Николай Жевахов

Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине

© М. Г. Талалай, М. А. Бирюкова, составление, научная редакция, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

* * *

…В жизни каждого человека, как в зеркале, отражаются промыслительные пути Божии, и в этом может убедиться каждый, кто рассмотрит свою жизнь с этой точки зрения. Всё случайное и непонятное, всё то, что является часто результатом непродуманных действий и поспешных решений, все так называемые удачи и неудачи в жизни, радости и печали, всё это, рассматриваемое в связи с конечными итогами жизни, являет удивительную и стройную цепь причин и следствий, свидетельствующую о Том, Кто управляет судьбами мира и человека, подчиняя их Своим непреложным законам.

Рассматриваемая с этой точки зрения, жизнь каждого человека явилась бы поучительным свидетельством тех откровений Божьих, какие никогда не прекращались, тех неустанных забот, предупреждений, предостережений и безмерных милостей, какие постоянно изливались Господом на грешных людей и какие бы обогатили человечество новыми запасами потустороннего знания, если бы люди были более внимательны к окружающему, менее горды и не отрицали бы того, чего, по уровню своего духовного развития, не понимают…

Бари, 1921 г.[1]

I. К святым местам и святыням

На родине Преподобного Сергия[2]

Кто не знает знаменитой картины М. Нестерова – видение отрока Варфоломея?

Эта картина изображает тот момент детства преподобного Сергия Радонежского, когда он, в ответ на свою мольбу даровать ему разумение грамоты, увидел пред собою старца в иноческом одеянии, давшего ему частицу просфоры, вкусив которую отрок почувствовал себя одаренным чудными дарами благодати Божией и небесным разумением.

Чем-то удивительно чистым, прозрачным, святым веет от этой замечательной картины. Это даже не картина в обыденном значении этого слова, а откровение истины, пред которым склоняется смущенная мысль, подавленная сознанием своего падения и греха. С внешней стороны картина ничем не поражает и, если бы ее писал не Нестеров, то могла бы остаться даже незамеченною. Но ее мысль необъятна по содержанию, и эта мысль передана гениально. Отражение этой мысли очевидно до мелочей, и, если не всякий поймет картину, то всякий почувствует всю силу ее необыкновенной красоты и правдивости.

Тяжело давалась отроку Варфоломею грамота.

Насмешки товарищей и сверстников, плохо скрываемое огорчение родителей, личное горе, тем более глубокое, что никому не видное – всё это угнетало ребенка. Никто не видел его скрытых слез, когда, утратив всякую надежду сравняться в успехах с товарищами, Варфоломей прятался от них и не знал, куда идти и где искать себе места. Никто не догадывался о тех страданиях детской души его, когда, глядя на скорби родителей, он чувствовал себя причиною этих скорбей и не знал, как их прекратить и что делать, чтобы они не повторялись больше. И его детская мысль разрывалась, страдала, искала ответов на эти вопросы, и только молитва к Богу успокаивала и радовала его. Но молитва для него не была только средством успокоения, а была живым действующим средством общения с Богом. Мудрые родители с раннего детства приучили его так смотреть на молитву, и потому отрок никогда не чувствовал себя одиноким, как бы болезненны ни были его душевные переживания.

Сколько мудрости в таком наставлении!

Наша молитва часто мертва, бездейственна. Но не потому ли, что для нас она лишь последнее средство успокоения нервов, к коему мы прибегаем, после того как исчерпали все предыдущие средства и ни одно не помогло. Повторяя без участия внимания и сознания заученные слова молитв на разные случаи, мы даже не догадываемся о том, что эти слова выражали некогда конкретные желания и просьбы составителей этих молитв к Богу; мы далеки от мысли выражать Богу свои желания, высказывать Ему свои ощущения, делиться с Ним своим горем, или просить помощи и сил, чтобы перенести его без ропота, словом, поступать так, как поступают все, кто видит в Боге не отвлеченную идею, а наиболее к себе близкого и любящего друга…

Упав на колени, отрок стал молиться.

Казалось, всё вокруг него молилось вместе с ним. Покрытые росой качались колокольчики на тоненьких стеблях, играло солнце, славя Бога, березки, нежные и стройные, смиренно трепетали…

«Причти меня к избранному Твоему стаду и избавь от всякого греха; пусть не прельщаюсь я удовольствиями мира сего, а будешь моим одним помыслом Ты, Господи», – молился отрок. Он кончил молитву… Его губы уже перестали шептать слова любви и веры его к Богу и, устремив пристальный взор вперед, глазами полными слез, отрок смотрел… Пред ним стоял глубокий старец в одежде схимника. Видение не смутило ребенка. Его горячая, полная детской веры молитва подготовила его к встрече с небожителем… И бедное дитя поведало ему свое детское горе. Старец, ниспосланный Богом, исполнил просьбу Варфоломея, ставшего впоследствии величайшим из русских людей, преподобным Сергием, радонежским Чудотворцем.

Эта встреча небесного старца с неземным отроком и изображена на картине.

Сколько раз, глядя на эту картину, я испытывал гнетущее чувство невыразимой скорби от сознания того, насколько далеко мы ушли от той чистоты и правды Божией, какая, в образе отрока Варфоломея, влечет нас к себе и заставляет нас идти к ней, даже против нашей воли. В этот момент забывается и рисунок картины и то, что такое видение действительно было 600 лет тому назад, близ г. Ростова Великого, Ярославской губернии, на берегу небольшой реки Ишни, забывается, словом, всё внешнее выражение идеи картины, и в лице дивного отрока Варфоломея предстает пред нами, во всей своей красе, всё величие чистоты образа Божия, нами отвергнутого, заброшенного и поруганного.

И тогда становится так больно на душе…

Но, отвергнув небесную чистоту, мы не могли убить в себе влечения к ней, мы ушли от правды Божией, но забыли, что она бессмертна…

Вот почему всякая случайная встреча с нею, всякое напоминание о ней обвиняет нас в измене Богу, бередит никогда не заживающие раны от укоров совести, обнаруживает всю нашу грязь греховную и достойную всякого презрения слабость и вялость в борьбе с грехами плоти.

Все эти мысли оживают при взгляде на картину М. Нестерова, охватывают всецело, заставляют испытывать во всей силе глубокую нашу виновность пред Богом за измену Его Святыне.

Это – свет, озаривший нашу собственную тьму. И в этом причина того, что эта замечательная картина производит в первый момент подавляющее, гнетущее впечатление. Но и обличая и укоряя, она, подобно всякому великому произведению искусства, возрождает, дает ту надежду на возможность омовения и исцеления, какая рождает неудержимое желание быть на этом месте, поклониться святыне, и какая сокрыта в глубине идеи всякого паломничества и так присуща душе русского православного христианина, всегда недовольной собою и требовательной, всегда ищущей и тревожной…

И этот дуб, подле которого стоял старец, и эти стройные, изящные березки, приветливые и застенчивые, и эта, виднеющаяся в перспективе, деревянная церковь, с круглыми куполами и высокими крестами, на узеньких вытянутых горлышках, – всё это манило меня, неудержимо влекло к себе…

Конечно, я не думал о возможности когда-либо быть на этом месте, ставшем родиною Преподобного Сергия, до такой степени всё складывалось так, что не допускало совсем этих мыслей. И еще меньше я мог ожидать, что невозможное станет возможным и что не пройдет и месяца, как я буду стоять у ворот Троицко-Варницкой обители, полный безнадежно скорбных мыслей…

Там, где некогда ангел Божий в образе схимника явился отроку Варфоломею, там уже 500 лет стоит Троицко-Варницкий монастырь, основанный чрез 100 лет после рождения Преподобного Сергия. Беспримерно печальна история этой скромной обители. Беззащитная, она часто делалась достоянием разбойников, расхищавших ее скудные достатки; терпела от пожаров, переходила из рук в руки, обращаясь то в девичий монастырь, то в мужской. Ниспосылаемые по неисповедимым путям промысла Божия эти испытания имели и свою внешнюю видимую причину – средства монастыря были всегда до крайности скудны, труды для добывания пропитания часто непосильны; оставалась лишь надежда на внешнюю помощь, но эта надежда не всегда оправдывалась.

День моего посещения Троицко-Варницкого монастыря, 14 декабря 1907 года, был холодный. Стояли жестокие морозы, доходившие до 30° и более. Отчасти по этой причине я и не мог осмотреть монастыря настолько подробно, чтобы ознакомиться с его жизнью. Но внешний вид обители и несколько брошенных мимоходом, как бы случайно, слов одного из братии монастыря – сказали мне очень многое.

Как иногда бывает жалко, тяжело замечать, что любимый близкий нам человек старится, опускается, что уже не тот, чем был еще так недавно. Нам будто стыдно за него, и часто при встрече с ним мы испытываем некоторое неловкое чувство, боясь и потерять свое прежнее к нему чувство, и признаться себе в этом, и обнаружить это перед ним…

Такое чувство я испытывал, глядя на обитель. Я вез с собою столько воспоминаний, и эти воспоминания были так дороги каждому русскому человеку, что заранее был готов встретить в Варницкой обители памятник, достойный имени великого Сергия. Но я увидел пред собою жалкий монастырь, заброшенный, доживающий свои последние дни.

– Должно быть, ваш монастырь третьеклассный, – спросил я сопровождавшего меня инока – настолько поразил меня убогий вид обители.

– Нет, – ответил он, – заштатный…

Мы вышли из храма. Над святыми воротами в южной стороне ограды изображено явление старца отроку Варфоломею и надпись: «На сем месте явился ангел Господень во образе инока отроку Варфоломею, иже и бысть Сергий, Чудотворец Радонежский, основатель великия Лавры».

Неужели здесь, именно здесь, на этом месте? – хочется спросить, глядя, как мало почтено это великое святое место.

– А много у вас братии? – продолжаю я прерванный разговор.

– Нет, нас всего 18 человек, так еле перебиваемся, – ответил мне инок, потупив взор.

И мне стало так жалко и его и всех тех, кого не трогают воспоминания, связываемые с этим великим местом – родиною Преподобного Сергия, где еще, будучи отроком Варфоломеем, он сказал Богу эти чудные слова: «Пусть не прельщаюсь я удовольствиями мира сего, а будешь моим одним помыслом – Ты, Господи».

Неисповедимы пути промысла Божия!

Весь мир предупрежден уже давно о мерзости запустения на святом месте и, следовательно, ясно, что в этом скажется попущение Божие… Но является ли в данном случае попущение Божие, или наказание Божие за грехи братии ли нерадивой, нас ли всех, потерявших влечение к святыне и самую способность замечать ее, – но глядя на то, как угасает влечение к свету, как на смену чистым порывам выступает предупредительная осторожность, прикрывающая низменные побуждения, – становится и больно и обидно, в то же время страшно. Время близко… И это чувствуется и в атмосфере общего безначалия и безволия, и в изумительной окаменелости сердец наших…

Полный дивных воспоминаний и чудесных преданий, охваченный мыслями, навеянными живою картиною М. Нестерова, ехал я в Троицко-Варницкую обитель в уверенности найти там новые запасы духовной энергии… Но оттуда, вместе с щемящей болью сердца, я вывез книжечку, стоящую пять копеек, под заглавием: «Родина Преподобного Сергия Радонежского Чудотворца», где на страницах 41 и 42 значится:

«Обитель Варницкая терпит крайнюю нужду в средствах, которых едва достает на содержание братии и удовлетворение насущных потребностей церковных; при такой скудости средств нельзя и помышлять о благолепии обители. О скудости средств монастырских говорит уже то, что здесь начальство прибегает для освещения церквей к покупке огарков свечных у свечепродавцев, за неимением таковых у себя», а на обложке книжки:

«Желающих оказать помощь сей обители просят адресовать в гор. Ростов Ярославской губ. в Троице-Варницкий монастырь Настоятелю Игумену о. Антонию». – Мне стало стыдно.

В рубище нищего, едва влача свое существование, всеми забытая, эта обитель протягивает руку за подаянием, обещая «творити молитвы и моления». А рядом с этим несутся со всех сторон упреки в тунеядстве, в измене Богу и идеалу. Монастыри никому ничего не дают, презирая мир и его нужды и его слезы. Да, это верно и даже больше этого – верно. Но что делаем мы для того, чтобы вернуть монастырям их прежнее значение маяков в жизни? Они были такими маяками, очагами духовного света, но тогда, когда служение Богу было почетнее всякого другого служения и ряса почетнее гвардейского мундира. To ли теперь?! И сколько бы черных пятен ни окружало идею видения и Богообщения, – мы создали эти пятна, идея же останется на вечные времена недосягаемо величавой, а способ ее выражения – молитва – самым большим делом на земле.

Участь же Варницкой обители и многих других будет грозно обвинять нас пред Богом на праведном Суде Его, и думаем ли мы теперь о том, что скажем тогда в ответ, чем оправдаемся пред Богом за двойной грех – пренебрежение к обители Божьей и к тому великому Предстателю и Угоднику Божию, который был послан Богом для России, для пробуждения ее заснувшей совести, возрождения духовного и спасения?

О жизнеописании Святителя Иоасафа Белгородского[3]

Глубоким поклоном приветствую вас, ваше высокопреосвященство, вас, богомудрые архипастыри и пастыри православные, вас, дорогие гости!

Время, нами переживаемое, есть время религиозного пробуждения для многих. Жгучие вопросы религиозной общественности перестали уже волновать только избранных, с ними столкнулись и рядовые христиане.

И вот на этой почве и возник вопрос об ознакомлении с личностью святителя Иоасафа Белгородского, этого великого учителя жизни, сумевшего примером своей жизни не только разрешить эти вопросы, но указать и нам путь к их разрешению. Три года тому назад многочисленные почитатели Св. Иоасафа, живущие в Петербурге, задумали приступить к составлению подробного жизнеописания Святителя. Однако на последующих собраниях выяснилось, что намеченная задача не может быть достигнута при наличном количестве сведений о Святителе, находившихся в распоряжении его почитателей. Каждый из них располагал достаточными сведениями о Святителе, был знаком с Его жизнью, деятельностью и подвигами, но все эти сведения носили отрывочный характер, не были документально обоснованы, покоились частью на преданиях и рассказах, частью на непроверенных слухах. При этом значительное количество означенных сведений касалось лишь административной деятельности Святителя и весьма слабо освещало его нравственный облик, как подвижника и Угодника Божия.

Из печатных источников в нашем распоряжении имелись лишь книжка Гр. Кулжинского, несколько отрывочных статей проф. А. Лебедева и брошюра А. Ковалевского. Этих материалов, конечно, было недостаточно для того, чтобы приступить к осуществлению намеченной задачи – составлению биографии Святителя Иоасафа. И прежде чем перейти к ней – предстоял сложный труд собрать разбросанные в разных местах сведения о Святителе, разыскать недостающие и систематизировать их для издания в научной обработке. С этой целью надлежало предпринять поездки в места жизни и деятельности Святителя, ознакомиться с архивами церквей и монастырей, обнимающими эпоху его жизни и деятельности, записать устные предания о Святителе, живущие в народе и благоговейно передаваемые из рода в род благочестивыми его почитателями. Но как ни велики были препятствия, кои надлежало преодолеть, но, поистине, сила Божия в нашей немощи совершается.

С полной верою в благословение Божие, с полным убеждением в чрезвычайной важности предпринятого дела, петербургские почитатели Св. Иоасафа приступили к собиранию материалов для его биографии. Медленно и постепенно ободряемые несомненными знамениями благословения Свыше, они делали свое сложное дело. Два года прошло в неутомимых поисках материалов…

Я не буду, впрочем, утомлять Ваше внимание историей нашей работы, не буду останавливаться на подробном описании того, что делало нам труд наш легким и радостным, что заставляло наши сердца трепетать благодарным чувством к Богу, посылавшему нам и деятельных помощников в деле и указывавшему нам всё новые и новые места нахождения ценных документов для славы Своего Угодника. Достаточно сказать, что такая помощь была и что она была чудесная, ибо мы находили драгоценнейшие документы, именно те, в коих наиболее нуждались, и находили часто там, где менее всего могли ожидать получить их. Я бы сказал, находили случайно, если бы мог приписать такую помощь слепому случаю. Разве не чудо, что на истлевших от времени бумагах архива Лубенского Мгарского монастыря, коим Св. Иоасаф около 200 лет тому назад управлял в качестве игумена Мгарского, остались не тронутыми временем только резолюции Святителя; разве не чудо, что пожар Лубенского монастыря 1765 года, истребив весь монастырский архив, оставил, по счастливой случайности, как теперь называют произволение Божие, лишь те бумаги, на коих стоит имя Иоасафа, кои еще не занесены в историю и словно ждали тех, кто извлечет их из-под спуда и всенародно поведает славу Святителя Иоасафа?!

Не могу я не видеть благословения Божия и в том, что, приступив к собиранию материалов для биографии Святителя, мы располагали лишь теми сведениями, на которые уже указано выше, и только двумя случаями чудесных исцелений по молитвам Святителя, теперь же перед нами четыре изданных книжки материалов для его биографии, 5-я печатается и 227 отпечатанных свидетельств чудесной помощи Святителя, не считая вновь полученных и еще не вошедших в наше издание. Слава и благодарение Господу!

Что же создает вокруг имени Святителя Иоасафа ореол святости, что увеличивает изо дня в день число ревностных почитателей его и притом в наше время, когда на наших глазах гибнут заветы старины, ценные именно своею религиозною основою, когда на смену Православия появляются новомодные учения, отвергающие всякую веру и всё сверхъестественное, когда одно слово «святой» вызывает снисходительную усмешку, прикрывающую безграничное недоумение? Что заставляет стекаться ко гробу Святителя со всех концов России многочисленных чад Церкви и не только чад Православной Церкви, но и представителей других вероисповеданий и не только простолюдинов, но и людей науки, скептиков в обычном значении этого слова? Что заставляет верующих так бережно охранять великое имя Святителя Иоасафа свыше 150 лет и видеть в нем средоточие своих упований и надежд, обращаться к Нему как дерзновенному ходатаю пред Богом за каждого, кто, быть может, уже обессиленный жизненными невзгодами, подавленный испытаниями, в изнеможении повергается пред Его гробом, простирая к Нему руки с горячей мольбою о помощи. Отчего изображения Святителя Иоасафа, хотя и прославленного Богом, но еще не канонизованного, по грехам нашим, на земле, стоят у верующих христиан вместе с иконами и пред ними теплится лампада, и не только в частных домах, но и в церквах всего юга России, – отчего его портреты украшают залы академий, университетов, музеев, архиерейских покоев и пр. и рассыпаны на пространстве всей России? Только ли от того, что Св. Иоасаф – Податель просимой у Него помощи, милосердый ходатай пред Богом за грешное, но бедное, жалкое человечество?

Только ли голос отчаяния исстрадавшейся души слышится здесь в этом громком поклонении Святителю, и одни ли старушки и физические и нравственные инвалиды плотным кольцом окружают раку с его мощами?!

Нет, Святитель Иоасаф любим не только теми, кого уже никто не любит, не только заброшенными, покинутыми, никому не нужными людьми, но и всеми, в ком еще не угасло стремление к правде, чье сердце загорается трепетной радостью при встрече с новым свидетельством вечной связи между Творцом и творением. В жизни Святителя Иоасафа найдут ответы на вопросы тревожной совести и сокровенный подвижник вдали от людей, в келии монастыря спасающий свою душу, приготовляющий себя к ответу пред Богом за каждый прожитый час жизни, и государственный деятель, смущаемый коллизиями между требованиями служебного долга, и не связанной никакими обязательствами с грехом совести.

Как монах Святитель Иоасаф явил собою не только пример величайшего смирения, безграничного милосердия и непрестанной молитвы, но и научил почитать сан иноческий как чин ангельский, пред которым поистине благоговели и те, кто не сознавал святости этого сана.

Как государственный и общественный деятель Святитель Иоасаф велик тем, что в своем служении обществу и государству не смешивал идею религиозную с политико-экономическим переустройством жизни и с этой стороны был и навсегда останется величайшим учителем жизни, построенной не на утопических началах социального блага, а на почве истинного служения Богу. С этой стороны жизнь Святителя Иоасафа не только еще никем не обследована, но и никому еще неизвестна.

Я не буду теперь останавливаться на подробном жизнеописании Святителя, но мне хотелось бы подчеркнуть здесь одну наиболее характерную черту деятельности Святителя Иоасафа, служащую как знамение нашего времени, предметом соблазна для весьма многих: я говорю о строгости Святителя, о той черте Его деятельности, какая позволила проф. Лебедеву усомниться в милосердии Святителя Иоасафа и назвать его пастырем, бичующим пороки без жалости и снисхождения.

Несколько резким диссонансом звучат такие слова осуждения в отношении того, на ком и при жизни почивала видимая духовным оком благодать Божия, кто и после смерти удостоился в нетлении своих мощей и знамениях, у его раки являемых, особенного благоволения Божия. И при всем том, мы бы никогда не останавливались на таком упреке, если бы он отражал собою лишь единичное мнение частного лица. К сожалению, в этом упреке кроется нечто более объективное, здесь выражение общего взгляда на вопрос об отношении к неправде, и притом взгляда, крепко усвоенного и открыто исповедуемого громадным большинством наших современников.

С точки зрения этих последних всякое проявление строгости, в какой бы то ни было области, почему-то связывается неразрывно с некоторого рода черствостью, суровостью и даже жестокосердием. Сердечная доброта и отзывчивость считаются даже несовместимыми со строгостью. Но, если мы не будем повторять этого ходячего мнения, а сделаем попытку остановиться на анализе этого понятия, то, быть может, придем к самым неожиданным выводам. Мы так привыкли ценить в отношениях между собою вкрадчивую предупредительность и милую любезность, что, наверное, не догадываемся даже о том, какое мелкое чувство скрывается часто за этими красивыми формами внешнего отношения.

Что означает эта любезная эластичность отношений на языке ничем не прикрытой истины? Если любовь, то не только – к ближнему, но и к неправде его. Часто, бесконечно часто ею прикрывается лишь то, что нарушает чистоту отношения нашего к долгу, что свидетельствует о малодушии и безверии, о нравственном безразличии и апатии, о нежелании или неумении бороться с неправдой, о лжи и обмане, наконец, о роковом желании нравиться, о ненасытной жажде популярности, словом о всем, что находит свое грозное выражение в знаменательном для нашего времени общем непротивлении злу. Еще чаще ею прикрывается страх обличения, нравственная нечистота.

И в самом деле, нужно действительно быть чистым человеком для того, чтобы обличать другого и притом обличать так смело, так громко, так открыто, как это делал Святитель Иоасаф!

Понятием противоположным строгости является не милость и снисхождение, а слабость. Но что такое слабость? Это – измена долгу, измена всем моральным требованиям, налагаемым на нас обязанностями христианина.

Вот почему строгость кажется нам лишь выражением честности и добросовестности человека с одной стороны, и нравственной чистоты с другой, а не выражением черствости или жестокосердия, как думает проф. А. Лебедев, ибо середины между правдой и ложью, между да и нет – не существует. Не знали этой середины все, кто жизнью своею прославлял Бога. Не знал этой середины и блаженной памяти Святитель Иоасаф, епископ Белгородский!

Удивительна ли после этого строгость Святителя к греху, если он избрал своей задачей жизни – борьбу с неправдой, если он жил только для Славы Божией и мужественно, открыто защищал Христа от поругания. Но бросим лишь беглый взгляд на обязанности, налагаемые задачею жить для Славы Божией, и нам станет ясным тот характер отношения к ближнему, который создается ею. Возможно ли при этих условиях какое бы то ни было снисхождение к греху и неправде, если ими выражается оскорбление Бога, возможно ли, наконец, такое попустительство там, где вместо безразличного отношения к участи ближнего имеется горячая любовь к нему, возгреваемая сознанием грядущей его гибели?! И милый, но слабый пастырь – всегда враг своим пасомым, как и наоборот, пастырь, любящий свою паству, ответственный не за временное земное ее благополучие, а за спасение душ вверенного ему стада, будет тем более строг к нарушителям нравственного закона, чем более любит свою паству.

С этой стороны деятельность Св. Иоасафа, как архипастыря и государственного деятеля, оставила истории страницы значения чрезвычайного. Прямолинейность его убеждений и изумительная твердость в проведении их в жизнь, смелая и открытая борьба с неправдою, возможная лишь для того, кто сам безупречен и не боится обличения извне – всё это делает имя Святителя Иоасафа не только великим в истории, но и святым пред Богом и людьми.

В полном изумлении мы преклоняемся пред подвигами Павла Фивейского, Антония, Пахомия и Сысоя Великих, Симеона Столпника, Серафима Саровского и прочих отшельников, спасавших свои души ценою непередаваемых мучений и жертв, вдали от людей и заразы греховной.

Можем ли мы пройти мимо Святителя Иоасафа, сумевшего остаться монахом и в положении государственного деятеля, этого Архиерея Божия, заваленного служебными обязанностями и находившего время для того, чтобы по ночам, переодетым в платье своего слуги, посещать хижины бедняков, колоть им дрова в зимнюю стужу, раздавать милостыню, подвергать себя даже побоям за дело Христово? Можем ли мы не пасть в благоговении пред тем, кто вел одновременно и внутреннюю борьбу с врагом нашего спасения, и внешнюю борьбу с делами духа злобы и находил в себе силы, помощью благодати Божией, побеждать его, кто, окруженный со всех сторон стихией злобы и греха, не только не заражался ими, но и на базаре жизни мира дышал Иисусовой молитвой?

Не будем поэтому соблазняться строгостью Святителя в его отношениях к злу и неправде, а, напротив, будем все, по роду своих положений и обязанностей всемерно противиться злу, дабы не подпасть под число тех, к коим обращены эти грозные слова Христа: «Кто не со Мною, тот против Меня». Будем помнить слова Св. Тихона Задонского: «Любите людей, но не любите их неправды». Будем бояться более всего апатии, безразличия и индифферентизма. О таких тепло – хладных людях читаем в Апокалипсисе: «Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден: то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг» (4 гл. 15–17).

Строгость к себе, строгость к греху, обнимаемые одним понятием ревности к Богу, это то, что нашему времени особенно нужно и на что указывает Сам Господь, воздвигая в умах и сердцах людей, – именно в наше время великое имя ревностнейшего слуги Христова – Святителя Иоасафа Горленка, Епископа Белгородского.

Бари. Путевые заметки[4]

Нет того места на земном шаре, где бы не знали имени Св. Николая Мирликийского, нет того, в ком бы это святое имя не вызывало чувства умиления, но кажется мне, что нигде любовь к Угоднику Божию не находит столь нежного выражения, изящного по форме и глубокого по содержанию, как в маленьком Бари, где почивают мощи Святителя.

Прелестный маленький городок Италии, скромно приютившийся на берегу Адриатического моря, сделался уже издавна местом паломничества верующих христиан, стекающихся сюда со всех концов света на поклонение Св. Николаю.

Это – город Святителя Николая и это чувствуется каждым, кто сподобился побывать в нем. Имя San Nicola – на устах у каждого барийца и это имя дорого, священно; его произносят с тем чувством – благоговения, какое свидетельствует о том, как много это имя значит для каждого итальянца, с тем оттенком гордости и самодовольства, с которым связывается чувство безграничной признательности к Святителю. И нужно прожить в Бари только несколько дней для того, чтобы убедиться, какой глубокий след налагает на жизнь барийцев присутствие этой великой святыни. Жители Бари составляют как бы одну дружную семью, объединенную не только общим чувством благоговейного почитания святыни, но и тем особенным отношением друг к другу, какое выливается у них в самых изящных формах взаимного доброжелательства, приветливости и участия.

Интересна психология этой связи. Ее делают дети, коих Святитель Николай так нежно любил при жизни и покровителем, заступником которых остался в глазах всех своих почитателей, особенно итальянцев и преимущественно барийцев. Обидеть дитя, стеснить его движения, свободу – значит обидеть Св. Николая. Так, мало-помалу эта любовь к детям переходит к взрослым и связывает жителей между собою узами дружбы и участия взаимного друг к другу. И формы выражения этой любви к Святителю, совершенно чуждые мистицизма, носят такой жизненный характер, полны такой живой радости и так удивительно красивы. Храм Св. Николая составляет самостоятельное учреждение, подчиненное только папскому престолу. Это – вековая святыня города, охранять которую считали себя призванными все владетельные герцоги, во власти которых в былые времена находился город. Каждый из них с гордостью присваивал себе титул «защитника церкви Св. Николая». Храм имеет свой самостоятельный герб, изображающий орла с развевающимися крыльями, перевитыми лентою, на которой значится: «Regia basilica, palatina di S. Nicola di Bari»[5].

С наружной стороны храм, несмотря на свои большие размеры, высоко поднимающие его над уровнем всех городских зданий, не производит впечатления. Это – незатейливой архитектуры готическое здание, окрашенное в темно-желтый цвет, местами потускневшее от времени, местами сильно попорченное. Пред ним небольшая площадь, настолько малая, что производит впечатление церковной паперти. С прочих же сторон храм как бы прижат частными домами, отделенными от него лишь узенькими переулками, шириною не более одной сажени. Это – типичные итальянские улицы, коими богат каждый итальянский город, не исключая и таких больших, как Рим, Неаполь, Генуя или Милан. Здесь – пристанища рабочего люда.

Содержатся эти улицы, вернее – переулки, невозможно грязно и производили бы отталкивающее впечатление, если бы это последнее не смягчалось безграничной приветливостью их обитателей. Вы видите здесь тех полуголодных, полуодетых работников, которые добывают себе средства к жизни самым упорным и почти неоплачиваемым трудом. Здесь и сапожники, но они занимаются не изготовлением новой обуви, а починкой старой, и тряпичники, согнувшиеся над рваным тряпьем, и столяры, занимающиеся клейкой поломанных стульев, там – бесчисленные лавочки с овощами, здесь же – мойка белья и у самого храма Св. Николая – продажа разного рода безделиц, изображений Святителя, медалей, восковых свечей и пр. и пр. И пред каждой такой лавочкой кучи детей, ползающих по земле, полунагих и грязных и в то же время прекрасных настолько, что трудно оторваться от них. И несмотря на эту непривлекательную внешность, так громко заявляющую о горькой доле итальянского рабочего, обессиленного в борьбе с нуждою, полуголодного и полуодетого, вы чувствуете в нем героя, к которому проникаетесь невольным уважением.

Никто никогда не увидит там ни одной недовольной физиономии. Природа ли итальянца такова или иные причины, но только на лицах всех этих полуголодных тружеников, несомненных нищих, вы видите столько жизнерадостности, столько доверия, веселости и благодушия, что не можете не восхищаться ими. Всё вокруг поет, играет и танцует, несмотря ни на какие условия жизни. И, несомненно, это красит их жизнь и делает нечувствительными многие горькие испытания, вырывая с корнем осадки горечи и не давая времени для недовольства. Я намеренно подчеркиваю эту особенность итальянца, хорошо известную каждому, кто знаком с итальянской жизнью, подчеркиваю не под влиянием минутного впечатления, а совершенно убежденно, ибо придаю ей огромное воспитательное значение. Недоверие всегда рождает недоверие и как бы оно ни маскировалось, приятными ли улыбками или изысканной вежливостью и предупредительностью, оно чувствуется и всегда рождает вокруг себя фальшь и лукавство. Увы, у нас, русских, на этой почве недоверия так часто балансируют отношения между старшими и младшими, будут ли то отцы и дети, учителя и ученики, начальники и подчиненные… Искренность, в каких бы резких формах ни проявлялась, – единственный воспитательный прием, столько же красивый по форме, сколько и глубокий по содержанию. И эту искренность, это безграничное доверие к человеку вы чувствуете при первом же соприкосновении с итальянцем, доверчивым по природе и благодушным.

Правда, я должен сделать оговорку. Такое впечатление выносят преимущественно русские, к которым итальянцы питают несомненные симпатии, а барийцы дают этим симпатиям полное выражение. Потому ли что душа русского и итальянца родственны между собою, порывиста, широка, не материалистична, или потому, что барийцы своим отношением к русским вознаграждают их за любовь к Св. Николаю, но только нигде за границею русский не чувствует себя окруженным столь трогательным вниманием и доброжелательством, как в маленьком Бари.

«Вы приехали к Св. Николаю, правда?» – был первый вопрос, какой мне задали по приезде в Бари.

И нужно было видеть выражение восторга, на лице, эту удивительную улыбку, чтобы судить о том, насколько приятно было услышать барийцу мой ответ: «Да!»

«О, к нам много, много приезжают, а особенно русских. Мы любим русских, если бы вы знали, как мы их любим. У них большое, большое сердце».

Я вошел в храм. Еще приближаясь к нему, я увидел на площади толпу детей, облепивших стены храма и прижимающихся к ним. Всё это бедные дети, выпрашивающие милостыню, какую вы подаете так охотно, вспомнив о том, как нежно любил детей Св. Николай. Внутренность храма ничем не отличается от обычной, свойственной католическим костелам. Тот же план, то же расположение. Иное впечатление производит нижний храм, где почивают мощи Св. Николая. Две каменные массивные лестницы ведут в эту церковь, поразительно напоминающую собою нижний храм главной церкви нашей Сергиевой пустыни подле Петербурга. Потолок сводчатый, поддерживаемый 26 массивными колоннами, из коих одна, сохраняющаяся со времени Св. Николая, окружена железной решеткой. Она вся искусана паломниками. Каждые четыре колонны поддерживают как бы свой собственный самостоятельный свод, украшенный удивительной орнаментовкой.

Но особенное впечатление производит свод, осеняющий главный престол над ракою Св. Николая. Он составлен из многочисленнейших золотых рельефов, принесенных в дар Св. Николаю в благодарность за полученные исцеления. На каждом из этих рельефов изображены исцеленные части тела и помещены четыре буквы: V, F, G, А, означающие: «Voto fato grazie ricevuta»[6]. (Во исполнение обета за полученную милость).

Здесь же масса весьма ценных лампад, значительная часть которых пожертвована русскими, главным образом, особами Императорской Фамилии. Рака Св. Николая производит впечатление алтаря католических костелов. Нижняя часть представляет собою массивный серебряный стол, украшенный рельефными изображениями из жизни и чудес Св. Николая. Верхняя часть, увенчанная серебряным массивным изображением Святителя, одною рукою благословляющего, а в другой держащего Евангелие, заставлена многочисленными канделябрами и подсвечниками с толстыми восковыми свечами. Алтарь залит светом горящих свечей и мерцающих лампад и отражает величие святыни, производя тем большее впечатление, что в храме постоянный полумрак, ибо его окна расположены в уровень с землею. Везде почти темно, и по тому свету, какой исходит от раки Св. Николая, вы догадываетесь о святыне.

Серебряный массивный стол, изображающий раку Святителя, стоит над св. мощами, которые покоятся глубоко в пещере. Приложиться к ним по нашему православному обычаю невозможно. Большие затруднения представляет собою способ только взглянуть на них. Получив разрешение каноника, я вместе с ним приблизился к раке Святителя.

Каноник облачился в ризу, опустился на колени пред алтарем и, открыв в передней стороне раки маленькую двустворчатую дверку на уровне пола, высотою не более пол-аршина, зажег маленькую, в один вершок длиною свечу, вставленную в серебряную трубочку, к которой прикреплена тоненькая серебряная цепочка, лег грудью на пол и вместе со своим прибором проник вглубь раки. Голова и половина его туловища скрылись во мраке престола. В таком положении он оставался нисколько минут, затем также осторожно вытянулся из-под престола и пригласил меня. Я последовал его примеру. Опустившись на колени, я лег грудью на пол и проник под раку, вглубь престола. Лицо касалось пола. Я увидел посреди пола отверстие величиною в наш серебряный рубль и слабый мерцающий свет, исходивший из глубины. Заглянув в отверстие, я, сначала неясно, а затем вполне отчетливо, увидел св. мощи Угодника Божия, источающие благоухающее миро, светлую, нежно-прозрачную жидкость, святую манну, как ее называют в Бари. Св. мощи словно плавали в этой жидкости.

Подсвечник с маленькой свечей, опущенный вглубь пещеры каноником, был погружен в нее.

Мощи Святителя покоятся на значительной глубине в мраморной гробнице, причем пол престола с тем отверстием, через которое видны мощи, составляет как бы крышку гробницы. Размеры гробницы велики и совпадают с размерами раки, стоящей над нею. К сожалению, отверстие в полу, чрез которое можно видеть св. мощи, настолько незначительно, что позволяет видеть только часть мощей.

Я выполз из-под раки и вслед за мною туда же последовал вторично каноник, вынул опущенный вглубь пещеры подсвечник, вылил зачерпнутую жидкость в серебряный маленький сосуд и дал мне пить из него, предложив на память и крошечную свечу, которую я с признательностью взял у него.

В сопровождении каноника и встретившегося служителя, кстати сказать, говорящего по-русски, я начал осматривать общий вид церкви Св. Николая и любовался тем восхищением, с которыми они оба, перебивая один другого, рассказывали о посещении храма Государем Императором еще в бытность Его Величества Наследником Цесаревичем и о крупном пожертвовании, принесенном Государем в дар храму Св. Николая. Великолепный мраморный пол, покрывающий всю площадь храма, составленный из маленьких плит удивительного рисунка, изготовлен на средства Государя, и память об этом щедром даре хранится свято каждым барийцем, считающим своим долгом непременно заявить об этом каждому посетителю храма. Обойдя храм, я прошел чрез узкий коридор в смежную с храмом комнату, где продавались всякого рода воспоминания о храме: медали-барельефы с изображением Св. Николая, фототипические снимки и пр. и пр. Выбор, однако, весьма скуден и всё очень дорого.

Началась месса. Торжественная тишина храма нарушается лишь возгласами священнослужителя, и хотя эта месса так не похожа на наше православное богослужение и у нас, русских, не способна вызвать ни настроения, ни молитвенного подъема, однако, сознание, что вы находитесь в храме Св. Николая, вблизи его святых мощей, наполняет вашу душу духовным восторгом и всецело охватывает вас. Этому способствуют еще те картины почитания Св. Николая, свидетелем которых вы случайно явились.

Я уже указывал на то, что любовь итальянцев и в частности барийцев к Угоднику Божию выливается в удивительно красивых формах, и здесь, в храме, я имел случай еще раз в этом убедиться. Вы видите пред собою паломников со всех концов света. Здесь русские, черногорцы, болгары, сербы, здесь и албанцы, турки, жители Северной Африки, здесь представители всех вероисповеданий и национальностей.

Все они стоят перед ракой Св. Николая в трепетном безмолвии, подавленные присутствием величайшей святыни. Барийцы же иначе проявляют свою любовь к Святителю. Формы проявления их любви, если можно сказать, более жизненны. Почти каждый из них является в храм в сопровождении целой толпы детей. Там и свои и чужие дети. И эти дети окружают раку Св. Николая, нежно прижимаются к ней и целуют ее, иные стоят на коленях и молятся, другие ползают на полу вокруг раки… Родители же стоят в отдалении и словно не смеют приблизиться к святой раке, окруженной этими маленькими детьми, точно ангелами, они как бы сознают свою греховность и то, что детская молитва доходнее к Богу, они знают, как горячо любит Св. Николай детей и что он не откажет им в их детской просьбе…

Я не видел ничего более красивого, чем эти сцены в храме. И мне стало ясным, почему Св. Николай так дорог и в то же время так близок каждому итальянцу и особенно барийцу, почему эта любовь к Святителю так красива, почему рака Св. Николая постоянно окружена маленькими крошечными детьми, из коих одни ползают по ступеням, другие резвятся вокруг, оглашая храм детскими криками. И это никого не удивляет, так оно и должно быть. Здесь дети на особом, привилегированном положении, под защитою Св. Николая. На всех изображениях, медалях-барельефах, иконах, статуэтках Св. Николай окружен толпою крошечных детей, заглядывающих ему в глаза, любовно прижимающихся к нему, держащихся за его облачение.

И эта любовь Святителя к детям вызывает у барийцев не только особенно нежное отношение к ним, но и связывает всех барийцев между собою, благодаря чему весь город производит впечатление дружной семьи, живущей одной общей любовью к Святителю. И нужно быть в Бари в день 8 мая, чтобы в этом убедиться. Я не был в этот великий день в Бари, но, по счастливой случайности, прибыл туда 4 (17) июля в день праздника Богоматери. По характеру и содержанию этот день мало чем отличается от 8 мая, и мне хотелось бы остановиться на описании его, хотя я сознаю, что никакое описание не способно вызвать истинного представления о грандиозности общей картины празднования.

Прибыв в 8 часов вечера, я застал в городе необычайное оживление. Почти каждая улица была ярко иллюминована, со всех сторон раздавались чудные звуки великолепных оркестров, тысячи народа толпились на улице, местами проезд был совершенно невозможен. Из главной улицы Corso Vittore Emanuele снопы света врывались в боковые улицы и темные переулки, освещая их своими лучами. С большим трудом я подъехал к Hotel Cavour. Здесь, подле гостиницы, творилось уж нечто совсем невообразимое. Толпа людей была настолько велика, что не представлялось возможным выйти из экипажа, и прошло много времени прежде, чем я мог пройти расстояние в 5–6 шагов от экипажа в отель. Оставив вещи в номере, я поспешил сойти вниз, взглянуть на торжество, и здесь моему взору предстали чудные картины празднования, своеобразные и оригинальные. Отношение итальянца к Богу чуждо мистицизма и полно своеобразным содержанием. Перевес не на стороне уныния от сознания своей греховности, а на стороне радости общения с Богом. Я отыскал себе место, откуда мог делать свои наблюдения. Густая толпа, не менее 10–15 тысяч людей окружала меня, замирая в ожидании процессии. Гул этой толпы, изящной и нарядной, сливался с звуками чарующей музыки Верди.

Corso, великолепно иллюминованное, залитое снопами электрического света, всевозможными гирляндами из разноцветных электрических лампочек и газовых рожков, представляло волшебную картину. Вот уже показались первые вестники – мальчики 4–6 лет, одетые в белые покрывала, наподобие наших стихарей, в которых они прислуживают при совершении богослужения. Густая толпа людей мгновенно расступилась и стала по обе стороны улицы. Все они шли попарно, держа в руках громадные восковые зажженные свечи, точно факелы. За ними в таких же одеяниях шли более старшие также с зажженными свечами, затем священнослужители по три в ряд и, наконец, – величественная статуя Богоматери, несомая высоко над толпою на носилках. Одетая в длинное золотое парчовое платье, Богоматерь на одной руке держала младенца – Христа, а другою благословляла народ. Медленно, торжественно и плавно покачивалась в воздухе высоко над толпою величавая статуя Богоматери, осеняющей народ. Глубоким поклоном, сняв шляпы, приветствовали барийцы Царицу Небесную.

Смолкнувшие на мгновение оркестры снова заиграли. Несметные толпы народа потянулись за процессией, провожая статую Божией Матери, обошедшую почти все улицы города, обратно в храм. Эти проводы также носили своеобразный характер. Под звуки марша из «Аиды» толпа почти бежала за процессией, выражая и радость и ликование.

Необычно для нас, русских, такое проявление благоговения пред святыней, странными кажутся нам эти формы. И, однако, им нельзя отказать в содержательности. Бог – не только судия, но любовь, радость и спасение. И у барийца при одной мысли о Боге расходятся морщины на челе, и он выражает эту свою радость свойственными ему способами. Музыка для итальянца – не предмет наслаждения, а потребность его природы, которой нельзя отказать в изяществе, как бы испорчена она ни была греховными наслоениями. Без музыки не обходится не только ни один праздник, но ни одно даже священнодействие. У него нет заслуг перед Богом, есть только надежда на Его любовь, на милость, на прощение. Зачем же убивать в себе радость приближения к Богу унынием от сознания своей греховности, если мы ничего не можем дать Богу, а всё, что имеем, получили от Него, если не сомневаемся в любви Бога к себе?

Такова несложная философия итальянца, какая у барийца находит свое исключительно изящное и грациозное выражение. Здесь много самоуверенности, много того, что чуждо православной русской душе, не способной быть счастливой при взгляде на распятого Христа, ищущей очистительной жертвы, всегда требовательной и чуткой, но в то же время нельзя не сказать, что эта философия налагает на всю природу итальянца тот отпечаток благодушия, который создает характер их взаимоотношений. Правда, эти отношения часто весьма поверхностны, но… зато они служат гарантией невозмутимости с обеих сторон и устраняют те элементы, какие неизбежны там, где люди подходят друг к другу слишком близко.

Было уже поздно, и я вернулся в отель, чтобы на другой день продолжить свои наблюдения.

Каково же было мое удивление, когда, очутившись снова на городской площади, я не увидел ни одного живого человека, ни одного извозчика; я намеренно свернул в боковые улицы, но там тоже всё было мертво. Все магазины были заперты, ставни каждого дома плотно прижаты к окнам, и в этот момент только я один уныло бродил по улицам города, не подававшего никаких признаков жизни.

Я вернулся в отель, заинтересованный этим явлением, и мне сказали, что жизнь в Бари начинается только после 7 часов вечера благодаря нестерпимой жаре, от которой даже привычные барийцы часто жестоко страдают. Температура часто выше 40. И точно, в 7 часов вечера магазины шумно растворились и улицы заблестели изящными витринами. Вместе с тем и Corso стало понемногу наполняться нарядной толпой, и к 9 часам площадь представляла собою ту же картину, что и вчера. То же оживление и, как мне казалось, беспричинное ликование. Я вышел в парк Гарибальди. Это очень небольших размеров парк, напоминающий собою наши петербургские скверы, украшенный бюстом неизвестного мне героя. Мне казалось, что это памятник Гарибальди, именем которого и назван парк, но я ошибся. «О, это – великий маэстро», ответил мне мой спутник и назвал имя какого-то неизвестного композитора[7]. Мы разговорились с ним. Я был удивлен, насколько верно понимает итальянец русского, и в то же время тем, как много общего в природе этих двух наций. Меня интересовали, главным образом, вопросы религиозной сущности, и я старался сделать для себя ясною психологию отношения итальянцев к Св. Николаю, которого мы, русские, считаем своим и которому так много обязаны. Я услышал много любопытного. В основе нашего почитания Св. Николая, сказал мой собеседник, лежит то же благодарное чувство признательности за оказанные нам благодеяния, что и у вас, русских, но кроме того мы любим всякого, кто нежен к детям. Мы смотрим на детей, как на представителей Бога на земле, как же их не любить! Любовь же Св. Николая к детям радует нас, и нужно остаться здесь, в Бари, подольше, чтобы увидеть в каких трогательных формах выражается эта любовь и какую мощную защиту находят дети у Святителя. Почти каждое дитя облагодетельствовано Св. Николаем, и каждый из нас это знает…

– Но как, чем? – задал я вопрос.

– А это нужно спросить у них. Они сами рассказывают такие удивительные истории своего общения со Святителем, что выдумать их нельзя ни одному взрослому. Духовная жизнь ребенка – тайна глубокая, какую не только нельзя разгадать, но о которой они сами скоро забывают. Но это же и служит лучшим удостоверением истинности факта такого общения св. Николая с детьми.

Я простился со своим собеседником и погрузился в глубокое раздумье. Здесь не иллюзия общения с Богом и его Святыми, а непреложный факт, который стал бы величайшим фактом истории, если бы на него посмотрели не с мистической или узко-рациональной точки зрения, а с нравственной. Эта великая общая любовь к Святителю Николаю! Какая благодарная почва для единения Церквей, искусственно разъединенных не различием психологической сущности отношения к святыне, а причинами академического свойства!

Я покинул Бари с тем чувством скорби, которое сопутствует нам всякий раз, когда мы прощаемся с чем-то родным, дорогим сердцу, с тем, чего, быть может, никогда более не увидим. Я припоминал подробности своих впечатлений и то, что радовало сердце и питало душу, и то, что омрачало их. Я не хочу останавливаться на этих последних впечатлениях, их было немного и притом они были лишены того характера, какой обыкновенно придается во всякого рода описаниях там, где говорится об эксплоатации русских в храме Св. Николая, о торгашестве и пр. О наших православных монастырях говорят и пишут еще большие небылицы, но замечают их только те, кто считает себя обязанным их замечать, но по привычке ли видеть только дурное и не замечать хорошего или по иным причинам.

Не будем им подражать!

Напротив, эти неприятные впечатления родили во мне самое горячее желание устранить те причины, какие их вызывают, и привели к мыслям, коими я и заканчиваю краткий очерк о своем путешествии в Бари.

Бари – место святое для всякого, кто чтит святыню.

Св. Николай зовет к себе паломников со всех концов света, и на Его зов откликаются представители всех вероисповеданий и национальностей. Но и здесь, среди них, вы увидите больше всего русских православных христиан. И они-то наиболее одиноки в Бари, одиноки и беспомощны. Русские паломники удивляют мир своею великою любовью к Св. Николаю, своею верою, которая помогала им преодолевать исключительные трудности в пути, и в то же время, придя к цели своего путешествия – в Бари, они не находят здесь ни русской православной часовни, ни русского священника, ни больницы, ни даже странноприимного дома, где бы могли приютиться. Там нет и русского консула, к защите которого, в случае нужды, они могли бы обратиться.

Все эти исключительные неудобства, конечно, рождают причины, создающие почву и для эксплуатации их, чему способствует и незнание языка и местных обычаев и совершенная неосведомленность о том, что их ожидает в Бари и куда нужно идти и к кому обратиться. В то время, как представители православных вероисповеданий легко ориентируются среди чужих, наши русские паломники вызывают в лучшем случае сожаление, в худшем – насмешки и обычные упреки в невежестве. И здесь, при виде этой великой веры и любви к Святителю Николаю наших русских паломников в Бари, с одной стороны, и при взгляде на их жалкую беспомощность – с другой, невозможно оставаться равнодушным. Нужно сделать всё возможное для того, чтобы защитить их святую веру от посрамления, не дать никому в обиду этих смиренных паломников; необходимо учредить в Бари русское консульство и поднять вопрос о сооружении православного русского храма имени Св. Николая и при нем странноприимного дома для паломников русских.

Пусть этот храм еще теснее соединит русских и итальянцев на почве общей любви к Св. Николаю, пусть Св. Николай благословит этот союз. Такой храм сблизит нации теснее, чем самые блестящие дипломатические сношения, и, кроме того, окажет незаменимую услугу всем русским, прибывающим в Бари на поклонение великому Угоднику Божию Св. Николаю. Явится, конечно, неизбежный вопрос о средствах для сооружения храма, покупке места, переговорах с итальянским правительством и пр. и пр.

На это я могу ответить словами веры. Мы привыкли заниматься предвидениями, не будучи пророками, но не привыкли верить. С полным убеждением утверждаю, что не только в России, но и во всем мире не найдется ни одного человека, который бы отказался пожертвовать на храм Св. Николая, и притом там, где почивают Его святые мощи. Ибо нет никого, кому бы не было дорого имя этого величайшего, горячо любимого всеми людьми Святителя Николая, Чудотворца Мирликийского. Будем же этому верить, и Господь воздаст нам по вере нашей.

Не будем же откладывать великого и святого дела!

Бари,

5/18 июля 1910 г.

Потребные сведения усердствующим поклониться св. Мощам Святителя Николая Мир-Ликийского Чудотворца[8]

Кому из православных неизвестно имя великого угодника Божия, Святителя Николая, чудотворца Мир-Ликийского? Сей светильник Церкви Православной родился в 257 г., во времена сильных гонений на христиан со стороны язычников. С самого появления своего на свет он, осеняемый благодатию Божиею, был великим подвижником и ревнителем веры Христовой. Видя его высокоблагочестивую жизнь, родной его дядя – тоже Николай, епископ Патарский, с согласия его родителей, посвятил его во пресвитера. Причем, исполнившись духа пророческого, Архиерей Божий, обратясь к народу, сказал: «Я вижу, братие, новое солнце, восходящее над землею и приносящее сладостное утешение скорбящим и страждущим. Счастлива та паства, которая будет иметь его своим руководителем: он укрепит ее в вере в Господа, наставит в добродетельной и благочестивой жизни и будет усердным помощником всем бедствующим». – Пророчество святителя исполнилось в точности. Во всю свою долгую жизнь никогда избранник Божий не переставал помогать бедным, страждущим, защищать обиженных и несчастных, укреплять и наставлять слабых в истинах веры Христовой, совершать дела любви и милосердия всем людям. Приняв же сан архиепископа города Мир-Ликийских, он был столпом веры и примером жизни христианской для всех членов своей словесной паствы, да и для всех православных христиан. Скончался после непродолжительной болезни 6 декабря 342 г. Но и после кончины Святитель Христов Николай никогда не переставал и не перестает быть скорым помощником всем, с верою призывающим его в многоразличных скорбях и напастях. И примеров его чудодейственной помощи бесчисленное множество. В 1087 г. мощи сего святителя перенесены были из гор. Мир в италианский город Бар, или, как называют италианцы, – Бари.

Издавна русские православные паломники, несмотря на трудность путей сообщения, хотя в небольшом количестве, предпринимали путешествие в г. Бари на поклонение св. мощам Святителя и Чудотворца Николая. Но это путешествие, сначала в Палестину ко Гробу Господню, а затем и к мощам Святителя Николая, требовало раньше больших расходов, и для русского простолюдина было почти невозможно. Когда же Императорское Православное Палестинское Общество взяло на себя заботу об охранении паломников в пути и создало в Одессе, Константинополе и Иерусалиме русские православные подворья, где каждый паломник может получить самые нужные ему сведения о том, как доехать до Иерусалима, к кому обратиться за справками, как устроиться на месте, то целые толпы русского народа из года в год стали ездить в Иерусалим и благодарить Бога за то, что сподобились побывать в Святой Земле. Теперь такое путешествие очень удобно и стоит очень дешево, и даже бедный человек может съездить в Иерусалим.

В настоящее время Палестинское Общество пришло на помощь и тем русским паломникам, которые собираются ехать в Бари на поклонение св. мощам Святителя и Чудотворца Николая. Бари – небольшой город Италии на берегу Адриатического моря, очень красивый. Приезжают туда морем до пристани города Бриндизи, откуда по железной дороге едут в Бари. Некоторые пароходы доходят и до самого города Бари. Здесь теперь строится православная русская церковь и большой странноприимный дом для русских паломников, так что каждый паломник получит здесь всё, что ему будет нужно: и хорошее помещение, и русский обед, ужин, чай, сахар. Уже есть и русский православный священник, который, по просьбе паломников, совершает молебны у мощей св. Николая. Приезжающие в г. Бари по железной дороге и морем должны обратиться прямо в Странноприимный дом для паломников. Он находится на улице Карбонара, вилла Джиованни Поза, № 71. Там живет смотритель дома, Иван Онисифорович Никольский[9]. Тут же вблизи живет и настоятель храма, священник о. Василий Николаевич Кулаков[10]. Лучше всего предварительно списаться с смотрителем, и он тогда встретит русских паломников на вокзале или пристани и даст им все необходимые справки. Адрес такой:

Италия, Italia (Puglie).

Bari, via Carbonara, villa Giovanni Posa.

И. О. Никольскому.

