas Bourriaud // Tate Britain, 3 februarit/m 26 april. – Sternberg Press, 2009.—URL: www.metropolism. org/magazine/2009-nol/een-archipel-van-lokale-reacties/

239

Dobbs-Weinstein I. Praxis in the Age of Bit Information and Sham Revolutions: Adorno on Praxis in Need of Thinking // Critical Theory and The Challenge of Praxis: Beyond Reification // Edited by Steffano Giacchetti Ludovisi. – Rome: Routledge, 2015. – PP. 69–84.

240

Кант И. Религия в пределах только разума. – М.: Либроком, 2019. – 304 с.

241

Ясперс К. Философская вера. – URL: https://predanie.ru/book/218914-filosofskaya-vera/

242

Соловьев В. Чтения о Богочеловечестве. – М, Рипол-Классик, 2020.– 382 с.

243

Хоркхаймер М. Затмение разума. К критике инструментального разума. – М.: Канон+. РООИ «Реабилитация», 2011. – 224 с.

244

Адорно Т. Негативная диалетика. – М.: ООО «Издательство АСТ», 2014.-512 с.

245

Маркузе М. Одномерный человек, исследование идеологии развитого индустриального общества. – М: ООО «Издательство АСТ», 2002. – 526 с.

246

Зеньковский В.В. Основы христианской философии / Василий Васильевич Зеньковский. – М.: Канон, 1997. – 560 с.

247

Карсавин Л. Философия истории / Лев Карсавин. – СПб.: АО «Комплект», 1993. – 352 с.

248

Лотман Ю.М. Культура и взрыв / Юрий Михайлович Лотман. – М.: Гнозис, Издательская группа «Прогресс», 1992. – 271 с.

249

Шкловский В. Тетива: О несходстве сходного / Виктор Шкловский. – М.: Советский писатель, 1970. – 376 с.

250

Жижек. С. Добро пожаловать в пустыню Реального / Славой Жижек; пер. с англ. Артема Смирного – М.: Фонд «Прагматика культуры», 2002.– 160 с.

251

Мавринский И.И. Вина как исток западноевропейской рациональности // Вестник Русской христианской гуманитарной академии. 2019. – Том 20. – Выпуск 2. – С. 31–39.

252

Ясперс К. Смысл и предназначение истории / Карл Ясперс; пер. с нем. М.И. Левиной. – М.: Республика, 1994. – 527 с.

253

Библер В.С. Диалог. Сознание. Культура (идея культуры в работах М.М. Бахтина) / Владимир Соломонович Библер // Библер В. С. Одиссей. Человек в истории. – М.: Наука, 1989. – С. 21–59.

254

Библер В.С. Культура. Диалог культур (опыт определения) // Вопросы философии. – 1989. – № 6. – С. 31–42.

255

Библер В.С. Нравственность. Культура. Современность: (Философские размышления о жизненных проблемах) / Владимир Соломонович Библер. – М.: Знание, 1990. – 64 с.

256

Степин В. С. Культура /В. С. Степин//Вопросы философии. – 1999.– № 8.-С. 61–71.

257

Бадью А. Этика: Очерк о сознании Зла / Пер. с франц. В. Е. Лапицкого. – СПб., Machina, 2006. – 126 с.

258

Бадью А. Этика: Очерк о сознании Зла. – С. 54.

259

Буланже П.А. Жизнь и Учение Конфуция. – М.: Амрита-Русь, 2019. – 144 с.

260

Baudrillard J. Ecstasy of Communication / Jean Baudrillard //The Anti-Aesthetic. Essays on Postmodern Culture / Ed. H. Foster. Port Townsend: Bay Press, 1983.-P. 126-133

261

Бердяев H.A. О назначении человека. Опыт парадоксальной этики. – М.: Республика, 1993. – 383 с.

262

Кундера М. День, когда Панург не сумеет рассмешить // Нарушенные завещания: Эссе / Пер. с франц. М. Таймановой. – СПб.: Издательский дом «Азбука-классика», 2008. – С. 7–38.

263

Черноглазое А. Лакан. Приглашение к Реальному… – М.: Проект проект letterra.org, 2012. – С. 32–41.

264

Жижек С. Реальность Виртуального: Видеолекция / Славой Жижек/ URL: https://www.youtube.com/watch?v=aDIlEKSAfQ4

265

Культурология как наука: за и против // Вопросы философии. – 2008.-№ И.-С. 3-32.

266

Альтюссер Л.П.Идеология и идеологические аппараты государства (заметки для исследования) / Луи Пьер Альтюссер; пер. с фр. С. Рындина; науч. ред. И. Калинина, В. Софронова // Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре. – 2011. – N 3 (77) (май-июнь). – С. 14–58.

267

Жижек С. Возвышенный объект идеологии / Славой Жижек; пер. с англ. В. Софронова. – М.: Художественный журнал, 1999. – 114 с.

268

Ясперс К. Смысл и назначение истории / Карл Ясперс; пер. с нем. М.И. Левиной. – М.: Издательство политической литературы, 1991. – С. 148.

269

Baudrillard /. Ecstasy of Communication. – P. 127.

270

Бауман 3. Текучая современность / Зигмунт Бауман; пер. с англ. Ю.В. Асочакова – СПб: Питер, 2008. – 240 с.

271

Лакан Ж. Инстанция буквы в бессознательном или судьба разума после Фрейда / Жак Лакан; пер. с франц. А.К Черноглазова, М.А. Титовой. – М.: Русское феноменологическое общество, 1997. – 184 с.

272

Бродский И. Нобелевская речь. – URL: https://www.booksite.ru/ localtxt/bro/dsk/ii/brodskii_i_a/sochineniya/l.htm

273

Кант И. Критика способности суждения. – С. 110.