<…>[11]

Строители духа жизни в области архитектуры и живописи[12]

То время, когда монастыри были очагами духовного света, рассадниками христианского просвещения, средоточием людей высшей интеллигентности, ушло, говорят, безвозвратно. Ныне, за весьма редкими исключениями, монастыри наполняются теми, кто пришел туда, ничего не оставив в мире, пришел не отказываться от его сокровищ, а приобретать их, теми, кому чуждо томление духа, или болезненная, полная мучительной скорби жажда духовного обновления и возрождения. Ныне обитатели монастырей, почти все, состоят из лиц с крайне ограниченными запросами духа и мысли, а царящий в монастырях квиэтизм[13] отражает не довольство обретения истины, не радость сознания достигнутой победы, a отсутствие потребности искать эту истину, или вступать в брань с невидимым врагом. Таким безнадежным пессимизмом проникнуты современные суждения о монастырях. Я не буду останавливаться на природе этих суждений и указывать на то различие перспектив, какое открывается взору человека, рассматривающего тот или иной факт с двух противоположных сторон – мирской и духовной, ибо для этого нужно было бы касаться общего вопроса о различии между требованиями определенного момента, с коими согласуется мирская жизнь, и требованиями вечности, на коих построена жизнь духовная и, как преимущественное выражение ее, – жизнь монашеская. Здесь достаточно сказать, что мир видит зло во вне, вокруг себя, и чем упорнее борьба с ним, тем всё более расширяется площадь борьбы, и зло кажется непобедимым. Лишенный духовного зрения мир видит зло не там, где оно есть, и, принимая внешние выражения зла за его источник, вооружается против них, останавливая, в лучшем случае, лишь его движение, но не уменьшает его размеров.

Монастырь, напротив, понимает, что «наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Ап. Павла, посл. к Ефесянам, гл. 6, ст. 12), т. е. не против внешних выражений зла, а против самого зла, против врага нашего спасения, рождающего вкус ко злу и нестерпимое влечение к нему. Монастырь хорошо знает, что всякая борьба с внешними выражениями зла бесцельна, если неведом источник его происхождения, и в то же время знает, что этот источник коренится не в ближайшей цепи предшествующих причин, а гораздо глубже, и что единственной разумной борьбой со злом будет только духовная борьба с влечением к нему.

Вот почему для целей этой духовной борьбы неизмеримо важнее рассмотреть природу этих влечений, источник их происхождения, подметить условия их зарождения и развития, чем вести внешнюю борьбу со злом в его внешних проявлениях.

И хотя, благодаря этому, монастыри и навлекают на себя упреки в ничегонеделании и тунеядстве, однако те из них, которые понимают свою задачу, не только не отражают в своей жизни признаков внешней деятельности, а, наоборот, всё глубже и глубже уходят в область самоизучения и самоанализа в целях дальнейшего развития духовного зрения как единственного способа изучить зло в его разнообразнейших видах и указать его там, где другие его не замечают.

Отсюда понятно, какое значение имеет всё, что облегчает эту высокую задачу монастыря, что способствует развитию духовного зрения и перестраивает дух жизни, видоизменяя его характер. Отсюда понятно и то, какую великую жертву Богу приносят те люди, которые помогают монастырю в общем деле перестройки духа жизни и, освещая ярким светом небесного огня земную цель жизни, освобождают путь к ней от вражеских нагромождений. Эти мысли так часто приходили ко мне при чтении произведений Евг. Ник. Поселянина[14], зовущих к жизни, пробуждающих уснувшую совесть, поднимающих дух.

Эти же мысли с новой силой ожили во мне при первой встрече с именами Алексея Викторовича Щусева и Ивана Исидоровича Ижакевича[15], из коих первый обратил на себя внимание своими работами в области архитектуры, а второй в области церковной живописи.

Произведения А. Щусева и И. Ижакевича проникнуты одной общей мыслию – восстановить наш извращенный вкус и вернуть нас к прежним русским идеалам. Вот почему работы их так дороги каждому русскому человеку, в коем живет сознание связи с Источником жизни и не угасло стремление к правде. Встречаясь с этими произведениями, зритель испытывает радостное чувство встречи с чем-то очень дорогим, но давно потерянным и забытым.

Проект храма на Куликовом поле, часовня на могиле г-жи Шабельской в Ницце, проект зданий собора и школы в Почаевской Лавре, художественная орнаментация трапезной церкви в Киево-Печерской Лавре, реставрация Васильевского храма в г. Овруче – все эти и многие другие работы А. Щусева являются выражением того самобытного русского творчества, которое, будучи свободно от наслоений запада, в своем чистом виде всегда отражало одну идею, одну мысль, один порыв трепещущей в земных оковах бессмертной души к Богу.

Пред нами проект храма на Куликовом поле.

Проект удостоился Высочайшего одобрения, и храм уже начат постройкой.

Вглядитесь пристально в это произведение искусства, и вы перенесетесь в те отдаленные времена древности, которые воскрешают пред нами ныне забытые идеалы и свидетельствуют о том, насколько глубоко понимали задачу искусства Греция, Рим, Византия, или наша древне-христианская Русь эпохи XI–XII вв. Тогда искусство неразрывно связывалось с духовной жизнью народа, почти исключительно служило религиозным целям, возбуждая чувство восторга и удивления, если не всегда художественностью исполнения, то всегда тонким воплощением одухотворявшей его идеи. Тогда искусство признавалось душою народа, почему и отражало высшие стремления души, а не низменные требования плоти. В частности, наше древне-русское творчество, столь богатое своими самобытными формами, так образно и живо свидетельствовавшее о высоте духовного развития эпохи, и доныне еще приковывает к себе внимание знатоков искусства, заставляя их восхищаться глубиною своего религиозного содержания.

Но памятников истиннорусского творчества немного, а там где они есть, они забыты и заброшены. Весьма многие из них или остаются в небрежении или же реставрируются на новый лад, приспособляются к тем вкусам, которые искусственно прививались в начале XVIII в., а ныне уже достаточно крепко внедрились в общество. С XVIII в. всё национальное русское стало рушиться. Русский стиль с эпохи Петра Великого стал признаваться варварским, диким, грубым и отсталым. Погоня за Западом сделала свое дело. Была создана почва для внедрения иноземельных начал во всех отраслях и видах русской жизни. Разрушение коснулось и русского искусства. Екатерина Великая довершила начатое дело и издала указ, чтобы стены храмов, украшенные древней живописью, были выбелены известью, а иконы повешены на подобие картин в золотых рамах. Религиозные идеалы уступили место идеалам современности, и наши храмы почти ничем не отличались по внутреннему своему убранству от западно-европейских салонов XVIII в. Священные предметы храмов Растрелли украшались нередко упитанными амурами, снятыми с мебели версальских будуаров Людовика XV.

При Николае I впервые возникла мысль восстановить правильный русский стиль. Задача сложная, ибо этот стиль нужно было уже разыскивать, до того велики были наслоения Запада. Порученная немцу, архитектору Тону[16], задача эта оказалась ему не по силам. Тон выстроил целый ряд церквей в С. – Петербурге (Конногвардейская, Введенская, на Загородном просп. и др.), храм Спасителя в Москве, Московский дворец, но ни одна из его работ не отразила «русского» стиля. Он отбросил классики, старался ввести русские нормы, но не мог отрешиться от классических пропорций и овладеть типичностью самобытного русского зодчества. Его сменили Солнцев[17], Рихтер[18], Суслов[19], Котов[20], Померанцев[21], Преображенский[22], Павлинов[23] и др. Все они старались воспользоваться возможно большим количеством материала, уцелевшего после Петровских преобразований, но в результате они создали лишь так называемый русский ренессанс, однако последний не отразил того русского стиля, коим были запечатлены черты самобытного русского зодчества. Они воспользовались лишь готовыми мотивами русских церквей и старались их «облагородить», разделяя точку зрения Петра Великого, что в древне-русском творчестве было много «плебейства». В этом сказалась их роковая ошибка. Задача нынешних архитекторов, увлекающихся национальным зодчеством и так характерно представляемых архитектором А. В. Щусевым, – воспользоваться без предрассудков и предвзятых идей тем, что нам осталось от наших предков, воспользоваться непосредственностью и теплотою творчества древних зодчих, понять их и исходя отсюда – творить индивидуально.

Проект храма на Куликовом поле как нельзя лучше выражает это стремление и, поражая своею безыскусственностью и простотою, является в то же время таким воплощением религиозной идеи. Там нет ни классических пропорций, ни вычурных украшений, там нет ничего, что так дорого ценится на земле, но не имеет никакой цены в очах Божиих. Это религиозная мечта, отрывающая нас от суетного мира и уносящая на небо, вызывающая религиозное настроение и окрыляющая дух.

Мы слышали, что художественные работы и внутреннее убранство храма будут поручены знаменитому М. Нестерову[24]. И действительно, такой храм может быть росписан только М. Нестеровым, каждое произведение кисти которого составляет гордость России, торжество тех самобытных начал русского искусства, пред которым бледнеют лучшие образцы иноземного искусства, хотя и прекрасные по форме, но удивительно бедные по содержанию. И можно только с гордостью и величайшим удовлетворением приветствовать работы строительной комиссии по постройке этого храма и ее председателя графа Юрия Александровича Олсуфьева[25], идущего навстречу истинно русским людям, справедливо усматривающим в проекте А. Щусева драгоценную жемчужину истинно русского зодчества.

Работы И. Ижакевича производят еще более сильное впечатление, ибо живопись более чем архитектура доступна пониманию широкой публики. Отличительной чертою произведений И. Ижакевича является то, что они не закрепляют на полотне одного какого-либо момента, а открывают пред зрителем целые поэмы, удивительные по красоте и глубокому содержанию. Благодаря этому у Ижакевича нет окаменелых фигур, застывших поз, неестественных положений, словом ничего, что делает сюжет выдуманным, а обстановку искусственной. Все произведения кисти Ижакевича полны жизни и глубокой мысли.

Достаточно взглянуть на ту страницу юбилейного альбома издателя «Нивы» А. Ф. Маркса[26], где помещен портрет И. Ижакевича и факсимиле с его картины «Пастухи» (Нива, 1895 г., № 47, стр. 1121), чтоб судить о силе таланта художника. Эта небольшая картина, написанная на картоне черной и белой краской, настолько привлекательна, что трудно оторваться от нее. Внимательный зритель, глядя на эту картину, прочтет на ней не одну страницу из жизни изображенных на картине заброшенных детей. Это не картина в собственном смысле, а целая поэма, взятая из действительной жизни и закрепленная на полотне одним взмахом талантливой кисти художника. – Нельзя не остановиться и пред картинами «Забытая обитель» и «Жизнь».

И та и другая полны художественной и реальной правды. С какою силою опрокидывает первая из них обидные нарекания на монастыри. Пред нами сторож – инок обедневшей, забытой людьми обители, в поношенном, старом пальто, продрогший, полузамерзший. И, глядя на него, хочется невольно спросить, где же эти монастырские богатства, о которых так часто говорят, отчего же обитель не позаботится хотя бы о тулупе для своего сторожа? И встревоженная сомнениями мысль уже осторожнее прислушивается к этим слухам, перестает видеть в них отражение правды.

Картина «Жизнь», великолепная по исполнению, еще более глубока по замыслу. Здесь каждая фигура дышит жизнью высших стремлений. Своею внешнею стороною картина изображает уголок двора подле покоев наместника Киево-Печерской Лавры. На переднем плане группа богомольцев, окружившая молодого послушника, надписывающего просфоры «за здравие» и «за упокой», несколько влево крестьянин, сидящий под деревом в той характерной позе, какая так свойственна малороссу, по складам читающий щедро раздаваемые Лаврою нравоучительные листки для народа. Подле него «молодица», внимательно слушающая чтение. Еще дальше группа богомольцев, оживленно разговаривающая, друг другу передающая свои впечатления. Несколько правее старуха с поясным поклоном подошедшая к о. наместнику Лавры под благословение.

Присмотритесь к каждой отдельной фигуре, к выражению лица богомольцев, отрока – послушника, старца – наместника, и вы увидите в этой картине ответ на мучительные запросы своего страдающего духа, ибо узнаете в ней выражение его истинной жизни. И невольно скорбное чувство охватит вас при мысли о том, как мало условий для такой жизни дает окружающая нас мирская обстановка, и сделаются так понятными, так ясными причины томления духа, мучительной тоски, болезненных порывов к свету, одиноких исканий души.

Не менее значительна и картина «Архангел Рафаил и отрок Товия», рисованная карандашом. Я не буду останавливаться на подробном описании этой замечательной картины, но мне бы хотелось обратить внимание на выражение лица Архангела и отрока. Как много говорит их пристальный взор. Сколько собранности и сосредоточенной грусти, вместе с глубиною прозрения, отражает лик Архангела Рафаила и сколько детской чистоты, очарования и безмолвного восторга видно на лице ребенка, еще не умеющего ориентироваться среди разнообразия впечатлений, подавляющих его своею внешностью.

Такой общий характер работ И. Ижакевича. Каждая картина его – отражает глубокую мысль, и каждый портрет – биографию изображаемого лица, со своими оттенками, рисующими характер его нравственного облика.

Но еще недостаточно обладать талантом. Нужно еще то, что вызвало бы интерес к нему, не дало бы ему погибнуть. И что бы ни говорилось на тему о том, что талант сам пробивает себе дорогу, я думаю иначе. Мне кажется, что в деле завоевания практических выгод, в умении обратить на себя внимание, заставить говорить о себе – бездарность гораздо опытнее таланта, и что, именно, это неумение ориентироваться среди этих выгод является той характерной чертой, какая отличает натуры талантливые, проникнутые содержанием живущей в них идеи, а не интересами момента. Такие натуры по необходимости требуют помощи извне, ибо живут вне среды каких-либо практических соображений. И нужен опытный глаз духовно-просвещенного человека, обладающего тонким духовным зрением для того, чтобы подметить этих никому не видных, скромных тружеников и дать им поле деятельности, соразмерное величине и силе их таланта. Таким человеком для И. Ижакевича был наблюдатель церковных школ Киевской губернии В. Георгиевский, указавший на Ижакевича Владыке Митрополиту Киевскому Флавиану[27].

Предстояло огромной величины и значения дело – роспись трапезной Киево-Печерской Лавры и общий ремонт ее, и Владыка Митрополит Флавиан, совместно с о. Наместником Лавры, архимандритом Антонием[28], ревниво оберегая начала самобытного русского творчества в целях оздоровления религиозного чувства народа, не колеблясь, поручили это дело архитектору А. Щусеву и И. Ижакевичу, а также не менее известному художнику г. Попову[29], прославившему себя своими прежними работами в Лавре.

В этом выборе, встреченном всеобщим одобрением, сказалась не только просвещенная заботливость Владыки – Митрополита и о. Наместника Лавры, но и глубокое знание тех особенностей русского творчества, какие отражают ярко выраженное стремление души к Богу и делают его самобытным.

Работы были выполнены превосходно и обратили на себя внимание не только знатоков русского искусства, но и прессы. Вот что говорит о них «Киевлянин» (1906 г., № 312):

«Художественное росписание трапезы и трапезной церкви Киево-Печерской Лавры, выполненное в последнее время художниками И. И. Ижакевичем и Г. И. Поповым, во главе с А. В. Щусевым, вызвало к этой работе внимание лиц, интересующихся русским искусством. Богатство и оригинальность орнаментальных форм, яркость и гармония красок, а главное – полное соответствие этой роскошной орнаментики русскому родному вкусу, как он отразился в русском народном шитье, узорах народных тканей, делают эти росписи за последнее время выдающимся художественным явлением. Число посетителей, восхищающихся этими прекрасными стенными росписями в Лаврской трапезной и церкви, с каждым годом всё более и более увеличивается. И действительно, трудно не восхищаться этим роскошным декоративным убранством, украшающим все стены, колонны и своды обширной Лаврской трапезной и трапезной церкви, и этими строгими художественными типами угодников печерских, часть которых, изданная Ижакевичем, заслужила общее одобрение в художественной критике».

Ярко блестящий, праздничный вид Лаврской трапезной, с роскошно украшенными золотом колоннами, напоминает более всего родственное этой трапезной известное произведение В. М. Васнецова[30], так называемые Берендеевы Палаты. Художники, расписывавшие трапезу и трапезную церковь, пришли к удачной мысли воспользоваться для своих декоративных работ мотивами народной орнаментики, сохранившейся в южно-русском шитье и узорах южно-русских тканей. Нашедши в большом количестве это шитье и ткани в разнообразной утвари самой Лавры, которые скоплялись здесь как плоды усердия тысяч богомольцев из простого народа, художники подвергали художественной переработке этот интересный материал и, благодаря этому, роскошные орнаменты, богатое украшение стены, своды, окна и косяки окон трапезы и трапезной церкви вышли так оригинально и национально.

Желая ознакомить читателя с общим характером произведений И. Ижакевича, мы помещаем здесь некоторые из них. Каждое из них скрывает за собою глубокую по содержанию историю изображенного лица и однако, глядя на них, зритель читает эту историю как по книге, переносится в область давно прошедшего и вместе с изображенным лицом переживает глубокие психологические моменты, что-то родное, но давно им забытое.

Фигура преподобного Ефрема, епископа Переяславльского полна величавости, и вместе с тем его лик отражает столько заботы, какая говорит нам о сложности его миссии как пастыреначальника, обязанного дать ответ пред Богом и за себя и за свою паству.

Изображение преп. Исаакия, Затворника Печерского, дышит жизненной правдой. Богатый купец, не знавший никаких земных лишений и невзгод, преподобный Исаакий роздал все свои богатства и, сознав суетность земных благ, удалился в келии монастыря. Всякое дело, не живущее в пределах вечности, казалось ему ничтожным, и единственной обязанностью людей на земле он считал обязанность научиться познавать волю Божию и творить ее. Непрерывное молитвенное общение с Богом – было единственным делом всей последующей его жизни. По мере возрастания духовного, преп. Исаакий всё более и более сознавал немощность людей и грозную силу диавола, даже в образе Христа Спасителя, искушавшего его, но им посрамленного силою крестного знамения и молитвы. И. Ижакевич запечатлел этот момент молитвенного возношения души преп. Исаакия к Богу.

Не менее замечательно изображение преп. Марка Гробокопателя Печерского. Какою оторванностью от всего земного проникнута фигура преп. Марка, сколько духовной мудрости отражает его лик! Здесь и предостережение не увлекаться суетными мирскими соблазнами, и молчаливый упрек в излишней привязанности к земным богатствам, и в то же время безмолвное свидетельство того, до какой духовной высоты может дойти человек, если последует слову Христа Спасителя и, подобно Марку, воскрешающему мертвых, сознает себя странником на земле и гражданином неба.

Фигура преп. Нестора Летописца без слов рисует нам биографии нашего великого Святого. Кто первый оставил нам сказание о начале и устроении Русской земли, об основании и устройстве в России Киево-Печерской обители по уставу иноческого жития, кто первый поведал нам о Преп. Антонии и Феодосии и прочих Чудотворцах Печерских? Как велико было убеждение преп. Нестора Летописца в необходимости передать последующим поколениям эти сказания и, следовательно, как велика была его любовь к людям! Глубокая, сосредоточенная дума отражена на его лике, глубина духовного прозрения и мысли.

И наконец, последнее из помещаемых здесь изображений Святых, украшающих стены трапезной Киево-Печерской Лавры работы И. Ижакевича, составляет изображение преп. Николы Святоши, князя Черниговского. Я не буду останавливаться на трогательном описании жизни преп. Николы. Она приведена в Киево-Печерском Патерике и тот, кто читал его описание, тот знает, что отличительной чертой жизни преподобного было безграничное смирение и кротость. Как глубоко понята эта жизнь художником Ижакевичем, если на представляемом им изображении Святого эта черта обрисована им так ярко и выпукло.

С не меньшей похвалой отнесся к этим работам и ординарный академик Имп. Академии наук, доктор теории и истории искусств Н. П. Кондаков[31], своим высоким авторитетом не только засвидетельствовавший несомненное достоинство их, но и содействовавший, в интересах охранения русской иконописи от наслоений момента, назначению Ижакевича преподавателем Лаврской иконописной школы. Кандидатура Ижакевича была встречена тем с большим одобрением, что Лаврская школа иконописи переживала тогда тяжелое время упадка, и Владыка-Митрополит Киевский Флавиан, совместно с о. наместником Лавры архимандритом Антонием, были особенно озабочены мыслью создать условия для оживления деятельности школы в духе установленных традиций, бережно охраняющих черты самобытного русского творчества.

Ижакевич горячо принялся за дело и, со свойственной ему энергией и опытностью, в короткое время совершенно изменил направление школы. Совместно с просвещенным начальником школы иеромонахом Владимиром, Ижакевич стал вливать в направление школы то содержание, которое так дорого русскому человеку и так близко его сердцу.

Развитие самодеятельности и художественного вкуса было положено Ижакевичем в основу его преподавания в школе. Вот почему, с благословения Митрополита Флавиана и одобрения о. наместника архимандрита Антония, Ижакевич поручил своим ученикам живое дело росписи небольшой церкви на экономических вратах Киево-Печерской Лавры, блестяще выполненное ими под общим наблюдением своего талантливого учителя.

Эти работы произведены настолько оригинально и дают так много сильных впечатлений, что я считаю нужным остановиться на каждой работе в отдельности.

Отражая глубокие психологические мотивы, живопись Ижакевича усиливает религиозное настроение, лучше сказать, создает, вызывает его. Такой отпечаток заметен и на работах его учеников.

Узкая, крутая полутемная лестница, открывающая вход в экономическую церковь, росписана учеником И. Ижакевича, талантливым Е. Судоморою[32]. Несмотря на крайне неблагодарные условия для орнаментации, Судомора мастерски справился с своею задачей. Орнаменты, украшающие своды и стены лестниц, носят следы крупного таланта. Здесь отражается не только художественное чутье, но что еще дороже, понимание особенностей русской души, всегда недовольной собою, всегда чего-то ищущей. Судомора точно угадал это настроение, когда желал своею живописью успокоить зрителя, дать отдых измученной сомнениями, колебаниями душе. И он в совершенстве достиг своей цели. Поднимаясь по этой лестнице, зритель оставляет позади себя всё, что его волновало, беспокоило, смущало, и ощущает чудесный мир в своей душе и радостный покой от сознания, что встретился именно с тем, что так дорого его душе, чего она так долго искала и нигде в миру не находила. С этими радостными ощущениями зритель входит в самую церковь. Общий характер росписи удивительно гармонирует с этим настроением. Художественные орнаменты, украшающие стены, своды, косяки, ниши, напоминают древне-русские ткани, с золотистым шитьем, один вид которых переносит нас в то отдаленное время, когда внешность жизни в ее разнообразных проявлениях, так верно отражала настроение души, ищущей Бога. Учениками Ижакевича выполнено на общем фоне орнаментальной живописи множество фигур печерских угодников, из которых каждая в отдельности приковывает внимание зрителя. Изображения св. мучеников Исаакия Затворника, Кукши, преп. Антония и Феодосия, Игнатия, Поликарпа и др. – великолепны. Лик св. Исаакия Затворника, работы самого Ижакевича, отражает столько неземной веры, столько смирения и безграничной преданности воле Божией, что заставляет зрителя проникаться этим настроением и переживать в этот момент ощущения совсем необычного довольства и духовной радости. Останавливает внимание по замыслу и выполнению и лик апостола Марка, работы ученика Григория Склифоса. Даровитый ученик придал лику столько апостольского проникновения, так много глубокой мысли, что обратил на свою работу серьезное внимание знатоков церковной живописи. Этот образ носит не только следы крупного дарования, но и личного проникновения самого художника, несомненно обладающего духовным зрением в той степени, какая делает его произведения одухотворенными.

Прекрасен образ и св. равноапостольного князя Владимира, работы ученика монаха Епифана Хоменского.

Взор св. Владимира отражает так много величавости наряду с юношеской верою и любовью к Богу. Прекрасны и херувимы в сводах четырех куполов, и изображение Господа Вседержителя в главном куполе. Посмотрите на эти живые изображения, вглядитесь пристально в лик Спасителя и херувимов, и вы услышите в себе голос Христа, вместе с сонмом этих херувимов, зовущего вас к Себе, просящего вас оторваться от земли и ее дешевых сокровищ.

Из церкви вы входите в алтарь. Северная и южная сторона алтаря мастерски росписана, по мотивам Ижакевича, начальником школы иеромонахом Владимиром. Здесь орнаментальные мотивы доведены до совершенства, каждая мелочь, каждый изгиб рисунка, каждая линия полны художественной грации и удивительного проникновения.

В одной из ниш алтарной стены – образ архидиакона Стефана, прекрасно выполненный Е. Судоморою.

С чувством радостного удовлетворения вы выходите из церкви и встречаетесь на лестнице, уже при выходе, с еще одной работой Е. Судоморы, на противуположной стороне лестницы, над входными дверями, стильной композицией «Гора Синай». Это уже крупное произведение вполне определившейся талантливой кисти.

Такой первый опыт художественных работ учеников Лаврской иконописной школы.

Дорог, бесконечно дорог этот опыт не только по значению достигнутых целей, давший в результате великолепно росписанную церковь, но еще больше по замыслу своему.

Не эта роспись имелась в виду Ижакевичем, не техническое совершенствование учеников, для коего такая роспись могла бы служить благодарной почвой, не изыскание на этой почве разнообразных орнаментальных мотивов, а та цель, какую преследовал проф. Н. П. Кондаков и В. Т. Георгиевский[33], указывая на Ижакевича как на достойнейшего преподавателя Лаврской школы иконописи, и Владыка Митрополит Флавиан, назначая Ижакевича в эту школу.

Цель эта – восстановить наш извращенный вкус и напомнить, что искусство, будучи душою народа, и должно выражать стремление духа, а не пошлые низменные требования плоти.

Эта цель достигнута Ижакевичем и его учениками, ибо работы их не только полны религиозного настроения, но и передают такое настроение зрителю, отрывая его мысль от земли и унося ее в безоблачные дали небесной правды, радости и мира.

Киев, 5 июня 1908 г.

Верующая интеллигенция о толковании Евангелия[34]

Один глубоко верующий и просвещенный человек, в беседе со мной по вопросу о толковании Евангелия, сказал мне следующее: «Каждый человек имеет свою личную точку зрения и, потому, ему не только трудно, но иногда и невозможно отрешиться от субъективизма и рассматривать тот или иной вопрос вне какой-либо связи с личным к нему отношением. Опасность такого субъективного освещения вопроса не том, что в решение или понимание его вносится неизбежное пристрастие, а в том, что от этого страдает широта вопроса, он неизбежно суживается, приобретает окраску, ему не свойственную, и уменьшается в своем значении. От этого часто происходит то, что вопрос громадной важности, субъективно понимаемый и разрешаемый, кажется настолько узким, что утрачивает даже совсем свое значение, и, наоборот, вопросы мелкие, вырастающие на почве личных освещений, вопросы тенденциозные, крайне минимальной ценности, раздуваются, искусственно разрастаются…

Я бы не возражал против субъективизма в данном случае, если бы он не носил обязательного характера для других, но мне непонятно, почему я должен подчиняться чужому мнению, если имею свое собственное, или чужому взгляду, если считаю его неправильным. Нечто похожее происходит и здесь. Я человек православный, не только глубоко верую в Христа, но и глубоко Его люблю, совершенно искренно предан Православию, но я не понимаю, почему я лишен права воспринимать слова Христова Евангелия в том освещении, какое принадлежит мне лично или другому лицу, а именно тем немногим людям, которые оставили после себя толкование Евангелия, как то Феофилакту Болгарскому, епископу Михаилу, еп. Феофану и мн. др. Почему эти именно толкования для меня обязательны настолько, что я должен им слепо подчиняться и не иметь своего суждения, не иметь права критической их оценки? Каждый из них был достаточно субъективен, и наверное между их толкованиями есть и различия. Повторяю, что я глубоко преклоняюсь пред всеми этими людьми и уверен, что мои личные взгляды на многие из вопросов совершенно совпали бы с их взглядами, но я возражаю принципиально, имея в виду не достоинства или недостатки толкования того или иного места Евангелия, тем меньше личность толкователей, а общий дух Евангелия, его широту, его общее значение для всех христиан, ибо не вижу в Евангелии отражения предпочтительного отношения именно к православным христианам и невнимания к католикам и лютеранам и прочим религиям, а вижу в нем Слово Божие, возрождающее всех людей. А если это так, если Евангелие писано не только для православных, а для всех христиан, то зачем его суживать, зачем делать обязательным толкование его, сочиненное только православными иерархами, и запрещать такое же толкование западных богословов и даже мирян, между которыми многие пользуются уважением весьма заслуженным. Этот вопрос был для меня всегда неясным и вызывал всегда искреннее недоумение», – закончил мой собеседник.

Постараюсь, насколько сумею, разрешить ваше недоумение, не претендуя, конечно, на правильность своих выводов.

Прежде всего следует отрешиться от подозрений, если они существуют, что запрещение толковать Евангелие и устраивать с этой целью какие-либо собеседования мирян между собою диктуется политическими соображениями. Такого запрещения теперь и не существует, а наоборот, недавняя легализация евангелических союзов свидетельствует, что в этом направлении не существует, к сожалению, никаких уже преград и запрещений. Говорю «к сожалению» потому, что усматриваю в свободе толкований Евангелия не только брань против Церкви, но прежде всего страшную опасность для каждого из нас, мирян. Раньше нас защищали, теперь мы сами должны себя защищать. Но готовы ли мы к самозащите, пользуемся ли мы все в одинаковой мере средствами защиты? Конечно нет, и ясно, что теперь спасется лишь тот, кто сумеет подметить козни врага, но огромное же большинство людей отпадет от Церкви и погибнет, ибо вне Церкви нет спасения.

Перейду к затронутому вопросу. Почему я считаю толкования православных богословов обязательными для нас даже в том случае, если не постигаю их или не согласен с ними? Вот почему: потому что эти толкования как бы боговдохновенны. Я не хочу, однако, ограничиваться таким ответом, a подробно выясню, что я под этим словом понимаю. Мнение, по которому Евангелие изложено таким простым и ясным языком, что для всех удобопонятно, – крайне ошибочно. Читая Евангелие, мы восхищаемся красотою и величием его и отсюда заключаем, что понимаем прочитанное. Нет, это неверно. Мы видим лишь то, что лежит на поверхности, но сущность Евангельских истин открывается нам не сразу, а по мере усвоения этих истин личным опытом, по мере воплощения этих истин в личную жизнь, по мере нашей собственной духовной жизни и связанных с нею личных подвигов. Иначе бы все грамотные люди понимали Евангелие, но этого нет, ибо не все грамотные люди духовно просвещенны. Понимание Евангелия неразрывно связано с духовным просвещением, и понимать Евангелие могут только духовно просвещенные люди. Но духовное просвещение является результатом не только одного чтения Евангелия, но и воплощения его в жизнь, как я уже сказал. По мере нашего духовного роста, пред нами будут всё более и более, всё яснее и яснее раскрываться истины, которых мы прежде не замечали или, если и замечали, то неверно понимали. Истинное же понимание Евангелия является лишь тогда, когда мы не только будем в состоянии проверить на собственном опыте всякую Евангельскую истину, всякое положение, всякую заповедь Христову, но и действительно проверим. Очевидно, что если мы станем толковать эти истины, не пережитые опытом, только по личному впечатлению, только так, как нам «кажется», то мы рискуем впасть в ошибку и ввести в заблуждение другого. Правда, вы можете возразить, что Евангелие для того только и возвещено людям, чтобы просвещать их, и вывод, что его могут понимать только духовно просвещенные люди, может показаться вам произвольным. Однако противоречие здесь только кажущееся. Здесь больше чем где-либо подчеркивается значение и сила веры. На первых порах, читая Евангелие, мы должны свято верить каждому положению и слепо следовать заповедям Божиим. И только тогда, по мере усвоения прочитанного и воплощения его в жизнь личную, мы узнаем опытом духовным то, что раньше воспринимали одною только верою. Идя по этому пути вперед, всё вперед, мы дойдем до того места, где вера и знание сольются, и только тогда мы скажем, что видим не только красоту и величие Евангелия, но понимаем и его могущество и силу.

Эти положения кажутся мне достаточно убедительными для того, чтобы признать мое личное разумение Евангелия ошибочным и слепо довериться разумению тех, у кого духовные очи были более открыты, чем у меня, кто был чище, духовнее, опытнее меня, чья праведность была засвидетельствована не только людьми, но и самым Богом. Все эти люди великими подвигами стяжали себе дух премудрости – дар рассуждения, и к их словам, к их толкованиям и нужно относиться, как бы к откровению самого Бога. Это положение так же, как и прочие, допускает опытную проверку. Правда Христова – одна. И какими бы путями мы ни шли к ней, сколько бы препятствий ни преодолевали, но, если мы будем, действительно, идти к ней, а не стоять на одном месте, мы неизбежно придем к ней, но мало этого, мы обязательно станем на тот же путь и пойдем тою же дорогою, какою шли раньше нас. Возьмите для примера хотя бы такое положение: Христос Спаситель сказал, что в деле нравственного совершенствования не должно быть никаких остановок, что тот, кто не собирает, тот расточает, и что духовно богатому человеку дано будет еще больше духовного богатства, чем то, какое он имеет в данный момент, а от бедного отнимется и то, что он собрал. Как бы мы ни отнеслись к этим словам, но поистине познает эти слова во всей их силе и красоте только тот, кто захочет их применить к себе. Пред ним откроются тогда столь невиданные и невоображаемые горизонты, он испытает столько неизведанных ощущений, что только тогда познает могущество этих слов Христа. Он подметит удивительную стройность и гармонию законов духа, подметит связь между отдельными фактами и действиями не только в своей личной, но и в мировой жизни, и быть может впервые заметит это логическое соотношение между действиями и причинами, их вызвавшими. Но мало этого, и это особенно важно, он заметит то, что мешало ему двигаться по пути к очищению и какие именно препятствия мешали его духовному росту – заметит козни и злоухищрения диавола. Я заключаю отсюда, что духовный опыт разных людей приводит их к одинаковым выводам – к единой истине. Но вы скажете мне, что пути к этой истине могут быть различны у разных людей и что не может быть общих рецептов усвоения истины и, следовательно, общих ощущений, и что по этой причине и толкования Евангелия, поскольку они принадлежали разным людям, идущим разными путями к Богу, могут быть различными.

Если бы это было так, то нам не о чем было бы и спорить. Но дело именно в том и заключается, что не только истина едина, но и пути к этой истине едины, и ощущения, связанные с усвоением истины, также едины.

Личный духовный опыт разных людей только потому и приводит людей к познанию единой истины, что дарует им единые ощущения. Вот почему действительное единение существует лишь между теми, кто испытал одинаковые ощущения в области духовной жизни, кто, как говорят, с полслова понимает другого. Но разве такое единение было бы мыслимо между нами, если бы мы шли разными путями к истине. Единство пути – вот единственный источник единения между людьми. Духовная жизнь имеет свои ясные, определенные и одинаковые для всех законы. И всякий человек – кто бы он ни был, ученый ли богослов или неграмотный человек, живя духовной жизнью, станет испытывать совершенно тожественные ощущения, как при самом начале, так и потом, по мере своего духовного роста. Вот здесь и требуется осторожность в высшей мере. Чрезвычайно важен именно первый шаг. Если мы станем на верный путь, то, отыскав первый шаг, мы безошибочно сделаем и второй и неизбежно дойдем до конечной цели, если сознательно не свернем с пути. От первого шага зависит всё. Но если этот первый шаг будет неправильным и даст нам ложную перспективу, то мы очутимся еще дальше от цели, чем тогда, когда стояли на одном месте. Нужно ли, после этого, говорить о том, насколько важно для нас руководство в духовной жизни именно тех людей, кто сделал не один или два шага вперед, а тех, кто дошел уже к самой цели и тем доказал, что шел верным путем, кто очистил себя подвигами и страданиями и прославлен Богом. И руководства всех этих людей изумительно сходны между собой, и это сходство служит лучшим доказательством единства пути к истине, по которому все они шли к ней. Вот почему в толкованиях Евангелия разных людей – вы заметите поражающее сходство, совершенное тожество. Различие же вы усмотрите там, где толкование основано не на законах духовной жизни, а отражает лишь личное впечатление от прочитанного, но опытом не пережитого, жизнью не усвоенного положения. Эти толкования принадлежат людям, сделавшим один или два шага по пути к истине, но к ней не дошедшим, и ее не воспринявшим.

Но среди всех известных Церкви толкований вы не найдете ни одного такого, ибо между толкователями Евангелия не было ни одного дилетанта. Все наши толкования Евангелия принадлежат богомудрым отцам Церкви, известным своим высоким духовным опытом. И вот именно это опасение пустить в обиход толкования Евангелия дилетантов и лежит в основании совета, а не требования, обращаться для руководства, при чтении Евангелия, к толкованиям этих великих духовным опытом отцов Церкви. Согласитесь, что такое опасение продиктовано сердечным участием и любовью к пасомым и никаких иных целей не преследует.

Что касается положения, по которому Евангелие имеет в виду всех христиан, а не только православных, и что толкования западных богословов могут быть по своему достоинству не ниже православных, то на это можно возразить, сделав лишь общую ссылку на различие религий по существу. Различие это всё же настолько существенно и касается так близко столько же целей Евангелия, сколько и способов их достижения, что никакие компромиссы в данном случае невозможны. Лютеранство, например, преследует самые высокие цели, но все эти цели земного характера, продиктованы любовью к ближнему на почве устроения его социального благополучия, тогда как по учению православной Церкви – Евангелие есть «благая весть», возвестившая людям учение о спасении души, весьма далекая от идеи земного благополучия. Лютеранство переносит идею служения Христу на внешнюю почву, Православие же наоборот, подчеркивает преимущественное значение личного подвига. Заповедь любви к ближнему, по учению лютеранской церкви, измеряется внешней высотой этого подвига, тогда как, по учению православной Церкви, центральным местом в данном случае является степень личного самоотвержения, высота личного подвига, личная жертва.

Возьмите для иллюстрации этого положения такой пример: пред нами голодный, оборванный нищий. Как осуществить в данном случае заповедь Христа о любви к ближнему? По мнению лютеранина, она будет осуществлена тогда, когда нищий будет одет и накормлен, причем форма помощи безразлична: можно и в карете привезти ему кусок хлеба и пару платья, можно и чрез лакея передать. По ученью же православной Церкви, эта заповедь будет осуществлена лишь при наличности сердечного участия к его положению, причем цель может быть и не достигнута, и нищий может остаться и голодным и оборванным, важно участие в деле личного подвига, и чем больше он, тем лучше исполнена эта исповедь[35].

Сочетать эти религии, очевидно, невозможно, и даже попытки указать способы спасения людей в служении только земному благу ближнего, навсегда останутся попытками, ибо очевидно, что невозможно желать ближнему для его спасения того земного блага, от которого мы сами нашли нужным в целях своего спасения отказаться. Аскетизм всё же останется навсегда основным мотивом не только Православия, сохранившего в себе это требование, но и всего христианства, но этот мотив сохранился во всей своей неприкосновенности только в Православии. Вот почему прибегать к руководству в деле личной и общественной жизни, в целях личного и общественного духовного роста к рационалистическим учениям западных богословов, вместо того, чтобы следовать указаниям духовного опыта свв. отцов и учителей православной Церкви, значит, по моему мнению, останавливать этот духовный рост.

II. Памяти подвижников

Памяти Николая Николаевича Неплюева[36]

«Крестовоздвиженское трудовое общество, мать и сестры с глубокой скорбью извещают друзей, родных и знакомых, что 21 января, в 2 ч. дня, после тяжелой болезни, волею Божьею скончался тихо учредитель и первый блюститель братства Николай Николаевич Неплюев. Погребение в четверг, 24 января, в час дня, в Воздвиженске».

Болезненным стоном отозвались в душе многих христиан эти строки!

Покинула наш ужасный мир еще одна чистая душа! Осиротела семья, осиротело Крестовоздвиженское Братство, осиротели все, кто знал незабвенного, бесконечно доброго Николая Николаевича.

А знала покойного не только Россия, но и вся Западная Европа, дававшая истомленной душе его приют и покой и лечившая его раны, с которыми он так часто возвращался из России.

Но еще мало знать человека, нужно его понимать! А чтобы понимать другого, нужно так много условий и среди них так много личных обязательств, обусловливающих чистоту духовного зрения, что, неудивительно, если только очень немногие понимали Николая Николаевича; большинство же относило покойного к общему числу заурядных благотворителей, занимавшихся филантропией от избытка средств и времени. Еще некоторые отказывали даже в искренности и усматривали в Крестовоздвиженском Трудовом Братстве отражение побуждений, связанных с честолюбием учредителя.

Но такова уже общая участь чистых людей! Их осуждают, не стараясь рассмотреть, осуждают не потому, что они плохи, а потому, что, будучи хорошими, они могли бы быть еще лучше, и осуждают неизмеримо строже тех, кто ничего не делает и не собирается делать.

Дело Неплюева было делом, завещанным каждому из нас Христом Спасителем – созидать Царство Божие на земле. В другое время и при других условиях ни дело, ни делатель не останавливали бы на себе ничьего внимания, ибо ни в ком не могло вызвать удивления то, что человек делает свое непосредственное дело, Самим Богом ему заповеданное.

Но Николай Николаевич жил в наше время, когда этого дела никто не делает, а значительное большинство даже не предполагает, что его нужно делать, и не подозревает, что это дело есть единственное, дающее живое содержание жизни, и что без него она мертва.

Вот почему имя Николая Николаевича было всегда окружено ореолом таинственности и пугало весьма многих, склонных видеть в его лице опасного новатора и реформатора, а в созданном им Крестовоздвиженском Трудовом Братстве – выражение чуждых русскому самосознанию и нежелательных идей. Я не буду, впрочем, останавливаться на внешней стороне деятельности Н. Н. Неплюева.

Верно ли понимал он свою задачу, отразило ли Крестовоздвиженское Братство величие идеи учредителя – всё это вопросы, требующие самостоятельного изучения, и для ответа на них еще не пришло время. Ответить на эти вопросы может только последующая жизнь Братства. Но, если, в худшем случае, исполнятся предсказания недоброжелателей покойного, и члены трудового Братства, после смерти учредителя, поделят между собою завещанное Братству имущество, то такой факт, если бы случился, обнаружил бы только отталкивающую низость братчиков, но, конечно, не омрачил бы величия идеи учредителя. Он подчеркнул бы только лишний раз трагизм одиночества в борьбе со злом, нашедшим в нашем русском невежестве исключительно благодарную почву и выросшем уже до неслыханных размеров, и в то же время доказывал бы всю силу веры и любви Николая Николаевича к тем, кто, быть может, не стоил и его внимания. Наверное, не одна идея, признанная мертвой, вернулась бы к жизни дружным содействием тех, кто вовремя не подал помощи. Но, если нельзя судить о жизненности идеи по характеру ее выражения, то тем меньше нельзя по внешнему облику идеи судить о мотивах, вызвавших ее к жизни. Однако не только эти соображения удерживают меня. Я не касаюсь внешней стороны деятельности Н. Неплюева еще и потому, что не связываю с нею значения и величия нравственной личности Николая Николаевича.

Никакие учреждения, как бы величественны и грандиозны ни были, не могут ни прославить, ни оправдать человека пред Богом, и это нужно помнить особенно в наше время, оценивающее общественную деятельность с точки зрения громких заглавий и вывесок, благодаря чему погоня за внешностью стала преобладающим фактором деятельности обидного большинства. Важна не количественная сторона деятельности, а качественная, не заранее намеченные грандиозные цели, а чистота побуждения, не предуказывающая никаких целей. Важно, другими словами, что ответил Неплюев на вопрос, который неизбежно будет предложен каждому из нас пред смертью, но теперь занимает лишь весьма немногих – остались ли мы верными Христу, или покинули мир изменниками Богу? Только с этой стороны возможна оценка нравственного содержания личности и ее значения, а не со стороны внешнего выражения этого содержания, часто не отражающего его, или отражающего неверно, ибо важно не то, что человек сделал, а то, какое место он занимал в общей цепи людей, идущих к Богу, как отнесся к голосу Христа, призывающего его к жизни.

Если бы в поисках Христа мы были предоставлены самим себе и для того, чтобы отыскать истину, или хотя приблизиться к ней, были вынуждены бросаться из одного места в другое, если бы мы были лишены ощущения истины, с коим родились, или не знали бы, где она находится или в чем состоит, что указано Христом; а вместо этого были вынуждены собственными усилиями доходить до познания истины и собственными усилиями приближаться к ней, тогда мы не имели бы греха, ибо не знали бы, что значит компромисс. «Если бы Я не пришел и не говорил, то не имели бы греха: а теперь не имеете извинения в грехе своем» (Иоан. гл. 15, ст. 22).

Но Христос стоит безотлучно подле каждого из нас, оберегает от малейшего дуновения греха, ежеминутно предостерегает от падения, безостановочно зовет к Себе, и сколько великих чудес, сколько чрезвычайных проявлений Промысла Божия было бы записано на страницах истории, если бы у нас открылись духовные очи и, заметив это небесное покровительство, мы бы сказали, что действительно не одиноки! А для этого нам нужно научиться только слышать, ибо Господь обращается к людям на языке, для всех одинаково понятном. «Имеющие уши слышать, да слышат», – неоднократно повторял Христос.

Но мы очерствели, мы изумительно глухи к зову Христа, мы даже не замечаем этого зова, не угадываем его в его разнообразнейших, бесконечных проявлениях. Но этот зов не умолкает, ибо как бы ни довольствовался человек содержанием своей жизни, как бы ни старался разнообразить это содержание так, чтобы всегда быть радостным и счастливым, однако нет человека, который бы не встречался в своей жизни с такими моментами, когда вдруг всё его окружающее кажется ему немило, когда программа его жизни кажется ему неверной, когда всё здание его жизни, с такою любовию воздвигаемое, не только не удовлетворяет его, но кажется ему тем ненужным балластом, от которого он желал бы освободиться…

Он чувствует где-то роковую ошибку в жизни, с ужасом догадывается, где она, но не имеет мужества признаться себе в том, что эта ошибка, обесценившая на мгновение всю его жизнь, со всеми ее задачами и запросами, заключается только в том, что в основании ее им была положена идея его личного блага, а не исполнение воли Того, Чья воля должна быть исполнена безотносительно к этому благу. Это – те моменты минутного часто просветления, какие на языке нашей обыденной жизни называются пресыщением, утомлением, разочарованием, а по народному верованию признаются Божиими посещениями.

Для огромного большинства людей эти моменты являются лишь редкими исключениями в жизни, и над ними не принято задумываться, а наоборот, принято гнать их от себя как нечто ненужное, вредное, нарушающее гармонию их жизни, создающее ненужные диссонансы в ней; для некоторых, более чутких людей они являются теми радостными солнечными лучами, которые, освещая фон их жизни, позволяют им рассмотреть сквозь призму этих небесных лучей всё неясное в их жизни и проверить ее содержание, еще для некоторых – эти моменты являются зарею новой жизни, теми сигналами, при одном звуке которых они опрокидывают свою прежнюю жизнь и перестраивают ее на совершенно иных началах.

Труден, непередаваемо труден первый шаг навстречу к этим лучам!

Но, по мере приближения к ним, всё яснее и яснее освещаются горизонты вечной истины, всё легче и легче становится распознавать действительное от воображаемого, истинное от ложного, и тогда обостряется духовное зрение, при помощи которого становится до очевидности ясно не только то, что на противуположных полюсах мировой жизни человечества лежат два враждебных начала – истина и ложь, но и то, что средины между ними нет и не может быть, что свободной воле человека предоставлено избрать для руководства в жизни одно из этих начал, и что нет безразличных мыслей, поступков или действий, которые бы не могли быть отнесены к природе того или иного начала, или могли бы существовать вне связи с ними.

Тогда на фоне небесного света, во всей лучезарной красоте своей, выступают слова Христа Спасителя: «… а Я говорю вам – да будет слово ваше да, да, нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого». (Мф. гл. 5, ст. 34, 36), сказанные тем, кто думал, что христианская мораль допускает какие-либо компромиссы между нравственным долгом и отношением к нему. Тогда ясно, что между «да» и «нет» не может быть средины, и что всё, что не отвечает требованиям правды – является ложью, что нельзя одновременно служить Богу и мамоне, и что тот, кто не собирает, тот расточает. Тогда открываются духовные очи, и компромисс обнаруживается там, где логика поврежденного разума никогда его не усматривала.

Н. Н. Неплюев услышал этот призыв Христа в блестящей обстановке придворного бала, при дворе Баварского короля.

Его нежная чуткая душа и в звуках оркестра уловила стоны Распятого Бога и с тех пор уже не могла успокоиться. Блестящие дарования, колоссальное богатство, знатность, исключительное служебное положение, открывающее заманчивые перспективы карьеры, – словом всё, что ценится здесь на земле так дорого, что служит целью неутомимых исканий огромного большинства, – всё это утратило в глазах Николая Николаевича всякую цену и значение.

Он познал вечную цель и, познав ее, сделался духовно свободным. С этого момента в жизни Неплюева наступает резкий перелом. Рвутся мирские привязанности, крепнут духовные связи. Он сбрасывает с себя блестящий мундир дипломата и, сопровождаемый несомненными благословениями свыше, нашедшими свое выражение в знаменательных снах, описанных им на страницах III тома полного собрания его сочинений, покидает службу, чтобы ехать в одно из своих имений, в Черниговскую губернию, просвещать светом Истины Христовой крестьянских детей.

Одна за другой вырастают школы, низшие, средние, специальные, приюты, богадельни, больницы, – словом всё, что требовалось для духовного оздоровления и нравственного просвещения крестьянства. Затем деятельность Николая Николаевича начинает отражать во вне те мотивы, коими определялась его основная идея. Подготовлялся постепенно переход к стройной трудовой общине, основанной на началах братолюбия, и выросшей впоследствии в известное Крестовоздвиженское Трудовое Братство. Николай Николаевич делается проповедником идеи создания трудовых братств, повсюду возвещая, что труд и любовь являются надежнейшими способами устроения Царства Божия на земле, что пора, наконец, перейти от разрушительной силы зла к мирному созиданию добра в жизни. Проповеди этой идеи была посвящена половина жизни Неплюева. И с этой стороны Николай Николаевич и известен огромному числу своих учителей, друзей, знакомых и недругов. Предшествующая же деятельность Неплюева, связанная с воплощением идеи в форму Крестовоздвиженского Трудового Братства, где неизбежные испытания, какие рождались при столкновениях идейного чувства с низменными побуждениями среды, страдания, сомнения, колебания, – словом всё, что сопровождает всякого идейного труженика в наше скорбное время меркантильного расчета – всё это почти никому не было известно. Неплюева судили за недостатки его проповеди, за неверные исходные точки отправления мысли, неправильные положения и выводы, и только немногие замечали, какое благородное сердце бьется в груди проповедника, сколько чистой любви Христовой носит с собою этот человек, как мало он озабочен тем, чтобы отстоять то или иное свое положение, ту или иную свою мысль, и как страстно ожидает, чтобы из его слушателей хотя бы один, другой обратился ко Христу и полюбил Его. Его добрые, проницательные глаза с такой любовью смотрели на слушателя, что в тот момент было невозможно не ощущать в своей груди отзвука на его святое чувство.

И как часто эти глаза встречали в ответ безграничное недоумение и удивление, как часто отражали мучительную скорбь, встречаясь с равнодушием или сытым довольством!

Проходили годы. Нестроения внутри государства росли, стали появляться всё более грозные признаки торжества духа злобы, признаки, столь очевидные духовному зрению, но не всеми замечаемые, и Неплюев с удвоенной энергией принялся за проповедь идеи мирного созидания добра в жизни, призывая соединиться, сплотиться, образовать партию мирного прогресса, чтобы viribus unitis[37] противостать дружному натиску злой силы.

Но повсюду он встречал изумительное равнодушие общества, и, параллельно с самыми безотрадными ожиданиями и даже преувеличенными страхами, – удивительное нежелание активного участия в борьбе с неправдою в ее многообразных проявлениях.

Спасение – не в учреждениях, отвечали Неплюеву, а в людях. Да, как бы говорил Неплюев, но помнить нужно и то, что жизнь, не согласованная с ее целью, не приспособленная к спасению, никогда и не приводит к нему, ибо та внутренняя духовная борьба, какая шла бы на совершенствование нравственное, будет неизбежно идти на преодоление внешних препятствий, на ненужную трату сил и энергии, на безостановочное трение, а в результате получится, что обессиленные в такой борьбе люди могут легко погибнуть и для себя и для других, потеряв в такой борьба все свои силы.

И это убеждение было единственным импульсом деятельности Неплюева.

Может ли теперь иметь место вопрос, в какой форме реализовалось это убеждение Неплюева, а тем более вопрос о достоинствах или недостатках созданного им учреждения? Конечно, нет! Для Неплюева было неизмеримо важнее воплощение духа идеи, чем забота о ее техническом совершенстве.

Для нас же неизмеримо важнее знать, как отнесся Неплюев к призыву Христа – ринулся ли, забыв себя, в объятья Бога Небесного, заглушил ли разнообразными впечатлениями жизни этот призыв, обнаружил ли постыдное малодушие, колеблясь между выбором служить Христу или миру, чем знать то, сколько школьных зданий, или больниц, или богаделен выстроил он в своих имениях, или какое государственное значение имеют созданные им учреждения.

Нет, с полным убеждением мы указываем на всю земную жизнь Николая Николаевича как на образ жизни человека, не только свято выполнявшего свой долг пред Господом, но и заслужившего венец мученика и исповедника. Услышав призыв Христа, тот призыв, какой мы все слышим, быть может, ежечасно, ежеминутно и какой указывает нам на непрерывные компромиссы с совестию, нами допускаемые и незамечаемые, Неплюев не обнаружил ни малейшего признака теплохладности и, несмотря на сложные испытания, искушения и соблазны, ринулся в объятья Христа, отдав себя самого и всё свое имущество служению идее торжества правды на земле, мирному созиданию добра в ней. Он не искал славы у людей и доказал это исповеданием своей веры. Исповедовать Христа может лишь тот, кто не озабочен желанием производить впечатление; ибо исповедание веры есть суд над людьми, возбуждающий против исповедника клеветы, нападения, насмешки, укоризны, ненависть и злобу. Мы указывали уже, что с точки зрения соображений психологических не может быть вопроса о размере практической пользы такого служения, ибо в данном случае неизмеримо важнее чистота побуждений.

Эта же последняя была доведена покойным до тех пределов, какие дают нам право присвоить Неплюеву имя исповедника Христова, ибо быть христианином в наше время значит, конечно, быть исповедником. Однако, насколько христиан много, настолько мало или почти нет исповедников Христовых. Неплюев же не постыдился Христа и предпочел всю свою жизнь безраздельно, кротко, молчаливо выносить взоры безграничного недоумения и удивления, чем, сливаясь с заблудшей толпой, изменять Христу под звук ее рукоплесканий. Он умер исповедником Христовым, и Господу угодно было призвать к Себе Николая Николаевича именно 21-го Января, в день памяти Св. Максима Исповедника, радостно встретившего продолжателя Своего земного дела и приведшего его к Престолу Небесного Царя.

Киев, 2 февраля 1908 г.

Княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова

(9 октября 1827 г. – 15 сентября 1909 г.)[38]

Долг сердечной признательности диктует мне эти строки, посвящаемые светлой памяти усопшей княжны Марии Михайловны Дондуковой-Корсаковой. Здесь нет биографии в обычном значении этого слова. Фактическая сторона жизни княжны очерчена лишь беглыми штрихами. Я останавливался на этой стороне лишь постольку, поскольку она помогала мне уяснить психологию жизни подвижницы, исходя из мысли, что истинная жизнь каждого человека проявляется не в том, что делает человек или чем он занимается, а в том, что он собою представляет.

Еще задолго до своего личного знакомства с княжною я многое слышал о ней. Но это многое сводилось к признанию Марии Михайловны известною в С. – Петербурге благотворительницею с тем лишь отличием от общего типа, что благотворительность Марии Михайловны была особенная. Она посвятила себя преимущественному служению тюремным сидельцам и уходу за больными заключенными. Да простит мне усопшая княжна, что я недостаточно внимательно, быть может, даже недоверчиво, отнесся к восторженным отзывам об этой деятельности и не усмотрел в ее значении того, что бы могло выдвинуть Марию Михайловну из общего числа светских благотворительниц… Легко ошибиться там, где благотворительность, как служение ближнему, совмещается с личными удовольствиями, приобретая формы, исключающие самую мысль о подвиге, тем более жертве, где обедают и танцуют в пользу ближнего, сидят в театрах или устраивают с этой целью благотворительные базары, лотереи, спектакли и пр. и пр. Тем легче было ошибиться мне, бывшему судье, которому нередко приходилось подписывать судебные приговоры, присуждая обвиненных к тюремному заключению. Нетрудно было отнестись с недоверием к деятельности Марии Михайловны при уверенности в том, что % судебных ошибок невелик и что контингент тюремных сидельцев состоит из лиц, заслуженно несущих свое наказание. При таком убеждении миссия княжны Дондуковой-Корсаковой казалась мне, во всяком случае, лишенной почвы. Чувствовалось какое-то противоречие в ней. С одной стороны, казалось, что такое исключительно материнское участие к тюремным сидельцам не могло идти рядом с признанием справедливости законом наложенного наказания и должно было неизбежно подрывать у них веру не только в справедливость закона, но и в значение переносимых ими страданий, как очистительной жертвы за содеянное преступление, и тем еще более ожесточать их; с другой стороны, такому запоздалому участию невольно противупоставлялся вопрос о пользе его, вопрос, вызывавший у тюремных сидельцев справедливые жалобы на то, что им приходится покупать себе не только приют и кусок хлеба, но даже сердечную ласку и участие ценою преступления.

И мне вспомнились слова одного из таких сидельцев, сказанные им в ответ на подобное участие, слова, какие останутся навсегда горьким упреком, брошенным им обществу:

«В то время, когда мы были на краю гибели – нам никто не помог, никто не поддержал и не протянул руки помощи, но вот теперь мы – тюремщики, каторжники, преступники, выброшенные за борт жизни, и теперь, когда нам уже ничего более не нужно от людей, к нам приходят и предлагают именно ту помощь, какая, будучи оказана нам своевременно, могла бы спасти нас и не допустить до греха»…

Нужно бороться со злом не в области его последствий, а в области его причин, думал я, и эти мысли, в связи с целым рядом прошлых воспоминаний из моей практики, обесценивали в моих глазах деятельность Марии Михайловны, и я проходил мимо этой деятельности и не замечал ее.

Время шло. Ко мне стали доходить сведения не только внешнего характера, связанные непосредственно с деятельностью княжны Дондуковой-Корсаковой, но и сведения о ее личности и образе жизни, и эти последние сведения были так своеобычны, так новы на фоне светской благотворительности, что я невольно ими заинтересовался.

Внешняя деятельность человека, как бы почтенна и блестяща ни была, как бы широки ни были ее размеры и велика польза – всё же не отражает человека. Как много людей делает именно то дело, какое не только не отражает их нравственного облика, а заслоняет его. Важно не то, что человек делает, а то, что он собою представляет. С этой точки зрения я привык рассматривать людей и думаю, что только эта точка зрения обеспечивает правильную оценку личности. Мы призваны для дела Христова на земле, но это дело не требует от нас, чтобы мы что-то «делали» или «сделали», а требует того, чтобы мы «были» христианами и шли бы вослед Христу. «Внутреннее созидание» должно быть целью «внешней деятельности», и деятельность, лишенная этой почвы, лишена и значения. Внутреннее созидание дает в результате любовь, любовь же «долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит»… (1-е Посл. ап. Павла к Коринф., гл. 13, ст. 4–7).

И вот эту любовь – я увидел, я почувствовал всем своим существом, когда впервые встретился с княжною Дондуковой-Корсаковой.

«Я так давно, так долго жду вас, вот сядьте здесь, выслушайте меня, убогую старушку», – были первыми словами прикованной к одру болезни, лежавшей в постели Марии Михайловны, когда я вошел к ней. Это было 8 октября 1907 года. И не успел я очнуться, как Мария Михайловна нервно и торопливо стала подробно раскрывать предо мною картины тюремной жизни, рисовать быт тюремных сидельцев, их крайнюю беспомощность и насущную нужду общества придти им на помощь…

Фактическая сторона рассказа не прибавила ничего нового к тому, что известно, но новым было для меня отношение Марии Михайловны к передаваемым фактам, и рассказ, полный не только захватывающего интереса, но и глубокого драматизма, произвел на меня потрясающее впечатление.

Я не успел еще тогда разобраться во всем, что слышал, но для меня уже было ясным, что в глазах Марии Михайловны нет «преступления», есть только «несчастие», и что этому несчастию нужно идти на помощь безотносительно к тому, что его вызвало.

Так смотрят все, кто полагает свои цели не позади себя, а впереди себя…

«Возьмите эту тетрадку, – закончила Мария Михайловна свою беседу, – здесь я иногда записывала то, что видела… Прочитайте ее, и, может быть, вы захотите помочь мне»…

Этот дневник рассеял все мои сомнения относительно деятельности Марии Михайловны, указав на ту сторону этой деятельности, какая сохранит навсегда свое вечное значение, и я увидел, до какой духовной высоты может дойти человек, если он не задается «специально» этой целью, а только внимает сердцу и откликается на его просьбы.

Впрочем, нравственный облик Марии Михайловны, красота ее души стали мне видны еще раньше, чем я ознакомился с ее дневником. Эти лучистые глаза, полные глубокой сосредоточенной мысли, эти порывистые движения – признак жизни, горения духа, эта чуткая отзывчивость к участи ближнего, смешанная с желанием скрыть ее и неумением это сделать – всё это было так характерно, что мне казалось, я видел пред собою не представительницу Петербургской знати, а великую подвижницу, в тиши келии спасающую свою душу.

Впрочем, от этих последних княжна Дондукова-Корсакова отличалась лишь только своим именем.

2

Как ни разнообразны внешние толчки, пробуждающие дремлющую совесть человека, всё же процесс духовного роста подчиняется непреложным законам и протекает в формах, для всех обязательных.

Это положение часто оспаривается теорией, допускающей разнообразные способы усвоения в жизни христианских начал, но люди опыта хорошо знают, что едина не только истина, но и пути к истине и ощущения, связанные с усвоением истины.

Княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова родилась 9 октября 1827 года и была второю дочерью камергера Высочайшего Двора Михаила Александровича Корсакова и княжны Марии Никитишны Дондуковой, передавшей мужу свой княжеский титул. Блестящий офицер Лейб-Гвардии Преображенского полка, князь Михаил Александрович вскоре оставляет военную службу, занимает сначала должность предводителя дворянства Гдовского уезда СПБ. губернии, затем попечителя СПБ. учебного округа и заканчивает свою служебную карьеру на ответственном посту вице – президента Императорской Академии наук.

Как ни сложны были служебные занятия князя, всё же он не только находил время для семьи, но и лично руководил воспитанием своих детей, внимательно следил за их духовным ростом, прислушивался к их духовным запросам, и между ним и его детьми существовали близкие дружеские отношения. Княгиня Мария Никитишна, в свою очередь, была нежно любящей матерью. Выйдя замуж 15-лет и еще не зная большого света, молодая княгиня никогда и не интересовалась им и, отдавая всю свою жизнь семье, проводила свободные часы за чтением Евангелия, какое любила читать вслух своим детям. Воспитанная на почве глубокого уважения к религии, княгиня внесла и в свою собственную семью то религиозное настроение, какое придавало этой семье такой нежный оттенок и с особым выражением и силою сосредоточилось на княжне Марии Михайловне. Семья князя состояла из пяти сыновей, Александра[39], Николая, Алексея, Никиты и Владимира, и пяти дочерей – Веры, в замужестве графини Сиверс, Марии, Ольги, в замужестве Регекампф, Надежды, в замужестве Янович, и Софии, в замужестве графини Гейден.

Казалось бы, что окружающая молодую княжну обстановка, среди которой протекало ее детство и юность, менее всего могли способствовать выработке такого настроения, какое часто, против воли, заставляло княжну задумываться и искать ответа на вопросы, значение которых она не могла еще и не умела себе уяснить. Окруженная роскошью и богатством, вращаясь в кругу того общества, коему чужда обстановка жизни лиц, не принадлежащих к этому кругу, княжна могла искренно не знать, что на земле существует и горе и страдание… Оборотная сторона жизни была тщательно сокрыта от нее непроницаемою блестящею внешностью. Насколько мне известно, в жизни княжны не было также и никаких внешних причин, которые бы наложили на ее лицо, полное чарующей прелести, отпечаток грусти, ничего, что бы могло заставить ее тяготиться окружавшей ее обстановкой. Правда, в 17–18 лет княжна страдала нервными болями в спине, потребовавшими лечения заграницею и обращения к помощи парижских профессоров, но уже в эти годы ее настроение определилось настолько, что имело уже свою самостоятельную жизнь, хотя и тщательно скрываемую и не для всех заметную. Уже в эти годы княжна жила своею внутреннею жизнью, и эта жизнь причиняла ей тем большие страдания, чем больше требовалось усилий для того, чтобы скрывать ее. В этом отношении, несмотря, казалось бы, на исключительно благоприятные условия, княжна всё же не избежала той душевной драмы, какая неизбежна там, где сталкиваются точки зрения отцов и детей, где любовь к родителям встречает как бы препятствие в любви к Богу, где любовь к Богу заслоняет как бы любовь к родителям. Духовная жизнь княжны в эти годы протекала болезненно. Ее порывы еще не были омрачены знанием действительной жизни, не ослаблялись ни сомнениями, ни перекрестными вопросами, еще неведомыми ее юной душе. Но, задерживаясь окружающей ее внешностью, получали частичное выражение, какое едва ли удовлетворяло пылкую княжну. Незаметно для себя, но очень заметно для окружающих, княжна входила в самое себя, сделалась сосредоточенной и замкнутой и преображалась лишь тогда, когда встречалась с возможностью проявить свою деятельную любовь к ближнему. В Петербурге – посещая больницы и утешая больных, спускаясь в подвалы к беднякам и помогая им[40], в деревне – устраивая ясли и приюты для детей-сирот и всячески облегчая крестьянскую нужду. При всем том, деятельность Марии Михайловны в эти годы носила не только случайный, отрывочный характер, но и вызывалась, вероятно, смешанными мотивами. Здесь отражалась столько же обычная дань молодости, с ее общими идейными порывами, сколько и та мысль о долге к ближнему, какая нашла свое выражение лишь 4 года спустя, в 1849 году, когда княжне исполнилось уже 22 года. В этом году княжну постигла тяжкая болезнь. Паралич отнял у нее правую руку и ногу. Во время этой болезни княжна видела сон, внушивший ей желание причаститься Св. Тайн и приложиться к образу Казанской Божией Матери.

Желание княжны было исполнено. После причастия Св. Тайн, княжна поднялась с постели, подошла к столу, где стоял образ Божией Матери и, став на колени, усердно молилась. Исцеление было так внезапно, что окружающие даже не заметили, как разбитая параличом княжна встала с постели и подошла к образу Царицы Небесной. Но то, что не заметили окружающие, то оставило глубокий след у больной. С этого дня княжна решила отдать себя всецело на служение ближнему, а вера, закрепленная чудом исцеления от неизлечимой болезни, еще более поддерживала ее решение. Оставалось лишь решить вопрос о том, в какой форме осуществить идею служения ближнему. Дальнейшее, впрочем, показало, что княжна имела уже почти законченную программу такого служения. Это исцеление было для княжны весьма многознаменательным. В ее глазах это было не только исцеление от болезни, но и, что главное, молчаливый ответ на вопрос – что делать, молчаливое признание того, что она права.

В чем? В том, что заставляло ее плакать, когда другие смеялись, тосковать, когда другие веселились, чувствовать себя одинокою среди шумного света, с его радостями и заботами.

Когда мы встречаемся в жизни с такими «аномалиями», мы стараемся доискиваться существования каких-то неведомых нам скрытых причин, нам часто кажется, что эти причины внешнего происхождения, и мы стараемся всеми возможными способами устранять их. Так было и в данном случае. Встревоженные настроением любимой дочери, столь не соответствующим окружавшей ее обстановке, родители княжны старались развлекать ее выездами в свет, поездками заграницу, старались окружать ее еще большею роскошью и довольством, чтобы отвлечь ее от «мрачных» мыслей и воскресить в ней жизнерадостность ребенка.

Увы, они не догадывались о том, что именно эта роскошь и это довольство впервые заронили в чуткую душу княжны зерно сомнения, впервые подняли вопрос о том, насколько всё это нужно для блага души, нужно для истинной, а не ложной жизни.

Самая ужасная потеря – потерять себя. И чистая душа княжны Марии Михайловны боялась потерять себя в этой обстановке и силилась вырваться наружу… Быть может, эти опасения были основательны, быть может, княжна уже начинала чувствовать, как окружающая ее обстановка мертвит ее дух, но так или иначе, почувствовав такое раздвоение, княжна уже не могла жить прежней жизнью и должна была подчиниться общим законам духовной жизни, потребовавшим от нее личной жертвы.

3

Когда человек чувствует, что потерял себя, когда ищет и не находит себя и не может разобраться в своих противоречиях, падает и изнемогает, то часто ищет единения с другими людьми в надежде, что они помогут ему разобраться в себе и дадут ему то, чего он сам не сумел себе дать.

Ему дороги те люди, которые сохранили чистоту своей души и донесли ее непорочною к Тому, от Кого получили ее… Он ищет этих людей не без тайной надежды, что они скажут ему, каким образом они сохранили свою чистоту, и научат его… Ему дороги и те люди, которые умеют говорить ангельским языком, помогают ему найти себя, умеют показать ему его душу без греховных наслоений, без того, что сделало ее чужою для других…

И он ищет этих людей постоянно и к ним бежит навстречу и разыскивает их и слушает, что они говорят ему… И опять возвращается к себе домой утомленный поисками этих людей, а между тем ищет всё новых и новых и бросается из одного места в другое в надежде отыскать нового человека и услышать новое слово, в сущности же ответ на всё тот же старый вопрос: «Что же делать?».

Если в зрелые годы такое душевное состояние характеризует тех, кто слывет под именем «неуравновешенных» натур, то для юности, с ее безоблачными мечтами и высокими порывами, жаждою подвига и желанием жертвы – такое состояние душевной тревоги и беспокойства является общим. Кто не переживал его? Кто не знает этих мучений непередаваемых и ужасных, этой страшной борьбы с неумолимостью рока, с беспощадной жестокостью сокрушающей молодые жизни, выбрасывающей лучших людей, с наиболее чуткою душою, из общей колеи жизни только потому, что они не желают входить в компромиссы с неправдою! Кто не знает, как часто душа, сталкиваясь с мучительными противоречиями между требованиями плоти и духа, раздираемая ужасным дуализмом, не знает, куда идти и что делать с собою!

Допустим, что в такой борьбе силы были неравные, допустим, что на одной стороне была безграничная высота порывов и недосягаемые цели, а с другой – полное неведение детства, совершенная неприспособленность к борьбе и отсутствие надлежащих средств и орудий для борьбы…

Но разве это несоответствие сил – рождало страдание, разве сознание личной слабости и собственного бессилия губило юные души?

Нет, губил их вопрос – должны ли они оставаться тем, чем они есть, или должны переделать себя, согласно требованиям окружающей их обстановки, вопрос, который причинял им тем бо́льшие страдания, что у них был пока только один ответ на него, и этот ответ требовал от них идти против течения, бороться с окружающею их обстановкою в целях отстоять свою сущность, свои идеалы.

Они не знали еще роли страдания на земле и того, что человек одинаково страдает и тогда, когда плывет по течению жизни, и тогда, когда идет против этого течения, что область причин, вызывающих страдания, только одною стороною соприкасается с внешним миром, и что психологическая сущность этих причин – тайна неразгаданная.

Им неведомы были еще вопросы, почему человек страдает и тогда, когда не хочет быть тем, чем он создан, и тогда, когда он хочет быть тем, чем он есть, и в последнем случае еще больше, чем в первом? И отчего желание быть самим собою так часто встречает препятствия в самой возможности оставаться собою, когда человек хочет быть тем, чем он создан, и не может им быть, когда вся жизнь превращается в тонкую, но бесконечно мучительную борьбу едва уловимых душевных движений? Их юность видела источник страданий во внешности, и эта внешность давила их, и пред ними было только два выхода – или изменить эту внешность, или расстаться с нею. Так они и поступали, не зная, что оба выхода были роковыми… и неизбежно должны были быть роковыми…

Несомненно, что княжна Дондукова, по мере своего духовного роста, опытно переживала драму своей чуткой души, мучилась и сомнениями, страдала от одиночества, и также искала ответов на свои запросы, и выходов из положений, ими создаваемых…

Я уже указывал на то, что процесс духовного роста подчиняется общим непреложным и для всех обязательным законам, и, конечно, княжна не могла их избежать. Но тот выход, какой нашла Мария Михайловна, убеждает нас в том, что ей одинаково были чужды как стремление пересоздавать окружающую ее внешность, так и стремление расставаться с нею. Она избрала третий путь и не сходила с него в течение всей своей многострадальной жизни, тот путь, который требовал от нее не перемены места жизни, а перемены образа жизни, не внешних дел, а личного подвига, не утилитарных целей, а братского общения с людьми, любви к ним.

Выбор такого пути уже в достаточной мере определяет характер нравственного облика княжны, ибо устанавливает ее точку зрения на вопрос о способах достижения намеченных ею целей.

4.

Мы видели уже из предыдущего, что первый период деятельности княжны Дондуковой, когда она шла навстречу то крестьянской нужде, устраивая в деревне ясли, приюты для детей – сирот, то, проживая в С. – Петербурге, помогая бедным жителям столицы, носил отрывочный и как бы случайный характер и не отличался ни определенностью целей, ни определенным планом и способами их выполнения. Да и трудно, невозможно было требовать такой определенности от 17–18-летней девушки, не имевшей притом и возможности всецело отдаваться своим молодым порывам.

Второй период деятельности княжны начинается с 1849 года, после исцеления ее от тяжкой болезни. К этому времени одиноко бродившие мысли стали группироваться вокруг идеи создания общины сестер милосердия в одном из многочисленных имений ее отца. По мысли Марии Михайловны, такая община должна была быть всем для всех. Ее основательное знакомство с деревнею, с крестьянскою нуждою подсказывало ей необходимость создания такой общины, где сестры милосердия шли бы навстречу и на помощь этой нужде, ухаживали бы за больными, были ли бы опорою старых и детей. С этою целью княжна Дондукова построила при общине больницу и при ней специальное отделение для женщин и детей сифилитиков, справедливо признавая эту болезнь страшным бичом деревни, ежегодно уносящим громадное количество жертв. Деятельная любовь к ближнему должна была находить здесь живейшее выражение.

Уступая просьбе дочери, князь Михаил Александрович выделил ей одно из своих имений в Порховском уезде Псковской губернии с целью создания такой общины и, кроме того, обеспечил последнюю капиталом. С этого момента жизнь княжны Марии Михайловны вошла в свое русло. Нужно ли говорить о тех исключительных трудностях, с которыми было сопряжено создание такой общины! О тех огорчениях, какими сопровождался каждый шаг вперед по пути к цели! Но духовный опыт дал уже плоды… Княжна вышла на путь внешнего строительства уже в достаточной мере подготовленная к этим встречам, и эти последние не только не вызывали у нее уныния, не только не ослабляли ее энергию, а как бы еще более закаляли ее. Этому способствовала, конечно, верно понятая идея истинного служения ближнему, центральным местом которой было достижение не внешних целей, а горения духа. Вот почему княжна огорчалась не тогда, когда не достигала внешних целей, а тогда, когда утомлялась и ослабевала в борьбе, когда встречалась с неизбежною «хладностью» сердца. И она направляла все свои силы, призывала на помощь всю свою веру именно сюда, на эту борьбу с хладностью сердца и… побеждала. «Стяжание Духа Святого – цель нашей жизни», – вспоминались мне так часто, при всякой встрече с Марией Михайловной, слова незабвенного Серафима Саровского.

В воспоминаниях Ольги Димитриевны Пистолькорс, одного из ближайших друзей княжны, имеется много интересных иллюстраций, рисующих яркими штрихами образ жизни княжны Дондуковой и свидетельствующих о той смелости в любви к ближнему, какая, хотя и вытекает из логики веры, но всегда будет казаться удивительной и необычайной.

«Несмотря на свое высокое положение в обществе, – пишет О.Д., – Мария Михайловна всегда ездила в третьем классе, а по городу ходила пешком или, в редких случаях, позволяла себе ездить на конке, но никак не на извозчике. Сколько раз случалось видеть ее отдыхавшей на каменных ступеньках какого-нибудь магазина; так и чувствовалось, что она наверно побывала в этот день и в Александро-Невской лавре и, может быть, за Нарвской заставой или в Гавани, чтобы посетить каких-нибудь бедных, кого-нибудь утешить, кому-нибудь помочь, за кого-нибудь заступиться. Иногда, уже поздно вечером, заходила она к кому-либо из друзей, и тогда ее старались уложить поудобнее… и подкладывали ей под благовидным предлогом новую смену белья. Тут обнаруживалось иногда нечто невероятное: в холодную осеннюю погоду Мария Михайловна пришла как-то вечером к своей приятельнице в Галерную Гавань, и у нее не было даже чулок на ногах – ботинки были одеты прямо на босую ногу. Но вот, ее уложат, и начнется тихая задушевная беседа, в которой невольно поражает соединение необычайной глубины мысли и высоты души с детской простотою и необыкновенным юмором. Беседа с нею никогда не утомляла, так она была разнообразна и жива, но вы всегда чувствовали себя после нее обогащенно, Вы что-то весьма ценное уносили с собою».

В высшей степени трогательны и картины деятельности княжны в основанной ею общине сестер милосердия, и о том, как она личным примером учила их деятельной любви к ближнему. «Однажды, – рассказывает О. Д. Пистолькорс, – Мария Михайловна вынуждена была перевязать рану больному с таким невыносимым запахом, что при одном приближении к этому несчастному страдальцу многие лишались чувств. Мария Михайловна отошла к окну и, устремив взор к небесам, молила, чтобы Господь помог ей увидеть в этом больном страждущего Христа и, после краткой молитвы, с любовью подошла к больному, сделав требуемую перевязку и облегчив его страдания»[41].

«Как-то раз Мария Михайловна вошла в церковь, где крестили ребенка очень бедных родителей. Ребенок дрожал от холода. Мария Михайловна сняла с своих плеч дорогую шаль, подаренную ей ее матерью, покрыла ею ребенка, прося женщину, державшую его, только об одном, чтобы не продавали этой шали»[42].

«Другой раз княжна Дондукова ехала в вагоне с одной бедной больной, которая не имела достаточно теплой верхней одежды. Она сняла с себя шубу, отдала ее бедной женщине, а сама, прибыв на станцию, попросила у начальника станции тулуп, в котором и доехала до своей общины, находящейся от станции на расстоянии 100 верст»[43].

Таких случаев приведено в воспоминаниях О. Д. Пистолькорс много, и я не буду их повторять, отсылая интересующихся ими к этим воспоминаниям.

Сообщения эти глубоконазидательны и интересны, но еще назидательнее и интереснее их психология.

Вот то, чего ищут и не находят, отсутствием чего страдают и томятся, невольно думалось, читая эти рассказы… Вот то, чего недостает вокруг нас…

Нужна именно эта тишина и скромность и в молитве и в деле служения ближнему, эти маленькие незаметные подвиги любви и милосердия, и нужно, чтобы о них никто не кричал и никто не знал.

До чего была далека княжна Дондукова от шума, создаваемого ее служением ближнему, как инстинктивно она сторонилась от всего, что бы могло ее «прославить»!.. В этих движениях сказывалось так много женственности, так много неуловимого изящества и красоты.

Ее смирение было так велико, что не позволило ей даже стать во главе созданной ею общины, и она работала и трудилась в ней в качестве скромной сестры милосердия, ничем не отличаясь от прочих сестер-крестьянок местной деревни.

Впрочем, не только одно смирение руководило в этом случае мудрою княжною.

В противуположность инакомыслящим, княжна боялась создавать искусственные препятствия, задерживающие высокие порывы сердца, и давала им самый широкий простор. Всякие «системы», всякая «планомерность» – страшили ее, и она была далека от мысли распределять роли, далека от всего того, что рождало в итоге величавую внешность и пустое содержание. Не руководство, не надзор, не направление работы, а личный подвиг, личный труд, личное участие и, при этом – тишина и скромность – в молитве и деле служения ближнему – вот что было нужно и важно в глазах Марии Михайловны.

Здесь сказалась сила ее веры. И невольно хочется спросить – да разве может быть иначе, – разве вера в Бога не связана с сознанием своей виновности пред Ним и своей немощи! Но тогда зачем же всё то, что отражает веру в могущество власти или собственную силу, веру в обычай или форму, но только не веру… в Бога!?

Второй период деятельности княжны Дондуковой заканчивается на театре военных действий в русско-турецкую войну…

«Один Господь знает, сколько она провела бессонных ночей, – пишет О. Д. Пистолькорс[44], сколько положила там своих сил и здоровья, скольким душам принесла утешение и облегчение в страдании»… «Тревожные, бессонные ночи уходят на перевязку раненых, писание солдатских писем, дежурства», – пишет Н. Брешко-Брешковский в своей «Памяти великой души»[45], вспоминая этот период деятельности княжны Дондуковой-Корсаковой.

Здесь, в этом подвиге, сказалась свойственная душе княжны Марии Михайловны потребность бежать навстречу горю и страданию ближнего и хотя чем-нибудь облегчить его… Она перестала уже замечать препятствия во вне, все эти препятствия как бы не существовали для нее, она бежала туда, где слышала вопли о помощи, где видела смерть, где чувствовала горе… И здесь, с новою силою, сказывалась ее могучая вера в Христа и в Его помощь. И опять хочется спросить – да разве может быть иначе, разве тот, кто действительно верит, соразмеряет свои собственные силы, считается ли с окружающей его внешностью, оглядывается ли на сильных мира, ожидает ли от них помощи и поддержки, а тем более громко кричит ли о ней.

Нет, тишина и уединение – вот сфера не только великих мыслей, но и великих дел.

5

Третий и наиболее плодотворный период деятельности княжны Марии Михайловны был ознаменован ее служением тюремным заключенным.

Об этой стороне ее деятельности уже не приходится говорить как о заурядном служении ближнему… Это был уже тяжкий крест, добровольно на себя взятый, это был подвиг, на который могли быть способны только самоотвержение и героизм.

А там, где на одной стороне – порыв, чистота, самоотвержение и героизм, т. е. та вера, какую мы просим у Бога и какую требуем от людей, там на другой стороне – недоумение, сомнение, подозрение, ненависть, т. е. то, что отнимает эту веру и часто убивает ее…

Неудивительно, поэтому, что этот период деятельности княжны Дондуковой вызывал наибольший соблазн со стороны тех, кто видел только внешнюю сторону этой деятельности и не мог или не хотел рассмотреть мотивы последней.

Впрочем, это не было удивительным еще и по другим причинам.

Я уже говорил в начале своих воспоминаний о том впечатлении, какое производила деятельность Марии Михайловны на лиц непосвященных, на всех, кто только слышал о ней, но не знал княжны Дондуковой, ни того, что ею руководило в ее деятельности.

Чем вызывался интерес к такой деятельности, каковы были импульсы ее, каковы были ее цели?.. Если такими целями было желание помочь осужденным преступникам, то, в большинстве случаев, помощь являлась уже запоздавшей и, потому, ненужной, думали другие, если же такою целью было желание облегчить положение политических заключенных, то участие к ним княжны Дондуковой могло вызвать лишь нежелательный соблазн, и достигло бы только обратных целей.

Так думали, так говорили; говорили то шепотом, то, наоборот, громко кричали.

Княжна же Дондукова молчала и в молчании творила свое великое дело любви, любви к Богу, той любви, какая позволяла ей слышать голос Бога и повиноваться ему. Я не знаю, когда именно пробудился у Марии Михайловны интерес к тюремной деятельности. Но, очевидно, что он увеличивался постепенно, по мере ее духовного роста.

Нужно иметь только доброе сердце, чтобы помочь тому горю, какое бросается в глаза и громко кричит о себе. Нужно обладать уже бо́льшим, чтобы отыскать такое горе и остановить на нем свое внимание, суметь подойти к нему, когда оно стыдливо прячется от вашего взора. Здесь одной сердечной доброты часто бывает недостаточно. Здесь уже требуется то, что дает только вера, требуется не мимолетный порыв, а любовь. И тем больше нужно любви, чем труднее такие поиски…

Как ни велика была связь княжны Дондуковой с основанной ею общиною сестер милосердия, но мы видели, что стоны раненых на поле битвы в русско-турецкую войну оторвали ее от любимого дела и призвали в действующую армию, на театр военных действий, в качестве сестры милосердия. Что это было такое? Не всё ли равно, казалось бы, где служить ближнему, где перевязывать раны больным! И хотя порывы не рассуждают, и там, где рассуждение, там нет порыва, но в данном случае была та присущая Марии Михайловне потребность бежать на помощь, какая так отличала ее.

Община обеспечена не только капиталом, но и личным составом, жизнь ее вошла в колею, а там, где-то далеко, где гибнут люди, где страдают и умирают, может быть, есть недостаток в сестрах милосердия… И вот этой мысли, этого предположения, быть может, даже ошибочного, было достаточно для того, чтобы преградить путь дальнейшим рассуждениям, дальнейшим перекрестным вопросам. Как характерна эта «торопливость», эта тревога, в противовес спокойствию шаблона!

Кончилась турецкая кампания, и княжна очутилась в Петербурге, проживая у сестры своей Надежды Михайловны Янович.

К этому времени княжна не имела уже никакого личного состояния… Всё, что было – было роздано… «Мешало и пугало», – говорила княжна, когда слышала нескромные вопросы о своем когда-то громадном состоянии.

Не было у княжны и личной жизни, как, впрочем, и никогда не было, ибо о себе она никогда не думала, проявляя в этом ту смелость, на какую способна только живая вера.

Заповедь Христа… «отвергнись себя… и иди вслед за Мною…» княжна выполнила буквально.

И удивительно ли после этого, если забота об облегчении телесных и душевных страданий сменилась у нее заботою об облегчении страданий «духовных» и преимущественно сосредоточивалась на последних… Княжна умела уже не только замечать эти страдания, тонкие и едва уловимые, но и больше этого, умела их утолять.

Страдание! Это один из ниспосланных на землю моментов вечности. То содержание, какое обнимается сущностью этого понятия, заключает в себе так много элементов движения по пути к истине, добру и красоте, что страдание является одним из наиболее звучных аккордов вечной жизни.

Да, это так! Но как много нужно для того, чтобы понять это, чтобы не только согласиться с таким положением, а почувствовать правду его, усвоить его так, чтобы найти в себе решимость двигаться к добру, к истине, красоте этим крестным путем.

Как много нужно для того, чтобы не спрашивать, почему истина, добро и красота, т. е. то, что дает содержание жизни, дает ей смысл, дает, наконец, силу жить – лежит в конце именно этого пути, залитого слезами, полного горем и страданиями… и зачем это нужно?.. И разве нет иного способа для того, чтобы обострить душу, сделать ее более чуткой и отзывчивой, приобрести умение видеть душу другого и жить ее жизнью?!

И княжна Дондукова не спрашивала, а молча, безропотно и… может быть, даже… радостно двигалась вперед по этому тернистому пути. И чем дальше двигалась вперед, тем, может быть, больше радовалась. Принято думать, что есть счастье и в несчастии, есть радость и в страдании… Может быть, по этой теории следовало бы не только допустить, но утвердительно сказать, что и княжна Дондукова радостно шла по своему тернистому пути и не замечала его терний… Не знаю, может быть… Но всё же, мне кажется, что нет на земле условий, способных уничтожить ощущение страданий даже в том случае, если бы этих последних вовсе не существовало. Нет, потому что источник этих ощущений не во внешности, а в нас самих, в нашей душе, всегда тоскующей и тревожной, всегда ищущей и мятежной. И чем более мы одиноки, тем ближе к этому источнику, тем интенсивнее ощущение этих страданий. И не дано их уничтожить ни сознанию расточаемого вокруг себя блага, ни чаяниям грядущего блаженства, ни уверенности в конечной победе…

То, что переживает такая чистая душа в своем одиночестве, то известно лишь ей одной и Христу, сказавшему: «Душа Моя скорбит смертельно»…

Я не возбуждал бы этого вопроса, если бы мне не казалось, что мы привыкли связывать всякую победу духа – с торжеством, с радостью, если бы не заходили еще дальше, обещая непременную радость в конце достигнутой цели. Как будто радость есть свидетельство победы, а страдание – свидетельство поражения, как будто победитель ближе нам, чем страдалец, как будто страдания уменьшают значение подвига и обесценивают его! Как это мнение ошибочно, и как не нужны, как бесполезны и даже вредны попытки смягчать суровость страданий, их боль – обещаниями грядущих радостей. Заслуги этих чистых людей не в том, что они прониклись этими обещаниями, а в той красоте их души, какая не содрогнулась при встрече с страданиями, не отвергла их от себя, хотя и могла бы это сделать, если бы осталась на земле, вместо того, чтобы стремиться в высь, к своей небесной родине, к Вечной Красоте, где царят иные законы, где уже не нужно искать правды, где нет уже одиночества – сферы таких исканий. И, если можно говорить о заслугах этих чистых людей, то менее всего связывая такие заслуги с внешними результатами, какие могут быть, но могут и не быть вовсе, а в чувстве глубочайшего уважения склоняясь пред их личными страданиями. В этих страданиях – центральное место их подвига. Не в конечных результатах победы и даже не в самой победе, а в красоте импульса и героизме духа, в тех нежных движениях души, из коих сотканы ее порывы, делающие самоотвержение величайшим результатом, пред которым бледнеют все прочие, как бы велико ни было их практическое значение. Такое самоотвержение, если и дает радость, то радость иного происхождения, радость, способную охватить в своем сознании самодовлеющую идею Вечной Красоты, но не способную заглушить страданий личной немощи. И чуткая душа княжны Дондуковой тянулась к страданиям своих ближних и шла именно к тем, кто менее всего мог рассчитывать на сострадание, кто не только был одинок и всеми покинут, но и мучился сознанием, что справедливо покинут. Внешняя помощь, действительно, может быть запоздалой и ненужной. Но та помощь, с какою являлась в тюрьмы княжна Дондукова, те движения ее души, какие выражались в ее порывах разделить страдания одиночества тюремных сидельцев и, если не спасти от отчаяния, то хотя бы напомнить им о том, что их страдания находят отклик в ее душе, что они не одиноки, что есть люди, которые помнят и думают о них – эта помощь никогда не может быть запоздалой. И кто знает, сколько несчастных спасено княжною Дондуковой от духовной смерти, сколько страдальцев, глядя на добровольные страдания княжны, познавало значение переносимых ими страданий, начинало видеть в них тот смысл, какой раньше ими не замечался, видеть просветы, загораться надеждою, проникаться верою, чувствовать любовь.

6

Всякий раз, когда я думаю о словах Христа: «Не судите, да не судимы будете», я поражаюсь не только высотою сокрытой в них любви Христа к людям, но и нахожу в них всё новые мысли. Как мало нужно для того, чтобы увидеть недостатки ближнего, и как много нужно для того, чтобы суметь заглянуть в душу другого и сквозь толщу греховных наслоений увидеть в ней отражение образа Божьего. И как часто, осуждая других, мы не только свидетельствуем о том, что сами ничего не имеем, но и отталкиваем от себя, делая именно то, от чего нас предостерегала любовь Христова, во имя нашего же блага.

Умение княжны Марии Михайловны заглядывать в душу другого и видеть в ней то, чего даже он сам не замечал, – было изумительным. Нужно сказать, что, посещая тюремных заключенных, княжна не ограничивала своей заботы о них только беседами с ними, пробуждая у них угасшую веру, вливая надежду, разогревая в ожесточенные сердца любовь к ближнему, но заботилась о них и по выходе из тюрем, пристраивая их на места и обеспечивая им возможность материального существования.

Мне припоминается по этому поводу одна из бесед с Марией Михайловной, когда она, со свойственным ей юмором, рассказывала о том, как часто обращаются к ней с просьбами о помощи и рекомендации разные нуждающиеся люди, и как недоверчиво она относилась к просьбам тех, кто не был в тюрьме… Я невольно рассмеялся, глядя на милую старушку и ее блестящие прекрасные глаза, и оспаривал привилегию тюремных сидельцев на преимущественное к ним внимание, полагая, что большинство его не заслуживает.

Мария Михайловна озарила меня своею улыбкой и, указав на то, что страдания очищают душу, спросила: «А вы знаете историю Никонова?». Я не знал ее. Рассказ Марии Михайловны произвел на меня такое потрясающее действие, показал мне такую бездну страданий, какую не могло создать никакое воображение. Я сейчас еще слышу ее голос и образ Никонова как живой стоит предо мною.

К счастию, история Никонова, равно как и Ушакова, Храмова, Чучанова и др. занесены сподвижницею и верным другом княжны Дондуковой – Еленою Андреевною Вороновою в ее замечательный сборник рассказов «Люди – Братья» (СПб., 1909 г.). Без содрогания, без слез нельзя читать этого сборника. Там не только знание жизни, тонкая наблюдательность и глубокое знание души человеческой, но и более этого – там любовь и притом такая, на какую только способен человек. Я не в силах передать впечатление этих рассказов: эта книжка должна быть прочитана.

Сознательное христианство, проведенное в жизнь, неразрывно с тем состоянием благодушия, какое не только светит, но и греет. Возле таких людей всегда хорошо, и эти люди дороги нам часто только фактом своего существования. Что же должны были чувствовать Никоновы, Чучановы, Храмовы и подобные им страдальцы при одном приближении к ним таких людей, как княжна Мария Михайловна или Елена Андреевна Воронова!

В чем же секрет их влияния?

Княжна Мария Михайловна была слишком убеждена в силе имени Христова, какое знала не только со стороны эстетической, но и стороны Его могущества, в силе молитвы и в личной немощи, чтобы идти к заключенным с готовыми речами, заранее составленными, пользоваться теми шаблонами, за которыми чувствуется вера в себя, в свою силу и призыв верить этой силе.

Вот что она писала в своем дневнике:

«Сын человеческий, Господь наш Иисус Христос после воскресения Своего являлся ученикам, входя в затворенные двери, и когда мы встречаем затворенную дверь сердец человеческих, то имеем чрез Иисуса Христа доступ к сердцам даже ожесточенных людей, когда отказываемся от собственных душевных стараний помочь людям. В телесных болезнях, семейных скорбях нам может подсказать собственное наше чувство, что говорить и делать; но в душевных страданиях ожесточенных преступников и неверующих людей один только Богочеловек Иисус Христос имеет силу изгонять злых духов в той области, в которой сатана, ангел тьмы, принимает вид ангела света для обольщения людей, отдалившихся от источника света – Иисуса Христа»[46].

Смирение княжны Дондуковой не позволило ей высказать эту мысль иначе, указав на то, что нужно уже самому духовно воскреснуть для того, чтобы получить возможность входить в затворенные злобою и ожесточением сердца злодеев и преступников.

Вот почему ее прикосновение к ранам других не только никому не причиняло боли, а облегчало эти боли. Ее появление в тюремных помещениях и больницах вносило так много света в ожесточенные сердца, что они тянулись к Марии Михайловне уже без зова, без ее призыва. И нужно было видеть, какая материнская любовь светилась в глазах Марии Михайловны, когда ей удавалось вызывать слезы раскаяния, сокрушение о содеянных грехах. И плакали не только неразумные юноши, несчастные жертвы злой воли других, но и закоренелые преступники.

Вскоре после ее смерти, в одной из СПБ. газет появилась заметка под заглавием «Добрая Самарянка». Она приведена в воспоминаниях О. Д. Пистолькорс (стр. 6). Вот что пишет автор заметки о княжне Дондуковой:

«Об этой подвижнической деятельности княжны Дондуковой-Корсаковой можно говорить лишь теперь, после ее кончины. При жизни Мария Михайловна не любила, чтобы говорили и писали о ее подвигах добра и милосердия, и, зная всё это, многочисленные друзья и почитатели щадили ее скромность. Между тем не один человек был спасен княжною Дондуковой-Корсаковой от виселицы и каторги. Уже одним посещением тюрем и тюремных лазаретов княжна действовала благотворным образом на озлобленные души самых закоренелых преступников, будила в них добрые чувства и раскаяние.

Она вызывала у заключенных своими беседами воспоминания о том времени, когда они были чисты и непорочны[47]. Вот Мария Михайловна появилась в одно прекрасное утро в лазарете одиночной Выборгской тюрьмы, села около койки тяжело больного и повела свою обычную тихую беседу о неизреченной любви Спасителя о грешных людях… Койку занимал почтово-телеграфный чиновник Вячеслав Чучанов, обвинявшийся в том, что перехватил телеграмму на крупную сумму вместе с двумя товарищами. Несмотря на свою слабость, Чучанов встал во время беседы старушки, точно повинуясь какой-то силе, и жадно вслушивался в каждое ее слово. Его убеждали присесть, но он не соглашался. С таким же вниманием и благоговением слушали княжну и другие заключенные, совершенно преобразовываясь»…

К сожалению, приведенное сообщение весьма кратко и способно даже вызвать упреки в излишней сентиментальности… И в самом деле, чье доброе внимание может привлечь, напр., картина вооруженного нападения на завод – преступление, в коем обвинялся Никонов, – на чье участие может рассчитывать Чучанов, и сто́ят ли они того, чтобы общество дарило их своим вниманием, тем больше участием?

Не отражается ли в таком отношении к ним столь свойственная русскому человеку жалость к преступнику и равнодушие к жертве его?!

Так и я думал.

И потому, что я так думал, я и прошу теперь всех, кому попадется в руки эта книжка, – прочтите сборник Е. А. Вороновой «Люди – братья», достать его можно в каждом книжном магазине Петербурга или у автора (Петерб. сторона, Подрезова улица, 19) и не выносите приговора этим несчастным прежде, чем не узнаете, что толкнуло их на преступление.

Внешность и преступника и преступления так часто обманчивы!

Я хотел цитировать этот сборник, но это оказалось невозможным, хотел включить его рассказы в свои воспоминания о княжне Марии Михайловне, но и это оказалось невозможным. В первом случае сокращение испортило бы их, во втором случае – они заняли бы здесь много места. И мне остается лишь просить прочитать их. Эти рассказы так образно и живо рисуют не только быт тюремных сидельцев, но и дополняют биографию Марии Михайловны, показывая ту область, какая была сферою ее жизни, работы и мысли.

7

Мысль, что наши порывы, идейные стремления могут остаться непонятыми, а наши труды не принесут плода, не будут оправданы – губит часто лучшие начинания, заставляет нас часто опускать руки. Это несомненно одна из тех роковых мыслей, какая внушена нам дьяволом, который лучше нас знает, что и великие мысли и великие дела не только зарождаются в уединении и тишине, но и по самому своему существу, по своей природе, не могут явиться результатом коллективной работы, результатом техники, или того, что зовут «дружным усилием». В высшей степени, поэтому, интересно узнать, какие же плоды дала деятельность княжны Марии Михайловны, ее упорная, столь тяжелая и в то же время неблагодарная работа. И могла ли эта деятельность вообще оставить по себе какой-нибудь след, иметь практическое значение, независимое от того, какое связывается с воспоминанием о личности Марии Михайловны, и касается только ее одной.

Личные отзывы о княжне Дондуковой лиц, с которыми она находилась в общении – лучшие ответы на поставленные вопросы.

Вот что пишет о Марии Михайловне в своей книге «Шлиссельбургская крепость» И. П. Ювачев (И. П. Миролюбов)[48].

«Говоря о заключенных последнего времени в Шлиссельбургской тюрьме, нельзя обойти молчанием участие в их судьбе одной 78-летней старушки.

Когда нужда ближнего слишком очевидна, когда видим горе на улице, мы еще скоро отзываемся на помощь. Но если голодные, больные, холодные, страждущие скрыты за стенами, мы довольно спокойно проходим мимо, довольствуясь одним добрым пожеланием по адресу несчастных. К счастью, есть люди, которые не ждут, пока к ним протянется за помощью рука какого-нибудь случайно подвернувшегося бедняка, а сами ищут убитого горем и без его просьбы спешат к нему на помощь.

В петербургском великосветском обществе есть несколько самоотверженных женщин, которые время от времени проникают чрез крепкие стены темницы и по мере своих сил помогают несчастным заключенным. Одна из них, княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова, почти всю свою долгую жизнь неослабно заботится о страждущих в тюрьмах и острогах. Эта почтенная старушка, узнав об условиях жизни шлиссельбургских узников, стала усиленно хлопотать о разрешении ей посетить их. Сначала ей ставили в этом всевозможные препятствия; когда же княжна изъявила желание самой быть заключенной в Шлиссельбургской крепости, лишь бы только жить одною жизнью с политическими узниками, удивительная самоотверженность женщины тронула сердца высших властей, и они разрешили ей навещать шлиссельбургскую тюрьму во всякое время.

Помимо заботы о тюремных страдальцах, личность Марии Михайловны сама по себе очень оригинальна и интересна. Не задаваясь сейчас целью писать полную биографию княжны, я все-таки считаю нужным передать здесь несколько моментов из ее жизни, а главное – как она подошла к неприступным для обыкновенных смертных твердыням Шлиссельбургской крепости…

Мое знакомство с Марией Михайловной произошло в начале 1902 года. Однажды, в небольшом кругу ею приглашенных лиц, я рассказал об условиях пребывания заключенных в Шлиссельбургской тюрьме. Княжну более всего в моем рассказе поразило, как это можно, чтобы в христианском государстве не позволяли заключенным ходить в церковь на богослужение.

Много сокрыто в политических тюрьмах от глаз людей крепостными стенами Петропавловки и Шлиссельбурга, и мы долго не могли обсуждать установленные там порядки. Но вот в распоряжениях тюремной администрации нашлось такое слабое место, которое не прикроешь никакими объяснениями: политических заключенных в столичной крепости, так же как и в Шлиссельбурге, в продолжение многих лет не пускали на богослужение в церковь. Такое ничем не оправдываемое насильственное лишение возмущает христианскую душу. Обыкновенно очень любят отговариваться тем, что политические заключенные, как атеисты, не желают ходить в церковь. Но это неправда. В мое время по праздникам все клетки в тюремной церкви Дома предварительного заключения были заняты политическими. Даже не хватало этих клеток с решетками, и заключенные пользовались ими поочередно. Известно мне, что в первые годы в Шлиссельбурге целая группа заключенных исповедовалась и причащалась в особо отведенной камере у крепостного протоиерея о. Иоанна Флоринского. Казалось бы, с христианской точки зрения, надо не отказывать заключенным, а, напротив, привлекать их к общению с Церковью, тем более, что они сами пожелали того. Понятно, религиозно настроенная Мария Михайловна взволновалась:

– Вот брешь, – решила она, – чрез которую надо проникнуть в Шлиссельбургскую крепость.

С этого времени Мария Михайловна начала исследовать почву этого вопроса. Выслушивая отовсюду выражения сочувствия, однако какого-либо серьезного содействия княжна ни от кого не получила в продолжение целого года.

Вечером 4 ноября 1903 г. Мария Михайловна сделала мне признание, что она хочет сама быть заключенной в Шлиссельбургской тюрьме, чтобы посильно помогать там несчастным узникам.

Помню, я недоверчиво покачал головою и счел ее желание за неосуществимую затею. Но вот мне говорят, что Мария Михайловна 10 ноября уже была у министра внутренних дел В. К. Плеве и будто нашла у него полное сочувствие ее мысли – устроить церковь для шлиссельбургских заключенных. Однако, нужно было по крайней мере полгода усиленных хлопот и напоминаний, чтобы сочувствие министра перешло в канцелярию и там было оформлено хотя бы в виде какой-нибудь бумаги. Вопрос поставлен был так: нельзя ли для устройства церкви приспособить историческую Светличную башню, имея в виду, что всех заключенных надо делить на два не сообщающиеся между собою отделения, то есть в одном будут заключенные Новой тюрьмы, в другом – Старой.

Съездила комиссия в Шлиссельбург, осмотрела башню и решила, что сооружение в ней церкви обойдется довольно дорого, потому что придется для рабочих сделать особый пролом во внешней крепостной стене. Во всяком случае, вопрос о церкви был принят к сведению.

Несколько позже Мария Михайловна получила другое уведомление: ей разрешается посетить заключенных Шлиссельбургской тюрьмы. То, чего не могли добиться родные заключенных в продолжение двадцати лет, Мария Михайловна получила через семь месяцев. Удивлялись жандармы, что все их препятствия для внешнего мира так легко разрываются слабой старушкой; но еще более были поражены ее неожиданным посещением сами заключенные. Сначала они не могли придумать объяснения ему, но, познакомившись с нею, сразу поняли, что ею руководила в этом случае исключительно христианская любовь.

У В. Н. Фигнер невольно вырвалось восклицание:

– Как вас пропустили к нам?

Вера Николаевна долго плакала при первом свидании с княжной, Николай Александрович Морозов тоже был очень взволнован и обрадован при ее посещении. Была она еще в тот памятный день, 30-го июня 1904 г., у М. В. Новорусского и у М. Ю. Ашенбреннера. Сопровождавший княжну комендант, после четырех-пяти свиданий, рекомендовал ей пока прекратить свой первый обход заключенных, чтобы они могли между собою переговорить, поделиться своими впечатлениями от беседы с новым лицом. В самом деле, не успела еще княжна выйти из тюрьмы, как по всем камерам поднялся сильный шум перестукивания узников через стены.

Я не стану говорить, сколько Мария Михайловна внесла надежды, радости и утешения в мир несчастных страдальцев. Об этом пусть они сами нам расскажут более подробно.

Потом, года через два, я расспрашивал некоторых шлиссельбуржцев о первых посещениях Марии Михайловны, и вот что мне поведал один из них:

– Княжна Дондукова-Корсакова первая бросила бомбу в твердые стены Шлиссельбургской крепости. Она первая пробила в них брешь, и много лет хранимый тайник, наконец, раскрыл свои двери и дал свободу узникам.

Дней через десять после ее первого посещения новая неожиданность для заключенных – приезд к ним петербургского митрополита Антония. Раньше, в продолжение двадцати лет, они видели у себя только должностных лиц, а тут вдруг явились и княжна и митрополит по своей инициативе. Не признак ли это, что непроницаемые шлиссельбургские стены значительно ослабели? У заключенных явилась понятная надежда на скорое освобождение. Их новое настроение, очевидно, не ускользнуло от тюремной администрации, потому что 13 и 14 июля под каким-то предлогом Марии Михайловне было отказано в свидании с ними. А тут еще, 15 июля, был убит В. К. Плеве, который разрешил ей иметь эти свидания. Княжна вернулась в С. – Петербург, но она ни на минуту не оставляла мысли о своих новых друзьях. 26 июля она едет к товарищу убитого министра и просит подтверждения раньше данных ей полномочий. Но этого ей не нашли нужным сделать. Тогда она решается на более сильное средство – обратиться с прошением непосредственно к Государю. Не прошло и двух недель, как ее желание было удовлетворено. Мало того, временно управляющий министерством, П. Н. Дурново, дал ей право видеться с В. Н. Фигнер наедине и передать некоторым заключенным выбранные ею иностранные книги.

Чтобы поделиться со мною своею радостью свидания с шлиссельбуржцами, Мария Михайловна прислала мне, 14-го августа, часть подарков, полученных ею накануне от В. Н. Фигнер: букет цветов, два огурца и корзинку ягод (крупная земляника, клубника, черная смородина и малина). Осенью того года различные подарки заключенных Марии Михайловне сыпались как из рога изобилия: от В. Н. Фигнер – изящная шкатулка, от Н. А. Морозова – прибор для определения положения созвездий на небе в любое время года, от М. В. Новорусского – точеный костяной крест. Кто спешит ей передать первые крупные яблоки, кто – кропотливо сделанный гербарий, кто – точеную коробочку, кто – вазу. Они старались каждый по-своему выразить свое внимание и благодарность неутомимой княжне за ее старания внести в их жизнь какую-либо отраду.

Несмотря на свои почтенные годы, в это время Мария Михайловна поражала своих знакомых бодростью и энергией. Кто бы мог подумать, что эта высокая восьмидесятилетняя старуха, делающая пешком большие концы по городу, в молодости была не один раз приговорена врачами к смерти. Встречаемые ею препятствия не только не ослабляли ее энергии, но, напротив, окрыляли ее новыми силами и давали ей повод к более смелым и решительным шагам. С настойчивою и умною княжною трудно было бороться.

Посещая заключенных в Шлиссельбургской крепости, Мария Михайловна не забывала и другую цель – устройство для них церкви. Собственно, она не настаивала на постройке новой церкви и не указывала на одну из имеющихся в стенах крепости. Этот вопрос она всецело предоставила решать самой администрации. Для нее было важно, чтобы заключенные присутствовали на богослужении.

В сентябре 1904 г. страшная пасть Шлиссельбургской крепости снова раскрылась, чтобы выпустить еще троих узников: В. Н. Фигнер, М. Ю. Ашенбреннера и В. Гр. Иванова. Однако, радость Марии Михайловны по этому поводу была опечалена известием: Вера Николаевна ссылается в холодную Неноксу, Архангельской губернии.

В октябре месяце княжна была снова огорчена: ссылаясь на перемену министра, тюремная администрация опять не пустила ее в Шлиссельбургскую крепость. Снова хлопоты, опять хождения в министерство внутренних дел… И хотя не так скоро, Мария Михайловна все-таки разорвала все препятствия и в декабре месяце она снова едет навестить своих друзей в Шлиссельбургской крепости.