274

Бубер М. Диалог / Мартин Бубер; пер. с нем. М. И. Левиной Ц Бубер М. Два образа веры. – М.: Республика, 1995. – С. 93 – 124.

275

Лакан Ж. Семинары. Книга 7. Этика психоанализа. – М.: Издательство «Гнозис», Издательство «Логос». 2006. – 416 с.

276

Лакан Ж. Тревога. Семинар, Книга 10 (1962–1963) / переводчик А. Черноглазов. – М.: Гнозим, 2019. – 432 с.

277

Элиаде М. Мифы. Сновидения. Мистерии. – М.: REFL-book, К.: Баклер, 1996. – 288 с.

278

Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма / переводчик М.И. Левина. – М.: ACT, 2021. – 352 с.

279

Тоффлер Э. Третья волна / Элвин Тоффлер; пер. с англ. Е. Рудневой. – М.: ООО «Фирма «Издательство АСТ», 1999. – 261 с.

280

Стиглиц Дж. Цена неравенства. Чем расслоение общества грозит нашему будущему / Джозеф Юджин Стиглиц; пер с англ. Е. Рождественской. – Москва: Эксмо, 2015. – 512 с.

281

Бердяев Н.А. Я и мир объектов. – URL: https://azbyka.ru/otechnik/Nikolaj_Berdyaev/ja-i-mir-ob-ektov/

282

Миллер Ж.-А. Введение в клинику лакановского психоанализа. Девять испанских лекций / Жак-Ален Миллер; Пер. с исп. Н. Муравьева. – М.: Издательство «Логос»/ «Гнозис», проект letterra.org, 2017. – 184 с.

283

Зупанчич А. Лучшее место для смерти: театр в фильмах Хичкока. То, что вы всегда хотели знать о Лакане (но боялись спросить у Хичкока); под ред. С. Жижека. – М.: Логос, 2004. – С. 67–99.

Абышко»; ООО «Издательство «Пальмира», 2017. – 631 с.

284

Лотман Ю.М. Структура художественного текста. – М.: Искусство, 1971.-384 с.

285

Кант И. Основы метафизики нравственности. – URL: http://vehi.net/zph/ikant.html

286

Там же.

287

Булгаков С., прот. Софиология смерти // Вестник русского христианского движения. – 1978. – № 127. – С. 18–32. – URL: http://www.odinblago. ru/sofiologia_smerti/

288

Булгаков С. Философия хозяйства. – М.: Институт русской цивилизации, 2009. – 464 с.

289

Булгаков С.Н. Свет Невечерний. – СПб.: ООО «Издательство Олега

290

Булгаков С. Философия хозяйства. – С. 290.

291

Булгаков С.Н. Размышления о войне // Булгаков С. Н. Труды по социологии и теологии. – М., 1997. – С. 650–692.

Content

Евгения Бильченко
Идолы театра. Долгое прощание

Предисловие от автора

Глава 1 Рождение идолов

1.1. «Они всё знают»

1.2. Род, пещера, рынок, театр: кривляния масок

1.3. Иллюзия карнавала: ужас и обаяние Танатоса

1.4. Пространство и время

1.5. Топос и локус

1.6. Рыночный марксизм и левый нацизм: гримасы идолов

1.7. All inclusive?

1.8. Синдром Стокмана

1.9. Приручение непокорных

1.10. Без-местность

Глава 2 Маски идолов

2.1. Кажущаяся альтернатива

2.2. Пещеры и постмодерн: сочетание несочетаемого

2.3. Некрофилия в постколониализме: идол Другого

2.4. Искусственная земля и естественная земля

2.5. Казус Бжезинского: правдивая ложь против лживой правды

2.6. Культурология как наука об идолах

2.7. Робкий голос бытия

2.8. Казус Арендт и Россия

2.9. Прощайте, Деррида!

2.10. Это всё скоро закончится

2.11. Казус Фукуямы и начало истории

Глава 3 Истина как театр: идолы экрана

3.1. Вечное настоящее: смерть и время

3.2. Красивое зло, некрасивое добро: свобода не выбирать

3.3. Идолы рода и смерть: Украина на экране

3.4. Идолы рынка и ответственность: Том Хэнкс на экране

3.5. Идолы пещер и пустота: Шарон Стоун на экране

3.6. Религия идолов

3.7. Поэзия идолов

3.8. Смех идолов: от сатиры к сериалу

3.9. От моего имени, вместо меня, без меня

3.10. Любовь идолов: Джулия Робертс на экране

3.11. Комичность трагедии: день, когда Панург не сможет не смешить

3.12. Трагичность комедии: день, когда Панург больше не захочет смешить

Глава 4 Прощание с идолами: театр как истина

4.1. В поисках человека

4.2. В плену у языка

4.3. Жезл полицейского: нестокгольмский синдром

4.4. Пацификация: что делать?

4.5. Язык, дискурс и разрыв: от терапии к хирургии

4.6. Кто же прервёт дискурс?

4.7. Зеркало и страдание

4.8. Казус Абеляра: несколько слов в защиту хирурга

4.9. Кенозис

4.10. Идол времени и качели Ренуара: искусство против Левинаса

4.11. Одиссей без Итаки

4.12. Метамодерн

Глава 5 Второй финал

5.1. Новое осевое время: от Этоса к Логосу, от Логоса к Этосу

5.2. Поколение героев и катастрофа

5.3. Проговаривая бездну: возвращение к сказанному

5.4. Холодное очарование «жидкой» современности: от онтологии к экологии, от смерти к дипломатии, от огня к воде

5.5. Театр против идолов театра: правда занавеса

5.6. Первый Оскар за смерть: убийство, суицид, подвиг

5.8. Сцена

5.9. София как метафора России

Послесловие от автора

Литература

Примечания