Между тем Мария Михайловна не забывает и ссыльную В. Н. Фигнер. Сначала она вступает с ней в переписку, а затем 17 января следующего 1905 года княжна отправляется к ней в далекую Неноксу. Она застала сосланную страдалицу больною от цинги и расстройства нервов. Оторванная от старых друзей, Вера Николаевна очутилась под постоянным надзором солдат в холодном селении на берегу Белого моря. К тому же немало ее огорчали местные интриги досужих людей. Например, распустили несообразный слух, что священник в Неноксе за царским молебном во всеуслышание произнес многолетие В. Н. Фигнер. Казалось бы, на такие вздорные слухи не следовало обращать никакого внимания, между тем в Архангельске ему придали серьёзное значение, пошли запросы, поднялась переписка. Мария Михайловна встревожилась и поехала в Архангельск, а оттуда в Петербург (19 марта) засвидетельствовать лично пред власть имеющими, что ничего подобного не было в Неноксе, и священник там – образец скромности и смирения.

Раз появившись на берегах Невы, понятно, Мария Михайловна опять ищет свидания с заключенными в Шлиссельбурге. Ей разрешили, но с некоторыми, к ее печали, ограничениями: беседовать с заключенными можно только в присутствии коменданта, а приносимые ею книги отдавать ему на цензуру.

В это время Мария Михайловна провидела для них нечто лучшее: пора для шлиссельбургских узников назначить определенные сроки. А так как максимальный срок каторжных работ в нашем законодательстве – двадцать лет, то следовательно, все они должны быть выпущены теперь же немедленно. С этою мыслью она едет к одной из великих княгинь, обращается к разным сановникам. Но… в высших сферах нашли, что в настоящее тревожное время нельзя выпустить старых поборников свободы, увенчанных ореолом мученичества.

В Шлиссельбурге тоже не всё обстояло благополучно. Там княжне довольно-таки прямо заметили, что авторитет тюремной власти, после ее посещений заключенных, поколебался. Они, дескать, позволяют себе выходить из послушания, опираясь на защиту в С. – Петербурге.

Опять конфликт, опять новые переговоры в министерстве…

Я не рассказываю всех перипетий борьбы Марии Михайловны во всех подробностях. Это привело бы меня к длинному описанию, с одной стороны, разных некрасивых придирок, канцелярских закорючек, вежливых обещаний, а иногда и резких отказов, с другой – хождений по министерствам, усиленных просьб, нравственных мук за других и молчаливого перенесения личных обид… Ежедневно к вечеру княжна ужасно изнемогала и физически и нравственно; но на другой день рано утром, «забывая свое метрическое свидетельство», она уже идет по новым мытарствам.

Но я продолжу свой рассказ о дальнейших хлопотах почтенной старушки, предпринятых ради шлиссельбургских узников.

Если нельзя выпустить из тюрьмы сразу всех заключенных, то, может быть, возможно освободить их поодиночке. Первым на очереди считался Н. П. Стародворский. Помогла ли ему княжна, я не знаю; но только Н. П. Стародворского вскоре увезли из крепости в С. – Петербург. Вдруг, 12 августа, Мария Михайловна узнает, что Николая Петровича опять отправили в Шлиссельбург. Что такое? – Произошла какая-то ошибка, – объяснили ей.

Накануне манифеста 17 октября 1905 г. Мария Михайловна неожиданно вернулась из Шлиссельбурга, чтобы подать прошение Государю об освобождении политических заключенных. Дня через четыре, 21 октября, была объявлена амнистия, которая и коснулась, как я говорил выше, девяти шлиссельбургских старожилов.

Что же – кончилась хлопотливая деятельность Марии Михайловны относительно шлиссельбургских узников? Напротив! В эти дни освобождения ей пришлось поработать для них еще более. Она с непонятной энергией для ее лет принимает деятельное участие в розыске родственников их и одновременно ведет переговоры с высшею администрациею. По вечерам квартира ее родной сестры, у которой Мария Михайловна живет в настоящее время, представляла место свидания прибывших родственников освобождаемых… В это время застать дома одну Марию Михайловну очень трудно. Вот только что пришла и раздевается в передней почтенная старушка – мать одного из узников, в гостиной сидит брат другого, а в кабинете княжны – сестра М. Р. Попова. Так было почти каждый день, пока не разъехались все освобожденные к своим родным. Но могли ли они навсегда расстаться с княжной, после дружеского общения в стенах Шлиссельбургской крепости в продолжение целого года? Конечно, нет! Множество писем, полученных ею в последнее время, ярко свидетельствуют, как дорога им память о милой старушке, так скоро сделавшейся им родною.

«Я думаю, – пишет один из них 29 октября из Петропавловской крепости, – что вы, с обычной вашей деликатностью, предоставили первые дни (свиданий) моей матери, сестрам или брату, хотя и знаете, что занимаете в моем сердце место наравне с ними».

Вообще все письма, получаемые Марией Михайловною от разосланных в разные концы России ее друзей – шлиссельбуржцев, дышат неподдельною ласкою, искреннею любовью, глубоким уважением и вечною благодарностью к этой исключительной в наше время женщине.

8

Другой заключенный, Н. А. Морозов, в своей книге «Письма из Шлиссельбургской крепости» пишет следующее:

«…В конце прошлого лета совершилось одно событие, которое неожиданно нарушило однообразие моей жизни, а затем пронеслось или пронесется в будущем куда-нибудь мимо, оставив по себе лишь одно воспоминание. Какая-то волна поднялась за пределами моего кругозора и принесла к нам необычную посетительницу. В один июльский день вдруг отворяется моя дверь, и комендант спрашивает меня:

– Не желаете ли видеть княжну Дондукову-Корсакову?

– Очень рад, – отвечаю я, стараясь ничем не обнаружить своего смущения от такой неожиданности. Но, признаюсь, что я до того одичал, прожив в одиночестве более половины своей жизни, что сердце у меня так и застучало в груди. Я ожидал, что ко мне войдет какая-нибудь из тех дам-патронесс, о которых я читал где-то в романах, и начнет мне задавать различные официальные вопросы, в роде «всем ли довольны», «хорошо ли с вами обращаются» и тому подобные слова и фразы, на которые я не мог бы даже ответить ей искренно, так как наиболее жалким делом считаю жаловаться кому бы то ни было на свою участь. Но, можете же представить себе, как удесятерилось мое изумление, когда, вместо ожидаемой величавой фигуры, с целой свитой таких же величавых спутников, ко мне вошла одна, и без всякого страха, замечательно милая и ласковая старушка и, протягивая мне руку, произнесла с улыбкой:

– Здравствуйте, Николай Александрович. А я много слышала о вас от Ивана Павловича. Помните его.

От всего этого сразу повеяло на меня чем-то давно забытым. Всё мое смущение мгновенно прошло, и я почувствовал себя с ней почти так же, как если б кто-нибудь из вас, родных, неожиданно явился ко мне. Я усадил ее в кресло, сделанное для меня одним из товарищей, а сам поместился напротив, на табуретке…

Она сейчас же рассказала мне, что зовут ее Мария Михайловна, что ей семьдесят семь лет, и что с самого раннего детства завет Христа о «посещении больных, страждущих, плененных и заключенных в темницы» произвел на нее чрезвычайно сильное впечатление, так что она еще девочкой решила посвятить исполнению этой заповеди всю свою жизнь и с тех пор делает в этом отношении всё, что может. Затем, разговор перешел на мою личную, главным образом, внутренную жизнь и на семейные обстоятельства, причем мы рассуждали с ней обо всем, кроме политики, о которой ей, очевидно, было запрещено говорить с нами… В религиозном отношении она поразила меня своей терпимостью, и много раз говорила, что не считает себя вправе обращать в христианство иноверцев или неверующих, так как если они существуют, то, очевидно, настолько же нужны Богу, как и христиане.

Я почувствовал к ней за это время большую симпатию, которую, конечно, и заслуживает человек, пожертвовавший всю свою жизнь на служение ближнему или на осуществление какой-либо великой и бескорыстной идеи. В молодости своей она была знатна и богата, и вдобавок еще несомненно красавица, потому что и до сих пор у нее чудные большие глаза, которые в молодости, наверное, были ослепительны. Перед ней была блестящая будущность и личное счастье, к которому стоило только протянуть руку, но она всем пожертвовала для того, чтобы отдать свою жизнь на служение евангельской заповеди о любви к ближнему. И она с тех пор, действительно, исполняет эту свою миссию с необычайным самоотвержением. Подумать только, что на семьдесят седьмом году своей жизни она нарочно для нас жила здесь поблизости от нас целую осень, ходила к нам в дождь и непогоду, питаясь одним молоком и яйцами, так как никакой другой пищи ей не могли приготовить здесь в городе. А сколько труда и хлопот, вероятно, стоило ей разрешение посещать нас. Ничего этого она не рассказывала, да и о молоке и яйцах проговорилась лишь случайно, но, ведь, вы можете себе и сами всё это представить. По-видимому, она же уговорила и петербургского митрополита Антония выхлопотать себе разрешение посетить нас во время объезда им своей епархии. Как бы то ни было, в один прекрасный день, после первых же посещений Марии Михайловны, и он вдруг побывал у нас и, между прочим, «беседовал» и со мной с четверть часа (об условиях нашей жизни в заключении), так как спешил побывать у других. Конечно, за такой короткий промежуток времени трудно познакомиться, но на меня он произвел впечатление человека, по-видимому, с более широкими взглядами на сущность и значение религии, чем мне приходилось встречать ранее в духовной среде или составить себе понятие по проповедям, печатаемым в духовных журналах… Затем и тот, и другая исчезли с нашего горизонта, и наша жизнь потекла по-прежнему»…

«Княжна Мария Михайловна снова посетила меня несколько раз, – пишет Н. А. Морозов 6 августа 1906 года к своей матери, – и, добрая душа, уезжая прошлый раз, даже перекрестила меня несколько раз и прошептала надо мной при этом какую-то молитву, совершенно так же, как это делали вы в былые времена, отпуская меня на каникулы. Еще в прежний приезд она просила меня перевести для нее с английского небольшую статейку пастора Вильямса об Аароне (которую ей очень хотелось иметь по-русски), и я, конечно, охотно сделал это для нее. Но, как и следовало ожидать, по выражению дедушки Крылова: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник», сделал в этом переводе не одну ошибку, несмотря на то, что читаю по-английски почти как по-русски, и светские вещи, т. е. беллетристику, или статьи по знакомым мне физико-математическим наукам, перевожу обыкновенно безошибочно. Но дело в том, что для вполне хорошего перевода нужно знать не только язык, но и самый предмет, и соприкасающиеся с ним науки – иначе всегда легко дать промах, как это случилось и со мной в некоторых местах. Так слово priesthood, которое по-английски одновременно означает и священство, и духовенство, я перевел словом духовенство, а оказалось, что здесь именно нужно было сказать священство. Точно так же перемудрил при переводе слова gentiles, которое значит: язычники, а я, желая отличиться перед Марией Михайловной, перевел его словом эллины, как это сделано в русском переводе Библии… А оказалось, что тут совсем и не нужно было мудрить, а перевести это слово, как оно есть. Но Мария Михайловна всё же осталась очень довольна моим подарком, так как увидела в нем (как это и было на самом деле) доказательство моей готовности сделать для нее всякую услугу, не выходящую из пределов моих сил, или вообще того, что я имею право для нее сделать.

Я уже писал вам, дорогая, как высоко ставлю я ее по ее душевным качествам, и чем более ее узнаю, тем более утверждаюсь в своем прежнем, уже высказанном вам мнении, что в древние времена она была бы христианской мученицей и святой, а в более поздние, чем мы живем, она была бы тем же, чем и теперь, т. е. героиней самоотвержения и воплощением бескорыстной любви к ближнему[49], проявляется ли эта любовь под знаменем религии, или каким-либо другим, чисто гуманитарным знаменем. Ее религиозность (которая, замечу, не заключает в себе ничего узкого или ханжеского, а наоборот, отличается терпимостью) и известная доля экзальтации придают только особенную целость ее характеру, и я не могу не сознаться, что она мне очень нравится такой, как она есть. По-видимому, она и сама хорошо заметила это, и потому относится ко мне с большой нежностью, не требуя от меня религиозности, которой я ей не в силах дать».

Правда, приведенные отзывы принадлежат людям, не способным злоупотреблять трогательным доверием к ним Марии Михайловны, людям чутким, умевшим заглянуть в ее душу и увидать чистоту ее.

Но оставили такие отзывы о княжне Дондуковой не только эти люди…

Вот что пишет в своем очерке «Она не умерла» (памяти княжны М. М. Дондуковой-Корсаковой) Е. А. Воронова[50]:

«Я за последние три года была очень близка к почившей. Господь, так сказать, внес мою деятельность в ее деятельность – я была так счастлива, что помогала ей в ее служении узникам по мере моих сил и умения. Принимаясь за перо, я не имею намерения писать подробный некролог Марии Михайловны, ни описывать ее плодотворную деятельность, слишком жива моя скорбь об ее утрате, и не считаю себя в силах это исполнить. Найдутся другие, которые сплетут целые венки на ее свежую могилу, а я хочу возложить на нее только несколько цветков благодарной памяти и любви.

Посещать узников в местах их заключений за последние два года своей жизни Мария Михайловна была не в состоянии, но душой, мыслями она была постоянно с ними: такое горячее участие она принимала во всем, что их касалось. Лежа на постели, она составляла для них прошения, диктовала письма к различным влиятельным лицам, у которых ходатайствовала за узников, принимала родных заключенных в тюрьмах, утешала их, оказывала им материальную помощь; когда сама ничего не имела, тогда просила помочь им тех лиц, которые посещали ее. Но самая главная помощь, самое главное добро, какое Мария Михайловна оказывала всем труждающим, приходившим к ней, было то доброе воздействие на их души, которое являлось результатом ее советов, бесед и совместной молитвы с ними. Находились люди, которые осуждали иногда благостную старицу за то доверие, которое она постоянно оказывала всем приходящим к ней, говорили, что были люди, которые злоупотребляли ее добротой, даже обманывали ее. Да, действительно, были примеры, хотя и очень редкие, такого вымогательства у почившей княжны, но замечательно то, что даже и в таких случаях она умела заронить добрые семена в преступные души. Они приходили к старушке, просили помочь им, давали торжественное обещание исправиться, говорили о том, что греховная жизнь им опротивела. Мария Михайловна им верила, с любовью давала им свое материнское благословение, снабжала одеждой, выездным билетом и т. д. Как скорбела, как молилась потом старушка за этих людей, если узнавала, что они не сдержали своего слова, опять пошли по худому пути. – «Бедный мой Александр, – говорила она так про одного из таких юношей, – он опять не выдержал. Как мне его жаль, надо за него особенно горячо молиться». И вот это – то всепрощение, эта любовь и делали то, что и в сердцах тех людей, которые шли к ней с намерением ее обмануть, пробуждалась совесть. Наставления, укоры на них не подействовали бы, но перед доверием, которое оказывала им княжна, большинство из них не могли устоять, «от него у нас души тают», так выразился один из них. В Выборгской Одиночной тюрьме, в лазарете находится один вор-рецидивист, уже несколько раз побывавший в тюрьме за мелкие кражи и самовольные прибытия из высылки. В те промежутки, когда он бывал свободен, он каждый раз являлся к Марии Михайловне за материальной поддержкой, обещая исправиться, и она ему верила. Когда я увидела его в первый раз после ее кончины, то нашла его в очень угнетенном душевном состоянии. «Как меня мучит, – сказал он мне, – что я столько раз обманывал добрую старушку, она мне верила»… В том выражении, с каким бедняга произнес слово «верила», я почувствовала, что он потерял что-то дорогое, что он только теперь вполне оценил, и мне сделалось несказанно жаль его.

А другой болящий юноша, который никогда ее не обманывал, но сам не вполне доверял оказываемой ей к нему любви и бывал иногда с нею груб, после ее кончины писал мне: «Как меня мучит то, что я не могу попросить прощения у Марии Михайловны, но, если моя молитва угодна Господу, я буду молиться за нее, а добрая старушка, знаю, простит меня на том свете». Вот такие добрые чувства вызывает княжна в сердцах заключенных в тюрьмах и после своего отшествия из этого мира.

В той манере, с какой Мария Михайловна принимала всех приходящих к ней, была какая-то особая, ей одной присущая, теплота. Никто из них не тяготил ее, ко всем она относилась с одинаковой лаской и любовью. И это настроение у нее было совершенно естественно; ей не надо было принуждать себя, насиловать, она действительно радовалась, когда к ней приходили труждающиеся, обремененные и, в особенности, грешники. Их она особенно любила – не только не тяготилась ими, но, напротив, сокрушалась, если узнавала, что родные ее, оберегая ее здоровье, кого-нибудь не допускали до нее.

– Дорогая Мария Михайловна, зачем Вы так огорчаетесь, – скажешь ей иногда, – ведь, жалея вас, не допустили к Вам того или другого. Ваши силы нужны для них же.

– Знаю, милая, – отвечала старица, – знаю, что это делается из любви и заботы обо мне, но дело в том, что то огорчение, какое испытали эти люди, отходя от моих дверей, отозвалось в моем сердце, причинило ему боль…

Вообще всякий приходящий к ней радовал ее. За последние месяцы своей земной жизни старица принимала посетителей лежа, и мне не раз приходилось наблюдать то светлое выражение, какое принимало ее лицо, когда кто-нибудь из них показывался в дверях ее спальни.

«Дорогой мой» или «дорогая моя» – восклицала она и протягивала обе руки к вошедшему, как бы принимая этим движением его в свое сердце. И от этого возгласа, от этого объятия тепло и легко делалось на душе. Я знаю одного юношу, ему не раз в тяжелую минуту жизни приходилось бывать у покойной княжны и испытывать на себе ее благотворное влияние. «Как легко, как хорошо делается на душе после беседы с нею, – говорил он мне, – точно сердце у тебя возрождается, и вся тяжесть с него спадает».

Когда до него дошла весть о ее кончине, он склонился головой на стол, горько заплакал и воскликнул: «Она более не протянет мне своих рук. Не воскликнет: "Дорогой мой"».

Таковы были плоды деятельности княжны Дондуковой-Корсаковой. Они свидетельствуют о том, что истинная любовь всегда найдет отклик в сердце, как бы ожесточено и озлоблено оно ни было, и что ни одно движение или порыв, ни одна мысль, ни одно дело, как бы скромны они ни были, не исчезают в пространстве и времени, не пропадают даром. Пусть же такое убеждение, этою жизнью засвидетельствованное, поддержит бодрость духа у тех, кто унывает, кто нетерпелив, у кого недостаток духовной энергии, и пусть же люди черпают и эту бодрость, и эту энергию из того же источника, из какого их черпала Мария Михайловна, ожидая помощи не от внешности, а от своего великого сердца.

9

Если человек, не знающий или потерявший себя, ищет единения с другими людьми и ждет помощи от них, то, наоборот, человек, нашедший себя, – всё более и более уединяется, углубляется, затворяется… То, чего он искал от общения с людьми, он находит в общении с самим собою, с своею душою, в безмолвии и тишине говорящей с Богом, и это общение дает ему не только смысл, но и радость жизни. Келия, пещера, затвор служат часто ступенями духовной высоты, единственным путем которой является и навсегда останется путь к самоуглублению и созерцанию. Духовно сильные люди всегда одиноки, всегда отшельники, независимо от того, где они живут и что делают. Отсюда, однако, не следует, что такой путь, создавая внешние затворы, затворяет в то же время и сердца этих людей. Наоборот, мы никогда не бываем так близки к тем, кого любим, когда мы вдали от них, никогда горе другого не вызывает столько тревоги, когда оно далеко от нас… И это понятно, ибо по мере удаления от людей и личного самоочищения увеличивается любовь к ним, а с нею всё более и более опасение за их участь, опасение, какое растет по мере духовного роста человека, когда пред его духовными очами всё яснее и яснее обнаруживаются заблуждения и ошибки людей, все греховные наслоения их души. Неудивительно поэтому, что и Мария Михайловна всё ближе и ближе принимала к своему сердцу скорби и страдания людей и всё с большею силою рвалась им на помощь. Всякий несчастный человек был родным для нее, всякий грешник – дорогим. И чем грешнее – тем дороже. Незаметно быть может для себя, но заметно для других, Мария Михайловна расширяла всё больше границы своей деятельности, и в последние годы своей жизни ее заботы о людях, казалось, не знали никаких пределов. Несчастные всех сословий, положений и вероисповеданий, кто бы они ни были, чем бы ни занимались, находили приют в ее сердце, которое откликалось не только тогда, когда эти люди приходили к ней, но и само их разыскивало, первое шло к ним навстречу.

Не имея возможности непосредственно столкнуться с страданием и горем и оказать помощь, Мария Михайловна писала письма, взывала к помощи других; и как много драгоценных мыслей разбросано в этих письмах, как много того, что показалось бы для огромного большинства людей новым, необычным, а в действительности говорило лишь о самом нужном неотложном деле… Эти письма Марии Михайловны, если бы их можно было собрать в отдельный сборник, составили бы наверно материал огромной ценности и не только для ее характеристики.

К сожалению, мне не представилось возможным собрать все эти письма, но я не теряю надежды, что они в свое время сделаются достоянием общества. Литературная деятельность княжны, однако, не исчерпывалась «деловыми» письмами в собственном смысле. Не ограничиваясь письмами этого рода, княжна писала всякой страдающей душе, о страдании которой узнавала, стараясь влить угасшую надежду, поддержать веру, спасти от заблуждения. В этом отношении характерною является ее переписка с графом Л. Н. Толстым, об обращении которого княжна молилась даже накануне своей смерти… Оставила княжна после себя и иные литературные труды, из коих некоторые были напечатаны при ее жизни, а иные появляются здесь впервые… Эта литературная деятельность княжны Дондуковой имела свое глубокое психологическое основание, ибо отражала всё ту же торопливость «бежать на помощь», поддержать, спасти, какая является характерною чертою всякой живой души. При всем том, кто хотя один раз видел княжну Марию Михайловну в ее обычной обстановке, то принимающую бесчисленное количество посетителей, из коих каждый приходил, изнемогая под бременем своей тяжелой ноши – безысходной муки и страдания, то разбирающую непрерывно получаемую корреспонденцию, то занятую ответами на обращаемые к ней прошения, или, в свою очередь, пишущую письма разным лицам, взывая к их милосердию, тот не поверил бы, что у княжны находится еще время не только вести дневник или записывать в форме рассказов свои непосредственные воспоминания от общения с тюремными сидельцами, но и вообще заниматься литературными трудами, имеющими своею целью пробуждать дремлющую совесть читателя. Удивительное впечатление производили эти рассказы на читателей, вызывая часто слезы у тех, кто никогда не плакал.

Я отвожу сочинениям княжны Дондуковой несколько самостоятельных глав, включая туда всё, что мне удалось отыскать. Так как даты мне неизвестны, то сочинения княжны помещаются мною без соблюдения хронологического порядка.

I. Благодарная молитва, вызванная молитвой Господней[51]

Отче наш, иже еси на небесех!

Благодарим Тебя, Отец наш милосердый за родину нашу на небесах, куда ведет нас возлюбленный Сын Твой, Господь наш Иисус Христос, умерший и воскресший для нашего спасения.

Да святится имя Твое!

Имя Твое – Любовь, и мы просим Тебя Именем Христовым, Отец наш Небесный, пошли нам Духа Твоего Святого и Его благодатную силу, чтобы мы любили друг друга, как Христос возлюбил нас.

Да приидет Царствие Твое!

Милосердый Отец наш, Духом Твоим Святым дай нам возлюбить явление Сына Твоего (2 Тим. 4, 8) и всегда быть готовыми радостно встретить Его, когда Он с неба к нам придет, и чтобы в этой надежде увидеть Его мы очищали себя так, как чист Господь наш Иисус Христос, да исполнится Его благодатное слово: Царствие Божие внутри нас.

Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли!

Благодарим Тебя, Отец наш милосердый, что в земной жизни Твоего возлюбленного Сына Ты открыл нам исполнение Воли Твоей на земле. О, дай нам в одном духе с Ним сознавать, что сам от себя человек ничего доброго творить не может. Дай нам учиться кротости и смирению Господа нашего Иисуса Христа, чтобы прислушиваться к голосу Духа Твоего Святого и, отказавшись от своей воли, исполнять Твою волю святую на земле (Иоан. 5, 30).

Хлеб наш насущный даждь нам днесь!

Даруй нам и всем нашим братьям и сестрам на земле хлеб насущный для духа, души и тела: голодных накорми, нагих одень, бесприютных приюти, детей воспитай, больных исцели, печальных утешь любовью к Твоему Божественному Слову. Вспомни, Господь милосердый, о всех бедных душах, близких к отчаянию в этот день и эту ночь: удержи их от греха, спаси их от погибели, приведи и всех нас к покаянию, дай нам отраду Святого Причастия Хлеба Жизни, ибо «ядущий хлеб сей жив будет во век» (Иоан. 6, 51). Умножь в нас веру.

И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должником нашим!

Ты знаешь, Господи, как нам трудно прощать оскорбляющих нас; но Ты можешь дать нам силу прощать, как мы от Тебя ожидаем прощения и забвения наших грехов. Дай нам любовь Спасителя нашего к Его распинателям, дай нам покаяние в тех явных и тайных грехах, за которые Он был распят на кресте, и сокруши нашу гордость и злобу памятью молитвы Иисуса Христа за всех нас, тяжко огорчающих Его нашими грехами.

И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого!

Тебе известно, какие искушения ожидают нас в течение дня и ночи; внуши нам молитву перед каждым искушением и силою Победителя греха, Спасителя нашего, прославь Твое Имя спасением грешных душ от лукавого. Не нам, Господи, не нам, а имени Твоему дай славу.

Яко Твое есть царство, и сила, и слава Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

II. Выписка из дневника Марии Михайловны

Св. Матфея 5.

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное.

Не указывает ли это Евангельское Блаженство на Благодатную силу молитвы в ее самом высоком значении, выраженное словами Спасителя «Царствие Божие внутрь вас есть», «Бог гордым противится, а смиренным дает Благодать» и, по мере сознания нашего, что в одном только Иисусе Христе Источник Мудрости и любви, мы будем просить, умолять Его прийти в бедные, немощные наши сердца и сотворить в нас Свою Обитель. Прошение молитвы Господней «Да приидет Царствие Твое» не исчерпывается пребыванием Духа Божьего в духе человека здесь на земле, но в этом прошении есть путь восхождения от земли на Небо до чудного дня второго Пришествия Господа во Славе. Дадим Ему простор в наших сердцах истинной нищетою духовной, и, отказавшись от искания самих себя, мы Его найдем, Его познаем для водворения Царствия Божья внутри нас.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

Земная скорбь тогда бывает колыбелью духовной радости, когда мы в ней узнаем Господа, Действующего для очищения наших сердец. Для урожая земных хлебных семян необходимо приготовление почвы плугом и бороздою, и для Божественных семян в сердцах наших еще более необходимы скорби, сокрушающие все неисчислимые препятствия греховные, к возрастанию Божественных Семян. В Евангельских Блаженствах путеводною Звездою для понимания их глубокого значения не должна ли быть для нас Жизнь наша – Сам Господь Иисус Христос, и потому нельзя ограничить скорбь плачущих скорбью только о личных грехах, удаляющих нас от общения с Богом. Иисус Христос плакал об Иерусалиме, «не узнавшем, что служит к его миру» (Ев. Луки 19, 42), плакал у гроба Лазаря; и в Своих тяжких личных страданиях сказал женщинам, следовавшим за Ним на пути Голгофском: «Плачьте о себе и о детях ваших». Мы не в состоянии измерить или выразить человеческими словами глубину скорби Спасителя Нашего о погибающих людях, но любовь к Нему, отдавшему жизнь Свою для нашего спасения, дает нам как бы некоторое право принять участие в том крещении, которым Он крестился. Его слова Апостолам Иакову и Иоанну: «Крещением, которым Я крещусь, будете креститься» к нам могут примениться, но не иначе, как при условии нищеты духовной, которая самое служение людям принимает, как дар от Господа, не заслуживающий личной награды.

Апостол Павел пишет Галатам: «Дети мои, для которых я снова в муках рождения, доколе не изобразится в вас Христос», и в нем мы можем узнать настроение сердца Его Небесного Учителя и принять указание о силе молитвы тех плачущих, которые будут утешены.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

Это Блаженство связано с трогательным рассказом Евангельским о ревности не по разуму учеников Христовых, которые хотели низвести огонь с Неба, чтобы истребить жителей Самарянских, отказывающихся принять Божественного Их Учителя. «Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа; ибо Сын Человеческий пришел не убивать души человеческие, а спасать» (Ев. Луки 9, 55–56). Иисус Христос этими словами определил значение кротости в греховном мире насилия, где много труждающихся и обремененных нигде не могут найти покоя душам своим; они постоянно должны вспоминать, что этот покой возможен только при условии учиться кротости и смирению Сына Человеческого, не имеющего, где голову Свою преклонить. Но как же нам понять Его слова, что кроткие наследуют землю? Когда Царь Саул надел на псалмопевца Давида свое оружие для борьбы с Голиафом, Давид от него отказался, говоря, что он к этому не привык. Но вступив в борьбу во Имя Бога, Давид победил Голиафа. Всеоружие Божие дает победу, всеоружие, о котором мы читаем в послании к Ефесянам 6, 13–18; поэтому наследники той земли, на которой Правда обитает, проникнутые Духом Христовым, ничего не имеют, но всем обладают.

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

В этом Евангельском Блаженстве нам открывается то настроение сердца, которое должно отличать детей Божьих от строгих исполнителей закона. В Ветхом Завете предписания закона должны были исполняться в любви к Богу и к ближним, но когда Единый Исполнитель закона Богочеловек соединился с немощными людьми, нарушающими закон, то невозможное для человеков сделалось возможным для членов Божественного Тела Господа Иисуса Христа. Он, воплощенная любовь, дал новую заповедь христианам любить друг друга, как Он их возлюбил, и, по выражению Апостола Павла, «любовь Христова объемлет нас рассуждающих так: если один умер за всех, то все умерли. А Христос за всех умер, чтобы живущие уже не для себя жили, но для умершего за них и воскресшего».

2 Коринф. 5, 14–15. Алчущие и жаждущие правды стремятся к соединению с Господом в Его мыслях, в Его чувствах, словах и делах как к пище для поддержания их духовной жизни, и в изнеможении от греховных проявлений на земле стремятся к источнику воды живой, к духу святому, утоляющему их жажду непрестанной молитвы. Истинно велико, драгоценно Блаженство алчущих и жаждущих правды, вкушающих в Святом Причастии хлеб жизни вечной.

Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

Милость торжествует над судом, говорит нам Господь в священном писании; и эта милость, оказанная ближним, должна обнять всего человека, его тело, его душу и дух. Она должна во всех своих проявлениях отражать милость, которую мы от Господа ожидаем для самих себя. Как в прошении молитвы Господней «хлеб наш насущный даждь нам днесь» мы просим Отца Небесного о всем, для нас необходимом в земных условиях нашей жизни, так и милостыня ближним нашим относится к их потребностям телесным. Но ум, сердце, все силы и способности душ человеческих тоже нуждаются в хлебе насущном, которого люди от нас ожидают в дружеских общественных сношениях с ними, и этими делами милосердия мы не имеем права пренебрегать. Для духовного милосердия мы сами по себе бессильны, и только в молитве, в постоянной горячей молитве о страждущих духовно Сила Божья открывается в немощи нашей. Мы, принявшие от Господа милость прощения наших грехов, радостно прощаем оскорбивших нас, и, принявши от Господа Его Слово для укрепления нашей немощи, передаем это слово изнемогающим. В сердце Иисуса Христа неисчерпаемый Источник духовных сокровищ, которыми обогащаются в молитве дети Отца Небесного.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

«Един Свят, Един Господь Иисус Христос во славу Бога Отца. Аминь», – воспевает Церковь, Невеста Агнца, и в сердцах членов этой Святой Церкви должен изобразиться Христос. Блаженные чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Они Бога узрят во Христе, с Которым Бог призывает их соединиться избранным Божьим путем, в Таинствах Его Церкви. Свойства людей различны, и различны тоже их духовные стремления, и во всем христианском мире это различие проявляется в разногласиях детей Божьих в жизненном вопросе веры. Многие ревностные христиане дают слишком большое значение церковным обрядам и строго судят людей, пренебрегающих ими, но для всех любящих Господа необходимо ясно различать, что не обрядами, а Таинствами Церкви Иисус Христос проявляет Свою Жизнь Воскресения. В чудной, бесконечной, вечной жизни на Небе мы увидим Господа как Он есть, увидим Его лицом к лицу. А в этом смертном теле на земле по опыту Апостола Павла, взирая на славу Господню, мы преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа.

Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

Господь наш Иисус Христос Миротворец, имеющий священство непроходящее, посему и может всегда спасать приходящих чрез Него к Богу, будучи всегда жив, чтобы ходатайствовать за них. Эти отрадные слова Священного Писания в Послании к Евреям должны были бы служить нам постоянным Источником утешения в различных искушениях скорбной земной жизни. Когда в упадке веры христианин говорит: «Я не могу собрать своих мыслей, я не могу молиться», то каким было бы для него облегчением вспомнить о том времени, когда Иисус Христос, видимо пребывая на земле, выражал лично Свое участие каждому страдальцу. Возлагая на каждого из них руки Свои, Он исцелял телесные страдания приходящих к Нему; а страдания душевные разве меньше пробуждали его сострадательную любовь? «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же» (Евр. 13, 8), – возвещает нам Апостол Павел, а Сам Господь, когда вознесся на Небо (Ев. Матфея 29, 20), оставил нам, членам Его Святой Церкви, обещание Своего пребывания с нами. По вере в Его Божественное слово, мы переживаем, что обитанием Духа Святого в сердцах наших мы можем еще ближе с Господом соединиться, чем люди, видевшие Его во время Его земной жизни. Когда же «мы не знаем, о чем молиться как должно, но Сам Дух ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными» (Римл. 8, 26). В книге Пророка Исаии Господь Наш Иисус Христос называется Царем Мира, а Он этот Божественный мир желает распространить на земле. Будем усердно просить Господа, укротившего бурю на море Галилейском, укротить страшную бурю страстей человеческих в море житейском Своим властным словом. Сердце Иисуса скорбит о недостатке нашей веры в Его Божественную власть на Небе и на земле, и молитва об укреплении нашей веры соделает нас соработниками Царя Мира.

Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное.

В этом Евангельском Блаженстве говорится о Правде Христовой, о Самом Христе, о Правде Вечной, а люди часто заменяют закон Христов Его Святой любви к ближним буквою закона, земными правилами и постановлениями. Изгнанные за правду человеческую и страждущие за свои убеждения тогда только могут быть участниками этого Евангельского блаженства, когда в одном духе с Иисусом и с Его учениками сохранят в сердцах своих любовь к восстающим против них. Превозношение самого себя перед другими людьми даже в тех обстоятельствах жизни, когда делами своими мы, по-видимому, стоим выше виновных, удаляет нас от Бога Милосердия. Вспомним о Принимающем с любовью заблудшихся, когда они возвращаются к Нему, как мы об этом узнаем в Евангельской притче в нежном укоре Отца к своему старшему сыну. Спаситель говорит нам: «Потому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою; и не иначе как после сострадательной молитвы о согрешающем мы получаем от Господа право указывать виновному на его грех. Но когда этот виновный нападает на нас, клевещет и несправедливыми обвинениями приносит нам страдания, тогда именно «зло надо побеждать добром» и молитвою за обижающих нас исполнить святое завещание Господа в Его нагорной проповеди Его ученикам. Если Господь находит лучшим путь скорбей в этой жизни для созидания «Царствия Божья внутри нас», то из Его рук, с верою в Его любовь принимая эти скорби, мы можем повторять с Псалмопевцем: «Благо мне, что я пострадал, дабы научиться уставам Твоим» (Псал. 118, 71). «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня; радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах». (Ев. Матфея 5, 11–12). Апостол Павел пишет Филиппийцам: «Вам дано ради Христа не только веровать в Него, но и страдать за Него». (Фил. 1, 29). В этих словах мы видим, что страдания за Христа как бы отличаются высшей степенью Блаженства от всех Блаженств, раньше возвещенных Иисусом Христом в глубоком значении Его дара Благодати. «Вам дано не только веровать, но и страдать», – возвещает много пострадавший за Христа Апостол Павел. По любви к Господу мы призваны идти тесным путем в Царство Небесное. Но есть различие между настроением сердца, которое покорно Воле Божьей переносить испытания и скорби земные, и настроением сердца, принимающего с детским доверием в мудрость и любовь Спасителя всё прямо, непосредственно, как дар, от Бога исходящий, или, вернее, как семя Божье, приносящее плод в земной жизни. Семя, посеянное на земной почве трудами пахаря, приготовлено по милости Господа, приносит плод на земле, и тот же самый закон в его высшем значении относится к семенам Слова Божья в смиренном, терпеливом сердце приносящем плод вторичный.

Закон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и смерти (Рим. 8, 2), силу этого закона духа жизни во Христе Иисусе не можем ли мы знать в отношениях сына человеческого с Апостолом Петром. Остановимся на главных чертах характера необузданного Симона. Он действовал, движимый впечатлениями, не отдавая себе отчета в правильности или неправильности слов, желаний и действий своих. Видя Иисуса, приближающегося к бедствующим своим ученикам, ходя по морю, он стремительно говорит: «Господи! если это ты, вели мне прийти к Тебе по воде», но порыв веры душевного человека длится недолго, возбужденность чувства, в котором участвуют кровь и нервы, не может устоять против волн бушующего моря житейского, и внешние препятствия берут верх над высшей силой веры в духе человека. Когда Петр взглянул на волны моря Галилейского и уклонился взор его от Иисуса Христа, то начал утопать и закричал: «Господи! спаси меня!». Иисус тотчас же протянул ему руку и поддержал его, но любящее сердце Петра не страдало ли скорбью небесного его Учителя при его маловерии. Закон духа жизни во Христе Иисусе основан на глубоком доверии в Его любовь, а этот закон был нарушен Петром.

III. О двух заповедях, в которых состоят весь закон и пророки

Господь сказал о грешнице плачущей у ног Его: «Прощаются грехи ее многие, за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит». Соединение любви к Богу и любви к ближним такое тесное, неразрывное соединение, то можно сказать о каждом человеке, потерявшем мир душевный, что главная причина его скорби и тревоги нарушение заповеди любви.

IV. Сестрам милосердия[52]

«Назовите эту Общину именем Марии Магдалины: она первая возвестила людям радость Воскресения Христова».

Эти слова Митрополита Платона, бывшего тогда Архиереем Псковской Епархии, считаю верным указанием того духовного дела, к которому Господь призывает Общину Сестер Милосердия, находящуюся среди сельского населения.

«Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За всё благодарите: ибо такова о вас воля Божия, во Христе Иисусе».

Молитвенное настроение сердца должно предшествовать всякому проявлению деятельности Сестры Милосердия, так как «плод правды в мире сеется у тех, которые хранят мир». (Иак. 3. 18). А мир даруется Воскресшим Господом нашим Иисусом Христом. Особенно важно для старшей Сестры Общины глубокое сознание, что она во имя смиренного и кроткого Иисуса Христа, Спасителя нашего, призвана руководить другими Сестрами, и сама каждый день должна просить у Господа мудрости, сходящей свыше (Иак. 3–17). Какого бы рода трудности ей ни встречались в течение дня, пусть она их примет как часть того хлеба насущного, о котором молилась прошением Молитвы Господней, примет прямо от Господа, не бросая ответственности своей нравственной тяжести на других людей.

По немощи человеческой приходится переживать болезни и неприятности, которые раздражают нервы, возбуждают впечатлительность. Хорошо в таком случае Старшей Сестре временно прекращать свои занятия и отношения к другим Сестрам, пока чтением Слова Божия и уединенной молитвой не испросит она у «Господа Его Духа, и общения с Иисусом Христом, для исполнения Его воли. Молитва к Господу об очищении сердца скоро будет услышана, и тогда Сестры, обращаясь к старшей Сестре, будут через нее руководимы Небесным Учителем.

Во всех вопросах, где затрагиваются земные выгоды Общины, Старшая Сестра, раньше, чем советоваться с людьми, должна просить совета Господа в молитве, не полагаться на разум свой, и во всех путях своих познавать Его (Пр. Сол. 3, 5, 6). Корыстолюбие так свойственно человеку, что он способен из ложно понятого усердия перенести эту страсть в благотворительное учреждение. Сестры Милосердия должны всегда ставить заботу о детях, больных и страждущих выше своих собственных желаний, удобств или выгод. Когда дело идет о приобретении денег для расширения деятельности Общины, необходимо придерживаться дозволенного Господом, а не средств, изобретенных людьми, для достижения так называемых благих целей.

Все средства человеческие, не согласные с Духом Христовым, не должны быть допущены в управление дома, посвященного Господу.

Для поступления в Общину необходима чистота побуждений, чтобы не препятствовать Милосердому Спасителю приготовить испытуемую к благословенному служению Сестры Милосердия. Греховное сердце человека только постепенно очищается. Из опыта многих подвижников и подвижниц видно, что для сердца, смиряющегося перед Господом, поверка своих мыслей, чувств и желаний с Словом Божиим всегда открывает волю Божию, в меру искренности, с которой человек обращается к Богу, молитвенно испрашивая исполнения над ним этой воли святой.

День за днем, и шаг за шагом озарен наш путь земной. Слово Божие – светильник в руке верующего не в смысле озарения пути на длинном протяжении. Для подвигающегося вперед освещаются только ближайшие шаги его. Исполнение заповеди Божией о воскресном дне как дне Господнем, приготовляющем нас к возвещению радости Воскресения Христова, желательно бы особенно положить на сердце Сестрам Общины св. Марии Магдалины. Благодарная молитва Воскресшему в начале дня и после радости церковного Богослужения хранение мыслей своих во все часы дня от всего, не согласного с Духом Христовым, послужит для них духовным укреплением на всю неделю.

Господь подает нам великую помощь в навыке ежедневно засыпать с молитвой и Словом Божиим. В ночные часы беспомощности воли Слово Божие защищает нас от нападения врага. Тогда и первою мыслию нашей в начале дня мы радостно обратимся к Возлюбленному Господу нашему с молитвой, чтобы каждый час дня был бы часом послушания Святой воле Его. В течение дня, для обновления сил духовных, все, посвятившие жизнь свою Господу, испытывали необходимую потребность оставаться наедине с Богом, в чтении Слова Божия и молитве. Без этого, хотя и короткого перерыва обычных занятий, существует опасность забыть, что ветки истинной Виноградной Лозы без Него, Источника Силы, не способны приносить пользу людям.

Спаситель указал нам, в чем заключается препятствие к миру душевному, к которому Он нас призывает (Ев. Мат. 11–28, 30). Утрата кротости и смирения – настоящая причина тех смущений и скорбей, которые мы приписываем людям.

При живой вере в любовь Спасителя нашего, внутренняя жизнь человека озаряется таким светом, что легко становится узнавать проявление Его любви во всех трудностях жизни. Господь воспитывает нас для неба Ему Одному известными путями; и Тот, Который Сына Своего не пощадил, но предал его за всех нас, как с Ним не дарует нам и всего! (Римл. 8–32). Драгоценно пред Богом личное общение души с Спасителем нашим. Когда Господь видит в сердце человека искреннее желание следовать за Ним, то Он расширяет это сердце любовью Христовой к людям и живым общением с ними.

Путь смирения, который указывает Милосердый Спаситель, исполняет сердце благодарностью к Нему и Служителям Его Святой церкви, о молитвенном единении с которыми мы должны ежедневно просить Господа. Есть большая разница между делами и трудами, о которых пишет св. Апостол Павел, что не он их совершал, а Благодать Божия, которая жила в нем.

Наша свободная воля должна быть вполне предана воле Воскресшего из мертвых Богочеловека Иисуса Христа, и по мере этой преданности мы с большей или меньшей силою переживаем духовный закон новой жизни, принятой нами во Святом Крещении и укрепленной соединением с Господом в приобщении Святого Тела и Крови Христа, Спасителя нашего.

Благодатью вы спасены, чрез веру, и сие не от вас. Божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился. Ибо мы Его творение, созданы во Христе Иисусе на добрые дела, которые Бог предназначил нам исполнять (Еф. 2, 8–10). Эта истина не скоро постигается, и в течение многих лет человек старается угодить Богу своими личными делами, которыми вольно и невольно похваляется. Скорбит, что хвалится ими, борется против гордости духовной, которая в различных видах проявляется в жизни, и только победою Иисуса Христа над грехом спасается от самого себя, никогда не считая себя достигшим до какой бы то ни было степени совершенства. И тогда смирившийся пред Господом грешник усердно молит Его сохранить в нем дары Божии в чистоте, так как ведомо Господу, что бессилен сам человек сохранить их в себе. Пусть Господь для исполнения этой горячей молитвы нашей открывается нам в возрастающей вере нашей в Него.

Немощная молитва наша, соединенная с горячей молитвой служителей церкви Христовой, – восходит к Господу. Сила ходатайства за нас предстоящего у Алтаря служителя церкви проявится в духе молящихся чудесами Милосердия, совершаемыми Господом в сердцах их, а потом сила эта как бы чудным покровом спустится на все чувства, помышления, намерения и дела наши.

Благодать Божия, дарованная служителям церкви Христовой, есть общее достояние членов Тела Христова, соединенных с ними в Таинствах церкви. О, наш Воскресший Милосердый Спаситель так живо, так радостно через них проявляет Свою волю в тех добрых делах, которые Бог предназначил нам исполнить! Именно нам, не отдельным ничтожным личностям, а нам, как членам Единого Тела Христова, управляемым, руководимым Главою нашей, Господом нашим Иисусом Христом.

Прославлять Его Святое Имя, искать единой Его славы в молитвенном общении и единении со служителями церкви, молящимися о всех людях от края и до края вселенной, не есть ли путь возвещения радости Воскресения Христова?!

V. Больные в тюрьмах

Церковь словами своего небесного Учителя может ответить требующим ее вмешательства в дела житейские: «Кто поставил Меня судить или делить вас?» (Лука XII. 24). Но есть область, в которой близко сталкиваются, как бы в общем деле, законы земной жизни и законы жизни вечной. Это – область тюремных больниц.

К сожалению, беспомощное состояние больных, страдающих в тюрьмах, так мало известно христианам, не посещающим тюремные больницы, что можно сказать: до сих пор еще не отменены над больными в тюрьмах смертные приговоры…

Тюремное начальство, насколько мне известно, не имеет права оставлять страдающих чахоткой и другими хроническими неизлечимыми болезнями в тюремной больнице, – и вот, в зимнее время, выпускается на волю изнуренный болезнью человек, совершенно не способный к работе, не имеющий родных, не имеющий места, где бы мог, хотя короткое время, отдохнуть после заключения в тюрьме; здесь является вопрос об этих обреченных на смерть страдальцах в тесной связи с тяжким пробелом христианской заботы о них.

Больные, выходящие из тюремных больниц, в редких случаях посылаются в городские больницы, настолько всегда переполненные, что врачи бывают вынуждены выписывать не только неизлечимых больных, но даже и излечимых хроников, в случаях острого заболевания, где требуется неотложно медицинская помощь и уход для облегчения страданий. А что же делать с теми, которые должны были освободить места, и остались без призора и помощи?

Богадельни, благотворительные общества, благотворительные люди, в большинстве случаев, не отказываются принять участия в судьбе неизлечимо больных, не бывших в тюрьме; но когда такие страдальцы, лишившиеся честного имени, не находят поддержки в родных, таких же бедняках, как и они сами, то им предстоит, с точки зрения человеческой, неминуемая гибель. По окончании наказания в тюрьме они отправляются на родину, где они почти и не жили, или этапным порядком в то общество, к которому они были приписаны.

Для выходящих из тюрем существуют так называемые проходные билеты, в которых значится, что принимающий этого бывшего арестанта с проходным билетом подвергается штрафу, если продержит его у себя более суток.

Отсылаемые на родину этапным порядком, по крайней мере, не терпят голода, пока будут доставлены на родину. Люди той и другой категории, доставленные в тот город или волость, к которым они приписаны, не имеют в большинстве случаев там ни родных, ни знакомых, ни средств к существованию и бывают поставлены в такое безвыходное положение, что становятся рецидивистами. И повторяется для них переход из тюрьмы в тюрьму, путешествие по этапу или с проходным билетом, по которому они лишены возможности что-либо себе заработать на дневное пропитание.

Как может быть встречен в этом обществе неизлечимо больной, не способный прокормить себя и требующий иногда ухода от людей, пренебрегающих им, для которых он является тяжелым, невыносимым бременем?

Когда эти неизлечимо больные подлежат высылке из Петербурга, то им предоставляется право выбирать город, в котором, им кажется, легче прожить; но если там не найдется человека, которой мог бы принять в нем христианское участие, поместить его в богадельню и оказать материальную помощь, то в городе, как и в деревне, такого страдальца ожидает гибель неминуемая, не только относительно страданий физических, но и души, ожесточенной, озлобленной, не встретившей христианского участия в среде людей, называющих себя христианами. При недостатке верных статистических сведений о количестве больных и переполненных тюрьмах России, можно предположить, что число этих страдальцев в XX-м веке очень велико. Но ведь и для них, как и для нас, существуют вечные законы в области христианства!

Когда Господь наш Иисус Христос был на земле, Он обещал дать покой каждой душе труждающейся и обремененной, без различия скорбей, болезней или трудностей; тогда не могло быть речи о неизлечимо больных, так как Он, возлагая на каждого из них руки, исцелял их (Лука, 18, 40). Слово Божие открывает нам, что Иисус Христос вчера и сегодня, и во веки Тот же (Евр. XIII, 8). Мы, земными нашими глазами, не видим Его, творящего дела милосердия над всеми труждающимися и обремененными; но имеем ли мы право сомневаться, что Он, Господь наш, желает совершать теперь те же самые дела милосердия, которые совершал во время земной жизни Своей? Если мы любим Господа больше всего в мире, то для нас будет величайшею радостью проявлять милосердие Иисуса Христа в нашей жизни. Ведь мы члены Его Божественного Тела, Церкви Святой; ведь Он, как глава тела Своего, распределил между нами те добрые дела, которые предназначил Он исполнить каждому из нас (Еф. II, 10).

Пророк Елисей, для оздоровления вредной воды, бросил в нее соль; эта соль, – по евангельскому указанию в словах Спасителя: «Вы соль земли», – прямо относится к членам Церкви Христовой, в особенности же к служителям Его святой Церкви, которым Господь сказал: «Как послал Меня Отец, так Я посылаю вас». И сказав сие, дунул и говорит им: «Приимите Духа Святого» (Иоан. XX, 21, 22).

Закон земной карает преступника, но самый строгий приговор над ним не может сравниться с мучением его пробужденной совести, когда он, одинокий, больной, заключен в тюрьме. Целый ряд соделанных беззаконий восстает в его памяти, он бессилен отогнать призраки людей, загубленных в его преступной жизни, и не видит он исхода страданиям, приводящим его к отчаянию. Может быть, воспоминания о томящейся его матери, и о храме Господнем, куда в детстве приводила его мать, являются проблеском света в его душевном мраке, – но, после долгих лет, проведенных без молитвы, без чтения слова Божия, легко ли преступнику в своем одиночестве поверить в беспредельную великую любовь Доброго Пастыря, ищущего заблудших овец Своего стада?

Никакие человеческие утешения не помогут ему в часы невыносимых мучений, от которых многие несчастные ищут спасения в самоубийстве.

Один только Господь, в лице служителя Церкви Христовой, силен спасти погибающих. Болезнь, Богом посылаемая преступнику, не есть ли указание Божие, что область правосудия земного нуждается в той милости, которая «превозносится над судом?» (Иаков, II, 13). В христианском государстве эта милость не будет отвергнута, когда рука Божия, давлением тяжкой болезни, отдаст виновного материнскому попечению Церкви.

Для пастырей Церкви Христовой болезнью преступника открывается дверь, через которую они могут проникнуть и найти доступ к ожесточенным сердцам. При этом необходимо вспомнить, что подобно тому, как опытный хирург не может в трудных операциях обойтись без помощников, так точно и пастырь церкви не может оставаться одиноким в духовных трудах, превышающих естественные силы человека. О, да пошлет Господь жнецов на жатву Свою в тюрьмах, и да познает неверующий греховный мир несокрушимую силу любви Христа, Спасителя нашего! В 25-й главе Евангелия от Матфея мы читаем: «Алкал я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня». Теперь, в условиях земной жизни, мы можем оправдывать себя, не узнавая Сына человеческого в Его меньших братьях и сестрах, но приближается день, когда это оправдание будет отнято от нас.

Мы предстанем тогда пред Господом вместе с страдальцами, через которых могли приблизиться к Господу, живя на земле. Теперь у нас есть еще возможность им послужить, теперь еще открыт перед нами путь покаяния. Вспомним, что этим путем Иоанн Креститель приготовлял народ Божий принять Спасителя, и сам Господь говорит нам знаменательное слово: «Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное». Оно приблизилось к нам сошествием Духа Святого, обитанием Господа Духа Святого в сердцах верующих, любящих Бога нераздельным сердцем детей Божиих, членов Тела Иисуса Христа. Царствие Божие внутрь нас есть, и возрастание этого сокровенного царства, проявление тайного, которое соделается явным, будет исполнением молитвы, которую заповедал нам совершать Сын Человеческий Господь наш Иисус Христос. И то великое дело, для которого Бог воплотился, великое дело спасения погибающих, откроется нам в такой широте и долготе, глубине и высоте, и в превосходящей разумение любви Христовой, что призыв молитвы о жнецах на жатву Христову в тюрьмах является неотложным призывом для ограждения нашей родины от тяжких бедствий, заслуженных грехами нашими. Молитву о жнецах заповедал нам Иисус Христос. Представим себе тюремную больницу, в которой послушники монастырские, по свободному призванию, желали бы заменить наемных служителей, фельдшеров, надзирателей, под руководством иеромонахов, вместе с ними согласившихся на добровольный подвиг затвора в тюрьмах. Не открылось ли бы нам воочию тогда, что невозможное человекам, возможно Богу (Матф. IX, 8)?

Чудная картина путей Божиих могла бы развернуться перед нами! Вот, ожесточенный преступник тяжко страдает от мучительной болезни. Брат милосердия, монастырский послушник, нежно заботится о нем, и огонь любви Христовой, которым проникнут смиренный ученик Бога любви, смягчает сердце страдальца. Безмолвно ухаживает за ним его брат во Христе, всеми силами стараясь облегчить телесные страдания его, и, наконец, после долгих бессонных ночей, больной засыпает, окруженный духовным веянием молящегося о нем брата милосердия. В горячей молитве ученик Христа просит Господа поручить Своим Ангелам удалить, отогнать от страдальца злых духов, так долго терзавших бедную душу. После облегчившего его сна, больной открывает глаза и видит у своего изголовья молящегося ученика Христова, – и луч Божественного света озаряет темницу погибавшей души. Молитва покаяния услышана Спасителем, и Ангелы Божии радуются о кающемся грешнике. «Милость превозносится над судом». – И не увидим ли мы преступника, который был мертв и ожил, в монастырском храме, молящегося вместе со смиренным братом, в немощи которого сила Божия совершилась.

VI. Обращение каторжника[53]

«Я встретилась с Михайлом в больнице Литовского замка, когда уже чахотка была развита в нем в довольно сильной степени, а подле него лежал тоже чахоточный больной Максим, с которым он любил разговаривать о прежней жизни своей, когда он был ефрейтором в полку и первым зачинщиком в разных худых делах, которых долгое время начальство его не замечало. «Умел я хорошо концы хоронить, – прибавлял он, – да к тому же, как же начальству подозревать меня в воровстве, когда я был на счету особенно благочестивого человека. Я хорошо знал церковную службу, пел на клиросе, и всегда мог заметить, когда дьячок пропустит какой тропарь, или какое слово в чтении канона, во время всенощной». При этих рассказах на меня неприятно действовало хитрое и самодовольное выражение лица Михайлы.

Он хвалился своей ловкостью и уменьем обманывать людей. Но, по временам, когда он слушал Евангелие, точно свет Божий разгонял всю темноту его греховных наклонностей.

Я не знала, какое преступление совершил Михайла, и мне жалко было расстраивать больного тяжкими воспоминаниями того, что он перестрадал на каторге. Я знала только, что он беглый каторжник. Но представился случай, когда Михайла сам заговорил о своих преступлениях. По просьбе Михайлы я принесла ему помянник, и он мне диктовал имена усопших, о которых просил священника помолиться. После имен своих родных, он задумался, слезы показались на его глазах, и он сказал: «Запишите Андрея и Феодора, которых я зарезал, когда бежал из каторги». А потом начал с оживлением рассказывать. «Ведь вы не знаете, как я и в каторгу попал. Любил я разгульную жизнь с товарищами, а денег не хватало, вот и приходилось воровать и, как я рассказывал Максиму, долго никто про меня худого не думал, и старался я, чтобы меня начальство никогда пьяным не видало. Но пришла такая беда, запили мы с товарищами, да и задумали пойти к богатой старушке, по соседству наших казарм. Думали, найдем ее одну, а как только забрались к ней в дом ночью, и видим, что она заметила нас, тут, как ее задушил, – не помню, а когда после похмелья очнулся, уйти было некуда, меня арестовали. Вот и судили меня. Да не по-нынешнему, а по прежним строгим законам. Когда же на площадке прочитали приговор, услышал я, как мать громко вскрикнула; а потом узнал, что ее мертвую подняли. Тут уж очень жутко стало мне, а что пришлось перенести после, даже страшно рассказывать. Сам не знаю, как остался жив, после наказания. Да еще в дороге, пока дошли до золотых приисков, и голоду, и холоду, всего натерпелись вдоволь. Спасибо добрым старушкам, которые, бывало, придут в острог, по дороге, принесут калачей, копеечек; а другой раз и чайку и сахару принесут несчастненьким, в тех городах, через которые мы проходили. Долго, долго шли мы, и, наконец, конвойные передали нас в Сибири надзирателю шахты, не человеку, а зверю в образе человека. Он только и думал, как бы каждого из нас совсем извести, прибавляя тяжести и мучения к трудной, урочной работе. Пищи едва хватало, чтобы не умереть с голода. Придем, бывало, с работы, еле ноги волочим, а он спать не дает. Придумывает ночью работу. Вот у нас терпенья и не хватило. Убьем его – советовал я товарищам. Они и согласились. Никогда не забуду этого дня, как всё было там ужасно, в этих золотых приисках. Не с одним только надзирателем пришлось нам дело иметь. Он ведь нас боялся; один к нам не ходил. Да где уж нам рассчитывать было, что после будет. Надзирателя мы убили, а потом пошла перестрелка. Многих из нас поймали, а я с Василием убежал. И так мы целый год пробирались в Петербург. Каждому, кто нас встретит, можно было, как беглых каторжников, нас застрелить, и за такое убийство никому не надо было отвечать перед законом. Находились люди, которые не знали, что мы беглые, или из жалости покормят нас, а уж редко, редко бывали мы сыты, так что бедный Василий совсем уж на дороге ослабел. Попали мы один раз в ущелье. Видим, едут купцы. Такие смелые. Провожатых не взяли, а только заметно, что есть у них оружие. Я и говорю Василию: смотри, один из них задремал, ружье лежит в ногах, взять можно. Проезжают они близко, совсем близко от нас. Лошади тихо едут. Бросился я в кибитку, да прямо за ружье. Я выстрелил, но не сразу убил одного купца, пока Василий с другим хотел справляться. Но где ему, слабому такому. Мне пришлось за раз бороться с двумя людьми, и уже невмоготу было защищать Василия, которого задушил один из раненых купцов. Жалко мне стало Василия, да делать нечего. Нужен был мне паспорт, нужны были деньги этих проезжающих.

Достал я их, а что после было – не знаю; должно быть, умерли, оставшись одни на дороге. Прибыл я в Петербург, стал разыскивать своего отца. Узнал, что он умер. И пришлось под чужим именем искать работы, устроить свою жизнь. Зашел я раз в трактир чайку напиться, а тут сидит человек рослый, силач такой, да как начнет на меня глядеть, точно что припоминает. Неловко мне стало. Хочу уйти; встал, не допил стакана чая, а он за мною, да как схватит меня и говорит: «Ты беглый каторжник». Я так и обмер; точно в какую-то пропасть падаю и думаю, теперь, значит, Бог от меня отступился, должен погибнуть. – Посадил меня силач с собою на извозчика, и вижу, что из его рук мне не освободиться, а он вдруг ко мне обернулся, да как-то добро на меня взглянул. Подъезжаем мы к участку, а он говорит: «Выпустить тебя не могу, а все-таки жалко тебя. Возьми два рубля на горячее». От этого слова душа встрепенулась, – не забыл меня Бог, не отступился от меня. Будет, что будет, а Бог не даст совсем погибнуть», – окончил свой рассказ Михайла.

Мало-помалу мы ближе сошлись, и он рад был, когда я читала ему Евангелие. Наступил Великий пост, и он мне объявил, что вместе с Максимом они будут говеть по-монашески, и что необходимо ему иметь каноник. Сначала я отказала ему в этом неразумном требовании, старалась ему доказать, что при его слабости и слабости Максима они совсем не могут поститься и не должны себя утомлять чтением акафистов и канонов. Но Михайла с такою настойчивостью и упорством просил у меня этой церковной книги, что я имела слабость уступить его желанию, в чем себя и упрекала, видя, как мои бедные больные изнуряют себя голодом и утомляют себя чтением. Наступил день, в который они ожидали священника в больнице со Святыми дарами. В этот день я пришла к ним, но, к ужасу моему, раньше, чем войти в палату, услышала такие ругательные слова и проклятия от задыхающегося от гнева и болезни Михайлы, что страх меня охватил за него. Как только я подошла к его постели, Михайло мне сказал: «Вот и труды наши все пропали, батюшка отказался к нам прийти». И тут опять посыпались такие безбожные слова, что я должна была молча уйти, понимая, что никакого разговора с Михайлом невозможно было иметь, пока не пройдет припадок его гнева. Раньше, чем уйти из больницы, я вошла опять в его палату, но на его искаженном, свирепом лице выражалась такая боль, и он настолько ослабел после вспышки неукротимого гнева, что я говорить с ним не могла, а только горячо за него помолилась. На другой день он так был слаб, что только кивнул мне головою, когда я с ним заговорила о милосердии Спасителя, Который не допустил священника прийти к нему, зная, что при его настроении сердца Святое Причастие не могло бы послужить ему благословением. Сказала я ему тоже, что через неделю я попрошу священника к нему прийти со Святыми Дарами. При этих словах опять буря поднималась в Михаиле, и он с трудом проговорил: «Не придет, не придет». Когда он успокоился, то начал мне предлагать много вопросов, как бы приготовляясь к исповеди. Его особенно поразила мысль, что ни в каком случае нельзя скрывать от священника на исповеди тех грехов, в которых человеку стыдно сознаться; так как, по словам Михайлы, он никогда не говорил правды, когда исповедовался, то нелегко ему было прийти к сознанию необходимости чистосердечной исповеди. Милосердный Спаситель видимо действовал на его бедную душу и Сам приготовлял к соединению с Ним в Св. Причастии. В этот день я в тюрьме Литовского замка встретила престарелого священника, который сказал мне, что давно не слышал он такой страшной исповеди, как исповедь Михайлы, но что теперь благодарит Господа за то чудо милосердия, которое Он совершил над несчастным беглым каторжником. – Когда я увидала Михайлу, меня поразило его радостное, преображенное лицо. Он был весел, как ребенок, благодарил Бога Спасителя за милость Св. Причастия и не знал, как выразить свою радость и благодарность, точно у него не доставало слов, чтобы передать мне, какая сделалась в нем перемена.

С этого дня воспоминание милости Спасителя удерживало Михаила от его вспышек гнева и других греховных проявлений. Когда искушение его одолевало, достаточно было напомнить ему, что он огорчает этим Спасителя, чтобы удержать его от греха. С приближением весны Михайла, видимо, начинал слабеть, и при последнем нашем свидании он уже перед смертию готовился к Св. Причастию. Священник стоял перед ним и начал читать молитву, когда Михайла приподнял свои ослабевшие, исхудалые руки и, задыхаясь, с трудом повторял: «Погодите, погодите…». Мы подошли к нему, и он сказал: «Надо позвать Якова из 3-й палаты, я вчера сказал ему обидное слово». Просьба умирающего была исполнена, и больной Яков, еле передвигая ноги, был подведен к постели Михайла. Они оба со слезами обнялись и просили друг у друга прощения. На другой день я уже не застала Михайлы в больнице, – он ночью умер, и его отнесли в покойницкую. Я приподняла грубую простыню, покрывавшую лицо Михайлы, и мирное, радостное выражение этого лица было живою проповедью о милосердии Господа, призвавшего его от бездны грехов в обители вечного блаженства».

Нужны ли комментарии к этому рассказу!

Вчерашний злодей, спокойно убивавший своих ближних, терзается сегодня угрызениями совести при одной мысли о неосторожно брошенном товарищу обидном слове.

VII. Примирение с Богом[54]

В небольшом уездном городке жил старик доктор, которого звали Гавриилом Павловичем Сидоренко: он очень любил цветы и растения и имел при своем домике небольшой, но очень хороший сад с тепличкой, в которой было много редких растений. Так как доктор имел в городе большую практику, то не мог посвящать много времени своему любимому занятию и держал для этой цели садовника, человека, знавшего свое дело, но, к сожалению, очень самонадеянного. Однажды доктор получил от своих знакомых в подарок редкие заграничные растения с наставлением, как за ними ухаживать. Позвав садовника, Ивана Карповича, он отдал ему растения, рассказав, как с ними обращаться. Садовник очень обиделся, что его знаниям не доверяют, и решил все-таки, несмотря на наставления доктора, вести самостоятельный уход за деревьями. Последние же требовали за собою специального ухода, с которым Иван Карпович не был знаком, и потому деревца начали заметно хиреть. Спустя некоторое время доктору захотелось взглянуть на новых питомцев, и он зашел в сад. Деревья имели очень жалкий вид и совершенно погибали, будучи лишены правильного за ними наблюдения. Гавриил Павлович стал упрекать садовника в его самонадеянности и непослушании, говоря, что деревья погибли по его вине, из-за его упрямства. Иван Карпович вспылил, ему не понравилось замечание хозяина, и он наговорил ему дерзостей. Без того огорченный доктор отказал ему от места. Положение садовника было незавидное. Дома была жена и двое детей; средств к жизни, кроме жалованья, не было; он надеялся, что соседние помещики дадут ему занятие и потому, нимало не смущаясь, оставил место у доктора.

Домашние были очень огорчены, узнав, что он поссорился с доктором Сидоренко и теперь остался без места. Иван Карпович считал себя настолько обиженным, что решился не кланяться прежнему своему хозяину и никогда больше с ним не говорить. Доктор же, проезжая мимо переулка, где жил садовник, всегда поворачивал голову в другую сторону, хотя дочь садовника Катя часто его караулила, надеясь, что он с нею заговорит.

Иван Карпович предлагал свои услуги соседним помещикам, но нигде не мог найти себе занятия. Заработанные деньги мало-помалу уходили, зима наступила холодная, дров купить было не на что, и хотя жена его Лиза не жаловалась, но грустно становилось Ивану Карповичу смотреть на нее, когда она, сидя в нетопленной комнате, закутывала платком свою маленькую дочь Марусю, а Катя накрывала на стол с грустным личиком, зная, что кроме картофеля ничего не будет к обеду. Пришлось Кате эту зиму остаться дома, так как не в чем было ходить в школу, не на что было купить башмаков. Ивану Карповичу досадно становилось, глядя на жену и на Катю, ему постоянно казалось, что они его обвиняют, но зато веселенькая Маруся по-прежнему протягивала отцу ручонки, смеялась, когда он брал ее на руки и высоко подымал; она даже старалась сказать «папа», хотя на первом слоге «па» всегда останавливалась, чтобы засмеяться или поцеловать отца. Не будь Маруси, Иван Карпович пожалуй бы нашел дорогу и к питейному дому, но мысль об этом ребенке его останавливала и напоминала ему о Боге. «Семья голодает, надо искать работы; пойду в другой уезд», – решился Иван Карпович и, простившись с женой и детьми, пустился в дорогу, обещая вернуться через четыре дня.

Дня через два после ухода отца Маруся стала кашлять и всю ночь металась в жару. Лиза надеялась, что ей сделается лучше от капель, которые еще раньше ребенку прописал доктор Сидоренко, но лучше не было. «Пусти меня, мама, к Гавриилу Павловичу, мама дорогая, он Марусеньке поможет».

– Нет, Катюша, папа рассердится, да ты и сама говорила, что доктор Сидоренко отворачивается в другую сторону, когда ты с ним встречаешься на улице.

Прошел день-другой, а Марусе становилось всё хуже и хуже; деньги, оставленные отцом, уже все вышли, а сам он не возвращался к обещанному сроку. Плакала бедная Лиза, держа на руках больного ребенка, да и говорит Кате: «Пойди к доктору, неужели он не пожалеет моей бедной Марусеньки». Вся запыхавшись, бежала девочка по улице. Из окна ее увидел доктор Сидоренко и сам пошел открыть ей дверь.

– Маруся больна, Вы к нам придете, правда придете, – упрашивала его Катя.

Доктор молча надевал шубу и уже готовился с нею идти. Какая-то небывалая грусть была у него на лице, а когда он увидел, как страшно похудела маленькая Маруся, как холодно было в комнате, где плачущая измученная Лиза сидела, держа больного ребенка на руках – слезы навернулись на глазах его. Он внимательно осмотрел ребенка, прописал рецепт, дал деньги Кате, чтобы достать из аптеки лекарство, и сказал Лизе:

– Вам необходимо отдохнуть, иначе Вы сами захвораете. Давно ли заболела Маруся?

– Теперь уже третий день, как она кашлять начала, – отвечала бедная мать. – Эту четвертую ночь не знаю, как проведу, у меня так сильно болит голова, что я с трудом глаза открываю.

– Отдохнуть Вам необходимо, – опять заговорил доктор. – Попросите одну из ваших соседок, попросите посидеть с больным ребенком эту ночь.

– Нет, нет, никому не доверю своего ребенка.

– А мне его доверите? – спросил доктор, взяв Марусю на руки.

– Да ведь Вы не можете всю ночь с нею остаться, – возразила Лиза.

– Отчего же не могу, останусь, да еще Бога благодарю, что он дает мне возможность послужить этой бедной крошке, которая отчасти по моей вине захворала. Господи, прости наши прегрешения! Да где же это Катя, так долго лекарство не приносит; да вот она, кажется, и идет.

Маруся жалобно стонала и металась в жару, доктор отдал ее матери, погрел в руках стклянку с лекарством и бережно, одной рукой поддерживая головку ребенка, влил ей лекарство в рот.

– Поставьте самовар, чтобы теплая вода была у меня под руками, а потом уходите обе наверх и спите; если Марусе что понадобится, или, сохрани Бог, станет хуже, я вас разбужу.

После второго приема лекарства больной ребенок сделался поспокойнее, и Лиза не противилась больше увещаниям доктора и прилегала отдохнуть. Доктор Сидоренко ходил тихими шагами по комнате, укачивая свою маленькую больную, когда в ночной тишине послышались шаги у самых дверей дома. Долго дверь не отворялась. Иван Карпович стоял в недоумении, не понимая, отчего в такой поздний час горит лампа в комнате. Он печально возвращался домой, жалея, что приходится будить жену и сообщить ей неприятную весть, что никакого места не нашлось, и что, проходя мимо квартиры своего бывшего хозяина, он с злобою в сердце упрекнул его в своем несчастии.

И вот, подходя к дому, он в такой поздний час видит огонь в квартире. Что бы это значило?

В это время Лиза проснулась и услыхала шаги мужа и выбежала его встречать.

– Тише, тише, Ваня, Маруся засыпает.

– Маруся, что с нею, – вскрикнул испуганный Иван Карпович, – разве она больна?

– Да, очень была больна, я боялась, что ты ее уже не застанешь, но добрый доктор ей помог; теперь он меня уложил спать, а сам сидит с ребенком.

Обогревшись немного, Иван Карпович подошел к двери комнаты, где лежало его дитя. Маруся спала на кресле, обложенная подушками, а около нее старик доктор стоял на коленях и молился. Тихо подошел к нему Иван Карпович и тоже стал молиться. Они посмотрели друг на друга и оба поняли, как много они были виноваты перед Богом, и как это бедное дитя пострадало от их вражды.

– Простите меня, Гавриил Павлович, – первый заговорил бедный отец, – что от моего упрямства погибли Ваши растения, и я так долго не извинялся перед Вами.

– Прости нам обоим Господь, – сказал со слезами на глазах добрый доктор Сидоренко, – мы оба согрешили, а через наши грехи эта крошка пострадала, лучше бы все растения пропали, а Маруся была бы здорова. Простудилась она бедняжка в нетопленной комнате, а мне хотя бы догадаться, что дров у Вас нет, и детей не пришел проведать. Не по нашим грехам Бог милостив с нами; видите, как теперь Маруся тихо заснула, жар у нее уменьшился, Бог даст, поправится. А ты завтра ко мне приходи, Иван Карпович, место твое не занято.

– Бог даст, больше ссориться не будем.

Утром усталый, но довольный возвращался домой наш добрый доктор Сидоренко. Скоро семейство Ивана Карповича зажило по-прежнему и даже, вернее, лучше прежнего. Маруся сделалась особенной любимицей Гавриила Павловича, который, глядя на нее, говорил: «Это дитя Божие многому меня научило».

Этим рассказом заканчивается собранный нами материал о литературной деятельности княжны М. М. Дондуковой-Корсаковой. Несомненно, однако, материал этот далеко не исчерпан, и дополнить его – составит задачу почитателей памяти усопшей княжны.

10

Такова была жизнь княжны Марии Михайловны Дондуковой-Корсаковой. Как я ни старался всматриваться в психологию этой жизни, как ни старался видеть за внешними ее выражениями то, что их вызывало, я чувствую, что духовный облик усопшей княжны нарисован мною с недостаточной полнотою и не передает той красоты, какая приковывала внимание, мимо которой нельзя было пройти, чтобы не остановиться.

Жизнь княжны Дондуковой говорит нам, что если мы унываем, томимся от безделия и гоним от себя скорби, не желаем с ними встречаться, не замечаем их вокруг себя, значит – мы не христиане. Эта жизнь была жизнью любви к ближнему, разогретой опытным познанием человеческих страданий.

К познанию Христа приводит не усвоение Евангелия, а опыт духовной жизни. Мы все знаем, что значит быть христианином, но не умеем им быть. Но еще мало знать Христа, нужно иметь и влечение к Нему. Такое влечение задерживается часто страхом пред личными страданиями, неизбежными на этом пути. Только страдание личное, единение с Христом на Голгофе низводит на человека благодать Божию, и центром мировой истории, величайшим моментом Искупительной жертвы является не воскресение Христово, а Его смерть на Кресте. Пояснять эту мысль не приходится тем, кто знаком с ролью страданий в личной своей жизни.

Без преувеличения можно сказать, что Мария Михайловна чувствовала раны Христа, чувствовала настолько, что с болью их переживала… Как-то однажды, в беседе со мною Мария Михайловна коснулась вопроса о страданиях Христа… Наши глаза встретились. Я увидел в глазах Марии Михайловны столько горя, столько неподдельной скорби, что невольно содрогнулся при мысли, как она близка к Богу…

Подойдя затем к столу, Мария Михайловна взяла оттуда гипсовый бюст Спасителя в терновом венце и, передавая его мне, сказала: «Возьмите его на память… Посмотрите на выражение лица Спасителя… Там столько непередаваемого страдания… мне больно смотреть на него».

Этот бюст стоит у меня на письменном столе, напоминая мне о страданиях Спасителя и той, которая своими страданиями купила себе радость вечного блаженства.

Мария Михайловна была не только живою христианкою, но и живым укором для нас.

Ее духовная высота позволяла ей не только просить и выпрашивать услуг со стороны окружающих, но и требовать их. Она знала, что если Имени Христову повинуются стихии, то будут повиноваться и люди, и что для этого нужно только уметь показать им это Имя… Случай с бывшим министром Внутренних Дел В. Плеве, который как ребенок разрыдался во время беседы своей с Марией Михайловною, говорившей языком вдохновенных пророков, памятен еще многим.

1909-й год был последним годом ее жизни. Мучительная болезнь – рак в груди – медленно, но упорно подтачивала ее силы.

В начале июля княжна пожелала собороваться, и желание ее было исполнено. Таинство елеосвящения было совершено Преосвященным Кириллом, викарием Гдовским. До последних дней жизни уже коснеющим языком диктовала она письма с просьбами об устройстве судьбы разных бедных. В сентябре силы ее окончательно пали и поддерживались лишь ежедневным принятием Св. Тайн. Я простился с княжною навеки за несколько дней до кончины… Как ни велики были ее предсмертные страдания, княжна всё же подозвала меня к себе и, указав глазами на стоящее подле кровати кресло, силилась что-то сказать мне… Я наклонился к умирающей и едва расслышал шепотом произнесенные слова подвижницы: «Передайте Ольге Дмитриевне, чтобы она включила в нашу записку и досрочных».

Это были последние слова Марии Михайловны, какие я от нее слышал.

«Болея душою о заключенных, княжна Дондукова, – пишет О. Д. Пистолькорс, – казалось, еще более болела за тех из них, которые по выходе из тюрьмы остаются без призора и предоставлены собственной участи. Она понимала, как тяжело положение отбывавших наказание, не способных никому внушить доверия к себе, знала, что они «были обречены на скитание и неминуемую смерть» физическую или нравственную: физическую в том случае, если пробудившаяся совесть не дозволит им вновь совершить преступление, нравственную – если они вновь окажутся на скамье подсудимых, в тюрьме, опускаясь всё ниже и ниже. Она мечтала о том, чтобы для этих несчастных была организована помощь в виде ли известного рода санатории, где бы их долечивали, давали возможность окрепнуть физически и нравственно и в то же время вновь приучали к труду, чтобы по выходе оттуда они могли бы честно зарабатывать хлеб, или же, чтобы на месте их высылки учреждались попечительства со священниками во главе, куда бы они всегда могли обратиться за помощью и поддержкой.

Вполне понимая и разделяя мысль Марии Михайловны, я с радостью принялась вместе с нею за составление записки, в которой мы и выразили все эти положения, но затем я предлагала написать горячее воззвание к обществу и широко распространить его чрез посредство газет и журналов в надежде, что найдутся же отзывчивые люди, которые откликнутся и предложат свою помощь, кто средствами, кто личным трудом, кто хлопотами по организации и т. п. Но Мария Михайловна и тут проявила свою удивительную цельность. Она всегда считала, что женщина должна работать в тишине[55], под покровом церкви, может быть вдохновительницей тех лиц, с которыми соприкасается, но отнюдь не должна выступать самостоятельно со своими проектами или являться организатором чего-либо. Ее заветным желанием было то, чтобы подобного рода призыв явился от церкви, и организаторами этого святого дела были лица из духовенства…»[56].

Ее последние слова и касались этой записки. Страдания ее постепенно увеличивались. При всем том княжна не отказала никому, кто приходил к ней, чтобы проститься с нею навеки.

Последние дни ее навещал каждый день Преосвященный Кирилл Гдовский.

«Живо помню, – пишет Е. А. Воронова[57], – одно из его последних посещений княжны; оно продолжалось долго, а состояние ее здоровья тогда было очень плохо, ожидали со дня на день ее отшествия к Господу. Я находилась в соседней комнате. Когда Владыко вышел наконец из комнаты болящей, лицо его имело светлое выражение. «Я молился по просьбе Марии Михайловны вместе с нею, – сказал он, – о Льве Николаевиче Толстом».

Даже в такие минуты, когда Мария Михайловна испытывала предсмертные муки, ее самоотверженная душа не переставала заботиться о спасении чьей-нибудь души.

А муки ее плоти были тогда очень велики. Рана на груди разрослась до того, что проела ее насквозь, она лежала на сплошной ране, ребра обнажались. И при этом ни ропота, ни жалоб. Только в самые предсмертные свои часы, когда благословляющая рука митрополита Антония легла на ее исстрадавшую голову, ее холодеющие уста прошептали: «Я очень страдаю».

Очень знаменательны и трогательны были последние моменты земной жизни Марии Михайловны.

– Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ… – проговорила старица и вдруг смолкла.

– И сущим во гробех живот даровав, – закончил преосвященный Кирилл, присутствующий здесь.

Всегдашнее желание Марии Михайловны было, чтобы Митрополит благословил ее исход из этого мира, исполнилось – он посетил ее за несколько часов до ее кончины.

Указав на молитву Марии Михайловны о Толстом, нельзя не вспомнить добрым словом ее непрестанную молитву не только о живых и усопших, но и о всех тех, кому предстояло в скором времени предстать пред лицом Господа – о всех умирающих. Вообще, непрестанной заботой княжны, выражением, так сказать, всего ее существа, была молитва о спасении души всех людей, всех без изъяна, созданных по образу и подобию Божию. Она страшилась, чтобы не затемнился этот образ в чьей-нибудь душе, чтобы не предстала она не очищенной перед Божиим судом, и, потому, каждый день утром и вечером молилась за тех, кому предстояло в этот день или ночь умереть. У нее были для них и особенные молитвы. Молитва для Марии Михайловны была ее жизнь, ее дыхание. Нередко она просила помолиться за кого-нибудь и тех, кто ее навещал. Придешь к ней, поздороваешься, хочешь заговорить о деле, за каким пришла, и… взглянув на ее лицо, остановишься.

– Вот что, милая, – скажет она, – такая-то душа требует молитвы за нее. Помолимся прежде милосердному Господу за нее, а потом я вас выслушаю.

Какое светлое выражение принимало лицо милой старушки в эти минуты ее молитвенного общения с Богом – получалось впечатление, что ее душа в это время отделяется от своей измученной плоти и непосредственно стоит перед Господом. Думаю, что все те, кому приходилось молиться за кого-нибудь вместе с Марией Михайловной, испытывали это же чувство».

Накануне смерти, в 8 часов вечера, навестил Марию Михайловну Митрополит С. – Петербургский Антоний.

Владыка долго оставался у постели умирающей, читал ей вслух любимые места из Евангелия и Посланий. Единственные слова, какие она могла уже выговорить ему, были: «Тяжко страдаю».

Скончалась Мария Михайловна, окруженная близкими, родными и друзьями.

Необычную картину представляла собою ее квартира в день ее кончины. Вся в белом лежала она в гробу, усыпанном белыми цветами… Стены комнаты были сплошь задрапированы белой материей, и эта обстановка так красиво и поэтично говорила не о смерти, а о воскресении. У гроба – любимый образ Спасителя, кисти знаменитого в свое время Макарова.

Ее последнею волею было, чтобы отпевали ее в церкви Литовского замка…

Торжественная архиерейская служба среди ярко освещенного храма и пробивавшихся лучей солнца и кроткий лик покойницы, утопавшей в белых одеждах и белых цветах, вызывали какое-то необычайное чувство благоговейного сознания, что это не обычная смерть, а настоящий переход в лучшую жизнь истинно верующей души, соединение с Христом, которому покойная так радостно послужила всю жизнь. Эта мысль нашла прекрасное выражение в надгробной речи архиепископа Антония Волынского, подчеркнувшего значение личного подвига, степень своего личного участия в нем, высоту личной жертвы…

И, может быть, не один из присутствовавших на отпевании усопшей княжны, глядя на покойницу, подумал со вздохом: «Она давала всем всё – и ничего, ничего не брала от окружавших ее, ничего не просила для себя…».

За железными решетками, отделяющими церковь от тюремных помещений, толпились тюремные сидельцы… Они плакали и, скрывая свои слезы, низко кланялись и крестились быстро, нервно. Было больно смотреть на них в эти моменты переживаемого ими горя…

Солнечные лучи, пробиваясь чрез окна, бросали снопы света, на фоне которого дым кадильный рисовал причудливые узоры… Окутанные густой пеленою дыма, свечи нерешительно мерцали, нервно вздрагивая…

«Как странна судьба этих людей, – думал я… – При жизни их никто как будто не замечает, никто не поддержит в борьбе, может быть, никто даже не заметит этой борьбы, не облегчит скрытых страданий… Но, вот они сомкнули глаза, сомкнули навеки, ушли от нас и… какою жгучею болью в сердце отзывается в нашем сознании это прежде не сознаваемое, а теперь кажущееся непростительным равнодушие, безучастие к ним»…

Тело ее перевезено в село Бурики, Псковской губ., и похоронено в ограде церкви при основанной ею общине сестер милосердия.

Приводим надгробное слово настоятеля Бурикской церкви при основанной княжною М. М. Дондуковою-Корсаковою общине сестер милосердия, священника о. Василия Сергеевского и слово настоятеля церкви при санкт-петербургской одиночной тюрьме о. Леонида Богоявленского.

Слово священника о. Василия Сергеевского пред погребением княжны М. М. Дондуковой-Корсаковой, 17 сентября 1909 года

Не напрасно собрались слушатели благочестивые ко гробу умершей и по жизни благочестивой княжны Марии Михайловны. Многому и полезному можем мы научиться у сего гроба.

Чтобы быть человеком благочестивым и угодным Богу, надобно иметь в уме и делах небесное настроение, т. е. чем бы мы ни занимались, что бы ни делали в жизни – мы постоянно должны иметь в виду небо, постоянно помышлять и стремиться к вечной небесной жизни, которая и есть единственно истинная жизнь наша. Сам Иисус Христос призывает нас к небесному настроению; Он говорит:

– Не скрывайте себе сокровищ на земле, иде же червь и тля тлит и иде же татие подкапывают и крадут; скрывайте же себе сокровища на небеси, иде же ни червь, ни тля тлит и иде же татие не подкапывают и не крадут. Иде же бо есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше. (Мтф. 6. 19–21).

И умершая раба Божия княжна Мария, всегда помня эти слова Иисуса Христа, постоянно воспитывала в себе небесное настроение; она, что имела, отдавала всё на пользу бедствующего человечества.

О себе, о своем покое, о здоровье она столько не заботилась, сколько о страждущих людях, подвергшихся как болезням, так и разного рода преступлениям. Одним словом, вся жизнь ее была посвящена заботе о помощи ближним и чем-либо судьбою угнетенным.

Проводя свою жизнь в таком небесном настроении при истинной вере в Иисуса Христа и добрых делах, она усердно посещала храм Божий, приходила всегда к началу службы и несчастием считала для себя тот день, когда почему-либо не приходилось ей побывать на службе Божией, особенно за литургией, а в воскресный день не причаститься Св. Тайн Тела и Крови Христовой (по обычаю) подобно древним христианам.

Такая примерная и благочестивая жизнь ее дает нам повод надеяться, что она займет место среди блаженствующих праведников, а если чего и недостало к полному ее очищению, – ведь человек в сей жизни не может быть совершенным – то будем надеяться, что Св. Церковь, а с нею вместе все родственники, все сестры милосердия устроенной ею Общины и все облагодетельствованные ею будут молиться об упокоении души ее в обителях Отца Небесного.

Иди же, раба Божия, княжна Мария, в вечные обители: и если сподобишься стать в сонме Святых, окружающих Престол Божий, не оставь нас своим ходатайством перед Господом, да сподобимся и мы после сей суетной жизни при истинной вере в Иисуса Христа – христианской кончины и предстояния со святыми. Аминь.

Слово в день молитвенного поминовения княжны М. М. Дондуковой-Корсаковой в храме при С. – Петербургской Одиночной Тюрьме, произнесенное настоятелем церкви, священником Леонидом Богоявленским 20 сентября 1909 года, после заупокойной литургии и пред началом панихиды об упокоении ее души

«В темнице бех, и приидосте ко Мне». (Мф. 25, 36)

В ночь на 15 сентября в преклонном уже возрасте скончалась княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Нельзя пройти молчанием это дорогое имя, нельзя не сказать в этом тюремном Св. храме в память ее хотя бы несколько слов, нельзя потому, что личность и деятельность покойной тесно связана с жизнью многих наших тюрем и, в частности, нашей одиночной тюрьмы. Принадлежавшая к блестящей аристократической семье, обладавшая громадным состоянием, отличавшаяся к тому же, как говорят, необыкновенной в молодости красотой, покойная княжна имела все данные, чтобы устроить свою судьбу так, как устраивают тысячи, находящиеся в положении, подобном ей. Но не манил ее тот мир, к которому она принадлежала по своему рождению, не прельщали ее и те блеск и пышность, которыми она легко могла бы себя окружить. Она раздает всё свое состояние, отказывается от блестящего положения, предлежавшего пред ней, и всю себя она отдает на служение Христу, на служение меньшим Его братьям, заключенным в тюрьмах. «В темнице был и посетили Меня» (Мф. 25, 36) – вот слова Господа, которые с полным правом мы можем отнести к почившей княжне. С какою действительно необыкновенной любовью служила она заключенным в тюрьмах, которых она не иначе называла, как «дорогие мои заключенные». Она не различала ни уголовных, ни политических, ни правых, ни левых, ни тяжких, ни легких преступников. Все одинаково были предметом ее любви и внимания. И если русский народ именует заключенных несчастными, то покойная княжна, по справедливости, может быть названа лучшей выразительницей этого высокого и истинно христианского взгляда на заключенных. Не было, кажется, той жертвы, которую она не принесла бы для заключенных, не было таких лиц и такого места, куда она не поехала бы для ходатайства за них, терпеливо, нередко часами, ожидая своей очереди, чтобы быть принятой и выслушанной. Я не говорю уже о той помощи, оказать которую лежало в ее возможности и средствах, таковы, например, денежные и другие материальные пособия. Здесь ее любовь, по-видимому, не знала ни границ, ни пределов. Раздав состояние, она и те небольшие суммы, которые случайно попадали ей, несла к своим же дорогим заключенным. Денег она никогда не считала, и если ценила их, то лишь как средство ими облегчать страдания других. Стремление к облегчению участи ближнего было у нее столь велико, что она не только делилась с неимущими случайными деньгами, но когда последних не было или не хватало, она отказывалась от самых необходимых своих вещей, чтобы только утолить возникшую нужду. Мне известен, например, факт, когда она, не имея нескольких рублей для удовлетворения какой-то неотложной нужды одного из заключенных, заложила свое теплое платье и, выручив заключенного, сама лишила себя возможности выходить из квартиры в зимнюю стужу. Но не одни ходатайства за заключенных, не одни материальные жертвы несла почившая на алтарь любви своей к заключенным. Она шла к скорбящим духом и с словом утешения, словом одобрения и нравственной поддержки, часто в этом доме печали более дорогим, чем помощь материальная. И думается, что не одна добрая душа вспомнит ее светлый образ, вспомнит о той радости и мире, которые доставляла она своими посещениями. С каким благоговейным чувством вспомнят ее те, которые только благодаря ее вовремя поданной любящей руке и встали на ноги и сделались честными людьми! Какие горячие молитвы вознесут о ней те, кому ее только усердным заступничеством и была сохранена жизнь! Должны помянуть ее добрым словом Шлиссельбуржцы, к которым она первая, и едва ли не единственная, проникла с словом утешения и любви и, несомненно, одним уже посещением своим внесла ту отраду в их сердца, с которой не могут, конечно, сравниться никакие материальные приношения.

Невольно встает пред нами вопрос – что же влекло почившую в эти мрачные тюремные стены, что заставило ее вместо удобств аристократического положения подъять на себя тяжелый подвиг служения заключенным в тюрьмах? В то время, как многие в силу присущей человеку брезгливости отворачиваются от той грязи порока и преступления, собранием которых в некотором смысле и являются тюрьмы, она в это – то море нравственной, а часто и физической нечистоты и шла. Встречая здесь любовь и благодарность многих, она вместе с тем должна была, конечно, сталкиваться и с проявлениями воли злой, сердца озлобленного. Но не смущалась от этого ее любовь, не падал ее дух и от тех, часто горьких, разочарований, которыми испытывалась ее душа. Будучи иногда обманываема своими заключенными, за которых ходатайствовала, она тем не менее не только не разучилась любить даже и этих неблагодарных, так жестоко, в сущности, смеявшихся над ее святыми чувствами, но как будто еще более воодушевлялась в своем служении на пользу ближних своих. И если она страдала в этих случаях, то страдала не от проявления неблагодарности или обнаружения недостоинства облагодетельствованных, а болела святой печалью за новое падение своего ближнего, за то, что день спасения его еще не пришел. Да не подумает поэтому кто-нибудь, что это было какое-то равнодушие, какое-то безразличие к нравственной нечистоплотности тех, кому она отдавала всю свою любовь, всю горячность своего сердца. Нет, в этом кажущемся ее равнодушии сказалась прежде всего ее любовь ко Христу, послушание Его заповеди и глубокое понимание завета Христа: «В темнице был и посетили Меня». (Мф. 25, 36). Она знала, что к этим слабым, грязным физически, нечистым и нравственно, постоянно падающим и неохотно встающим и зовет каждого Христос. Знала она и другое повеление Господа – прощать ближнему не семь раз, а до «седмижды семидесяти раз». (Мф. 18, 22). Она знала, что как бы глубоко человек ни пал, он всё же дорог в очах Божиих, что как бы ни был он запятнан грязью порока и преступления – всё же он – образ Божий, всё же в нем есть искра Божия, которая, как Божия, дорога Милосердому Создателю; и знала она, что Господь благословляет всех, кто стремится эту, часто едва теплящуюся, искру раздуть в светлое и яркое пламя. Она знала, наконец, что великая радость бывает на небеси и об одном кающемся грешнике (Лк. 15, 7). Вот где лежит источник того влечения ее сердца, которое подвигнуло ее на тяжелый, невидный и мало благодарный подвиг служения заключенным, сердца, которое и здесь на земле хотело жить радостями небесными. Вот в этом отклике на зов Господа, в этой любви к Нему, в этом беззаветном и бескорыстном служении Ему, служении в лице меньших и почти забытых другими братий Его, служении не в условиях удобства и благопристойности, а в обстановке нередко претящей и нравственному и физическому чувству человека, в этой необыкновенной вере в лучшее в человеке, вере, которую до конца дней ее не могли поколебать никакие разочарования, никакие падения, и заключается, по нашему разумению, величие души почившей и величие того подвига, который она подъяла и до конца дней своих несла на своих старческих плечах.

Пусть же этот милый образ почившей княжны, начертанный моей слабой рукой, запечатлеется в сердцах «дорогих ее заключенных», пусть же имя ее в летописях тюремных печальников займет столь же почетное место, как и имя ее достославного предшественника, доктора Гааза, пусть ее подвиг любви найдет многих и достойных подражателей, добрых делателей на ниве Христовой. А теперь, дорогие братия, будем молить Спасителя нашего, да примет Он ее, за ее любовь и доброту к ближним, в свои небесные обители, и да сподобит Он, Милосердный, услышать ей такой Его радостный голос: «Ты, добрая раба, верно служившая Мне, ты, всю жизнь свою странствовавшая по мрачным казематам, войди же теперь в светлые чертоги царские Мои и насладись неизреченной славой Отца Моего Небесного. Аминь.

* * *

Заканчиваю свои воспоминания о почившей княжне словами верного друга ее, Е. А. Вороновой:

«Мы, знавшие и любившие ее, в память ее вспоминая всё то, чем болела ее душа, постараемся сделать хоть несколько шагов по тому благословенному пути христианской любви, по которому шла эта святая старица.

Излюбленным делом ее жизни была тюремная деятельность, она стремилась исполнять завет Христа о посещении заключенных в тюрьмах. Продолжение этого дела завещала Мария Михайловна и всем, кто ее знал и любил. Ходить по тюрьмам не всем возможно и доступно, но можно идти путем княжны и другим способом. Если встретятся нам люди, вышедшие из тюрьмы, отбывшие свой срок наказания и имеющие желание и стремление «подняться», стать на честный путь или отстать от своих прежних заблуждений, не будем их сторониться, напротив, пойдем к ним навстречу, поддержим их, окажем им посильную и нравственную и материальную помощь. Ведь, многие из них попали в тюрьму по первому разу; иногда вследствие безысходной нужды, – без поддержки такие люди пропадут. Затем, в местах заключения находятся много бессрочных, у многих из них остались сын или дочь в горькой нужде, мысль о них терзает их более, чем сама каторга. Они-то принимают заслуженную кару за свои проступки, а их семьи – покинутые жены, беспомощные голодные детки, престарелые родители – за что они страдают? Отыщем их – поддержим, утешим, сделаем для них, что в наших силах. Окажем, наконец, нашу посильную материальную помощь и тем заключенным, которые находятся в тюремных лазаретах. Поступая так, и мы можем надеяться услышать со временем глас Господа, обра. щенный к нам: "Приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте царство. В темнице был, и вы пришли ко Мне"».

Заключение

В чем значение таких жизней, как жизнь той, памяти которой я посвятил предыдущие строки.

Эти жизни важны в том отношении, что указывают на ту огромную область труда, какая доступна каждому и в то же время остается в крайнем пренебрежении.

Эти люди говорят нам, что можно иметь жизнь, полную красоты и глубокого содержания, и в то же время не иметь своего заглавия в жизни. Как часто именно это роковое опасение: остаться в жизни без заглавия, служит помехою для дела скромного, невидного, украшающего душу, но отказывающего в нарядной внешности, в том, что так дорого ценится людьми, а в сущности – ничего не стоит.

Люди столпились в одном месте, наперерыв выхватывая друг у друга дело, дающее им почет и славу, удовлетворяющее страсти, дело, от которого часто не становится лучше ни себе, ни другому, и забросили настоящее дело жизни, дело любви к ближнему, предоставляя подбирать его тем, кто желает, или, в лучшем случае, жертвуя ему незначительные остатки своего времени, всецело поглощаемого другими делами.

В основе же такого отношения к своим обязанностям христианина – всё та же причина – маловерие или неверие, благодаря которой люди часто огорчаются непризнанием со стороны других их общественной стоимости и часто неспособны даже ни на какую деятельность, если не слышат вокруг себя одобрения или шума аплодисментов… Они вянут, хиреют, слабеют, линяют, забывая то, что еще можно светиться чужим светом, но согреть этим светом никого нельзя. – Понятно всё это. Трудно, очень трудно работать без помощи и поддержки… Люди сильные находят ее в себе, точнее в своей вере, люди слабые – во вне, в сочувствии и одобрении других, таких же слабых людей, как и они сами.

И жизнь Марии Михайловны говорит нам, как обманчива такая помощь и поддержка и как не нужно искать и ждать ее и желать ее. Она зовет нас к опыту и говорит, что без него нет и откровения, ибо понять его может только тот, кто останется всецело самим собою, отрешится от внешности и чрез общение с собственною душою угадает свое призвание. Это знают все, кто понимает, насколько вопрос чем жить нужнее вопроса для чего, рожденного зависимостью от внешности и протестов против требований духовной природы человека. Он нужнее потому, что является требованием духовного опыта, расширяющего границы личности до бесконечности, за пределы ее земной природы. Нет цели выше, как жить ради любви к Богу и ближнему, но истинное величие жизни заключается не в высоте преследуемых целей, а в красоте ее содержания. И понимают это содержание не те, кто живет для высшей из земных целей – для любви, а те, кто живет этой любовью, не думая о том, куда приведет его эта любовь. Всякая цель лежит в сфере внешности, духовное же совершенство дается в награду не за достижение цели, как бы высока она ни была, а за красоту импульса и героизм духа.

Внешность не способна рождать таких импульсов, и героизм лежит вне сферы ее влияния. Они за ее пределами в той области, где душа говорит с Богом без посредников, вне связи с внешностью, даже вне связи с телом, в котором она обитает – в области созерцания. Это – ее естественное состояние, и оберегать ее – единственная задача человека на земле, ибо его значение, повторяю, не в том, что он имеет или что делает, а в том, что он собою представляет.

С. – Петербург. 5 апреля 1912 г.

Раб Божий Николай Николаевич Иваненко[58]

«Как вы можете веровать, когда друг от друга принимаете славу, а славы, которая от Единого Бога, не ищете» (Иоан. 6, 44).

«Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши на землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода» (Иоан. 12, 24).

Вступление

Слепы те люди, какие сквозь толщу повседневной жизни не замечают Промыслительных Путей Божиих и на сером фоне этой жизни не улавливают благодатных лучей небесной правды, то предостерегающей и вразумляющей, то милующей и прощающей… Какие волшебные панорамы открываются тем людям, которые владеют духовным зрением, которые и на земле видят отражения неба и славят Бога среди жгучих страданий и испытаний, точно не замечая и не чувствуя их!.. Пред ними стоит не только настоящее, но и будущее, они улавливают самый процесс перерождения минутного страдания, временной скорби в вечную радость… Их плоть остается на земле, а дух живет и действует в пределах вечности, сквозь призму которой они рассматривают окружающее и свои обязательства к Богу и ближнему, подчиняя своему водительству волю человека, укрощая его страсти и искореняя их… Это – не только «земные ангелы и небесные человеки», но и ангелы, имеющие специальную миссию на земле, возложенную на них безмерною любовью Господа Бога к немощным, злым и неблагодарным людям… Они и сейчас живут среди нас, как всегда жили, как и будут жить, доколе не истощится милосердие и долготерпение Божии. Но их или не замечают, или, замечая, осуждают.

С такими великими рабами Божиими Господь и приводил меня встречаться в жизни… Об одном из них, Николае Николаевиче Иваненке, я и рассказываю в нижеприводимом кратком очерке, воспроизведенном по памяти в 1924 году. К несчастью, мне не удалось вывезти свой архив из России, и ценнейшие бумаги, в том числе и переписка с Н.Н., дававшая обильный материал для его жизнеописания, сделались достоянием большевиков…

Жизнь человека многогранна и многообразна… Но в чем бы она ни сказывалась, мы видим, что не человек руководит ею, направляя по известному, заранее намеченному пути, согласно воле Божией, навстречу к определенным задачам и целям, а жизнь играет волею человека и точно издевается над ним… И на склоне дней своих, подводя итоги прожитой жизни, редкий человек остается доволен своей жизнью, и многие, многие с глубоким вздохом сознаются в том, что, если бы им пришлось начать новую жизнь, то они бы и жили иначе, чем раньше, и делали бы не то дело, какое делали прежде, что вся их прожитая жизнь была не «настоящей» жизнью, а в лучшем случае лишь приготовлением к ней… Самая счастливая жизнь, полная радостей и наслаждений, не способна удовлетворить духовно развитого человека и оставляет горечь разочарования, ибо никакие радости и утехи не могут убить тоски по небу…

И только ту жизнь можно назвать «настоящей» жизнью, в последний момент которой умирающий может повторить слова, написанные за несколько минут до кончины великим алтайским миссионером архимандритом Макарием Глухаревым († 18 мая 1847 г.).

«Мой Бог! Мой Царь! Отец!

Спаситель дорогой!

Пришел желанный день.

Паду перед Тобой…

Еще я на земле, но дух Тобой трепещет…

Зрю – светит горний луч!

Заря бессмертья блещет!»

Примером такой «настоящей» жизни и была жизнь Николая Николаевича Иваненко с момента его обращения к Богу.

Слава милосердию и долготерпению Божьему, воздвигающему в наши дни подобных людей!.. Горе тем, кто проходит мимо них, не замечая, или осуждая их!..

Здесь только слабое отражение этой жизни, но и оно показалось резким тем, кто, взглянув на него, увидел в нем свое собственное отражение. Я не нашел возможным смягчить внешнее содержание рукописи, памятуя, что там, где резкость, там в большинстве случаев – правда, а там где правда – там назидание, там же, где назидание, – там польза для души. Писатель же, если он добросовестен, должен думать не о себе и о том, будут ли его хвалить или порицать, а должен думать только о читателе и его духовной пользе.

Бари,

Подворье Св. Николая,

17/30 декабря 1933 г.

Николай Николаевич Иваненко

(† 6 августа 1912 г.)

Россия, как великая культурная ценность, не существовала для Европы. Россию боялись, но ее не знали и не понимали. И вместо того, чтобы черпать из России источник своего морального могущества и благополучия, источник подлинного знания и духовного просвещения, Европа на протяжении веков ослабляла и унижала Россию, даже не догадываясь о том, что толкала себя в бездну того хаоса, из которого и доныне не может выйти.

Сила России заключалась не в ее территориальных пространствах и богатствах, а в ее великой духовной мощи. Только Россия являла жизнью своих лучших сынов примеры осуществленного Царствия Божия на земле, только в России можно было научиться «настоящей» жизни и узнать, в чем такая жизнь заключалась. И, если бы Западная Европа познала духовную мощь России, то тот «кризис западной культуры», о котором теперь так много говорят и пишут, предрекая гибель этой культуры, давно бы наступил, и европейцы признали бы, что вся их культура давно утратила свои национальные черты, была порабощена еврейством, вытеснившим христианские основы культуры, имела ложное основание и зиждилась на обмане.

Русская культура тем и отличалась от Западно-Европейской, что сберегла свои христианские основы и в своем поступательном движении вперед не только не отрывалась от религии и ее требований, но и руководилась этими требованиями и сообразовалась с ними. Православие тем и отличалось от прочих религий, что было вне – национально, и русский подвижник, достигший горних высот, тем и отличался от подвижников инославных церквей, что становился в буквальном смысле слова гражданином неба, для которого не существовало ни преданий и писаний, ни догматов и обрядов, ни расовых и национальных различий, ни всего, что нужно земле, но не нужно небу, и для которого культура сердца была единственным путем восхождения к Богу.

Ему были непонятны не только догматические споры законников, с огрубелым сердцем, кишащим страстями, но непонятна была даже самая область догматов, непознаваемая умом и не могущая быть предметом теоретического усвоения, а доступная лишь духовному созерцанию – пределу человеческого совершенства на земле. Русский подвижник рассматривал окружающих его людей не с точки зрения их принадлежности к той или иной расе и вере, а с точки зрения их расстояния от Бога, и в его глазах язычник, поклоняющийся идолам, стоял нередко ближе к Богу, чем христианин с окаменелым сердцем. И чем выше он поднимался к небу, чем ближе восходил к Богу, тем всё более утрачивал свой земной облик, сбрасывая с себя всё то, что являлось уделом земли, но не могло существовать в пределах вечности, тем очевиднее превращался в земного ангела и небесного человека, свидетельствуя о том, что путь на небо открыт не православным или инославным, а человеку, покорившему свои греховные страсти всепобеждающею любовию к Богу и ближнему (I посл. к Коринф. 8, 2–3; Посл. к Галат. 5, 6; 6, 15).

В I томе своих «Воспоминаний», в главе 58-й «Природа русской души, Русские проблемы духа», я сделал попытку теоретического построения пути восхождения русской души к Богу. Всякой теории предшествует опыт, и моя глава заключала в себе не отвлеченные мысли, не предположения и возможности, а самую обыденную действительность на фоне русский жизни, ибо указанным мною путем шли не только выдающиеся русские подвижники, но и все совестливые люди, с неугасшим сознанием своей ответственности пред Богом, отличаясь друг от друга только расстоянием.

В настоящем очерке я хочу указать конкретный пример из жизни двух замечательных русских людей, из которых один стал известным всему миру, а другой и жил и умер никому неизвестным. Как ни различны были внешние условия их жизни, но их связывала общность душевных движений, общность исканий Бога и то, что общим был их первый шаг по пути к Богу. Но затем пути их разошлись в разные стороны; один дошел до Бога, другой свернул с пути и погиб, ибо прельстился той славой, какую обещал диавол каждому, кто поклонится (Лук. 4, 5–8).

Я говорю о Николае Николаевиче Иваненке, о котором мало кто слышал, и графе Льве Николаевиче Толстом, которого все знают.

Кто не знает писателя графа Льва Толстого, слава которого прогремела по всему миру? Он родился в богатой семье и с детства был окружен исключительными условиями жизни, нежными заботами и трогательным попечением. Казалось, в его жизни не было ни одной щели, чрез которую бы могли проникнуть даже отдаленные слухи о человеческом горе и страдании, о слезах и несчастиях… И между тем он не только не замечал своего довольства и счастья, не только не проникался вкусом к безмятежной и беззаботной жизни, а, наоборот, подобно всем русским детям, воспитанным благочестивыми родителями в страхе Божием, в союзе любви к Богу и ближним, тяготился преимуществами своего положения и, терзаемый перекрестными вопросами и сомнениями, искал из него выхода. В России чаще, чем где-либо, знатность и богатство не только не привязывали к земле и развивали вкус к земным благам, а, наоборот, выталкивали из мира, и нежная душа, застигнутая на пороге своей юности всеми человеческими благами и по природе не способная прилепляться к ним, видела в них только цепи и оковы, не пускающие душу на небо, задерживающие ее порывы к Богу, и испытывала тем бо́льшие угрызения совести, чем меньше успевала в этой борьбе с собою. Не избежал в своей юности такой драмы и Лев Толстой, когда пробудившееся сознание поставило пред ним ряд неразрешимых вопросов о задачах и целях жизни и заставило его всю жизнь искать ответов на них, сначала у умудренных духовным опытом старцев, в обителях монастырских, куда он, будучи мальчиком, бегал украдкою от родителей, затем в деревне, у народа, и, наконец, у своего собственного разума, обесценившего все прежние ответы и взамен ничего ему не давшего. В данном случае не имеет значения, достиг ли Толстой искомых целей или нет, а важно то, что в тот самый момент, когда окружающие видели в нем баловня судьбы и завидовали ему, в это время Толстой тяготился своим счастьем, ставшим для него бременем, и не знал, как сбросить с себя это бремя, как примирить свое собственное счастье и довольство с горем и страданиями окружающих. Сначала ему казалось, что источником человеческого страдания является социальное неустройство жизни, и он принялся перестраивать ее, измышляя всевозможные теории социального блага и проповедывая опрощение, в результате которого, якобы, последует сокращение потребностей и уменьшится страдание от невозможности удовлетворить их. Правильная теоретически, эта мысль привела к абсурду, и Толстой вскоре отказался от нее, после чего стал звать людей в деревню, приглашая их следовать примеру крестьян и личным трудом возделывать землю. Но и эта мысль разочаровала его. Следующим этапом были экскурсы в область религии, но здесь Толстой до того уже запутался в дебрях непознаваемого разумом, но постигаемого духовным опытом, какого он не имел, что впал в ересь и восстал даже против Бога.

Однако же, как ни велики и даже преступны были заблуждения Толстого, но вытекали они из его идеалистических побуждений, из требований его тоскующего и ищущего духа, из протестов его чуткой совести, заглушить которых не могли ни его богатство и знатность рода, ни те земные блага, какие выпали ему в удел. С внешних точек зрения Толстой был и остался до конца своей долгой жизни исключительным баловнем судьбы, наградившей его всеми благами, доступными человеку на земле. Он был богат и знатен, отличался поразительным здоровьем, крепостью сил и трудоспособностью, имел безгранично преданную жену – друга и большую семью, приобрел мировую славу гениального писателя, встречал всеобщее поклонение, но «счастья» он не имел, и дух его и в 80 лет был столь же неспокоен, как и в 18 лет, когда, мучимый неразрешимыми вопросами, он приметался к ограде монастырской и искал ответов на вопросы своего тревожного духа в келлиях старцев-подвижников. Вся его жизнь была непрерывным исканием Бога, но он не нашел Его и не нашел потому, что не понял слов Христа: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Марк., 8, 34).

Толстой точно просмотрел основы спасения души, возвещенные Спасителем, и не только не «возненавидел» душу свою в мире сем, дабы сохранить ее для жизни вечной (Иоан. 12, 25), что привело бы его к смирению, а, наоборот, возлюбил ее паче Бога, что привело его к непомерной гордости ума, какая и погубила его. Начав свою жизнь мистиком, он кончил ее рационалистом. Но рационализм – достояние земли и не имеет корней в вечности, и, хотя слава Толстого и прогремела по всему миру, но эта была земная слава, и имя Толстого, как философа, будет скоро позабыто.

В лице Толстого, как в фокусе, сосредоточилось богоискательство русской интеллигенции, с ее высокими порывами и устремлениями, с ее чуткой и мятежной совестью, ищущей и тревожной, не удовлетворяющейся никакими земными благами и в то же время неспособной отречься от них, неспособной на подвиг. Эти люди – глубоко несчастны. Они не настолько испорчены, чтобы удовлетворяться собственным «счастьем» при виде несчастья своих ближних, и не настолько сильны духом, чтобы отказаться от собственного «счастья», как бы ни томились им, как бы ни изнемогали под его бременем. В основе такой нерешительности лежала, быть может, несознаваемая ими самими гордость, точно цепями сковавшая их мысль и волю и не позволявшая им уразуметь, что только одно смирение могло бы разорвать эти цепи и выпустить их на свободу. Этого не уразумел и Толстой, ставший жертвою своей гордости.

Но то, чего не уразумел Толстой, то понял Иваненко, о котором я и хочу рассказать.

Не помню, в 1905 или в 1906 году я ехал из Петербурга, через Москву, в Киев, к своей матери, и в Москве, в международном спальном вагоне встретился с гремевшим тогда по всей России священником Григорием Спиридоновичем Петровым. Он занимал отдельное купе 1-го класса и тоже ехал в Киев, где рассчитывал провести несколько дней, а затем следовать в Одессу, по пути в Палестину. Я познакомился с ним в Петербурге незадолго до этой встречи и еще мало знал его. Узнав из разговоров с Гр. Петровым, что в Киеве у него нет знакомых, и он едет туда чуть ли не впервые, я пригласил его в свой материнский дом и предложил ему познакомиться у меня с представителями киевского общества чрез посредство моего брата кн. Владимира Давидовича, в то время исполнявшего обязанности Киевского вице-губернатора. Гр. Петров охотно согласился и обещал приехать к нам на следующий день к 8 часам вечера, о чем я и сказал своему брату, осведомившись у него, не нарушит ли такое приглашение его планов и предположений, на что брат отвечал, что не только будет рад видеть Гр. Петрова, но даже готов лично пригласить его, ибо в этот день ожидает у себя Николая Николаевича Неплюева и его друга Николая Николаевича Иваненка, и приезд Гр. Петрова будет очень кстати. На другой день утром мы оба поехали в гостиницу «Континенталь», в которой остановился Гр. Петров, и мой брат передал ему свое личное приглашение на вечер. Гр. Петров остановился не только в лучшей гостинице города, но, по-видимому, и в лучшей комнате этой гостиницы, заняв огромный, роскошно меблированный зал, и мы оба едва могли скрыть свою улыбку при виде такого разительного противоречия между проповедями Гр. Петрова, с призывами «опрощения», снискавшими ему такую громкую славу, и его «карманными» размахами. Он принял нас, как и подобало знаменитости, величаво-торжественно и обещал приехать ровно в 8 часов. Между тем, на фоне провинциального города, приезд Гр. Петрова в Киев стал уже событием, и мой брат буквально осаждался просьбами своих многочисленных знакомых познакомить их с Гр. Петровым и дать им возможность послушать знаменитого проповедника, в результате чего наша гостиная переполнилась киевским обществом еще задолго до прибытия Гр. Петрова.

Ровно в 8 часов вечера Гр. Петров вошел в гостиную, и взоры всех обратились на него. Он был по обыкновению сосредоточен и очень импонировал своею наружностью, его движения были уверены, и он производил впечатление законченного артиста, привыкшего выступать пред многочисленною аудиториею. Увидев Николая Николаевича Неплюева, с которым он был раньше знаком и часто встречался в Петербурге, Гр. Петров очень оживился и воскликнул: «Вот не ожидал встретиться с вами в городе, где никого не знаю и где очутился только проездом», но вдруг его оживление исчезло, он почувствовал на себе взгляд Николая Николаевича Иваненка, и этот взгляд точно сковал его.

Так как всеобщее внимание присутствовавших было сосредоточено на Гр. Петрове, то Н. Н. Иваненка мало кто замечал. Я также ничего не слыхал о Николае Николаевиче раньше и, отведя брата в сторону, спросил его о нем.

«После скажу, – ответил брат, – а пока замечу только то, что этому человеку быть может суждено будет сыграть большую роль в нашей жизни».

Эти слова очень заинтересовали меня, и я стал рассматривать Николая Николаевича и со вниманием вслушиваться в его слова.

Это был высокий и стройный, несколько сутуловатый старик в безукоризненном черном сюртуке, с длинной белой бородою и следами былой красоты. Свежее румяное лицо точно светилось его чудными любящими глазами, и на лице красовалась улыбка, придававшая лицу несколько скептическое выражение. Говорил он односложно и неохотно, и со стороны казалось, что, хотя он и находится и большом обществе, однако очень далек от окружающих, и его душа витает где-то далеко, в другом месте. Однако он не сводил глаз с Гр. Петрова и точно следил за каждым его движением, и я не мог не заметить, что и Гр. Петров, разговаривая то с одним, то с другим, искал глазами Николая Николаевича и не был покоен. Между тем, присутствовавшие ждали проповеди Гр. Петрова, который перебрасывался незначительными фразами с своими соседями и, по-видимому, не был расположен говорить, и, чтобы избежать замешательства, брат мой пригласил гостей в столовую, где был сервирован чай. За чаем Гр. Петров оживился и начал говорить… О чем он говорил, я сейчас не помню. С тех пор прошло уже 20 лет. Но я хорошо помню, что все сидевшие за столом с затаенным дыханием вслушивались в каждое слово знаменитого проповедника и оценивали его слова сквозь призму той славы, какая его окружала. Вдруг, неожиданно для всех, смиренный и деликатный Николай Николаевич Иваненко вскочил с своего места и грозно крикнул: «Василий Великий говорит совсем не то, что вы здесь проповедываете… Ваши слова расходятся с учением Православной Церкви…».

Желая отпарировать удар, Гр. Петров ответил:

«Да, он хотя и великий, но Василий»…

Эти слова явились точно сигналом к той грозной, обличительной речи, какую произнес Николай Николаевич, и какая, до мелочей, запечатлелась в памяти всех слышавших ее.

«Вы идете за диаволом и тащите за собою всех, кто следует толпами за вами, – говорил Н. Н. Иваненко. – Вы не можете быть ни пастырем, ни учителем, ибо не научились распознавать козней диавола, ослепившего вас гордостью и тщеславием, честолюбием и славолюбием. Ваша слава ослепила вас настолько, что вы даже не замечаете, что уже стоите на краю бездны… Если бы ваши проповеди были полезны и назидательны, то диавол бы укрыл вас, а не поставил бы на пьедестал, с которого вы всем видны… Возвести вас на вершину славы диавол сумел, но удержать вас на ней – не в его силах… Смиритесь!».

Возможно, что слова Н. Н. Иваненка переданы мною и не буквально, но смысл его обличительной речи, сказанной с большим воодушевлением, остался точным. Нужно ли говорить о последовавшем замешательстве и о том впечатлении, какое получилось от речи Н. Н. Иваненка, обращенной к Гр. Петрову в тот момент, когда его слава гремела по всей России, когда толпы людей бегали за ним и видели в нем пророка, когда не только простые миряне, но и иерархи, и ученые богословы еще не успели разглядеть того яда, какой скрывался в его сочинениях и проповедях, а в лице Гр. Петрова бездарного и безверного социалиста, лишенного впоследствии священного сана?!

Н. Н. Иваненко был первым, кто обличил его…

«Никогда не забуду этого вечера», – сказал Гр. Петров, прощаясь с Н. Н. Неплюевым.

Я был убежден, что обличение Н. Н. Иваненком Гр. Петрова произвело на слушателей неприятное впечатление, что было и понятно, так как и проповеди и сочинения Гр. Петрова гипнотизировали массу, не привыкшую к вдумчивому отношению к ним. Мало кто прозревал, что лейтмотивом всех сочинений Гр. Петрова являлось его убеждение в возможности «царствия Божия на земле» путем внешнего переустройства социальных условий жизни, что коренным образом противоречило не только словам Христа Спасителя о царстве Божием «внутри нас», обязывавшем к внутреннему духовному перерождению, но и здравому смыслу; мало кто знал, что «сочинения» Гр. Петрова являлись неудачным перифразом проповедей французских проповедников Вине и Берсье и популярных брошюрок немца Функе, откуда Петров заимствовал свои «мысли», казавшиеся новыми лишь тем, кто не был знаком с иностранной церковно-богословской литературой, красивой по форме, но бедной духовным содержанием.

Широкие массы видели в лице Гр. Петрова пророка, пользовавшегося заслуженной славою, а в лице Н. Н. Иваненка – никому не известного старца, и обличение последнего было истолковано не в его пользу.

Вскоре после возвращения Гр. Петрова из Палестины, Св. Синод сослал его в Череменецкий монастырь, Лужского уезда, Петербургской епархии, в надежде, что, вразумленный старцами, Петров откажется от своих заблуждений; когда же эта мера не достигла цели, то оказался вынужденным снять с него священный сан, после чего слава Петрова мгновенно померкла, и о нем забыли. Слова Н. Н. Иваненка о способности диавола возводить людей на вершину человеческой славы и бессилии его удерживать их на ней, оправдались на примере Гр. Петрова поразительно быстро.

С этого памятного вечера, я всей душою прилепился к Н. Н. Иваненку, однако поддерживать общение с ним мог только письмами, так как на другой же день Николай Николаевич уехал из Киева в Боровский Пафнутиев монастырь, Калужской губернии, и я долгие месяцы спустя его не видел.

Письма его были оригинальны и до того отличались по форме и содержанию от обычных, что я видел в них откровение и чрезвычайно дорожил ими. Но и эти драгоценные письма были похищены большевиками со всеми прочими моими вещами, и у меня остались о них только воспоминания. А между тем они являлись подлинными сокровищами духа и подлинным кладом. Иногда они были очень короткими и заключали в себе только одну фразу, какую-нибудь одну мысль и, получая ее, я невольно вздрагивал, до того необычайным казалось мне совпадение высказанной мысли с тем моментом в моей жизни, какой требовал именно этой мысли, являвшейся назиданием или предостережением, иногда, наоборот, письма были до того объемисты, что присылались в виде сшитых тетрадок… Иной раз между письмами следовали длительные промежутки, проходили недели и месяцы, в другой раз, наоборот, посылалось сразу несколько писем… И такая система не была случайной, как не было случайным и содержание посылаемых писем, всегда очень глубоких и в то же время чрезвычайно ясных. Эти письма еще более сблизили меня с Николаем Николаевичем, в котором я стал видеть своего духовного наставника и руководителя, и я всею душою стремился к нему в Боровский монастырь, не останавливаясь даже пред мыслью об отставке, если бы моя служба в Государственной канцелярии грозила мне разлукою с дивным старцем.

И на обратном пути из Полтавской губернии, где я проводил лето, в августе 1906 года я заехал по пути в Петербург в Боровский монастырь, где и остался около месяца, назидаясь беседами с Николаем Николаевичем и богомудрым настоятелем монастыря архимандритом Венедиктом, учеником знаменитого старца Амвросия Оптинского. Этот месяц был счастливейшим месяцем моей жизни; он, если и не приобщил меня к «настоящей» жизни, то всё же показал мне эту жизнь, и то, что я увидел, то обесценило в моих глазах все сокровища мира, переставило все мои прежние точки зрения на мир и задачи человека… И всю свою последующую жизнь я жил буквально между небом и землею, между миром и монастырем, и, как ни болезненна была моя личная душевная драма от неизбежного, благодаря такому положению, разлада с собою и с окружающим, всё же ей я обязан равнодушием к земным благам и приманкам, и тем, что никогда не скучал о них.

Точно взяв меня за руку, Николай Николаевич возвел меня на высокую гору, откуда открывались не только далекие горизонты, но и всё то, что их обесценивало в моих глазах… Весь мир, со всеми своими сокровищами, стремлениями и достижениями, радостями и страданиями, казался мне муравейником, в котором люди суетились, не зная зачем и для чего. Всё содержание человеческой жизни, с ее идеалами, задачами и программами, казалось мне великой ложью, тем жестоким самообманом, который и ввергал человечество в бездну страданий… Чего ищут и чего добиваются люди, думал я, глядя на этот муравейник, зачем ненавидят друг друга, зложелательны и лукавы? Из-за борьбы за существование?!. А разве эта борьба не вызвана их взаимной ненавистью, отсутствием той христианской любви, какая бы приходила на помощь нужде и страданиям и предотвращала самую их возможность?! И притом, не все же ведут такую борьбу… Огромное большинство людей свободно от земных забот и могло бы, казалось, одухотворяться, вознося свой дух к небу, а не ползать на земле, погружаясь в бездны житейского омута… Но как раз именно эти люди, имеющие всё и ни в чем не нуждающиеся, могущие помогать своим ближним и распространять вокруг себя высокое христианское настроение, и являются источником наибольших человеческих страданий… Стремясь только к почестям и славе, они гонят всех встречных на своем пути, оставляя позади себя немощных и слабых, точно тешась их бессилием… И победителем в жизни признается не самый чистый, а самый ловкий, не тот, кто победил свои земные страсти, а тот, кто использовал их с наибольшей для себя выгодою и заслужил рукоплескания толпы, кто добрался до высших почестей и славы и сел на пьедестал, откуда всем виден, кто, короче сказать, достиг той цели, какую преследует огромное большинство сытых людей, не сознающих своих христианских обязанностей к Богу и ближнему…

Там, в Боровском монастыре, я узнал и прошлое Николая Николаевича Иваненка и историю его обращения к Богу, а затем и условия его постепенного духовного возрастания. Лично о себе Н. Н. Иваненко почти ничего не говорил и не любил отвечать на расспросы о его прошедшей жизни, хотя иногда и отмечал разительное участие Промысла Божия в некоторых моментах его жизни с целью подчеркнуть близость Бога к грешному человеку, безмерную милость и любовь Божии. Значительная часть приводимых мною сведений о Н. Н. Иваненке сообщена мне братией монастыря и многочисленными друзьями и знакомыми Николая Николаевича, а затем подтверждена и им лично, после моих настойчивых просьб проверить эти сведения и обещания не опубликовывать их при его жизни.

Сын очень богатых и знатных родителей, потомок Молдавского Господаря Ивони, Николай Николаевич Иваненко, вскоре после окончания курса в Императорском Училище Правоведения был назначен товарищем прокурора Окружного Суда в одном из южных судебных округов России. После шумной столицы, в которой он провел свою юность и годы учения, унылая и однообразная жизнь провинции показалась молодому юристу до того неприглядной и скучной, что убила в нем даже влечение к служебной карьере, и Николай Николаевич, выйдя в отставку, поселился в одном из своих многочисленных имений в центральной России и занялся хозяйством. Лишившись рано своих родителей, Николай Николаевич сделался обладателем сказочного богатства. Он владел миллионным имуществом, состоящим из имений, разбросанных в разных губерниях, с фабриками и заводами, управление коими сосредоточивалось в руках многочисленной и опытной администрации, был молод, здоров и очень красив и являлся тем баловнем судьбы, на которого изливались, казалось, все земные блага, доступные человеку. Не испытывал он и никакого душевного разлада, а пользовался благами жизни так, как только и могла ими пользоваться беззаботная молодость. Хозяйство скоро надоело ему, он покинул деревню и переселился за границу, проживая преимущественно в Париже и Лондоне. Как протекала его жизнь на чужбине, никому не было известно, но о размахах ее можно судить по тому, что ежегодные расходы Николая Николаевича превышали цифру в 750.000 рублей, как о том рассказывали впоследствии его парижские и лондонские друзья и собутыльники. Впрочем, Николай Николаевич, хотя и вел очень широкий образ жизни, но всегда был воздержан и не предавался излишествам, и нужно думать, что его огромный бюджет обусловливался лишь злоупотреблениями со стороны его многочисленных заграничных приятелей, пользовавшихся безграничной мягкостью и добротою Николая Николаевича. Изредка наезжая в Россию по своим делам, Н. Н. Иваненко продолжал оставаться за границей до тех пор, пока один знаменательный случай, о котором Николай Николаевич говорил затем как о результате молитв его покойной матери, вырвал его из омута греха и привел к Богу.

Возвращаясь однажды поздно вечером из театра по одному из ярко освещенных парижских бульваров, Николай Николаевич заметил на тротуаре, подле фонарного столба, какую-то маленькую книжку, лежавшую развернутою, переплетом вверх и покрытую грязью. Наклонившись, он бережно взял эту книжку, оказавшуюся Евангелием на русском языке, и, подойдя к фонарю, прочитал развернутые страницы, останавливаясь с особым вниманием на текстах, наиболее запачканных грязью. Один из этих текстов был особенно загрязнён и, прежде чем прочитать его, Николай Николаевич снял слой грязи перочинным ножиком. Этот текст гласил: «Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Матф. 19, 21).

Николай Николаевич мгновенно как бы переродился. И тот факт, что он всегда возвращался из театра в крытом экипаже, а в этот раз, почему-то, пошел пешком, и чудесная находка русского Евангелия на одном из парижских бульваров, и подчеркнутый текст, покрытый грязью, – всё это до того взволновало Н. Н. Иваненка, что он залился слезами, увидел здесь призыв Бога и добросовестно и немедленно отозвался на него, выполнив буквально повеление Божие. Благодатное озарение, как ослепительный луч света, проникло в его сознание, осветило его скверну и в один момент переродило его. Ликвидировав свои дела за границей, разорвав все свои связи и знакомства, Николай Николаевич немедленно вернулся в Россию, где часть своих земель раздал бедным крестьянам, другую часть продал и вырученные деньги разослал по селам и деревням на постройку 34 храмов, а сам превратился в бездомного странника и стал проживать по монастырям, переходя из одного в другой, столько же для того, чтобы укрыться от славы людской, сколько и для того, чтобы оказывать материальную помощь тем обителям, где он находил себе приют. Ликвидировать миллионное имущество сразу было невозможно, и в течение нескольких последующих лет Николай Николаевич получал еще огромные суммы денег, какие раздавал нищим, вынимая из кармана пригоршнями золотые монеты и не сообразуясь с их количеством, вследствие чего его постоянно окружали толпы людей, и на этой почве рождались всякого рода недоразумения с монастырской братией. После этого Николай Николаевич оставлял свое прежнее местожительство и переходил в другой монастырь. Обращение Николая Николаевича к Богу последовало на 40-м году его жизни, и в течение свыше 20 лет он вел скитальческую жизнь бездомного странника, пока не поселился окончательно в Боровском монастыре Преподобного Пафнутия, куда прибыл, имея уже 63 года от роду.

Я имел счастье познакомиться с Николаем Николаевичем Иваненко в тот момент, когда он достиг уже вершин духовной мудрости, когда благодать Божия уже видимо почивала на нем и к его словам прислушивались и умудренные духовным опытом старцы, видевшие в нем «великого раба Божия». Мое общение с ним продолжалось 7 лет, вплоть до смерти его, последовавшей в 1912 году, за два года до начала мировой войны.

Привести в систему все мои беседы с Николаем Николаевичем, могущие вместе с его необычайными письмами составить «науку настоящей жизни» – почти невозможно. (Многое исчезло из памяти, переписка же с этим замечательным человеком погибла. Сохранились лишь обрывки воспоминаний в форме кратких суждений по отдельным вопросам и мои личные наблюдения, обязывающие меня не только сберечь полученное мною духовное наследство, но и передать его ищущим правды.

Подробности прошлой жизни Н. Н. Иваненка до его обращения к Богу, равно как и первые 20 лет после обращения, мне мало известны, и я не буду вовсе касаться этого периода его жизни, а остановлюсь только на последних 7 годах моего непосредственного общения с ним, приоткрывших мне совершенно новые области ведения, раньше мне незнакомые.

Нужно сказать, что влияние официальной церкви России в выработке религиозного миросозерцания и настроения ее пасомых почти ни в чем не выражалось и ничем не сказывалось. Люди, искренно томимые духовной жаждою, не удовлетворялись ни общением с представителями официальной церкви, ни тем, что выносили из уроков Закона Божия в средней школе, нравственного и догматического богословия в высшей. В обоих случаях пред ними были «учебники», набор схоластических знаний, абсолютно не пригодных не только для возгревания веры, но даже для удержания ее, и неудивительно, если специальные духовные школы «Духовные Академии» стали называться даже «могилами православия». При этих условиях религиозная настроенность русских людей держалась или на семье, бережно хранившей традиции рода и передававшей из поколения в поколение веру предков, или на общении с людьми «не от мира сего», с старцами и подвижниками, скрывавшимися в келлиях монастырей и обильно питавшими духовной пищей тех, кто прибегал к их помощи и назидался их беседами.

Как простонародье, так и интеллигенция в равной мере чувствовали потребность в духовном наставнике и руководителе, интеллигенция еще больше, чем простой народ, и искали его. Отсюда хождение по монастырям, ставшее бытовым явлением русской жизни. Насколько, однако, простой народ удовлетворялся наружным благочестием и немудреными беседами с старцами, утешавшими его в горе и дававшими ему наставления, полезные для житейского обихода, настолько интеллигенция, предъявлявшая к старцам более высокие требования, не всегда удовлетворялась такими беседами. В своем большинстве эти старцы, даже достигнув высот нравственного совершенства и стоявшие в духовном отношении неизмеримо выше образованной интеллигенции, были, всё же, простецами, действительно много знающими и еще более ощущающими Истину, но не способными передавать своих знаний языком, понятным образованному человеку. Это были почти святые люди, изливающие почивающую на них благодать Божию на окружающих, приводящие к раскаянию грешника и вызывающие умиление одним своим видом, но не умевшие рассказать, каким образом и какими путями они достигли своего совершенства, как вышли победителями из той борьбы, какая раздирала душу всякого грешника, прибегавшего к ним за помощью с просьбою научить его. Для многих из них эта внутренняя борьба образованного человека, изнемогавшего под натиском мирового зла и задавленного перекрестными вопросами, остававшимися без ответа, была даже неведома, огромное большинство этих старцев – отшельников вышли из иной среды и были совершенно незнакомы с условиями жизни образованного класса населения и, потому, в лучшем случае, хотя и давали интеллигенту сокровища великой духовной ценности, однако последний не всегда оказывался способным, по состоянию своего духовного развития, пользоваться ими. Вот почему встреча моя с Николаем Николаевичем Иваненко, пользовавшимся великим почетом даже у таких старцев подвижников, человеком моей среды, познавшим суету мира сего, победившим страсти и говорившим со мною на понятном для меня языке, явилась в моих глазах великою милостью Божиею. Говорил Николай Николаевич редко, неохотно, высказывал мысли отрывочно, точно боялся, что его мысли будут записаны и создадут ему славу. В этом отношении добросовестность его была изумительна. После своего обращения к Богу он не сделал ни одной уступки не только своим страстям, которые еще не были убиты и требовали пищи, но даже малейшим желаниям, по существу не греховным. Переход от смерти к жизни, от греха к святости совершился у него как бы мгновенно, без промежутков, но так только казалось тому, кто видел на поверхности лишь проявление сурового аскетизма, но не замечал той внутренней, духовной борьбы, какую вел Николай Николаевич и какая была, поэтому, вдвойне жестокой и требовала величайшего напряжения его еще не окрепших духовных сил. Эта борьба была до того страшной, что Николай Николаевич, со слезами на глазах, признавался в том, о чем ему не хотелось говорить из опасения славы людской и о чем он вынуждался говорить для славы Божией. Он говорил, что люди даже не представляют себе близости к ним Бога, что самому отъявленному грешнику нужно только захотеть спастись, и Сам Господь придет к нему на помощь, лишь бы только такое желание спастись было искренним, целым, а не половинным, что никакие духовные силы человека не были бы в состоянии выдерживать эту ужасную борьбу с диаволом, если бы не всесильная помощь Божия, сокрушающая все сатанинские козни, которую люди не только не замечают, но в которую даже не верят, ибо не замечают этих козней и не верят в существование диавола.

Многие страницы «Жития Святых», с их легендарными подвигами, коим мало кто верит, считая их фантастическими вымыслами, могли бы пойти в биографию Н. Н. Иваненка как факты нашего времени. Он на личном опыте пережил всё разнообразие проявлений длительной и упорной борьбы с диаволом и его кознями, борьбы, которая могла быть фактом, но не могла быть вымышлена никакой фантазией, ничьим воображением, и рассказы Николая Николаевича приобретали тем большую ценность, что утверждали несомненную подлинность «Четий – Миней» и древних сказаний о жизни подвижников Церкви, и могли быть проверены на личном опыте.

Это был не только великий подвижник Церкви, но и законченный Учитель и наставник, умудренный личным духовным опытом, раскрывавшим пред ним душу другого даже на расстоянии… Как-то однажды, проводя лето в Боровском монастыре, о чем знали только весьма немногие из моих родных и близких, я совсем неожиданно получил письмо из Царского Села от одного высокопоставленного юноши, с которым не только не был знаком, но о котором даже не слышал. Извинявшись за посылку письма незнакомому лицу и сославшись на то, что мое местопребывание указано ему известным писателем Е. Поселянином, этот юноша обращался ко мне с пламенной просьбой разрешить ему ряд сомнений и недоумений, какие его терзают и лишают душевного спокойствия… Я рассказал об этом Николаю Николаевичу, предложив прочитать письмо, но Николай Николаевич, не читая его, сказал:

«Здесь неисповеданный грех… Посоветуйте ему чистосердечно покаяться в грехе, им неисповеданном, и душевное спокойствие снова вернется к нему»…

Так и случилось. Юноша нашел в себе силы выполнить совет и духовно возродился.

Таких примеров духовного проникновения в чужую душу было много, но никто их не записывал и не отмечал, считая их заурядными явлениями в жизни Николая Николаевича, полной чудес…

Разумеется, встретившись на своем жизненном пути с таким необычайным человеком, я старался извлечь из общения с ним возможно больше духовной пользы… Меня глубоко заинтересовало миросозерцание Н. Н. Иваненка и те точки зрения на мир и его задачи, какие находились у него в таком непримиримом противоречии с общепринятыми, и я подолгу беседовал с Николаем Николаевичем на эти темы.

Беседы с этим замечательным человеком и его письма рождали в моем сознании теорию святости, т. е. именно то, что были призваны давать уроки Закона Божия в средних школах и богословия в высших, но чего ни те, ни другие не давали.

Безмерная любовь Бога к человеку, говорил Николай Николаевич, безграничная снисходительность к человеческой немощи и милосердие Божие не могли, конечно, возлагать на человека непосильных для него задач. Тем не менее, при самом сотворении мира и человека, Господь создал для первых людей земной рай, предназначив всё человечество для блаженства не только на небе, но и на земле, и этим признал, что человек не только должен быть, но и может быть блаженным, иначе святым, в своей земной жизни. С этой целью, создавая человека, Господь и вложил в природу его влечение к счастью, блаженству, ставшее органическою потребностью каждого человека. И Господь Иисус Христос, возвещая Свое Божественное Учение людям, определил конечную задачу человека на земле словами: «Будьте сынами Отца вашего Небесного», «будьте совершенны как совершен Отец ваш Небесный» (Матф. 5, 45, 48), и тем подчеркнул, что эти слова – не идеал, к которому рекомендуется стремиться, а прямое повеление Божие, какое каждый человек обязан исполнить. Давая такое повеление и обязывая людей быть совершенными, Господь и сказал, как это сделать, и кто поверил словам Христа Спасителя, тот и становился святым, и об этом свидетельствуют сонмы праведников и подвижников нашей Православной Церкви. Безмерно тяжелою и недостижимою в условиях земной жизни кажется заповеданная Богом цель. Но так только кажется тем, кто не доверяет словам Спасителя, кто не вдумывается в слова: «Отвергнись себя, возьми крест свой и следуй за Мною» (Марк. 8, 34), «Не заботьтесь о завтрашнем дне…» (Матф. 6, 34), «Просите и дано будет вам» (Матф. 7, 8). В этих словах вся программа человеческой жизни, обеспечивающая достижение предназначенных человеку целей, дарующих ему блаженство не только в загробной, но и в земной жизни.

Милосердный Господь как бы говорит человеку: «Ты только доверься мне, а Я уже Сам поработаю за тебя и приведу тебя на небо к Престолу Своему», но люди упорно не отзываются на эти призывы и не потому даже, что не верят им, а потому, что не имеют решимости всецело положиться на Бога. Даже те, кто откликается на эти призывы и думает, что идет им навстречу, пускаются на хитрости с Богом, оставляют себе про запас на всякий случай, кто земные связи и привязанности, окружая себя друзьями и увеличивая число их, не без тайной мысли использовать их и обратиться к ним за помощью, в случае нужды, кто сберегает себе немножко денег про черный день, кто обеспечивает себя самого положением, закрепляя свои позиции службою, чинами и пр. и пр. А не имеют люди решимости довериться Богу и боятся вручить себя всецело водительству Промысла Божия потому, что думают, что «отвергнуться себя» значит обречь себя на лишения и страдания, на непосильные для них подвиги и жертвы, лишить себя радостей в жизни, взвалить на свои плечи еще новые скорби и невзгоды, каких и так много на земле. Но это неверно.

Они забыли, что самое тяжкое бремя, какое когда-либо существовало на земле и которое никогда более не повторится, было бременем, какое нес на Себе Христос Спаситель, а между тем, Господь назвал Свое бремя легким и иго Свое благом.

Припоминаю один из многих мудрых рассказов из иноческой жизни. Как-то однажды один благочестивый мирянин спросил инока: «И какой смысл в том, что вы часами простаиваете на молитве и каждый день выбиваете по 1000 поклонов вместо того, чтобы расходовать дорогое время на пользу ближним?..». А инок и ответил: «Вот ты попробуй сначала хотя один день сделать 1000 поклонов, тогда и увидишь, какую от этого получишь пользу»… Так и я, грешный, говорил Николай Николаевич, могу опытно засвидетельствовать, что имел все блага земные, доступные человеку, и не знал, что значит отказать себе в самых разнообразных требованиях плоти, но ни одно из этих благ не дало мне счастья, какое я получил лишь с того момента, когда отказался от них. А ведь нет человека, который бы не стремился к этим благам, ибо нет никого, кто бы не связывал своего счастья с обладанием земными благами, не зная того, что они кажутся заманчивыми лишь до тех пор, пока стремишься к ним, и делаются несноснейшим бременем и обузою для тех, кто уже обладает ими».

Николай Николаевич замолчал, а потом, пристально посмотрев на меня, сказал мне:

«Вот вы можете подумать: «Хорошо тебе говорить так. Ты уже стар, ничего тебе не нужно, живешь себе в монастыре на всем готовом, забот не имеешь и тебе легко проповедывать теории святости… А попробуй-ка в миру сделаться святым… Там столько подводных камней и препятствий, что никаких сил не хватит преодолеть их, и нечего и браться за непосильную работу. Где же эти радость и счастье, о которых ты говоришь?!. Но, если бы задача переустройства мира на евангельских началах и была по силам человеку, то в чем идея аскетизма, подрывающего лишь эти силы, к чему это самоистязание, отречение от собственной воли и вручение ее часто невеждам, ломающим и физический, и духовный организм человека, способного принести неизмеримо бо́льшую пользу людям в миру, чем закопавшись в монастырской келлии, где ничегонеделание называется «внутренним деланием?!»…

Так, если и не говорят, то думают почти все люди, признавшие, что Евангелие Господа Иисуса Христа есть сборник идейных пожеланий, в земной жизни не осуществимых. От этого земная жизнь всего человечества строилась и продолжает строиться на началах, чуждых евангельским заветам, и отсюда всё горе, страдания и мучения людей. Чтобы что-либо утверждать, нужно сначала испытать, и те, кто испытывал Слово Божие, те знают, что это Слово – реально, и верят Христу Спасителю, подчеркнувшему самое «нереальное» место в Евангелии, именно описание картины Страшного Суда Господня, такими грозными словами: «Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут» (Матф. 24, 35). Сначала нужно довериться Богу, затем отвергнуться себя и перестать заботиться о завтрашнем дне».

И Николай Николаевич объяснил мне, что это значит.

1) Много путей ведет к приобретению сознательной веры, но живая вера появляется лишь с того момента, когда человек сознает себя в опасности и, притом, такой опасности, от которой спасти его никто, кроме Бога, не может. В течение своей земной жизни человек подвергается всякого рода опасностям, но все эти опасности такого рода, что устраняются человеческими способами. К ним и прибегает человек, не задумываясь над теми опасностями, какие угрожают вечной гибелью его душе и где никакие человеческие средства и способы спасения не могут ему помочь. Нужно было бы написать целую книгу для того, чтобы нарисовать процесс духовного пробуждения человека, медленного и постепенного, или же быстрого и внезапного, но пока скажу лишь, что первым признаком такого пробуждения является страх, тот страх, какой мудро называется Божиим и какой постепенно овладевает всем сознанием человека, впервые почувствовавшего себя в опасности. Он еще не отдает себе ясного отчета в том, какого рода эта опасность, в чем она состоит и с какой стороны ему угрожает, он только трепещет и боится и всё теснее прижимается к Богу и ждет от Него помощи и защиты. И по мере своего приближения к Богу, у него открываются глаза, и он начинает всё яснее видеть то, чего почти никто не видит и чему почти никто не верит, начинает видеть – козни диавола, его гениальную игру и безмерно хитрые методы обмана и способы губительства людей. Только с этого момента начинается подлинная вера в Бога. Только с этого момента открывается человеку и та опасность, в какой он находится, живя на земле, и какая столь ужасна, что для спасения человека от нее потребовались безмерные страдания и Искупительная Жертва Господа Иисуса Христа. Диавол – вот кто посягает на достояние Божие, человеческую душу, питает ее злыми помыслами, культивирует зло, сеет ненависть и злобу, толкает человека на преступления против законов Божиих, против самого Бога… Как же можно жить на земле, не умея распознавать козней диавола, а ежеминутно попадая в его сети и становясь орудием в его руках, увеличивая собою, своими помыслами и делами мировое зло, давно уже перевесившее чашу весов Божественного Правосудия и грозящее гибелью мира! В чем значение всех завоеваний человеческого ума, всей суммы человеческого знания, если люди не умеют распознавать диавольских козней, не видят их выражений во вне, не умеют угадывать их за лживым обманчивым покровом, а, точно движимые стадным чувством, неудержимо влекутся к диавольским сетям и даже служат диаволу в убеждении, что служат Богу! Уметь распознавать во вне козни диавола – это самое нужное в жизни, самое главное, без чего невозможно иметь и веры в Бога.

Кто не верит в диавола, тот не может верить и в Бога. Только тогда и выявляется безмерная близость и бесконечная любовь Бога к человеку, когда он увидит козни диавола и познает, как бережно и любовно Господь оберегал его от этих козней, как заботливо предостерегал человека и предотвращал от ежеминутно грозящей ему гибели. О, если бы люди только могли представить себе всю чрезвычайную силу, всё могущество диавола!.. Мир повторяет заученные в катехизисе слова, что диавол побежден и боится одного только крестного знамения. Да, побежден, но побежден Богом, а не людьми, и никакие духовные силы человека не были бы в состоянии выдерживать ужасную борьбу с диаволом, если бы не всесильная помощь Божия, сокрушающая сатанинские козни.

То же самое говорил Преподобный Серафим, беседуя с Н. А. Мотовиловым.

Как-то раз в беседе с преподобным Серафимом зашел разговор о вражьих нападениях на человека. Светски образованный, Мотовилов не преминул усомниться в реальности явлений злой силы. Тогда Преподобный поведал ему о своей страшной борьбе в течение 1000 дней и ночей с бесами и силой своего слова, авторитетом своей святости убедил Мотовилова в существовании бесов не в призраках или мечтании, а в самой настоящей действительности.

Пылкий Мотовилов так вдохновился повестью старца, что от души воскликнул:

«Батюшка, как бы я хотел побороться с бесами!».

Преп. Серафим испуганно перебил его:

«Что вы, что вы, ваше Боголюбие! Вы не знаете, что вы говорите. Знали бы вы, что малейший из них своим когтем может перевернуть всю землю, так не вызывались бы на борьбу с ними».

«А разве, батюшка, у бесов есть когти?».

«Эх, ваше Боголюбие, ваше Боголюбие, и чему только вас в университете учат! Не знаете, что у бесов когтей нет?! Изображают их с копытами, когтями, рогами, хвостами потому, что для человеческого воображения невозможно гнуснее этого вида и придумать. Таковы в гнусности своей они и есть, ибо самовольное отпадение их от Бога и добровольное их противление Божественной благодати из ангелов света, какими они были до отпадения, сделало их ангелами такой тьмы и мерзости, что не изобразить их никаким человеческим подобием, a подобие нужно, – вот их и изображают черными и безобразными. Но, будучи сотворены с силой и свойствами ангелов, они обладают таким для человека и для всего земного необоримым могуществом, что самый малейший из них, как и сказал я вам, может своим когтем перевернуть всю землю. Одна Божественная благодать Всесвятого Духа, даруемая нам, православным христианам, за божественные заслуги Богочеловека, Господа нашего Иисуса Христа, одна она делает ничтожными все козни и злоухищрения вражии»[59].

Вот это-то умение распознавать сатанинские козни и приобретается в безмолвии и тишине, в самоанализе, в изучении своих собственных душевных влечений и движений, в наблюдении за своими привычками и вкусами, в контроле над своими желаниями, и составляет то «внутреннее делание», какое невежественный мир отождествляет с ничегонеделанием. Такое «внутреннее делание» переносит не только мысль, но и чувства человека из области материальной, мирской, в область духов, в ту область, какая уготована Богом каждому человеку после его смерти и точки зрения которой являются единственно правильными при оценке мира и его задач. Потому-то мир и слеп, что не только не сообразуется с этими точками зрения, но даже не знает, в чем они заключаются.

Здесь Николай Николаевич остановился, а затем вдруг неожиданно, точно встрепенувшись, спросил меня:

«Можно ли, оставаясь на земле, в теле, испытывать небесные ощущения и жить одним духом, вне тела?.. Неверующие скажут, что нельзя, а я говорю, что можно»…

И, действительно, каждое слово Николая Николаевича, каждое его утверждение, каждая мысль, каждое положение, выводы и заключения – были выражением его личного опыта. Говоря о кознях сатанинских, он говорил не о том, что вычитал из книг и о чем знал теоретически, а о том, что видел. Он видел и диавола и его «хитроумные проделки», как называл Николай Николаевич эти диавольские козни, и беспрестанно воевал с ним. В течение дня он буквально не разлучался с крестным знамением, крестя каждый предмет в своей келлии, и точно отбивался крестным знамением от невидимых злых духов, нарушавших его покой. Неудивительно, что эти «странности» объяснялись иначе, и некоторые считали Николая Николаевича даже психически ненормальным, указывая на то, что никто из «нормальных» людей не ведет такой борьбы с диаволом и никаких козней последнего не замечает. «Потому и не ведет, что не замечает, – отвечал в этих случаях Николай Николаевич, – ведут борьбу только с врагами, а не с друзьями, а для огромного большинства людей диавол не враг, а друг и советник»…

«Мир упорно не признает диавола, но… приближается уже час, когда Господь попустит ему на время восторжествовать над миром, и тогда его козни откроются всему миру, и настанет великая скорбь, и увеличится вера на земле[60]. Когда благодать Божия отступит от людей, тогда они познают, что без благодати Господней весь мир давно бы погиб… Вот до чего сильно могущество диавола! Он боится Бога, но людей не боится и вооружается даже против праведников и мог бы их прельстить, если бы не помощь Божия… Вспомните житие преподобного Иакова Постника (4 марта)… А люди всё еще не верят в бытие диавола и козней его не только не видят, но даже не признают их.

Когда человек научится распознавать козни диавола, тогда только у него и спадет завеса с глаз и он познает Бога, а, познав, и доверится Ему. Доверие же рождает решимость вручить себя водительству Божиему, а эта решимость заставит и отвергнуться себя, ибо тогда исчезнет надобность полагаться на себя и на свой разум, исчезнет и многопопечение и многозаботливость, обязательные там, где нет веры и где человек строит свою жизнь на планах и расчетах, связанных с заботами о завтрашнем дне.

2) «Отвергнуться» себя значит быть только искренним и честным с самим собою и не допускать компромиссов с совестью. Каждый человек знает, где правда и где ложь, где добро и где зло, когда он поступает хорошо и когда дурно, и от его доброй воли зависит быть белым или черным. Но большинство людей хитрит и служат одновременно и добру и злу, немножко Богу, немножко диаволу. От этого они ни белые, ни черные, a серые и не видят в своей жизни ни Руки Господней, ни козней сатанинских. Нет людей, которые бы пребывали в чистых отношениях к Богу и ближним. В самом лучшем случае эти отношения только наполовину чистые. Отвергнуться себя значит прежде всего не кривить душою и всецело довериться Богу, Его безмерной любви, Его бесконечному всемогуществу, а это значит не только перестать оглядываться на людей и ждать от них помощи, но и отречься от своей собственной воли и во всем положиться на Бога. Но люди этого боятся, опасаясь остаться беспомощными и одинокими. Они говорят: «Да мы и рады были бы не заботиться о своих собственных делах и нуждах, но кто же о нас позаботится, ведь люди злы, они нам не помогут в нужде, они заклюют нас». Так говорят все, ибо все связаны взаимным недоверием друг к другу и не имеют любви между собою.

Но попадаются между ними смельчаки, которые знают, что там, где помогает Бог, там никакой людской помощи и не нужно. Решившись довериться Богу, эти люди становятся свидетелями нескончаемых чудес в своей жизни и поражаются неверием и малодушием своих ближних, больше доверяющих себе, чем Богу. Люди привыкли говорить о вере и даже обиделись бы, если бы им сказали, что у них нет никакой веры, а между тем в чем же проявляется их вера, где ее выражения?! Люди не только не имеют ее, но и не приобретут до тех пор, пока не перестанут бояться проявлять ее наружу конкретными действиями и поступками. Разве это вера, если, помогая бедным, люди уделяют им только такую крупицу, какая бы не подорвала их собственного бюджета, навещая больных, боятся приблизиться к тифозному больному, чтобы «не заразиться», заболев сами, бегут за докторами, по совету которых ездят на курорты за границу, вместо того, чтобы обратиться к всесильному Врачу душ и телес, Который лучше нас знает, что нам полезнее, болезнь или здоровье, жизнь или смерть, и вера в Которого способна воскресить даже мертвого; посещая заключенных в тюрьмах, обходить тех несчастных, общение с которыми повредило бы их репутации, или скомпрометировало их во мнении общества… А посмотрите, какое малодушие проявляют люди в отношении своих ближних, оклеветанных врагами!.. Они на слово верят диаволу – клеветнику и не только не пытаются проверить обвинения, а убегают от оклеветанных как от преступников, боясь скомпрометировать себя одним только приближением к ним, одним только участием даже на расстоянии, одним сочувствием… О, как сильна клевета и как велико малодушие маловерных!.. Даже Апостол Петр не устоял и отрекся от Христа, когда от него потребовалось испытание его веры… Так живут и поступают не худшие, а лучшие из христиан, помнящие заветы Христа о любви к ближним, утешении страждущих, посещении в темницах сущих, о других же и говорить не нужно… Где же эта вера в Бога и Его всесильную помощь, где грозные обличения неправды мира, где смелая, открытая борьба с его злом, где та вера, какая не боится ни сильных, ни знатных, ни подвигов, ни геройства, какая боится только Бога и какую имели Серафимы и Иоасафы и бесчисленный сонм Угодников Божиих, всё давших миру, но от него ничего не бравших и ничего ему не должных?

Этой веры нет, ибо для того, чтобы ее иметь, нужно уже быть чистым, а для того, чтобы быть чистым, нужно очиститься. По мере же очищения будет возрастать и вера, а с верою – дерзновение, а с дерзновением – сила духа, а где эта сила – там нет и страха пред неправдою, в чем бы она ни выражалась и кто бы ни творил ее.

Этой чистоты нет, нет и обличения неправды и греха… И хорошо, что нет, ибо обличение нечистым нечистого – двойной грех. Не обличают, ибо боятся быть обличенными… Да и как не бояться?! У одного много учености, но еще больше гордости и самолюбия, у другого много приветливости, какая всем видна, но еще больше лицемерия и лукавства, каких никому не видно, у третьего под наружной простотою и обходительностью скрывается непомерное честолюбие, тщеславие, зависть, жажда славы и поклонения… Куда же тут обличать других, когда у самого кишат страсти не укрощенные, когда нет чистоты в отношениях ни к Богу, ни к себе самому, ни ближнему!!

Этой веры нет, а между тем только такая вера творит чудеса. А нет этой веры, нет и решимости отвергнуться себя и идти за Христом.

Боятся люди отвергнуться себя еще и потому, что опасаются одиночества, физических лишений, немощей и страданий. Такие опасения неосновательны. Духовно прозревший человек одинок не тогда, когда он один, а как раз наоборот, тогда, когда он среди людей. Когда же он наедине с самим собою, тогда он пребывает в общении с бесплотными духами и не только не томится одиночеством, а, наоборот, испытывает величайшее наслаждение, ибо, будучи еще в теле, переживает ощущения той жизни, какой будет жить вне тела, в загробной жизни. Это можно испытать, но объяснить это трудно.

То же самое нужно сказать и о воображаемых физических лишениях и страданиях, якобы связанных с отвержением себя и следованием за Христом. Так думают те, кто не сделал еще ни одного шага по пути к Христу. Те же, кто шли этим путем, знают, что этот путь перерождает самую природу человека и делает его «новою тварью» (2-е Послание Апост. Павла к Коринфянам, гл. 5, ст. 17), дарует человеку новые ощущения и новые потребности, удовлетворяемые не помощью со стороны людей, а благодатью Божиею. Господь чудесно подчиняет плоть требованиям духа и укрощает законы естества, и те аскеты, отшельники и затворники, которые со стороны казались величайшими мучениками и страдальцами, испытывали в действительности полноту доступного человеку на земле наслаждения. Это не значит, что нравственное совершенство давалось подвижникам без борьбы с самим собою и с окружающим, что для достижения такового не требовалось наших собственных усилий… Царство Божие «нудится» и даруется человеку в результате его упорной работы, однако же не только плоды этой работы, но и самая работа являются таким великим благом, выше которого нет на земле по характеру и свойству небесных ощущений, сопутствующих человеку в этой работе, приводящей к величайшей гармонии и торжеству духа. А главное, для этой работы не только не требуется помощи со стороны людей, а, наоборот, нужно бегать от людей, перестать и видеть и слышать их. Тогда наступает тишина, тогда наступает общение души с Начальником Тишины, Господом Иисусом Христом, и открывается Его воля для каждого часа, каждого мгновения нашей жизни, и тогда нужно только следовать указаниям этой Всесвятейшей Воли. И то, что было сокрыто еще вчера, что заставляло нас терзаться сомнениями, догадками и предположениями, неизбежными там, где неизвестно, как поступить в том или ином случае и что делать, то вдруг становится ясным сегодня, и точно густая пелена, закрывавшая нам наши мысленные очи, вдруг спадет, и становится видным не только то, что есть, но и то, что будет и должно быть… Тогда выходи из своего затвора и беги в мир на помощь людям и давай им то, что получил от Бога, a от них ничего не бери, иначе не только работа твоя будет бесплодной, но и сам ты погибнешь от заразы мирской» (1-е Посл. ап. Павла к Коринф. гл. 10, ст. 24).

Проговорив эти слова, Николай Николаевич замолк… Он глубоко задумался и смотрел в даль. Я не нарушал его молчания, стараясь запечатлеть в памяти его слова, и понимал, почему Н.Н. не делал ни одного шага в жизни каждого дня без того, чтобы не ссылаться на «указания Божия». Ни в свою келлию, ни из келлии, ни в храм, ни из храма он не входил и не выходил без «указания Божия», равно как не предпринимал ничего прочего до получения таких указаний. Не он, а Бог был Хозяином его жизни, каждого шага, каждого мгновения этой жизни, и он разговаривал с Богом так, точно Господь был безотлучно с ним и не отступал от него ни на шаг.

Беседы с Николаем Николаевичем не были заурядными разговорами на духовные темы. Это были откровения, будившие мысль, оживлявшие сознание, толкавшие на дело, вселявшие необычайную бодрость духа и открывавшие чрезвычайно ясные и радостные горизонты.

Я часто ловил себя на мысли о бесплодности моей работы в деревне, поглощавшей так много сил и дававшей в результате только внешние приобретения… Тем меньше удовлетворяла меня моя деятельность в блестящих стенах Мариинского дворца, сводившаяся к обычной канцелярской работе, и я настолько тяготился ею, что два раза покидал Государственную канцелярию, отдаваясь другим занятиям, более близким моему духу.

Но беседы с Н.Н. не только осмысливали и эту внешнюю работу, но казалось, были способны примирять меня с какой угодно работою, по виду даже самой ненужной и бесполезной, до того неотразимы и абсолютно правильны были его точки зрения и безошибочны его выводы.

И всякий раз, когда после беседы с Н.Н. я возвращался в свою келлию и оставался наедине со своими мыслями, предаваясь богомыслию, всё неясное и непонятное разрешалось само собою. Было очевидно, что внешняя деятельность, как бы высоко ни ценилась людьми, угодна Богу лишь тогда, когда ее целью является или внутреннее созидание или благо ближнего… Там же, где такая деятельность надмевает человека, забавляя его, услаждая жизнь, там где она служит к его собственному прославлению, а не к славе Божией, там она только греховна и навлекает гнев Божий… Поэтому и сановник в золотом мундире, вращающийся в суете мирской, и чернорабочий, в поте лица добывающий себе кусок хлеба, могут быть ближе к Богу, чем пустынник и отшельник, прославляющий себя подвигами, чем монах, сгорающий от тщеславия и честолюбия…

И рассматривая под углом зрения Н.Н. окружающий меня мир, я видел, как легко могла бы вернуться на землю изгнанная человеком радость жизни, как много способов помочь ближнему и скрасить его горе и страдания, даже не связывая своего участия к нему ни с какими жертвами… Богатый мог бы помочь бедному – деньгами, знатный мог бы осчастливить незнатного одной только приветливостью своею, начальник своего подчиненного только отсутствием надменности и высокомерия, сановник – только улыбкой, на ходу брошенной маленькому смиренному человеку… Но даже этого не замечалось в жизни, где сильный давил слабого, где люди друг у друга отнимали веру.

И этот последний грех казался мне наибольшим… Как далеко нужно уйти от Бога, думал я, чтобы не только потерять свою собственную веру, но и колебать ее у другого! Если ближний верит в то, что Господь силен укротить наш гнев против него, или заставить нас исполнить ту его просьбу, о которой он просил у Бога, то мы обязаны оправдать его надежды, ибо в данном случае эти надежды на нас являются выражением его веры в Бога, какую мы не вправе колебать и отнимать у него… А между тем, как часто мы колеблем веру своего ближнего бессознательно, не вглядываясь в свое собственное поведение, не вслушиваясь в свои собственные слова…

Моя келлия в Боровском монастыре была по соседству с келлией Николая Николаевича, и я слышал то громкие разговоры, то молитвенные воздыхания, то медленные шаги взад и вперед, но у меня всегда получалось впечатление, что Н.Н. никогда не оставался один в келлии, а всегда был с Кем-то из обитателей потустороннего мира.

Необычайный вид имела его келлия. Н.Н. очень любил голубей, которые, казалось, любили его еще больше, ибо не только часто прилетали к нему в келлию, но чуть ли не жили в ней… Я невольно улыбался, когда, входя в келлию Н.Н., видел его облепленным со всех сторон голубями, сидевшими у него и на плечах, и на коленях, и свободно гуляющими по его келлии, не смущаясь ничьим присутствием…

Каким великаном духа казался мне Николай Николаевич! Я мысленно спрашивал себя, сознает ли он сам, до чего сильно отличается от заурядных русских людей, как похож на древних подвижников первых веков, как велико счастье жить в непрерывном осязательном общении с Богом и опытно познавать всю сладость веры?!

И точно в ответ на мои вопросы, я сделался свидетелем поразительного случая, имевшего место в келлии Николая Николаевича.

Долго не получая от него писем, я приехал в Боровский монастырь. Гостинник сказал мне, что Николай Николаевич умирает и уже две недели лежит без сознания, горит как в огне и не вкушает пищи. Встревоженный таким сообщением, я немедленно отправился в покои настоятеля, архимандрита Венедикта, который в ответ на мои тревоги совершенно спокойно ответил: «Это болезнь не к смерти, а духовная». Однако же мы вместе пошли в келлию Николая Николаевича и застали его лежащим на кровати без признаков жизни. Температура была очень высока, и кто-то из братии, с усилием открывая рот больного, давал ему лед маленькими кусочками. У изголовья также лежали пузыри со льдом. В таком состоянии Николай Николаевич пребывал, как оказалось, свыше двух недель.

«Чем же вы лечите Николая Николаевича, приглашали ли доктора?», – спросил я архимандрита Венедикта.

«Наш доктор, – ответил архимандрит, – это Преподобный Пафнутий, а наше лекарство – святое масло от его лампады. Как прикажет Господь Преподобному, так он и поступит».

Подавленный болезнью своего друга и наставника, я вместе с архимандритом Венедиктом вернулся в настоятельские покои, но не мог там долго оставаться и чрез полчаса вернулся снова в гостиницу, в келлию Николая Николаевича…

Каково же было мое изумление, когда на пороге гостиницы меня встретил радостный и сияющий Николай Николаевич и приветствовал меня, сказав, что ожидал моего приезда… О болезни не было даже речи, однако же на мои расспросы и тревоги Николай Николаевич дал мне понять, что после упорной борьбы с диаволом, он, с Божиею помощью, одолел его и окреп физически.

Снова потекли умилительные беседы с этим замечательным человеком, вразумлявшим и наставлявшим меня, и во мгновении времени показывавшим мне ужасные картины настоящего и грозные перспективы грядущего. Весь мир, точно у ног наших, лежал пред нами.

«Смотрите, – обратился ко мне Николай Николаевич, – как суетятся и копошатся люди, чем они занимаются, что делают, о чем заботятся, к чему стремятся… Сколько усилий и труда, сколько величайших жертв нужно для того, чтобы делать то, что они делают, и что в результате приносит только горе, слезы, мучения и страдания… И ничего бы этого не было, если бы люди не изгнали из мира только одну мысль, только одну идею, – идею спасения души, если бы только думали о смерти… Весь мир бы перестроился на иных началах, христианские основы жизни дали бы ей и новую форму и новое содержание, и самые смелые фантазии, называемые сейчас утопиями, стали бы реальною действительностью».

«А разве вы не думаете, – спросил я Николая Николаевича, – что зло неискоренимо в жизни, что Господь мог бы его уничтожить одним Своим повелением, и что, если оно существует, то значит для чего-то нужно?»…

«Нет, – ответил Николай Николаевич, – не Бог, а злая воля людей создала зло и рождает его… И на войне совершаются великие подвиги, и Господь увенчивает героев бессмертною славою и небесными венцами, но разве взаимное истребление людей угодно Богу? Так и в жизни, какую люди превратили в бойню… И в мире теперь больше подвижников, чем в монастырях, ибо нынешние монахи, за немногими исключениями, отрекаются не от благ мирских, a от мирских скорбей и страданий, и пользуются монашеством как способом приобретения самых разнообразных мирских благ, каких бы не имели, оставаясь в миру… Горе, горе миру… В том хаосе, в какой люди превратили весь Божий мир, при том смешении понятий, целей, стремлений и задач, коими живет всё человечество, многое ненужное стало нужным… Даже зло стало признаваться нужным… И древесная кора, в годины бедствий, заменяет хлеб, но не кору нужно холить и лелеять, а нужно устранять причину бедствий и растить хлеб».

Упоминание о бежавших из мира дало мне повод спросить Николая Николаевича, почему он не принимает монашеского пострига.

«Россия, – ответил Николай Николаевич, – самим Богом предназначена быть монастырем для всего мира, для всей вселенной. Каждый русский, если он сознает свое назначение и понимает свою задачу, есть уже монах, и должен быть монахом. Игуменом этого великого монастыря Господь назначил Своего Помазанника, Православного Самодержавного Русского Царя; слуги царские, начиная от Первосвятителя и кончая сельским пастырем – священнослужители этого монастыря; чиновники, начиная от министра и кончая волостным писарем – церковнослужители, а мы – братия сей обители. Вот что такое Россия и вот то, чего не понимают русские люди, которые во всех своих званиях и положениях, на всех поприщах своей жизни и службы, должны так смотреть на свое дело, им врученное, как на молитву и совершать его как священнодействие. России много дано, но с нее и взыщется много. И в горе, и в страданиях, но зато и в радостях она идет у Бога первой по счету».

Мысли Николая Николаевича не казались мне новыми. Возвещал их и бессмертный, гениальнейший из русских писателей Н. В. Гоголь. Но подлинно новым являлся тот факт, что в лице Николая Николаевича я видел впервые человека, действительно очистившегося от всякой скверны, действительно чистого, доведшего свою чистоту уже до таких пределов, какие уже заставляли его даже скрывать ее из опасения человеческой славы. Он являл собою уже воплощение подлинной святости, был живым примером той нравственной высоты, до которой человек может возвышаться на земле, это был уже человек бесстрастный, победивший законы естества. Монашество явилось бы для него только пьедесталом, с высоты которого он стал бы виден быть может всей России, толпами стал бы ходить за ним русский народ, и его смирение не позволяло ему становиться на этот пьедестал.

Много раз я просил Николая Николаевича оставить мне на память свою фотографическую карточку, но моя просьба казалась ему до того греховной, что он усиленно крестился, как бы отгоняя диавольское наваждение, а затем, успокоившись, говорил мне:

«Нельзя служить Богу и маммоне… Сделайте диаволу хотя малую уступку, и он потребует другой, большей, а затем и поработит нас. В самом желании увековечить свой грешный образ кроется уже лицемерие и ложь, самомнение и гордость»…

И, глядя на Николая Николаевича, я уже не спрашивал его о том, каким путем, какою дорогою шел он к Богу, если не приобщаясь к иночеству, не налагая на себя монашеских обетов, не подвергая себя аскетическим бичеваниям, а пребывая в положении заурядного мирянина, он превзошел и прославленных подвижников Церкви… Я видел эту дорогу, ибо имел пред глазами живой пример человека, идущего по ней, не сворачивавшего ни вправо, ни влево, а с достойным изумления упорством и добросовестностью преодолевающего всяческие препятствия на пути… Увидел я и то, что этих препятствий вовсе не так много, как казалось каждому, кто только слышал о пути к Богу, но не вступал на него, что там вовсе не было ни непроходимых пропастей, ни головокружительных спусков и подъемов, ни скользких тропинок над бездной, а что нужно было только всемерно остерегаться, чтоб не запутаться в то колючее, вьющееся растение, которое, подобно плющу, обвивавшему дерево, уцепится за ногу и тянется за идущим, заставляя его спотыкаться и падать. Ласково и нежно подкрадывается плющ к стволу дерева и его веткам, но, если заключит их в свои объятия, то задавит дерево до смерти, заставит его засохнуть. Самое сильное, крепкое, могучее дерево не может устоять пред плющом, не имеющим ни ствола, ни ветвей, обреченным ползать по земле и между тем являющимся самым опасным врагом для деревьев. Так и ложь. Она вкрадчиво и незаметно подкрадывается к человеку, нежно убаюкивая его, искушая сладкими речами и склоняя на грех, но, если поцелует человека, то уже отравит его своими поцелуем, и сделает его своей добычей.

Н. Н. Иваненко знал, что диавол – отец лжи, он видел его козни и знал, что, несмотря на всё разнообразие их, они и вытекали из одного русла и преследовали одну цель – отравить человека ядом лжи, что ложь не только сильнейшее, но и вернейшее, всепобеждающее оружие диавола в его борьбе с человеком, что является родоначальницею всякого греха, что первым грехом на земле была ложь прародителей, поддавшихся чарам диавола искусителя, и что все грехи всех людей, несмотря на всё многообразие их, и порождены ложью и являются лишь разновидностями лжи.

Николай Николаевич знал это и начал свою борьбу с диаволом с искоренения лжи в самом себе и вел эту борьбу до тех пор, пока внутреннее сияние света, озарившего его, не засвидетельствовало о его победе. Я уже подчеркивал ту изумительную добросовестность, какую Н. Н. Иваненко проявлял в этой борьбе, то внимание, какое он сосредоточивал даже на малейших, ничтожных проявлениях лжи в себе и в окружавшем, и ту беспощадную строгость, с которой он относился к этим проявлениям, безжалостно уничтожая даже пылинки лжи, даже следы этих пылинок. Он видел диавольскую отраву там, где ее никто не видел. Он видел ложь не только в действиях и поступках, не только в словах и мыслях, но и в движениях и намерениях, в вскользь брошенном взгляде, в тайных вожделениях и стремлениях, даже в любви к ближнему, ищущей ответной любви или признательности. Он видел, что все люди отравлены ложью и нет чистых и даже желающих быть чистыми, все не только отравлены ложью, но и привыкли к ней и полюбили ее. Вот один «молитвенник и богомолец», снискавший поклонение и настолько полюбивший его и привыкший нему, что уже не переносит тех, кто его не замечает, и изливает злобу на тех, кто видит, что и на склоне дней своих он не победил ни одной человеческой страсти, а остался всё тем же едким, язвительным, злобным честолюбцем, каким родился… Зачем ему был нужен иноческий сан и что он извлек из него?!.. Только то, чего бы не извлек, оставаясь в миру!.. Зачем он лжет, подписываясь «молитвенником и богомольцем», когда не только не молится, но и зложелателен?! Вот другой, познавший книжную премудрость, но не приобретший духовного опыта хотя бы настолько, чтобы познать разницу между ученостью и умом, даруемых лишь обладающим духовным зрением в результате победы над страстями… Вот третий, снедаемый завистью к стоящим ближе его к Богу… Вот четвертый, любящий лесть и потому всегда окруженный дурными людьми… Вот десятый, двадцатый… Разные причины, разные мотивы заставляли их облекаться в иноческие одежды, но все в равной мере профанировали святость иноческой идеи, заставляя непросвещенных соблазняться ею и сомневаться в способности духовного опыта раскрывать духовное зрение и очищать душу от греховной скверны, тогда как в действительности они не производили над собою никаких духовных опытов и даже не интересовались тем, в чем он заключался…

Тем и велик был Николай Николаевич, что, отдав себя Богу, он добросовестно выполнил свой долг пред Богом, захотел очиститься и очистился, явив примером своей жизни тот подлинный путь к Богу, который заключается в честности с самим с собою, в добросовестности и чистоте.

Оставаясь мирянином и проживая в Боровском монастыре, Николай Николаевич Иваненко был известен только братии монастыря, но даже жившие по соседству с монастырем не знали его и не слышали о нем, до того велико было его смирение, до того искренно он бегал от человеческой сланы. В этом отношении его добросовестность была так велика, что, предвидя свою кончину, Николай Николаевич даже покинул Боровский монастырь, где его считали праведником, и уехал из обители, не сказав куда, для того, чтобы укрыться и от посмертной славы.

Он уехал в Янполь Черниговской губернии, в Кресто-Воздвиженское братство, основанное его другом, Николаем Николаевичем Неплюевым, недавно перед тем скончавшимся, где прожил около трех месяцев и отошел к Богу, поручив похоронить себя на сельском кладбище, чтобы никто не мог найти и его могилы…

Преклонимся же пред величием смиренного раба Божия Николая и вознесем молитву к Престолу Всевышнего, да успокоит Господь его душу в селениях праведников!

Бари,

Подворье Св. Николая,

11/24 марта 1924 г.

III. На чужбине

К церковной смуте[61]

И в бытность мою летом истекшего 1926 года в Америке, и теперь, по возвращении в Италию, ко мне обращались и духовенство и миряне с просьбою высказать свое мнение по поводу церковных разногласий, возникших между Архиерейским Собором в Сремских Карловцах с одной стороны и митрополитами Платоном и Евлогием – с другой. Я умышленно воздерживался от оглашения своего мнения в печати, полагая, что именно печать и раздула церковную смуту; что не следовало вовлекать ни паству, ни тем более прессу в домашние споры между иерархами, какие, быть может, и могли быть ликвидированы домашними средствами; не следовало апеллировать к пастве и создавать коллизий, особенно мучительных у подчиненного духовенства, вынужденного становиться судьею своего епископа. Но теперь, когда разногласия между иерархами углубились, у меня уже нет оснований уклоняться от выступления в печати; теперь это уже мой долг в отношении тех, кто интересуется моим мнением и запрашивает меня о нем.

Из-за чего возник спор между иерархами и в чем его сущность? Спор возник из-за различного понимания правды, сущность же его – в чрезмерном себялюбии и гордости одной из спорящих сторон. Посмотрим же, на чьей стороне правда, и обратимся к суду русской православной совести, этой конечной инстанции всяческих споров и разногласий.

Как ни тяжки были испытания, обрушившиеся на Православную Церковь после революции, однако же церковный аппарат, совершенно уничтоженный в советской России, что нужно было бы давно и открыто признать, продолжал нормально действовать за пределами советских достижений. Вынуждаясь менять свое наименование и место, он не терял ни своей сущности, ни своих канонических правомочий и значения.

Последним русским этапом крестного пути Православной Церкви был Екатеринодар, где действовало Высшее Церковное Управление, возглавляемое старейшими русским иерархом Митрополитом Антонием. Затем церковный аппарат, сохраняя свое наименование, переместился в Константинополь и, наконец, в конце 1921 года, в Сремские Карловцы. 1 января 1920 года пребывавшие в Екатеринодаре архиепископы Евлогий и Георгий (впоследствии Митрополит Варшавский, злодейски убитый архимандритом Смарагдом в 1922 году), епископы Гавриил Челябинский, Митрофан Сумский, Аполлинарий Белгородский и архимандрит Александр, ныне епископ Полесский, покинули Екатеринодар, направляясь в Сербию, а митрополит Антоний, как и подобало Председателю Высшего Церковного Управления, выехал оттуда последним, почти накануне прихода большевиков в Екатеринодар. Мне же удалось выехать из Екатеринодара 10 января, и в Новороссийске я встретился со всеми означенными выше иерархами, с которыми в конце февраля и прибыл в Сербию, где я оставался до сентября 1920 года. Очутившиеся в положении рядовых беженцев, не имея ни места, ни дела, иерархи тяготились своим пребыванием в Белграде и, по личной просьбе, были размещены в окрестных монастырях, а архиепископ Евлогий не только остался в Белграде, пользуясь преимуществами пред прочими иерархами, но, заручившись симпатиями сербского духовенства, сумел даже съездить летом 1920 года, в составе сербской делегации, на международный церковный съезд в Женеву[62], откуда, кроме восторженных впечатлений от поездки, вывез не только убеждение в сиротстве западно-европейских церквей, оставшихся без епископа, но и мысль о целесообразности своего назначения заведывающим означенными церквами в целях их отеческого окормления, каковою мыслью Владыка и поделился со мною, выразив намерение возбудить соответствующее ходатайство пред Патриархом Тихоном.

Возбуждал ли митрополит Евлогий такое ходатайство или ограничился лишь обращением в Высшее Церковное Управление[63], пребывавшее тогда в Константинополе, я не знаю, но искомая цель была достигнута и Высшее Церковное Управление назначило митрополита Евлогия «временно» заведывающим Западно-Европейскими церквами, a патриарший указ 26 марта (8 апреля) 1921 года подтвердил это назначение. Итак, не только митрополит Евлогий, но и Патриарх Тихон признавали каноническую власть Высшего Церковного Управления заграницей, возглавляемого митрополитом Антонием. Так было в 1921 году.

Что же случилось после?! Год спустя, 22 апреля/ 5 мая 1922 года, получается указ Патриарха, коим Высшее Церковное Управление, переехавшее к тому времени из Константинополя и планомерно развивавшее свою каноническую деятельность в Сремских Карловцах, упраздняется, за митрополитом Евлогием сохраняется управление русскими заграничными церквами и ему предлагается представить Патриарху проект управления означенными церквами, а некоторые иерархи с митрополитом Антонием привлекаются даже к церковному суду за «политические выступления от имени Церкви». И самый указ и его мотивы были столь невероятны, что иерархи единогласно его отвергли, собравшись в Сремских Карловцах, вынесли свое соборное решение, нашедшее выражение в указе Архиерейского Синода 31 августа того же 1922 года, один из пунктов которого гласил буквально следующее:

«Ввиду нарушения деятельности Высшей Церковной Власти и в целях сохранения правопреемства Высшей Церковной Власти, на основании постановлений Святейшего Патриарха Всероссийского и Священного при нем Синода в соединенном присутствии Высшего Церковного Совета, от ноября 1920 года, о преподании правил касательно организации власти в случае нарушения и прекращения деятельности Святейшего Патриарха и высших церковных органов, образовать Временный Священный Синод Русской Православной Церкви заграницей, с обязательным участием митрополита Евлогия, каковому Синоду и передать все права и полномочия Русского Высшего Церковного Управления».

Означенный указ был издан не только при участии и с одобрения митрополита Евлогия, но даже подписан «за Председательствующего» самим митрополитом Евлогием. Таким образом Высшее Церковное Управление заграницею фактически продолжало существовать и патриарший указ 1922 года, признанный иерархами не имеющим никакой юридической ценности, изменил лишь его наименование[64]. Иначе и быть не могло. Для всех было очевидно, что изданный под давлением советской власти, исторгнутый у Патриарха насильственно, такой указ не отражал воли Патриарха и не мог иметь церковного авторитета. Разделял такие точки зрения и митрополит Евлогий, тотчас после ознакомления с означенным указом писавший митрополиту Антонию в том же 1922 году: «Указ этот поразил меня неожиданностью и прямо ошеломляет представлением той страшной смуты, которую он может внести в нашу церковную жизнь. Несомненно, он дан был под давлением большевиков».

Не изменил своих точек зрения на этот указ митрополит Евлогий и в последующие годы, так как 11/24 апреля 1925 года напечатал в газете «Вечернее Время» № 304 красноречивую статью, в которой говорил:

«Возможно, что документ кем-то составлен и, что называется, подсунут к подписи. Сомнительные, двуличные люди могут найтись везде, и они ни пред чем не останавливаются. Могло быть использовано болезненное состояние Патриарха. При этой болезни, кроме обмороков, бывают тяжелые полуобморочные состояния с ослабленным сознанием. Это могло быть использовано. Как бы там ни было, я за этим документом никакой обязательной силы не признаю, хотя бы он был и действительно написан и подписан Патриархом. Документ этот имеет характер политический, а не церковный. Он не касается ни догматов, ни канонов, ни обрядов, а говорит об отношениях к советской власти в пределах советского государства. Вне его пределов он не имеет значения и авторитета ни для кого и нигде».

Так писал митрополит Евлогий в апреле 1925 года, а в августе 1926 года, в послании своем к пастве, митрополит Евлогий неожиданно заявляет:

«Попытка выбросить из исторического обращения ясный и не допускающий никаких кривотолков Московский указ 1922 года только потому, что он кому-то неприятен, является произвольной и незаконной».

Чем же объяснить такое непонятное противоречие, с какого же момента и вследствие каких причин у митрополита Евлогия произошел такой резкий сдвиг в точках зрения не только на указ Патриарха Тихона, но и на Собор Архиереев, ставший в его глазах лишь собранием титулярных епископов – беженцев, лишенным канонических правомочий, тогда как сам же митрополит Евлогий, в своем послании к пастве 26 июня 1924 года, ссылаясь на 37-е правило VI Вселенского Собора, призывал к «особенно внимательному и братолюбивому отношению к епископам, лишенным своих кафедр не по своей вине» и подчеркивал, что «всякое их начальственное действие должно признаваться законным и твердым», чему в течение 4 лет и сам подавал пример?!

Вправе ли наша совесть оправдать такой сдвиг ссылкою митрополита Евлогия на волю Патриарха, когда не только совесть, но буквально вся русская действительность кричит о том, что, с момента пленения Патриарха советскою властью, ни один из его указов, ни одно из его посланий и распоряжений не отражало воли Святейшего, а выражало волю советскую?!

Разве, упраздняя Высшее Церковное Управление в Сремских Карловцах, да еще по приведенным выше политическим мотивам, Патриарх перестал быть монархистом, или не знал, что, подписывая такой указ, выходил за пределы своих прав, как primus inter pares[65]?

Разве, ссылаясь в другом своем послании на то, что «правительство (кто же это? Апфельбаум, Розенфельд и Джугашвили, тогдашняя пресловутая «тройка») найдет в нем лояльнейшего гражданина советского союза, добросовестно выполняющего все декреты и постановления гражданской власти», Патриарх не знал, что все эти правительственные декреты сводились к уничтожению религии, объявленной «опиумом» народа?!. Но кто же осмелится заподозрить Святейшего хотя бы в сочувствии подобным декретам, кто дерзнет видеть в них отражение воли Патриарха и клеветать на несчастного Страдальца?

Разве, говоря, что рамки советского законодательства дают «широкий простор» для организации Церкви, Патриарх не утверждал того, против чего вопияла вся русская действительность?!..

Разве, наконец, ссылаясь на слова Ап. Павла о происхождении власти, Патриарх не заповедовал примирения с советской властью, не называл контрреволюционерами боровшихся с нею, не грозил им отлучением от Церкви, не отменял, в угоду советской власти, старого православного календарного стиля, заменяя его новым, и пр. и пр.

Все эти указы и послания были такого рода, что некоторые лица признали нужным выступить даже на защиту Патриарха и силились доказывать их подложность, вместо того, чтобы с полною откровенностью разъяснить, что означенные указы и послания, не будучи вовсе подложными, а будучи действительно подписаны Патриархом Тихоном, исторгались у него насильственно и, потому, не только не имели никакой юридической силы и церковного авторитета, но не могли рождать и соблазна и омрачать нравственного облика Святейшего.

Так и понимались эти указы, и никто их не выполнял ни в России, ни заграницей, и никто друг друга за это не осуждал, как никто не осуждал и Святейшего, ибо все знали, что несчастный пленник советской власти мог в условиях своего положения, в самом лучшем случае, пользоваться лишь меньшим злом, во избежание большего, ибо его воля была связана. Там, где Патриарху удавалось бросить даже малейшую крупицу добра, там с его стороны был величайший подвиг, граничащий с самопожертвованием; там, где Патриарха вынуждали делать даже великое зло, там не было его вины, ибо не было его воли на зло.

Только в этой плоскости и можно рассматривать патриаршие указы и давать им оценку.

Принимать означенные указы к исполнению и руководству значит приписывать их Патриарху, а это значит наносить его блаженной памяти самое тяжкое оскорбление. Отвергать эти указы, значит исповедовать Святейшего как мученика и страдальца, не задумавшегося даже над тем, чтобы принести в жертву правде свое имя и свою честь, но оставшегося верным и Богу и Царю, значит облегчать его загробную участь, его душу сознанием, что насильственно исторгнутое из его рук зло не дало плода.

Природа всех патриарших указов – одна. Они все были не актами доброй воли Патриарха, а актами насилия, и Архиерейский Синод в Сремских Карловцах должен был давно, с полной откровенностью, разъяснить, что патриаршие указы, с момента пленения Патриарха советскою властью, не только не имели юридической силы и церковного авторитета, но что одно только предположение об участии воли Патриарха в составлении и рассылке этих указов явилось бы кощунственным поношением имени Святейшего.

Если была воля, значит было и соглашательство с большевиками, но кто же заподозрит в этом Патриарха Тихона?!.. Вправе ли, посему, и митрополит Евлогий апеллировать к воле Патриарха и, отвергая один из указов Патриарха, признавать другие, или отвергая один и тот же указ в апреле 1925 г., признавать его в августе 1926 года?

Иерархи церкви лучше нас, мирян, знают, что в некоторых случаях не только можно, но и должно противиться даже повелениям ангелов небесных, если в их образе скрывается сатана. Нечто подобное мы имеем и в данном случае. Указы и послания подписывались Патриархом Тихоном, а сочинялись и рассылались советской властью не только без воли Святейшего, но несомненно вопреки его воле, которая, под давлением нечеловеческих мук и страданий, могла не проявляться во вне, могла даже не протестовать, но всегда оставалась верной правде и ни в какие соглашательства и компромиссы с большевиками не вступала и не могла вступать. Совершенно очевидно, что ссылаться при этих условиях на указы Патриарха и видеть в них отражение его воли значит клеветать на Святейшего.

Если это положение бесспорно, если оценка патриарших указов и посланий только и мыслима с указанной точки зрения, тогда источник церковной власти очевидно переносится в другой центр, а таким центром являются искони существовавшие и, по моему мнению, единственно канонические два начала: 1) старшинство хиротонии и 2) соборность. Оба эти начала нерушимы и действуют в Архиерейском Соборе в Сремских Карловцах; на первом из них зиждутся прерогативы Председателя Синода митрополита Антония, как старейшего из иерархов, второе начало составляет базу Архиерейского Собора.

Таким образом, спор между Архиерейским Собором и митрополитом Евлогием даже нельзя назвать спором между каноническою и формальною правдою, ибо у митрополита Евлогия нет и формальной базы. Тот самый указ Патриарха Тихона, на котором митрополит Евлогий стал только с августа 1926 года основывать свои права, не признавался митрополитом в 1925 году даже «указом», а назывался «документом, не имеющим никакого значения и церковного авторитета ни для кого и нигде».

Как же можно утверждаться на такой шаткой базе, и на основании чего этот не имеющий никакого значения и церковного авторитета ни для кого и нигде «документ» вдруг превращается в источник церковной власти не только митрополита Евлогия, но даже всего Архиерейского Собора, как утверждает окружение митрополита Евлогия и, в частности, П. Б. Струве в своей статье «Ослепление»?[66] Да, здесь действительно ослепление, но с чьей же стороны?

Разумеется, никакого спора между иерархами не произошло бы, если бы Патриарх Тихон, учитывая условия своего положения, последовал мудрому примеру Императора Петра Великого, издавшего в свое время такой указ Сенату: «Господа сенаторы! Уведомляю вас через сие, что я, со всем своим войском, без нашей вины и ошибки, но только чрез ложно полученное известие, окружен вчетверо сильнейшим турецким войском, таким образом и столько, что все дороги к провозу провианта пересечены, и я без особой Божеской помощи ничего, как совершенное наше истребление или турецкий плен, не предусматриваю. Если случится последнее, то не должны вы меня почитать Царем, вашим Государем, и ничего исполнять, что бы до ваших рук ни дошло, хотя бы то было своеручное мое повеление, покаместь не увидите меня самолично. Если я погибну и вы получите верное известие о моей смерти, то изберите между собою[67] достойнейшего моим преемником. Петр».

Но оттого, что Патриарх Тихон оказался менее предусмотрительным, чем Император Петр Великой, разве следует, что мы вправе заподозрить Святейшего в соглашательстве с большевиками, разве мы не обязаны, наоборот, не только верить, но и быть убежденными в том, что и подписывая насильственно исторгаемые из его рук, составленные большевиками указы, Патриарх не только им не сочувствовал, а, быть может, молил Бога о том, чтобы никто этих указов не выполнял[68], чтобы Господь даровал иерархам «дар рассуждения» и помог бы им снять с души Патриарха невольный насильственно исторгнутый у него грех и ослушание патриаршей власти, а не патриаршей воле, какая здесь отсутствовала, вменил бы иерархам не в грех, а в подвиг.

Так оно и было в действительности, и об этом свидетельствует содержание подписанных Патриархом указов и посланий. Все они равны, все одной природы, все одинаково исторгнуты злой волей большевиков, все, посему, не имеют ни юридической силы, ни церковного авторитета.

И Архиерейский Собор поступил бы гораздо более мудро, если бы вместо ложного опасения «ослушаться» Патриарха и расценивать юридическую и моральную ценность патриарших указов по догадкам и предположительно, объявил бы их не имеющими никакой стоимости и образовал бы «Высшее Церковное Управление заграницей», независимое от Церковной Власти в советской России, ибо эта власть парализована, ее церковный аппарат разрушен, и фактически такой власти не существует вовсе и в период господства большевиков и не будет существовать.

Так это и было. «Высшее Церковное Управление заграницей» было учреждено и планомерно осуществляло свою каноническую деятельность, и у иерархов не имелось достаточных оснований, базируясь на «указе» 1922 года, единогласно признанном не имеющим юридической силы и церковного авторитета, преобразовывать означенное Управление и тем становиться по отношению к этому «указу» как бы в двойственное положение. Ведь совершенно же очевидно, что обе стороны не признают ни указа 1922 года, ни прочих патриарших указов, изданных под давлением большевиков, но не имеют решимости в этом признаться из ложного опасения омрачить память Патриарха и снять с него ореол исповедничества. Но такое опасение совершенно неосновательно, между тем вызывает недоговоренность и недосказанность и совершенно произвольное обращение с указами, из коих одни признаются, а другие отвергаются, или же принимаются с оговорками, дающими повод для всяческих кривотолков.

Отсюда и смута. Ее бы не было, если бы «Высшее Церковное Управление» в Сремских Карловцах признало, что принятие указов Патриарха Тихона к исполнению есть признание воли Патриарха, что признание воли Патриарха есть признание его соглашательства с большевиками, что это последнее признание есть величайшее поношение имени Святейшего и, наоборот, что непризнание указов Патриарха отражением его воли не только не омрачает нравственного облика Святейшего, а есть акт благоговейного почитания памяти Патриарха, до изнеможения боровшегося за Православную Церковь и павшего жертвою этой борьбы.

Станем даже на формальную точку зрения, сделаем даже уступку буквоедству и русской привычке преклоняться пред формою в ущерб духу, признаем даже, что в таком решении отразилось бы сомнение в исповедничестве Патриарха Тихона, но и в этом случае, в результате, получилось бы меньшее зло во избежание большего, ибо, принимая на свою ответственность «противление воле Патриарха», Архиерейский Собор освобождал бы от ответственности пред епархиальным архиереем, впавшим в заблуждение, подчиненное ему духовенство, растерянное и терроризованное, очутившееся на распутье, не знающее, кого слушать и за кем идти, и переживающее мучительнейшие коллизии с совестью, повелевающей одному подчиняться своему епархиальному архиерею, а другому следовать указаниям Собора епископов. Зло церковной смуты во всяком случае неизмеримо больше зла ослушания воле Патриарха, тем более, что в данном случае и при данных условиях такое ослушание выразилось бы не в отказе признать патриаршие указы выражением воли Патриарха и в отказе выполнять их, а как раз наоборот – в принятии их к руководству и исполнению.

Воззвание[69]

Невыразимы страдания русского народа, ужасно равнодушие Европы к вымирающей, истекающей кровью России, но не менее страшно и то, что болеющее за свою Родину русское беженство не знает, как и чем помочь своим зарубежным братьям. Подавленные ужасами происходящего, русские люди растерялись. Созываются съезды, вырабатываются способы спасения России, обсуждаются средства придти ей на помощь, а в суровой действительности страдания России не только не уменьшаются, а наоборот, увеличиваются. Очнитесь, русские люди! Не под силу человеку то, что возможно только Богу. Как могло случиться, что русское беженство, болея и страдая за Россию, собираясь спасать ее от сатанинского ига, забыло Защитника, Покровителя и Молитвенника России Святителя Николая, без благодатной помощи которого никакие усилия его не достигнут и не могут достигнуть цели. Как возможно было допустить, чтобы в Бари, городе Святителя Николая, где почивают его святые мощи, где имеется русское Подворье, откуда, казалось бы, должны были возноситься денно и нощно молитвы за спасение России, не было бы русского священника и вовсе не совершались бы богослужения. Это грех! И этот грех русские люди должны загладить, если любят Россию, если не забыли своих страждущих братьев, если желают вернуться на Родину, омытую горем и слезами, возрожденную к новой жизни. Не нужно больших жертв, не нужно, чтобы один жертвовал за других, нужно, чтобы каждый поставил бы свечку Святителю Николаю и дал свою лепту, хотя бы в размере одного франка, и чтобы усилиями всех русских людей были бы собраны средства для содержания священника и славословия Бога в Барградском Подворье его Святителя Николая.

Как ни тягостно положение Подворья, обремененного долгами и не имеющего возможности открыть для богослужения заколоченные двери своего храма, однако оно взывает к русским людям не с целью привлечь побольше денежных пожертвований, а с целью привлечь побольше людей к Святителю Николаю, разогреть их веру в мощную защиту Величайшего Угодника Божия, воскресить убеждение, что лишь благодатное заступление Святителя спасет не только Подворье его, но и изнемогающую от страданий Россию.

Пожертвования направляйте по адресу: Italia. Bary. Chiesa Russa (Пулья). Уполномоченному Православного Палестинского Общества Кн. Н.Д. Жевахову.

Открытое письмо жертвователям Барградскому подворью[70]

Дорогие друзья мои, давно уже я собирался обратиться ко всем вам со словами благодарности, но много разных причин мешало мне сосредоточиться и собрать мысли. Главная причина – не имел и не имею своего угла. Обеспечив благополучие Барградского подворья, я вынужден был покинуть его, после 16 лет пребывания там.

Из писем моего бесценного сотрудника и друга Вл. Петр. Шмитта[71], любезно опубликованных газетой «Новое Русское Слово» (за что выражаю ей глубокую признательность), вы уже знаете, как чудесно завершилась 16-летняя тяжба подворья с большевиками. Подворье в значительной степени обязано вам, жертвователям, таким исходом.

Решение апелляционного суда в Риме состоялось в пользу большевиков, но тут и случилось чудо. Подворье было передано муниципалитету гор. Бари, арендовавшему его с 1931 г., ибо итальянское правительство вошло в соглашение с большевиками, которые, по вступлении решения Апелляционного суда в законную силу, отказывались от своих прав на подворье за известное вознаграждение, и оно поступало в собственность муниципалитета. Конечно, вступление приговора в законную силу могло состояться только при условии, если Православное Палестинское общество не доведет дело до решения Кассационного суда.

Муниципалитет предложил весьма выгодные условия. Совет Палестинского общества отказался, но денег для подачи кассационной жалобы не было. Здесь – то ваши пожертвования в общей сумме 564 дол. спасли положение. Барийский муниципалитет, видя нашу настойчивость, предлагал всё более выгодные для Подворья условия. Переговоры с ним продолжались целый год.

Между тем выяснилось, что кассация безнадежна, и кассационная жалоба была взята назад, когда муниципалитет принял все наши условия. В условия же входило: капитальный ремонт с перестройками, бесплатное помещение и постоянная выплата жалованья священнику, монахине и псаломщику, охрана помещений, предоставление подворья в распоряжение православных паломников, выплата жалованья кн. Жевахову по должности Судебного секвестратора, уплата судебных издержек и гонорара адвокатам и всех издержек по этой сделке.

Итак, судебное дело с большевиками было проиграно, но в результате именно этого проигрыша осуществились самые светлые пожелания, обеспечивающие Подворью благоденствие и процветание.

Казалось, наступил конец моим личным терзаниям, но враг не дремал. Бывший русский вице-консул Алексеев, перешедший в католичество и ставший большевиком, предательство которого вызвало в 1922 г. судебный процесс, предъявил лично мне иск в 300.000 лир за убытки, якобы причиненные его картинам, оставшимся 16 лет в Подворье. Иск шантажный, но мне нужно из-за него оставаться в Риме и нести расходы.

В отношении же Вас, дорогие жертвователи, я буду считать мою миссию выполненною, когда получу возможность вручить каждому из вас давно написанную «Краткую историю борьбы Барградского подворья с большевиками»[72]. Там вы найдете не только историю борьбы с нечистой силой, но и свидетельства дивного заступничества Святителя Николая. Но только вы одни и можете помочь мне издать эту книжку, собрав по подписке не более 300 долл., нужных для издания и иллюстраций. Еще раз от всего сердца благодарю вас.

Уполномоченный Православного Палестинского Об-ва

в Италии

Князь Н. Жевахов,

Рим

(от руки приписано: 7.3.38)

Крах великого русского дела в Италии[73]

Глядя на судьбу Италии с исторической точки зрения, приходится признать, что несмотря на ее смелость и героизм, ей никогда не удается достичь поставленные цели. Плоды ее беззаветной борьбы всегда в итоге попадают в руки ее противников или даже союзников. Это происходит оттого, что в течение своей вековой истории она остается беззащитной, при этом всегда выказывая недоверие или же даже враждебность по отношению к России.

Отношения между двумя странами, прохладные в прошлом, ухудшились после русско-японской войны 1905 г.[74], и лишь усилия общих друзей и в Италии, и в России смогли возобновить определенное равновесие между этими двумя нациями.

Однако такое улучшение было недостаточным для созидательной политики. Дальнейшее развитие политических отношений оказалось невозможным из-за пребывания у власти в России таких англофилов и масонов, как Извольский и Сазонов[75]. Нужно было выбрать другой путь, а именно – путь культуры.

Ради воплощения подобного плана я начал страстно работать, полагая, что следовало только стабилизировать «статус кво», сдвигая духовно две наши страны, ибо оба народа в духовной области весьма близки. Поэтому, после возвращения Николая II из Италии, осознав Его любовь к этой нации и Его восхищение, особенно после договора в Раккониджи 1909 г.[76], я преподнес Ему план, направленный на обоюдное сближение стран.

У меня возникла идея создать в Бари крупный культурно-религиозный центр ради встреч обеих христианских цивилизаций. Тут следовало выстроить русский храм, посвященный св. Николаю, общему святому для русских и итальянцев, а также приют для паломников, которые во множестве притекали бы сюда: это стало бы первым этапом на пути к поставленной мною задаче.

Ясно, что помощь паломникам сама по себе не являлась целью, так как у меня были более высокие замыслы. Бари должен был стать центром, откуда итальянцы смогли бы наблюдать истинную сущность России, о которой они имели неверные представления. Именно в Бари, кроме храма и приюта, должен был появиться Музей с богатыми и изобильными материалами для наглядного ознакомления с Россией, а затем – большое издательство, с собственной типографией, для ознакомления Италии с русской литературой, и, в особенности, – с теми авторами, вокруг которых европейская печать устроила заговор молчания, сумев доставить им безвестность, несмотря на их величие. В Бари, впервые должны были начаться исследования по Православию, и не с целью полемики или пропаганды (это никогда не было свойственно Царской России), а исключительно ради сближения двух великих – восточной и западной – ветвей единой христианской Церкви. Вкратце, Бари должен был стать мостом между Италией и Россией, между Католичеством и Православием, что могло бы привести не только к политическому сближению, но и более – к духовному единению двух народов, к союзу двух близких Церквей <…>. Благодатное географическое положение Бари предопределяло блестящие возможности в области культурных отношений с Востоком.

Царь горячо поддержал мой проект и, согласно Императорскому указу, Императорское Православное Палестинское Общество начало в 1911 году свой труд по осуществлению идеи, послав меня в Бари ради покупки необходимого земельного участка.

22 мая 1913 года состоялась закладка церкви св. Николая и тогдашний синдик Бари, господин Фьорезе и другие официальные представители не только выразили мне признательность и пожелание полного успеха, но и пообещали мне всяческую помощь от итальянских властей.

Комитет по осуществлению проекта, под моим председательством, энергично начал строительство, которое однако не было завершено, так как началась война в 1914 году, а затем революция в 1917 году.

Чудесным образом избежав обе напасти, в сентябре 1920 года я сумел вернуться в Бари и сразу принялся за работу по завершению строительства. Одновременно я хотел разоблачить перед итальянцами ужасы большевистского режима, которые сам пережил. С большим удивлением я обнаружил, что мои разоблачения и предостережения были восприняты с крайним равнодушием, более того – несколько итальянцев стало гневно нападать на меня лично. Ни одна газета не пожелала публиковать мои статьи, ни одно издательство – напечатать мои сочинения, несмотря на то, что большевизм быстро завоевывал Италию, которая скатывалась во внутренние беспорядки, забастовки, волнения, грозившие перейти в гражданскую войну. В тот критический момент, в конце 1922 года, к власти пришел Муссолини, сумевший преодолеть анархию путем суровых мер.

В 1923 году произошло признание де юре Советской России со стороны Италии[77], и последняя стала развивать не только коммерческие, но и дипломатические отношения с Россией, снабжая ее, вместе с Германий, Америкой и Англией, обширными финансами и увеличивая тем самым ее власть. Это был ложный шаг, в результате которого советское представительство в Риме выдвинуло свои претензии на русскую церковь в Бари, предприняв одновременно судебный процесс против меня как представителя Императорского Православного Палестинского Общества, хотя не имело на нее ни малейших прав, так как собственность, возникшая в Бари, принадлежала частному обществу, будучи приобретенной по королевскому декрету во имя отрицаемых большевиками религиозных целей.

Этот процесс длился шестнадцать лет, в течение которых я тщетно пытался доказать истину, с болью удостоверившись, что Министерство иностранных дел поддерживает претензии большевиков, в противоречии с выводами адвоката с международной славой, каковым был мой адвокат Витторио Шалойя.

Адвокаты моих противников имели важные связи в Министерствах и не только оскорбляли меня в своих выступлениях, но яростно клеветали на меня, желая опорочить меня перед фашистским правительством.

Этот план был ими блестяще исполнен.

Власти оказались настолько отравлены подобной клеветой, что никак не интересовались ее источником, а я, верный друг Италии, еще живя в прошлом в России, когда там на Италию смотрели с недоверием, я, который был выбран Царем для великой задачи сближения России и Италии, именно благодаря этой моей любви к Италии, я стал для нации, которая должна была быть мне дружественной, будто бы ее унижаемым врагом.

Как известно, процесс прошел четыре этапа.

Я выиграл процесс в суде Бари и в кассационном суде в Риме, в то время как большевики выиграли апелляцию в Бари и Риме, после чего фашистское правительство в 1937 году покончило с дебатами, положив мне жалкую месячную субсидию в 1.500 лир, заплатив при этом советскому правительству сумму в полмиллиона лир и вверив всю собственность коммуне Бари. Меня же тем самым вынудили оставить город, вызвав чувство унижения у всех тех итальянцев, что еще помнили слова синдика Фьорезе, сказанные им 22 мая 1913 года во время закладки.

Так было нарушено обещание синдика Фьорезе оказать барийскому делу помощь со стороны официальной Италии, а ни один пункт моей программы по сближению Италии и истинной России не был выполнен.

Вместо того, чтобы представить Италии истинную Россию, которую сейчас итальянцы знают только лишь по тенденциозным небылицам наших врагов, чтобы на суд итальянцев вынести таких писателей, как Аксаков, братья Киреевские, Леонтьев, Лесков, Писемский, Розанов, Салтыков-Щедрин, Соловьев, Стороженко, Тихомиров, Хомяков и другие, посвящающие свой труд истинной сущности русской души (именно за это их не распространяют зарубежом, препятствуя правде о Православии <…>), я был вынужден тратить свое время и средства на составление бесчисленных меморандумов, взяв на себя всю тяжесть долгих процессов с большевиками.

Совершено великое преступление не только против России и Италии (в действительности, Барийское дело было более нужно Италии, нежели России), но и против Бога – через наказание Его соработников.

Вместе с тем для Италии дела пошли дурно.

Вспыхнула война.

Любому русскому эмигранту ясно, что эта война есть чистое безумие, более того – есть самоубийство для Италии, несмотря на то, что борьба с угрожающим Европе большевизмом не только желательна, но и необходима. Однако такую войну нельзя выиграть, если иметь Россию среди врагов, а не среди союзников.

Сначала было необходимо добиться падения большевизма в России и восстановления монархии русского Царя, и уж затем, заполучив Россию в союзники, выкорчевать в Европе коммунизм. А вот для этого сначала надо было узнать и полюбить Россию.

Нужно было увидеть, какой она была на самом деле, а не той, какой ее сделали большевики… и именно в этом состояла цель Барийского дела! Разрушив это дело, Италия уничтожила почву, на которой могло бы взрасти взаимное понимание, избежав неизбежные политические ошибки.

Видя всю тщетность убедить правительство и глубоко страдая от допущенных им политических ошибок, я видел единственный выход в публикации моих работ и пытался получить разрешение на их печать в качестве источников информации, но всё было зря.

Министерство народной культуры не только не дало мне такого разрешения, но отказалось даже ознакомиться с моими работами.

Если бы Италия оказалась связанной с Россией узами дружбы, если бы цели Барийского дела были бы достигнуты, нынешняя война была бы невозможной, так как ни Англия, ни Америка никогда бы не стали рисковать войной против Германии и Италии, России и Японии – сейчас же они воюют, так как получили Россию себе в союзники.

Пройдут года… Милосердный Боже вновь воздвигнет Италию, если она покается в своих грехах и воззовет ко Господу. Я твердо уверен: придет час, когда Италия совершенно осознанно заявит, что ее благополучие возможно лишь в политическом, экономическом и духовном союзе с монархической Россией. Такова истинная основа мира в Европе.

И вот тогда Италия полностью оценит моральное и государственное значение Барийского дела и вместе с тем осудит невежество и преступность тех, кто ему препятствовал.

Из всех ошибок павшего режима[78], разрушение Барийского дела может показаться мизерным. Но в действительности эта ошибка, приведшая к разрушению великого труда по сближению России и Италии, что могло бы установить политическую поддержку Италии со стороны так ее любящих русских, что могло бы также сблизить Католичество и Православную Церковь – эта ошибка велика.

Вот почему в интересах Италии следует вновь начать это дело с самого начала, вернув русскую церковь ее законному собственнику – Императорскому Православному Палестинскому обществу – ради достижения целей, поставленных при ее строительстве.

Не знаю, позволит ли мне мое разрушенное здоровье вновь заняться подобной задачей, но надеюсь, что мне будет предоставлена возможность опубликовать на итальянском языке те тексты, которые осветят всё дело и программу по сближению России и Италии. Быть может, в моих текстах Италия найдет тот проблеск, что поможет ей преодолеть ее нынешние страдания.

Перевод с итальянского Михаила Талалая

Приложения

Письма земского начальника[79]

Письмо I

Деревня давно взывает о помощи. Минувшие крестьянские беспорядки обратили на себя внимание, заставили общество встрепенуться, призадуматься. Наиболее сконфуженными оказались именно те, кто в усилении деревенской власти никогда не усматривал неотложной необходимости. Давно ожидаемые в деревне, эти беспорядки показались городу столь неожиданными, характер и размеры их столь необычными, а условия, сделавшие их возможными, столь ясными, что мысль, по которой никакие начинания немыслимы прежде водворения порядка в деревне, не казалась уже более консервативной. В лице стражников появилась сельская полиция, а затем… стали изыскиваться способы для выяснения действительных нужд деревни. Собранные с этой целью комитеты открыли свою деятельность. Лихорадка охватила земцев, засуетились и местные «сведущие» люди.

Казалось, что каждый только и мечтал о том, чтобы не ударить лицом в грязь перед другим, чтобы не попасть впросак; только и думал о том, чтобы удивить собрата возвышенным образом своих мыслей, своими знаниями, опытом, своим ясновидением и прозорливостью, неотразимостью своих взглядов и пр., как будто задача комитета состояла в ответе на вопрос «что есть истина», или шла речь о том, кто умнее. В результате получилось то, что и должно было получиться. Появились многотомные доклады комитетов с ответами на вопросы, кто что думает, каково настроение местных людей, каковы их желания, вкусы, словом, получились материалы, достаточные для безошибочного суждения о взглядах и мыслях заседающих в комитетах лиц. За немногими исключениями все почти комитеты признали, что основанием зла деревни является бесправие крестьян и обособленность их от прочих сословий, и что, следовательно, устранить это зло можно, только предоставив крестьянам большие права имущественные и личные и сблизив их с прочими сословиями Империи.

Отсюда создание мелкой земской единицы и подчинение таковой единицы уездной, всесословная волость, всеобщее обучение и, как заключительный аккорд, отмена телесных наказаний; а параллельно с этим, устранение на пути всего, что мешало бы развитию проектируемых мер спасения деревни – ограничение дискреционной власти правительственных органов и общее расширение прерогатив местного самоуправления как по существу, так и путем расширения района деятельности его.

Таково мнение большинства комитетов, призванных ответить на вопрос: каковы нужды деревни.

Но разве это ответ на вопрос?

Если бы эти мнения были даже бесспорны и не вызывали никаких возражений, то и тогда, в лучшем случае, они могли бы служить ответом лишь на вопрос о том, что желательно вообще, но не ответом на вопрос о нынешних нуждах деревни, ибо этими последними может быть признано то, что не только уже охватило общественное правосознание, но отсутствие чего стало уже чувствительным для населения деревни.

Те же комитеты, которые иначе поняли характер возложенной на них задачи, иначе и ответили на поставленные вопросы.

Сергачский комитет, например, признал, что для общего изменения существующего правопорядка и быта крестьян нет серьезных оснований, а что нужно ходатайствовать пред правительством о расширении власти земских начальников; одесский – что необходимо отделить судебные функции земских начальников от административных; бакинский высказал положение, что крестьяне еще не доросли до восприятия земских учреждений; могилевский пошел еще дальше и признал необходимым усиление телесных наказаний, хотя и не сумел отстоять своего взгляда, благодаря чему последний и был отвергнут; калужский – что главнейшим злом деревни является водка, и что нужно совершенно прекратить продажу водки для распития и ограничить производство спирта и торговлю им для потребностей технических и врачебных.

Особняком как-то стоит мнение Ямпольского комитета (Подольской губ.), настолько своеобразное, что я опасаюсь даже приписывать его всему комитету. Там было предложено, чтобы браки совершались не иначе, как по приговорам сельских обществ, и чтобы землевладельцы подвергались аресту на 4 недели за злоупотребления при задержании крестьянского скота на потравах.

Не знаю, можно ли договориться до чего-нибудь еще более нужного деревне!? Так и кажется, что предложивший такой проект был кем-то введен в заблуждение и полагал, что нужно отвечать на вопрос о том, чего деревне не нужно.

Не кажется ли знамением времени, что на пространстве всей необъятной России ни один из комитетов, говоря о нуждах деревни, ни одним словом не обмолвился о положении сельского духовенства?

Можно ли судить по этим материалам о действительных нуждах деревни; могут ли эти многотомные доклады иметь цену для всякого, кто знает, в чем настоящие нужды деревни заключаются, и прежде всего для крестьян?

Как бы логично ни было то или другое мнение, как бы велика ни была уверенность в успехе его практического осуществления, но, если оно выросло на ложном основании, оно недолговечно. Разграничение сферы интересов земских от интересов правительственных и смешение того, что нужно вообще, с тем, что нужно теперь, красной нитью проходит в докладах почти всех комитетов. Нелепым кажется мне такое разграничение, но еще более нелепой самая возможность такового.

Что такое «земские» интересы?

Да могут ли быть у просвещенных людей какие-либо местные приватные интересы, которые бы не совпадали с интересами общегосударственными, и, следовательно, может ли возникать самый вопрос о нежелательности вмешательства органов правительственной власти в сферу местных интересов; имеются ли основания считать такое вмешательство бюрократической опекой, служащей тормозом для развития самодеятельности общественной и частной? И нужно ли вообще развивать вкус к таким интересам, а созданием мелкой земской единицы увеличивать кадр лиц с такими «земскими» интересами и притом в настоящее время, когда даже единицы уездные, как показало новоторжское земство, не всегда правильно справляются со своими задачами?

И вот почему не кажутся мне практически пригодными все эти проекты спасения деревни, ибо не прочной кажется мне почва, их родившая.

Что же нужно деревне?

Ответ станет ясен, если мы примем во внимание характер массы, составляющей крестьянство, степень умственного и нравственного развития крестьян со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Исторически сложившиеся законоположения о крестьянах, являясь выражением отголоска общественного мнения, ратующего за сохранение прерогатив крестьянского самоуправления, быть может, слишком бережно охраняли неприкосновенность крестьянского строя и не только не допускали вторжения в среду крестьян чуждого им элемента, но даже вытесняли оттуда всякого, кто перестал быть крестьянином по одним мыслям своим, по своему образованию, кто стоял хоть немного выше общего уровня развития крестьянской массы.

И что же получилось?

Масса дикая, необразованная, опасная своею некультурностью.

Можно искренно пожалеть о всех этих ошибках, обусловивших закрепощение мужика в оковах совершенного невежества, обособивших его от культурного света, падающего на других людей, их озаряющего и согревающего, можно скорбеть и сочувствовать всем сердцем роковой доле мужика; можно и должно всячески помогать ему, просвещать его, но когда идет вопрос о том, какими способами бороться со злом, какими мерами пользоваться, чтобы оказать ему действительную помощь, то не нужно закрывать глаза на нынешнего мужика, а рассматривать его таким, какой он есть, не прикрашивая его, не идеализируя. Нельзя смотреть на крестьян как на толпу нищих, нуждающихся в подаянии, нельзя рассматривать их только с точки зрения жалости к ним, ибо с этой точки зрения они все нуждаются в подаянии. Между ними есть и Иваны и Степаны, и не нужно забывать, что для того, чтобы Ивану было хорошо, нужно Степана взять в руки.

Нельзя поэтому для всех недугов деревни прописывать одно лекарство. Есть лекарства и горькие и сладкие, но есть и болезни, излечить которые можно только горькими лекарствами. Мужик не виноват, что над ним так много мудрили и всё же не сделали его человеком; он не виноват, что ему до сих пор еще чужды простейшие понятия нравственного закона, и что элемент страха был для него единственным сдерживающим началом.

А теперь у него и этого элемента не осталось. И вот почему в настоящее время все усилия правительства и общества должны быть направлены к тому, чтобы воспитывать крестьян в должном уважении юридического и нравственного закона, а сделать это можно только путем усиления авторитета светской и духовной власти. Не в насаждении нового добра, а в искоренении предварительно существующего старого зла задача наша заключается. При всех своих недостатках, крестьяне имеют еще защитников, которые признают их униженными и оскорбленными херувимами в образе неотесанных и, к сожалению, действительно грубоватых мужиков, а духовенство и таких не имеет.

Но вообразите себе достойного сельского пастыря! Как велико было бы его значение в селе, как несомненен, как дорог был бы клад, который в его лице обрели бы все крестьяне! Все благодетельнейшие просветительные учреждения села, будут ли это чайные, столовые, библиотеки, читальни, ясли и пр., всё это жило бы своею жизнью, будучи одухотворяемо светом Христовым. И право, один такой священник заменил бы собою сотню нынешних сельских странников, значение которых еще не безусловно. Мне скажут, что таких священников нет. Не скажу, чтобы не было вовсе, но, действительно, пока еще число их недостаточно. Следовательно, нужно озаботиться увеличением им подобных. Но потому их и нет, что слова евангельского учения в устах того, кто силою внешних условий вынужден торговаться из-за треб и продавать таинства, не могут производить действия; что священник зачастую не может приобрести к себе должного уважения со стороны своей паствы только потому, что содержится ею и известен у крестьян часто под именем «наймита».

Какими запасами духовной энергии может делиться такой пастырь, если сам их не имеет и негде ему достать их?!

И что же? Такие мысли встретят бурю возражений; скажут, что ничего этого не нужно, что влияние духовенства даже вредно, так как неспособно пробудить в народе самодеятельности личной, развить инициативу, а что вместо всего этого нужно развивать в народе стремление к самодеятельности и созданием мелкой земской единицы дать ему возможность проявить эту самодеятельность, привлечь его к непосредственному участию в местном самоуправлении и пр., и пр. И это говорится теперь, когда наш несчастный народ еще не умеет отличать своего от чужого, когда ему неведомы еще никакие общественные интересы, и когда он стал нуждаться теперь еще больше, чем 40 лет назад, в руководителях разумных, добросовестных и преданных ему людях.

И вот, в облегчении участи этих невидных сельских пастырей церкви, в улучшении их личного состава, в создании условий для более широкого влияния их на народные массы первая и главная нужда деревни заключается.

Вторая нужда деревни есть нужда нашего заброшенного голодного учителя.

Его значение неизмеримо. Он готовит будущих сынов Церкви и Отечества, но в то же время может приготовить и опаснейших врагов их. Дайте ему кусок насущного хлеба, и он станет щедрою рукою разбрасывать хлеб духовный. Много зерен добра бросается в деревню, но некому растить их, и они погибают. В облегчении участи этих невидных тружеников, этих действительных героев, на долю которых выпали одни только горести и ни одной радости, вторая нужда деревни заключается.

Усиление престижа власти, начиная от губернатора и кончая сельским старостою, есть третья нужда деревни.

Никакие порядки при беспорядке немыслимы и, если власть поддерживается авторитетом личности, а законом не обеспечивается, то она непрочна.

Странное дело, когда говорят об усилении власти, то против этого возражают прежде всего наиболее мягкосердечные люди.

Но разве власть непременно связана с наказанием, разве сильная власть непременно предполагает розгу? Чем авторитетнее власть, тем больше уверенности в защите; чем сильнее власть, тем больше порядка и меньше поводов для репрессии. Усильте власть в деревне, сделайте так, чтобы старшина был действительным начальником волости, а староста действительным начальником села, и процент наказанных на половину уменьшится, ибо наказание есть результат проступка, а проступок есть результат беспорядка и уверенности в безнаказанности.

Чем больше власти у начальника, тем меньше он ею пользуется, и наоборот, ибо там, где недостаточность власти вызывает частое применение ее, там сильная власть обходится только авторитетом своим.

И, кажется мне, что если бы эти три нужды были удовлетворены, то легче бы дышалось деревне, рассеялся бы туман, густою пеленою покрывший деревню; проник бы туда луч света истины и правды и при свете этого луча истины нам стало бы ясно, что делать дальше; мы бы перестали сомневаться в том, что прежде создания нового уклада крестьянской жизни, новых форм управления ими и суда, надлежит приготовить самих крестьян к воспринятию ими этих новостей, а теперь и сейчас нужно защитить их от произвола, благодаря чему сильный давит слабого (усиление власти), просветит их нравственно (улучшение положения пастыря), научит их уму-разуму путем самого широкого развития сельскохозяйственных знаний и улучшения положения сельского учителя. Ибо деревня не столько бесправна, сколько голодна, а голодна потому, что невежественна.

Пока же это незнание деревни, непонимание ее нужд выражаются в форме несбыточных проектов спасения деревни путем расширения функций деревенского парламентаризма или путем насильственного пробуждения самодеятельности крестьянской и стремления вырвать их из их же среды для привлечения к участию в местном самоуправлении; оно увеличивает лишь горечь сознания такого непонимания у тех, для кого понимание деревни городом дорого, как один из залогов успеха их деятельности, обусловленной надеждой на действительную помощь.

Письмо II

Говорить в XX веке о телесном наказании и открыто признавать его целесообразность значит не только объявить себя ретроградом мысли, но и человеком злым, с сердцем черствым или совсем бессердечным. Но не знаменательным ли кажется, что та самая деревня, о которой так усердно хлопочет город, желая спасти ее от позорнейшего для человека наказания, сама просит розог; что мнение о целесообразности и даже настоятельной необходимости розги исходит только из деревни, а в городе один только князь В. Мещерский открыто ратует за нее, не боясь упреков в ретроградстве мысли?

Не в ретроградстве мысли, не в бессердечности, не в опасении за собственное благополучие, не в склонности к фимиаму причина симпатии к розге заключается, а в том, что деревня знает себя лучше, чем город, что не все крестьяне одинаково глупы и злы, не все одинаково сильны.

Приехав в деревню из большого города и приехав туда не в качестве простого зрителя, а в качестве земского начальника, я прежде всего заметил, что деревня открыла мне совершенно новые горизонты мысли и действий. На общем фоне «бедных мужичков» стали вырисовываться отдельные фигуры, изумлявшие меня своим контрастом. Рядом с крестьянином, поражавшим меня высотою и чистотою его нравственной природы, не только способным на героические подвиги, но и говорящим о своем подвиге как о простом добром деле без того оттенка самодовольства и гордости собою, от которого не свободен даже высокоразвитой интеллигент, стояла фигура, признать в коей образ человеческий я не мог при всей своей снисходительности к ней. Никакие соображения о горькой доле этих крестьян, их бедности и недоедании, их невежестве и бесправии, словом, ничего из того, что обыкновенно приводится в защиту их, не могли вызвать во мне простого чувства участия к ним. Я увидел, что эти худшие из крестьян и богаче большинства, и образованнее его. Вырастало всё более и более жгучее, досадное чувство своего бессилия для борьбы с ними, и «розга», одного имени которой я не переносил раньше, завоевывала во мне всё большие и большие симпатии. Ко мне стали являться всё чаще и чаще униженные и оскорбленные, у которых с назначением нового земского начальника проснулись и новые надежды.

И я встретил между ними таких, ради защиты которых не остановился бы ни пред какими жертвами. Знали ли эти несчастные, как несбыточны их надежды?! Вот пришла дряхлая старушка. Ее сгорбленная фигура вся трясется от старости, по морщинистому лицу ее ручьями льются слезы. Она пробует опуститься на колени и в изнеможении падает на пол… и вы слышите, сквозь слезы, ее причитания: «Я ж ли его, голубъятка, не нянчила, я ж ли его не содевала?»…

Доведенная до крайности, решившаяся уже на последнее средство – жаловаться земскому начальнику, несчастная старуха и здесь не забыла еще своего материнского чувства к сыну… Вы узнаете, что сын ее не только избил ее, не только надругался над старухой, но и выгнал свою несчастную мать из хаты, и ей некуда идти; вы слышите, что старуха просит только права оставаться в хате и готова примириться со всякими обидами и оскорблениями из-за куска хлеба, коего не имеет; что вся ее просьба в том только и заключается, чтобы «дозволить» ей прожить в ее же хате до смерти ее и заставить сына похоронить ее «христианским обрядом».

Не проявляет она ни малейшего признака оскорбленного чувства матери, не просит ни о каком наказании для сына; она видит только свое горе, безвыходность своего положения, чувствует свою старость, сделавшую ее неспособной к работе, знает, что сделалась уже никому не нужной, что если сын ее, родное ее дитя, выгоняет ее из хаты и не хочет содержать ее, то кто же из чужих докормит ее до смерти, кто похоронит ее христианским обрядом?

И слезы ручьями текут по дряхлому, морщинистому лицу ее, а мокрые от слез глаза ее смотрят на вас с такой надеждой, так много в них уверенности в защите! И всячески утешая бедную старуху, обещая вызвать к себе в камеру сына ее, проучить его хорошенько, я видел, как прояснялось лицо старухи, какими благодарными глазами смотрела она на меня, как много ждала от меня, и мне становилось до боли жаль ее.

Обещая ей всяческую помощь и защиту, я знал, что ничего не могу дать ей; видя ее признательность, я рисовал себе картину, как она, успокоенная, обласканная, вернется домой, как встретит ее сын ее, как узнает о ее жалобе самому «земскому», как начнет бить ее еще сильнее, чтобы не жаловалась начальству; и эта картина стояла предо мною во всей ужасной наготе своей, болезненно сжимая сердце.

Или вот другая жалоба, столетнего старца, обратившегося ко мне с просьбой разрешить волостному старшине дать розог сыну и внуку его, так как сам он, по старости лет, уже не «подужает» их. «Всю жизнь свою я терпел побои от сына, дождался внука, и внук стал бить меня, и теперь все надо мною смеются, и нет мне житья никакого, прямо хоть в воду кидайся, и некому стало даже жаловаться; куском хлеба попрекают», – докончил уже сквозь слезы старик.

Болезненно сжимается сердце при виде этих несчастных инвалидов, болезненным укором отзываются в душе нашей их горькие слезы; но нам всего этого мало, мы требуем еще больших доказательств необходимости розги, мы удивляемся, как можно говорить о розге, одно имя которой так режет ухо, так неизящно. Но если бы мы сумели хотя мысленно поставить себя в положение всех этих старцев и старух, больных, слабых, увечных, словом, в положение всех тех, кто не может уже ответить на побои тем же, у нас наверное бы явилась решимость не останавливаться ни пред чем для защиты этих действительно несчастных, беззащитных, сделавшихся никому не нужными людей, бодрящихся, скрывающих от родных своих детей свою непригодность к работе только затем, чтобы не допустить попреков в куске хлеба, заработать который они уже не в силах.

Мы бы перестали бояться произносить самое слово «телесное наказание», если бы узнали, что здоровенный детина, поднимающий свой кулак на тщедушную старуху, мать свою, или на старика-отца или калеку-брата, лишен того человеческого достоинства, унизить которые мы боимся розгами. Мы поняли бы тогда всё значение слов: «Теперь некому жаловаться», ибо ясно, что предоставленное законом право родителям жаловаться в уголовном порядке на детей своих в окружный суд никогда не применяется, так как всякий отец и всякая мать в крестьянском быту скорее предпочтут переносить побои сына, чем станут заключать его в тюрьму, и тогда бы мы, может быть, поняли, что есть проступки, для которых телесное наказание – наказание единственное, и другого не только не может быть, но и не должно быть.

И вот, эти жалобы обиженных, беззащитных людей были первыми жалобами, которые я услышал, придя в деревню; они-то и родили во мне то чувство сострадания участия к этим немощным, слабым людям, которое вызвало во мне твердую решимость отстоять человеческие права их, заступиться за них, не дать их в обиду силе. Но в моем распоряжении не нашлось ни одного действительного средства, я сознавал, что совет отправиться в волостной суд и там искать удовлетворения звучал бы в моих устах насмешкой для них; что никакой арест или штраф не исправил бы людей, способных бить свою дряхлую мать или старика-отца, и что в данном случае одна только розга, своим ощущением физической боли, произвела бы, пожалуй, свое действие, остановив руку негодяя, поднимающего ее на родителей своих.

Но даже и волостной суд, очевидно, сознает, что розга иногда незаменима, так как, по крайней мере, в моем участке не только неоднократно приговаривал к телесному наказанию, но однажды даже явился ко мне в своем полном составе с просьбой ходатайствовать пред уездным съездом об утверждении его приговоров о телесном наказании, жалуясь на то, что таковые постоянно отменяются, а, между тем, благодаря одному, двум негодяям нет никому «житья никакого» в селе, и что только розга укротила бы их.

И что же?! Один только раз такой приговор был приведен в исполнение и то потому, что приговоренный пропустил срок обжалования в съезд, а волостной суд не признал возможным восстановить ему апелляционный срок. Каждый новый день давал мне всё более яркие доказательства распущенности деревенской и только утверждал меня в мысли о необходимости принятия безотлагательных мер к водворению чисто внешнего порядка. Там пробили голову старосте, сорвавши с него его должностной знак и посмеявшись над этим внешним атрибутом его власти; там нанесено оскорбление всему составу суда; там избили сельского писаря, выгнали его из сельской сборни с криками: «Годи тоби пысаруваты»; там оказано открытое сопротивление волостному старшине. Еще совсем недавно пронесся слух, что крестьяне толпою ворвались в дом священника с целью избить его за то, что священник отказался венчать двоеженца, и что они достигли бы своей цели, если бы священник вовремя не спрятался под диван, а между ним и толпою не стала бы в оборонительную позу матушка… Я не говорю уже о тех бесконечных жалобах на конокрадство, поджоги, потравы, порубки в лесах, всякого рода самоуправства и насилия, которые перестали уже удивлять деревенского жителя, сделавшись обыкновенным явлением. И если бы жители города захотели пожить в деревне сознательной жизнью, захотели бы присмотреться к тому, кто страдает от царящего в деревне произвола и распущенности, то, сделав уступку своему либерализму, признали бы, что деревня действительно распущена, и что такая распущенность худших крестьян является не только симптомом чего-то еще более опасного в будущем, но прежде всего наносит непоправимый вред лучшим крестьянам в селе, то есть тем из них, из любви (!) к которым мы поддерживаем эту распущенность, говоря, что розог не нужно.

Я далек от мысли видеть в розге нечто такое, что будет необходимым навсегда, во все времена, но теперь она нужна деревне, и ничто не заменит ее. Природа лучших крестьян настолько идеальна, что нужно быть очень требовательным, чтобы желать чего-либо еще лучшего. С чисто русским простодушием, граничащим с детской наивностью, с трогательною верою в Бога и молитвой к Нему приступают они к каждому делу; с христианским терпением и надеждою переносят всякие обиды и оскорбления, терпят всякого рода неудачи, объясняя их волею Божьей, и нет у них ни недовольства, не видно озлобления, не слышно ни на кого жалоб… И совершая даже дело, достойное удивления, жертвуя, например, на церковь половину своих скудных сбережений за целые десятки лет и проявляя вообще замечательную отзывчивость на всякое богоугодное дело, наш крестьянин делает это с тою легкостью и тою любовью, которая так удивляет даже лучших из интеллигентов, не свободных от того чувства самодовольства и гордости собою, которая так характерно выражается в их отношениях к другим людям, рассматриваемым ими сквозь призму своего возвеличенного достоинства.

В то время как лучший из интеллигентов не может не сознавать, что он лучше, не может не чувствовать своего превосходства, наш крестьянин часто не сознает этого, проявляя в этом отношении поразительную скромность. Но много ли таких лучших крестьян!? Да, к сожалению, мало, но они есть; но тем дороже они, тем бережнее нужно охранять их неиспорченную, цельную русскую природу. И между такими лучшими людьми живут худшие, живут в одном селе, часто в одной хате. Потеряв веру в Бога, не признавая никаких нравственных обязательств, грубо невежественные, никогда не слышавшие ни о каких требованиях долга и переставшие слушаться голоса совести, не имея, словом, никаких сдерживающих начал, такие люди, худшие из крестьян, представляют собою тип тех озверелых дикарей, которых уже не приходится перевоспитывать, а нужно укрощать мерами строгими и определенными. Идя навстречу требованиям своей животной природы, эти люди, потерявшие образ человеческий, являются опаснейшими в селе, теми, кого все боятся, кого из опасения мести покрывает всё село, чувствующее всю зависимость свою от них; теми сильными, пред которыми преклоняются слабые; теми, для которых не писаны никакие законы, и для которых розга была бы единственным и наиболее справедливым наказанием. Как велико их разлагающее влияние на село, на подрастающую молодежь, как соблазнительна их безнаказанность! И не нужно даже долго жить в деревне, чтобы заметить, что первая и горячая просьба крестьян заключается в просьбе защитить их от тех царящих ныне в деревне произвола и распущенности, от которых, по их же словам, им «житья нет никакого».

Не нужно поэтому и считать сторонников розги ни злыми людьми, ни ретроградами мыслей. Не дальше ли они смотрят вперед, чем наши либералы, не добрее ли их являются? Чем же вызваны эти симпатии к розге, как не желанием стать на защиту большинства крестьян, ибо звери между ними всё же составляют исключение? Чем же вызвана уверенность в необходимости безотлагательного применения розги, как не убеждением в совершенном отсутствии заменяющего ее наказания?

Ждать, пока эти дикие звери превратятся в кротких ягнят? Но прежде, чем это случится, они загрызут ни в чем не повинных. Кого же защищать? И если бы наши либералы увидели, что розга сократила бы визиты чуть ли не всего села в волостной суд в качестве свидетелей, одновременно уменьшив процент бессмысленнейших дел, рождаемых на почве распущенности и произвола, перестала бы отрывать крестьян от работы иногда в самую горячую для них пору, сделала бы ненужными для крестьян штрафы и аресты и тем бы сберегла лишнюю у них копейку, вызвала бы, словом, тот страх ответственности пред законом, который один в состоянии обеспечить селу порядок, они бы признали, что крестьяне действительно желают розги так же, как желают, чтобы их никто не обижал, никто не таскал по судам, никто не отрывал от работы, никто не отнимал лишней копейки, никто не грозил им всякими насилиями и самоуправствами и проч. и проч. Но наш либерализм хватил уже чрез край. Из жалости к мужику его же давят, бросают на съедение волкам и, вдобавок, еще отнимают все средства для защиты.

Но что-нибудь нужно же дать. Нельзя дать розги, так дайте ему самые широкие права высылать, путем общественных приговоров, своих порочных членов. Освободите их от того тормоза, который, выражаясь в обязательстве общества принимать на свой счет высылку и содержание в течение двух лет своих порочных членов и их семей, заставляет крестьян жить под страхом мести со стороны этих последних, терпеть в своей среде конокрадов и поджигателей и не только терпеть, но и покрывать их, угождать им. Предоставьте крестьянам право высылки порочных членов, не только к их обществу приписанных, но и тех, кто, проживая в их селе, приписан к обществу крестьян другого села, ибо часто практикуется, что порочные члены, из опасения быть высланными на поселение своим обществом, переходят на жительство в другое, причиняя последнему непоправимый вред и издеваясь над бессилием его. Предоставьте крестьянам право выселять хотя бы порочных казаков на счет последних, ибо казаки обладают имуществом иногда значительным, но поскольку таковое, составляя их собственность, в состав крестьянского надела не входит, постольку не может быть оставлено обществу в возмещение его убытков. А между тем казаки и богаче и распущеннее крестьян, и борьба с ними крестьян зачастую совершенно невозможна. Пусть уж в недопущении розги недоверие к земскому начальнику выражается, ну, а в лишении крестьян права освобождаться от своих порочных членов к кому недоверие выражается, если приговор постановлен единогласно или большинством 2/3 голосов? Здесь уже что-то совсем непонятное выходит. И если бы мы даже не выдумывали никаких новых способов и форм для защиты крестьян от произвола, не оказывали бы им медвежьих услуг своим либерализмом, то не только сделали бы им величайшую услугу, но убедились бы и в том, что крестьяне консервативнее нас. Волостной суд, получив уверенность в утверждении съездом его приговоров о телесном наказании, стал бы чаще применять свое право репрессии в такой форме и сделал бы розгу обязательной, во-первых, для преступлений против родителей, во-вторых, для проступков против власти и, наконец, в третьих, для всех несовершеннолетних в отношении всякого рода проступков, подлежащих рассмотрению суда в уголовном порядке. Деревня давно об этом просит, но ей никто не верит из любви (!) к ней. Не доказывает ли это, что наши крестьяне консервативнее нашей передовой интеллигенции, сделавшейся либеральной из-за них же, из любви и жалости к ним? Так и кажется, что «своя своих не познаша».

Письмо III

Как бы, однако, действительны ни были репрессивные меры, как бы велико ни было их значение, они всё же недостаточны для излечения всех недугов деревенских. Они необходимы лишь как преддверие культурных начинаний и как гарантия продуктивности этих начинаний. Самостоятельного же значения они не имеют и не могут иметь по самому существу своему. Вот почему розга, настоятельно необходимая для настоящего времени, легко может оказаться совершенно не нужной в будущем. Думать же, что она теперь не нужна и отжила уже свой век, во всяком случае, преждевременно; напротив, имеются все данные заключать, что ее значение не будет кратковременно, и область ее применения расширится. Под защитой крепкой власти деревня должна стать на новую дорогу, должна начать новую жизнь. Имея все данные для этого, она лишена, однако, возможности воспользоваться ими, во-первых, потому, что невежественна и во-вторых потому, что голодна. Все правовые нужды деревни, в тесном смысле этого слова, бледнеют пред нуждами материальными и образовательными. Эти нужды так тесно связаны взаимно, что трудно даже ответить на вопрос, какая из них обусловливает другую. Голодна ли деревня потому, что невежественна, или невежественна потому, что голодна. С одной стороны, ясно, что не в малоземелии нужда крестьянская заключается, так как целая треть России не обрабатывается и не приносит дохода, с другой стороны, не менее ясно и то, что всякая культура стоит дорого и крестьянам не по карману. До очевидности ясно, что, пока культура будет покупаться крестьянскими деньгами, деревня не сделает ни одного шагу вперед. Но ясно и то, что и одних средств для приобретения культуры еще недостаточно, а требуется еще и сознание необходимости ее. При современном же состоянии умственного развития крестьянства является несомненным, что не все еще доросли до сознания необходимости культуры, и мало кто ее желает. Действительность указывает нам худших крестьян именно в среде наиболее образованной и материально обеспеченной и говорит, что сравнительная обеспеченность крестьян скорее вредит им, чем приносит пользу, так как остаток от удовлетворения необходимых потребностей вызывает у них возможность удовлетворения потребностей, порождаемых их невежеством. Это последнее указание разрешает уже половину вопроса. Есть между крестьянами и бедные и богатые, но все они поголовно невежественны. Следовательно, на пути культурных начинаний в деревне просвещение народа должно занимать первое место. Но как просвещать народ? Ответом на этот вопрос будет ответ на вопрос о том, в чем проявляется невежество крестьян, в каких формах находит оно свое выражение. «Приди и посмотри», – давно уже говорит деревня городу. Ей до очевидности ясен этот вопрос, но городу, верховному вершителю судеб ее, он всё еще кажется в тумане. Этим и только этим объясняются все бесконечно – пёстрые, разнообразнейшие проекты спасения деревни, в общем составляющие ту груду мусора, о которую спотыкаются люди, пришедшие в деревню с действительным намерением если не спасти ее, то хотя бы чем-нибудь помочь ей. На общем фоне отношений личных и даже общественных невежество вырождается в право сильного.

В сфере отношений личных оно выражается в форме дикого, ничем не сдерживаемого произвола, благодаря чему сильный давит слабого, издевается над ним, глумится над его бессилием; в сфере отношений общественных оно принимает тот же характер, благодаря чему наиболее жизненные интересы общества приносятся в жертву интересам одного такого сильного, пользующегося неотразимым влиянием на всё общество. В своем предыдущем письме, останавливаясь на вопросе о мерах, способных ослабить деревенский произвол, я приводил уже иллюстрации наиболее характерных проявлений такого произвола в сфере личных отношений, и мне нечего больше добавить. В сфере отношений общественных невежество крестьян находит свое наиболее яркое выражение в их отношении к общественным нуждам. Не говоря уже о том, что, благодаря своему невежеству, крестьяне не всегда правильно разграничивают сферу интересов общественных от своих личных, они рассматривают на сходах свои нужды, иногда громадной важности, с тем легкомыслием, которое говорит лишь об их совершенно бессознательном отношении к ним. В назначенный час являются на сход должностные лица сельского управления: староста, писарь, иногда старшина. На сходе два-три человека. Они сидят под забором или подле сборни в своих характерных позах и спокойно, не проявляя ни малейших признаков нетерпения, ожидают своих товарищей. Благо день праздничный или воскресный, и они готовы просидеть так целый день. Проходит полчаса. Старшина посылает старосту, староста десятских «сгонять» народ. При всем сознании необходимости сохранять свой внешний авторитет, я не мог удерживаться от улыбки при рассказе старосты о том, как он буквально насильно стаскивал «дядьку» с печи или прилавка для явки на сход, а тот упирался и настаивал, чтобы его не тревожили и оставили в покое.

Никакие угрозы арестом или штрафом не могли пробудить в нем сознания важности общественных интересов и вызвать влечение к самоуправлению у этого члена деревенского парламента. В результате староста не выдерживает, разражается чисто русскими ругательствами, но слышит в ответ от того же дядьки, спокойно лежащего в своей прежней позе, ругательства еще более многозначительные. Махнет рукою староста, пошлет вслед заключительное ругательство и идет в следующую избу. Там та же история с другими только вариантами. Проходит еще полчаса. Вы видите на горизонте, в конце села, плетутся несколько человек. Медленным шагом, раскачиваясь во все стороны, приближаются они к сборне; то остановятся дорогой, соберутся в кучу и о чем-то поговорят между собою, то разойдутся и, совершенно не беспокоясь о том, что их, быть может, ожидает всё село, так же медленно подходят к сборне. Подле сборни уже человек 20–30. Одни из них сидят «в холодку», под навесом сарая, в своих характерных позах и, держа в руках палки, роют ими землю, разнося пыль вокруг себя. – «Що це вы, дядьку, могилу соби довбетэ, чи що?». – «Ни, то я тоби рою», – спокойно отвечает дядька. – «А що, от то не знущайся», – подхватывает другой.

Если нет охоты спорить, вопрошатель медленно отходит и пытается в другом месте завязать разговор поудачнее, иногда же разговор продолжается, и дядьки сначала перебрасываются словами, полными бытового остроумия, если сумеют поддержать тон разговора и не поругаются. Там дальше – другая кучка людей, между ними оживленный разговор. О чем они говорят? О чем угодно, только не о предстоящих обсуждению схода вопросах. Вот один из них, самодовольно улыбаясь, рассказывает, как он вчера выгодно продал кабана. Завязывается разговор. Одни оспаривают выгодность сделки и доказывают, что можно было бы продать кабана и дороже; более хитрые, напротив, поздравляют счастливого дядьку, с увлечением рассказывающего, что кабан-то, собственно говоря, и не стоил вырученных за него денег.

– А чи богато за йего далы?

– Да, цилых сорок карбованцив, – отвечает как-то не совсем уже уверенно дядька, прибавляя к вырученной сумме рубля 3–5 лишних.

– Та невже?

– Ось ей-Богу, ну, да и кабан же гудованный, – оправдывается он, забывая, что перед тем, хвастаясь величиной вырученной суммы, говорил как раз обратное.

Одобрение общее. Дядька доволен. Он, может быть, затем только и явился на сход, чтобы оповестить «миру» о своей удаче. Но в это время подскакивает к нему один из наиболее шустрых парней и при всем сходе начинает укорять его: «Кабана, мол, продал, а могорыча так никому и не поставил». В разговор уже вступают и те, кто раньше им не интересовался.

– А вже ж треба, – слышится в толпе.

– Да я ж тилько вчора и продав йего, – отвечает дядька, нисколько не озадаченный замечанием парня и не отдавая себе отчета в том, почему он, продав выгодно своего кабана, должен угощать тех совершенно посторонних для него людей, кто не только не принимал в сделке никакого участия, но даже и не знал о ней. Но уж, видно, ему самому крепко хочется понаведаться в «марнополию», и он, после недолгих колебаний, обычно практикуемых в таких случаях, говорит:

– Ну, нехай писля сходу.

– Да ходим зараз, – упрашивают его окружающие, – «хибо що»?

– Да я ж ничого.

– Ну, так яко ж це вы… ниначе упираетесь.

– Да ни, да тильке тее.

– Ну, так чого ж?

И здесь дядьку обступают, говорят ему всевозможные комплименты, ублажают, задабривают его; кто, глядя на сапоги, говорит: «Ну ж, и чоботы ж у йего»; кто гладит его по свитке и удивляется и доброкачественности и дешевизне ее, словом, в ход пущены все средства, чтобы «погулять» на чужой счет. В результате дядька не выдерживает, в его воображении уже рисуются заманчивые перспективы, и, предвкушая блаженство первой рюмки, дядька, молча, не говоря никому ни слова, поворачивается уже по направлению к винной лавке. За ним позади идет компания человек в пять-шесть. Старшина или писарь в это время в сборне, староста бегает, как оголтелый, по селу, сгоняет народ, и компания, никем не останавливаемая, уже приближается к винной лавке. Сначала выпивается по одной, затем еще по одной… В минуту откровенности дядька признается, что продал кабана не так выгодно, как говорил на сходе, что его изрядно-таки надули, и это признание дает новый повод выпить, уже с горя, еще одну лишнюю рюмку. В результате пропивается половина вырученных за кабана денег или же вся полностью, и компания, взявшись за руки и шатаясь по сторонам, в прежнем своем составе возвращается к сборне и, смешиваясь с толпой, принимает участие в решении вопросов общественного значения и интереса.

– Ну та и добрэ ж выпили, – хвастаются они затем на сходе.

– Хиба що?

– Да дядька Палывон кабана продав.

– Колы?

– Да вчора. И здорово продав, воно правда и кабан такий, якого я вид роду и не бачив.

– У мене ще кращий, да я свого не продам.

– Чого ж це так, хиба самы зъистэ?

– А хоть и зъим, а тоби не дам.

– Бо хоть и дасы, то я не возьму. Хиба я твою кабана не бачив: то не кабан, а собака.

– Сам ты собака, Мазепа!

В это время раздается громкий голос старшины:

– Ну, то як же буде?

– На согласны, – разом, оглашая воздух, крикнула наша компания.

– Согласны, согласны, – крикнул еще громче сход.

– Оце, мабуть не туды посунуло, – слышится между ними.

Стало очевидно, что крикнули невпопад. Дебаты кончены. Старшина приказывает старосте «отбирать руки», и староста, переходя от одного к другому, быстро пожимает им руки, иногда только дотрагиваясь к ним. Протягивает ему руки и наша компания, даже не поинтересовавшись спросить, о чем шла речь на сходе. Редко когда приговор пишется тут же на месте, в сборне. Обыкновенно он составляется позднее, грамотные подписывают его на другой или третий день, неграмотные вписываются по числу домохозяев, имеющих право участвовать на сходе. Список этот имеется в каждой сборне. В виду же того, что список редко обновляется, в приговорах встречаются имена переселившихся, давно умерших, помещаются за рюмку водки фамилии явно вымышленные, так что сказать, чтобы всякий приговор являлся отражением мнения подписавших его, совершенно невозможно.

Даже законно составленный приговор, тщательно проверенный земским начальником путем опроса каждого подписавшего его, не всегда служит выражением действительного желания большинства, а зачастую отражает в себе желание одного-двух вожаков общества, купивших себе влияние на последнее рюмкою водки или нахальством своим. Общество же само по себе настолько инертно и неподвижно, что в редких случаях станет протестовать пред лицом «мира» против явно даже несправедливых требований этих вожаков. В таких случаях оно столько же инертно, сколько, по скромности своей, и нерешительно, и далеко не всякий крестьянин, особенно из лучших, наберется храбрости открыто высказать свое мнение пред лицом всего «мира». И только когда обнаружится, что тот или иной приговор явно нарушил интересы отдельных крестьян или же всего общества, и народ стонет уже под гнетом такого приговора, выгодного только небольшой горсти вожаков общества, тогда только начинаются жалобы земскому начальнику, слышатся мольбы уничтожить такой приговор.

– Я здався на мир, а воно он що.

– Да ты руку давал?

– Да давал, да хиба ж я знав, що воно ось як буде.

Иногда нет никакой возможности помочь таким дядькам, и интересы общества, столько же по инертности его, сколько по его невежеству, сильно страдают. Однажды, возвращаясь со схода, я заметил подходившего к сборне крестьянина, не участвовавшего на сходе, и, указывая ему на то, что народ почти уже разошелся, спросил его о причинах опоздания.

– Да, звыняйте, ваше высокосиятельство, опызьнывсь трохи, – ответил он мне, и так уморительно, что я, при всем желании указать ему на его проступок, не решился даже сделать ему примерного замечания. Явиться на сход с опозданием часа на 3–4, явиться после решения всех дел и сказать затем: «Опызьнывсь трохи» может только наш русский простодушный крестьянин, по самой природе своей не чувствующий никакого влечения к самоуправлению, в какой бы форме таковое ни выражалось.

Волостные сходы значительно упорядоченнее как потому, что на них обязательно присутствует волостной старшина, а нередко и земский начальник, так и потому, что число участников схода меньше.

В то время как на сельских сходах участвуют от 100 до 1000 человек, число участников волостного схода редко превышает 100–200 человек. Присутствие на сходе земского начальника оказывает магическое действие на общество. Крикуны стушевываются, наиболее скромные приобретают уверенность в защите их от произвола вожаков общества, и дела решаются прекрасно. Личность руководителя схода играет при этом громадную роль, и если общество доверяет своему руководителю, будет ли это волостной старшина или земский начальник, то не только не производит на сходе никаких беспорядков, a, напротив, не проявляет даже никакой инициативы и, отдавая себя всецело в распоряжение такого руководителя, предоставляет решение всех вопросов его усмотрению. Получив однажды предложение губернатора дать свое заключение по существу ходатайства одного из ссыльно – переселенцев, обратившегося с прошением к министру внутренних дел о разрешении ему возвратиться на родину, и выехав на сход для опроса общества, я услышал в ответ на свой вопрос, желает ли общество принять обратно в свою среду сосланного им крестьянина? – крики: «Несогласны, несогласны».

Указав затем, что общество много бы выиграло, если бы вообще не церемонилось с порочными членами своего общества и вместо того, чтобы чувствовать свою зависимость от них, давало последним возможность чувствовать силу всего общества над ними, что сосланный ими крестьянин несомненно заслужил такое наказание, так как иначе общество не принимало бы на себя расходов, связанных с выселением его, но что в данном случае общество, в виду преклонных лет его, ничем не рискует, я спросил: «А может быть, захотите дозволить старику в последний раз, перед смертью, посмотреть на родные места: старик уже он, восьмой десяток доживает, кому он теперь страшен? А, видно, очень уж хочется ему вернуться на родину, умереть в родном селе».

«Согласны, согласны», – как один человек крикнула толпа, оглушая воздух. Мало этого, проснулось в толпе доброе, хорошее чувство: один пред другим стали они доказывать, что грешно не позволить старику вернуться домой, что совсем уж он не такой дурной человек, и в своем увлечении дошли до того, что готовы были признать у старика наличность совершеннейших нравственных качеств и вызвать у других вопрос: зачем его сослали?

Но стоило бы мне сказать, в заключение, что наверное старик недаром был сослан обществом, чтобы вернуть прежние крики «не согласны».

Что следует отсюда?

Ломать всё здание крестьянского строя?

А не упорядочить ли только?

Письмо IV

Крепостное право наложило столь резкий отпечаток на крестьян, что нужно еще много времени для того, чтобы, с приобретением гражданской свободы, они приобрели свободу личности, инициативу и самодеятельность свободных людей.

В этом отношении крестьянин нашего времени ничем не отличается от крестьянина эпохи крепостного права: он так же инертен, так же неподвижен и несамостоятелен, как и 40 лет назад.

И неудивительно! Одна свобода без образования и не могла пробудить в нем самосознания, развить ту самостоятельность, которая бы сделала его менее зависимым от опутывающих его нитей невежества. Крестьяне по-прежнему беспомощны, и каждый по-своему ищет себе руководителя и советника. Влияние крепостного права, воспитавшего целые поколения народа в духе недоверия и озлобления к помещикам, как к таковым и как к представителям общего сословия интеллигенции, всё еще настолько сильно, что для того, чтобы ослабить его, усилия извне недостаточны. Здесь нужно разумное доверие крестьян, единственно возможное при условии поднятия общего уровня народного развития. Отличительные признаки невежества – чрезмерная самонадеянность и уверенность в себе и совершенное недоверие к мнению другого – находит свое полное выражение в крестьянском быту. Крестьянин охотно проникается доверием к своему однообщественнику, от которого не требует никаких доказательств доверия к себе; еще более охотно верит тому представителю четвертого сословия пиджачников, кто, сбросив с себя свитку, пожинает лавры городской жизни, и в то же время относится крайне недоверчиво ко всякому интеллигенту, так как с трудом допускает возможность искренних намерений со стороны этого последнего.

Кто знает, быть может, в этом недоверии и заключается главный тормоз прогресса деревенской жизни во всех ее видах! Но если это так, то ясно, что никакие внешние мероприятия не приведут к цели до тех пор, пока не будет устранена первопричина всех причин, до тех пор, пока не будет ослаблено недоверие крестьянина к интеллигенту, и не будет дано ему развития для возможности различать в среде этих последних своих друзей. Как ни грустно, но в настоящее время влияние интеллигенции парализуется противоположным влиянием, которое, не говоря уже о прочих причинах, сильнее потому, что интеллигенции в деревне меньше. То отношение крестьянства к интеллигенции, которое не носит на себе отпечатка явного недоверия и не проявляется ни в каких резких формах недовольства, еще ничего не говорит в пользу доверия крестьянина к интеллигенту.

Причины экономические, известное отношение крестьянина к земле помещика, материальная зависимость, а главное, страх ответственности пред законом, с такими усилиями охраняемым представителями власти, – вот единственные регуляторы отношений крестьянства к интеллигенции. Но до уважения, до доверия здесь еще очень далеко. И нужно быть самому в роли охранителя закона, чтобы убедиться в трудности такой задачи. Недостаточная бдительность охранителя закона – и почва для обнаружения действительного отношения крестьянства к интеллигенции готова, и никакие экономические и материальные условия зависимости не задержат проявления такого отношения. Я этому не удивляюсь. Если интеллигенция еще не выработала определенного критерия для оценки людей, если отношение к тем или другим качествам человека или характеру его деятельности обусловливается часто причинами, ничем с ними не связанными, то что требовать от невежественного мужика, для которого деление людей по внешности кажется и более правильным и более легким!

Внешнее положение часто ведь достаточно для оценки внутренних убеждений человека, для известного отношения к нему. Между тем, здесь расстояние меньше, здесь может быть общая почва, и не одна, а несколько. Внешнее же различие между крестьянином и интеллигентом слишком значительно, расстояние между ними слишком велико, и удивительно ли такое взаимное недоверие друг к другу? Недоверие крестьян к интеллигенту всегда было и будет продолжаться до тех пор, пока последний не расширит умственных горизонтов первого.

В какой же среде крестьяне ищут себе руководителей и советников, чьими взглядами воспитываются поколения наших крестьянских детей? Естественно, в той среде, какую считают для себя более близкой. Но кого мы там видим? Там или бывшие интеллигенты, зараженные ядом разложения и заражающие других, или полуобразованные полуинтеллигенты, еще недавно надевшие пиджак вместо свитки; там те люди, вся задача которых в том только и заключается, чтобы увеличивать расстояние между крестьянином и помещиком, между крестьянином и действительным интеллигентом, одним словом, говоря короче, там все будущие деятели будущей мелкой земской единицы. И ошибается тот, кто думает, что это расстояние естественное. Это расстояние искусственное, преднамеренно вызванное врагами свободы и правопорядка, той свободы, которая одна является двигателем прогресса, того правопорядка, который один обеспечивает эту свободу.

Крестьянин наш по самой природе своей доверчив и простодушен, и нужно было много преступных усилий, чтобы удалить его от интеллигента, вызвать у него недоверие к нему, оттолкнуть его даже от сельского пастыря, самого близкого ему человека. И это называется либерализмом! Здесь свобода развития народа, приблизившая его к интеллигенту, искусственно задерживается «друзьями народа», ибо только невежеством народа держится надетая ими маска, только невежество народа делает их победителями. И борьба интеллигенции с врагами народа, известными у нас под именем «друзей» его, борьба на месте, а не в тиши уютного кабинета, одна бы достигла цели. Посмотрите на тех крестьян, которые поверили доброму отношению к ним со стороны интеллигента, убедились в его доброжелательстве к ним; взгляните на село, имеющее доброго пастыря, и вы скажете, что влияние интеллигенции на народ могло бы быть неотразимо, если бы интеллигенции было больше в деревне и если бы то были действительные интеллигенты, понимающие всё государственное значение просвещения народа в духе православия. Но что делать, когда и лучшие из интеллигентов предпочитают напутствовать вас из далекого города словами: «Не угашайте в себе духа жива», а сами сидят в кабинетах! Как бы, однако, трогательно ни было явно обнаруживаемое к вам доверие крестьян, всё же случаи недоверия проявляются иногда в столь неожиданных и обидных формах, что нужно много характера для того, чтобы мириться с ними. И говоря о невежестве крестьян, я не могу умолчать о них.

В селе Линовице Пирятинского уезда, где помещается моя камера, я имел возможность чаще, чем в другом месте, входить в соприкосновение с крестьянами, привыкшими видеть в моем лице столько же земского начальника, сколько и «панича», выросшего на их глазах. Со стороны крестьян села Линовицы я никогда не замечал ни малейших признаков недоверия к себе и оставался при своем убеждении до тех пор, пока один частный случай совершенно не разочаровал меня. Осенью прошлого года крестьяне задумали строить двухклассную земскую школу, так как существующее здание старой одноклассной земской школы перестало удовлетворять население столько же по ветхости своей, сколько и потому, что, благодаря постройке сахарного завода и железнодорожной станции, население села почти удвоилось, и размеры здания школы не вмещали уже всех детей школьного возраста. Горячо поддерживая желание крестьян, я посоветовал строить министерское училище и указал на преимущества последнего. Крестьяне убедились моими доводами и на другой день представили мне приговор. Принимая же, однако, во внимание, что постройка здания министерского училища обойдется дороже здания земской школы и может быть менее чувствительна лишь при условии посторонней помощи, я, будучи озабочен изысканием дополнительных средств, обратился к своему соседу по имению, графу С.С. де Бальмен, с просьбой не препятствовать крестьянам, в случае если бы они нашли возможным и нужным для себя отдать в аренду выгоны села, находящиеся в общем владении с помещиками. Находились и желающие взять выгон в аренду за очень высокую плату под посев свекловицы, благодаря чему мог бы образоваться в один год капитал не менее 1.000 р. Граф не только отказался препятствовать, а с свой стороны обещал крестьянам всяческое содействие и материальную помощь. То же сделали и другие помещики. Было предположено заарендовать выгоны или часть их в течение 2-х лет. Когда я объявил затем на сходе, что помещики с. Линовицы, идя навстречу просвещенному желанию крестьян, предоставляют последним право заарендовать выгоны в течение двух лет для образования фонда в помощь ассигнуемым крестьянами средствам на постройку здания министерского училища, я встретил на сходе некоторое замешательство. Крестьяне разделились на две половины. Одна из них выражала громкое одобрение и благодарность за участие помещиков к ним, другая молчала и не проявляла ни малейших признаков доверия к моему предложению. Предоставив крестьянам решить этот вопрос, я отбыл со схода. На другой день является ко мне старшина и как-то неуверенно и нерешительно объявляет, что крестьяне… отказались от моего предложения. Удивление мое было безгранично. Затем уже я узнал, что мотивом отказа послужило убеждение крестьян, что помещики вообще желают «загарбать» их выгоны, но, не имея возможности присвоить себе выгоны в натуре, намерены воспользоваться деньгами, вырученными от найма их. Я мог предполагать всё, что угодно, но только не это. Какая бездна недоверия к тем даже помещикам, которые никогда и ничем де подавали ни малейшего повода для такого отношения к себе!

Придавая вообще огромное значение церковно-приходским школам, я, в бытность свою в Петербурге, ходатайствовал пред Училищным Советом при Св. Синоде о выдаче субсидий для постройки таковых. Крайняя нужда в таких школах сказывалась особенно сильно в селе Линовице, где имеется только некоторое подобие школы для девочек, и в с. Ковтуновке, где крестьяне лишены были возможности, в виду постройки церкви, соорудить школу своими средствами. По совету главного наблюдателя церковно-приходских школ В. И. Шемякина, надлежало представить приговоры обществ с ходатайством о субсидии, и, уезжая из Петербурга, я имел основания думать, что мое ходатайство будет удовлетворено. Объявив крестьянам с. Линовицы, что им нужно приговором своим просить о выдаче им из сумм Св. Синода 500 руб. в пособие для постройки церковно-приходской школы, я услышал от местного священника о. Николая Ефимовича, что крестьяне отказались от моего предложения на том основании, что усмотрели в таковом лишь ловушку для себя, что за 500 руб. всё равно школы выстроить нельзя, и что доканчивать ее им придется своими средствами, чего они не желают. Никакие уверения священника о. Николая Ефимовича, что имеются и церковные суммы, что помогут и помещики, не достигли цели, и крестьяне остались при своем мнении, признавая в то же время всё значение школы. И только тогда, когда им стало известно о выдаче селу Ковтуновке 2000 руб. на постройку церковно-приходской школы, только тогда они представили мне приговор и, каясь в своем неразумии, просили моего ходатайства о выдаче и им также такого же пособия. Но оказалось уже поздно. Ходатайство мое о выдаче 500 руб. для Линовицы было отклонено Св. Синодом, и крестьяне до сих пор не забыли огорчения и, объясняя отказ несвоевременным ходатайством своим, стали обвинять друг друга в недоверии ко мне.

В том же селе Линовице, где имеется сахарный завод, я советовал крестьянам, в виду их частых жалоб на порчу заводом при перевозке свекловицы их проселочной дороги, замостить главную улицу шлаком, предоставленным по моей просьбе директором завода безвозмездно в распоряжение крестьян. Сход охотно согласился, так как шлак, составляя массу перегоревшего каменного угля, очень удобен для замощения дорог и не вызывает притом затрат ни времени, ни труда. Вся масса выбрасывается на дорогу, затем от езды сама собою утрамбовывается, благодаря чему образуется как бы асфальтовая мостовая. На другой день выехали подводы в завод, но… вернулись обратно. Оказалось, что сбрасываемый в одно место шлак превратился в груды окаменелой массы и для того, чтобы использовать его, нужно было предварительно разбить эти груды на мелкие части. Крестьяне предпочли тонуть в грязи, чем потрудиться несколько часов. Мало того, директор сахарного завода сообщил мне, что года 2 тому назад администрация завода намерена была замостить булыжником на свой счет дорогу, ведущую к заводу, и крестьяне отказали на том основами, что опасались, как бы завод, замостив улицу, не присвоил ее себе в исключительное пользование.

Доказывая однажды настоятельную необходимость выписать пожарную трубу для одного из хуторов (Нетяговщина), расположенного среди поля, где не имелось пруда, и ссылаясь на то, что такая труба будет предоставлена земством безмездно, что для этого нужно составить только надлежащий приговор, я услышал ответ, что на случай пожара одна труба всё равно ничему не поможет, а общество наживет себе только лишние хлопоты с нею. Но, мало этого, когда спустя два-три месяца этот хутор выгорел дотла, и ко мне явились погорельцы за помощью, я услышал тот же ответ.

Когда осенью прошлого года облетела весть о предстоящем проезде полтавского губернатора, чуть ли не каждое село обращалось ко мне с просьбой ходатайствовать пред князем Н. П. Урусовым об удовлетворении особых нужд села. Крестьяне одного из таких сел, Мокиевки, просили меня, между прочим, ходатайствовать пред губернатором о предоставлении им средств для борьбы с сыпучими песками и, указывая на то, что песок всё ближе и ближе подходит к самому селу, жаловались, что в недалеком будущем песок занесет и усадебные земли их.

На вопрос мой, в какой форме может выразиться участие губернатора к этой нужде села, и что предпринимается самими крестьянами для борьбы с песком, крестьяне ответили молчанием, так как, очевидно, сами сознавали, что средство для борьбы с песком в их собственных руках находится. Огромная выгонная площадь, благодаря глубокому песку, совершенно не проезжа, между тем, соединяя два села, Новую Греблю и Мокиевку, она играет громадную роль. Хотя и медленно, но заметно песок надвигается к селу, и опасения крестьян были действительно основательны. Между тем, мои бесконечные предложения задержать песок посадкою деревьев так и остались до сего времени предложениями. И при всем том, страдая от песка, утопая в нем, крестьяне всё же не желают, очевидно, расставаться с ним, так как продают его по столь высокой цене, что покупают песок только те, кто вынужден покупать его.

Нужно ли доказывать еще, в чем выражается невежество крестьян в сфере их отношений к общественным своим нуждам? Нужно ли говорить, как чувствительно их недоверие к возможности интеллигента быть просто доброжелательным к ним? Обидно за недоверчивых и маловерных, но еще более за тех из крестьян, кто поневоле страдает от такого недоверия со стороны своих собратьев, кто, стоя выше общего уровня развития крестьянской массы, чувствует всю тяжесть невольной зависимости от нее.

Письмо V

Преграждая путь к культурным начинаниям, невежество крестьянское, выражаемое в форме отношения их к общественным интересам, лишает деревню всего того, что дали бы ей эти культурные начинания. Поскольку, однако, потребность в таких начинаниях не всеми одинаково сознается, постольку и отсутствие их не для всех одинаково чувствительно. Нечто другое происходит в сфере хозяйственных отношений. Там невежество крестьян не только лишает их выгод культуры, но окончательно их разоряет. Здесь и только здесь кроются все причины бедности крестьянской, и не при чем тут ни малоземелие, ни тяжесть обложения. Там, где нет знаний, там хозяйство неизбежно идет вширь, а не вглубь, и при современном состоянии крестьянского хозяйства недостаток в земле будет сказываться все сильнее, и жалобы на «стеснение» никогда не прекратятся. Хозяйство крестьянское ведется так изумительно плохо, что разбивает все доводы теории. Тот же профессор агрономии, который вчера доказывал, что при наличности известных условий земля не может произвести растения, увидев хозяйство крестьянское, сказал бы сегодня, что иногда действительно бывают непредвиденные исключения, когда земля может родить и без этих условий, а присмотревшись к нему еще ближе, усомнился бы, пожалуй, в действительности и самих теорий своих. Глядя на хозяйство крестьян, не знаешь, чему удивляться: или отношению крестьян к земле или же ее выносливости и неистощимой силе производительности.

Со стороны кажется, что крестьяне делают всё возможное, чтобы убить производительность земли: до такой степени жестоко их обращение с нею. Едва покажутся первые озимые всходы, как появляются на полях целые стада скота для пастьбы, немилосердно топчут ногами молодые всходы, съедают их и иногда совершенно оголяют поля. И делается это не столько в силу недостатка корма для скота, сколько в силу убеждения, что так нужно. Та же картина наблюдается и раннею весной. Земля не только редко удобряется, но крайне плохо и небрежно вспахивается. К этому нужно прибавить, что полевые земли сплошь испещрены долинами и оврагами; что весенние воды, стекая со всех сторон, превращают эти долины и овраги в озера, и на поверхности их весною вы замечаете плавающие всходы озимых хлебов; что такое неравномерное распределение влаги, крайне незначительной на местах высоких и чрезмерной в местах низких, гибельно отражается на урожае в обоих местах, и что при всем том ничего не предпринимается для борьбы с этим злом. Я никогда не поверю, чтобы нельзя было бороться с оврагами наличными силами деревни, и думаю, что если бы крестьяне сами сознали всё значение этого зла, то нашли бы и средства для борьбы с ним. Но в этом случае они разделяют привычку всех русских людей всегда ожидать от кого-то посторонней помощи. Бесконечные потравы дополняют общую картину, и, право, можно искренно удивляться, как земля при таких условиях еще кормит людей.

Пути сообщения находятся также в первобытном состоянии, и крестьяне предпочитают переносить все лишения, связанные с дурными дорогами, чем вовремя их исправить. Много есть разных средств улучшить жизнь человеческую. Есть между ними средства дорогие и дешевые, но едва ли не самое действительное в доброй воле человека заключается. А в отношении улучшения хозяйства и быта крестьян это средство было бы наиболее действительным, ибо прогресс деревенской жизни задерживается столько же отсутствием материальных средств, сколько невежеством и злой волей крестьян. В каких только обидных формах ни проявляется эта злая воля, и как трудна иногда борьба с нею! В одном из сел моего участка, Богданах, местный помещик, г. В., задумал изменить старую систему трехпольного хозяйства, для чего уничтожил толоки, завел травосеяние, выписал усовершенствованные орудия и машины и пр. и в то же время, опасаясь потрав, предоставил в распоряжение крестьян 50 дес. земли для выпаса их скота. Результаты культурного хозяйства стали уже сказываться, и многие крестьяне с большим интересом следили за ним. Но как и всегда бывает, перевес оказался на стороне невежественного большинства. Потому ли, что в изменении системы хозяйства крестьяне усмотрели невозможность дальнейших потрав, потому ли, что уменьшились размеры из толочной площади, но так или иначе они признали, что изменение системы хозяйства помещика нарушает их интересы, и выразили свой протест в грубой и жестокой форме. После двух поджогов экономии г. В. стал думать уже не о дальнейших усовершенствованиях в имении, а о том, чтобы продать его и навсегда уехать из уезда. Ограничиваюсь сообщением только этого одного факта, ибо слишком старыми покажутся эти факты деревне и слишком маловероятными городу. Всё чаще приходится слышать, что нет помещиков в деревне, что все ушли. И нет их, это правда. Но не потому ли и ушли они, что их заставили уйти крестьяне?!

Заканчивая иллюстрацию деревенского невежества, я не могу не остановиться на вопросе о том, насколько чувствительно для населения невежество крестьян в сфере управления ими и суда, как отражается на населении невежество должностных лиц и, следовательно, насколько оправдывают свое значение все учреждения села – волость, волостной суд сельское управление.

Казалось бы, что, проявляясь в столь резких формах в сфере отношений частных и общественных, невежество крестьян, облеченных званием должностных лиц, должно быть особенно чувствительно для населения деревни; что всё дело управления крестьянством в руках невежественных мужиков, из коих один облечен званием начальника волости или села, другой званием председателя волостного суда и пр., должно представлять собою ту «вакханалию произвола», о которой так красноречиво говорил проф. В. Д. Кузьмин-Караваев в своей статье «Правовые нужды деревни»[80].

С точки зрения теоретического построения мысли выводы уважаемого профессора непогрешимы, но, увы, действительность говорит о совершенно обратном. Нигде невежество крестьян не проявляется в столь незаметных формах, как в сфере управления крестьянством. И понятно почему.

Столько же потому, что все должностные лица, за исключением сельских старост, стоят выше общего уровня развития крестьянской массы, сколько и потому, что, по мере близости крестьян к власти сокращается и простор их невежеству, и там, где один восполняет недостаток разума совестью, там другой балансирует на началах страха ответственности пред законом, опасаясь уклоняться от руководящих указаний и предписаний начальства.

Допускаемый же должностными лицами произвол едва ли не больше говорит о бездействии контролирующей их власти, чем о непригодности должностных лиц к службе.

В сфере частных отношений, т. е. в той области, куда не проникает влияние власти, невежество, как мы видели[81], ничем не сдерживается и выражается в столь диких формах, что вызывает изумление и возводит розгу в перл создания.

В сфере отношений общественных, поскольку последние регулируются влиянием власти, невежество проявляется уже в менее заметных формах. Как бы невежественна толпа ни была, но руководительство ею вполне возможно, а при умении нетрудно подчинить ее и своему влиянию.

В таких случаях, при наличности должного авторитета власти или при известном доверии к ней, толпа не проявляет даже инициативы и молча, как один человек, следует за вами. Исключение составляют те случаи, когда сход имеет дело с советами и предложениями начальства, а не с требованиями последнего. В этом случае предоставляется широкий простор невежеству и недомыслию крестьян, хорошо сознающих всё бессилие власти заставить их подчиниться тому или другому желанию ее. Но такие случаи вообще редки, так как ни один осторожный начальник, дорожа престижем своей власти, не станет делать тех или иных предложений, не будучи заранее уверен в том, что эти предложения будут приняты.

В сфере управления крестьянством невежество слишком близко соприкасается с властью для того, чтобы могло выразиться в формах особенно чувствительных для населения.

И я думаю, что там, где земский начальник знает свое дело и имеет возможность и охоту его делать, там о произволе не может быть речи, там недостатки в управлении волостью или селом обусловливаются причинами, ничем не связанными ни с несовершенством строя крестьянских учреждений, ни с невежеством должностных лиц. Центральной фигурой волостного правления является волостной писарь. Характер его обязанностей, изумительно сложных и ответственных, с которыми едва бы справился и кандидат прав с прекрасной теоретической подготовкой, но деревни не знающий, исключает представление о волостном писаре как лице, стоящем на одном уровне развития с крестьянской массой. Напротив, худшими из них являются те, кто недобросовестно пользуется своими знаниями в ущерб интересам населения. Но и это зло говорит лишь о недостаточности контроля над ними. Волостные старшины играют в волости роль менее заметную. Деятельность их в волостном правлении ограничивается лишь подписыванием бумаг, коих они зачастую и не читают и не понимают. Неопытный старшина в этом отношении находится в совершенном подчинении у волостного писаря. Вот почему значение волостного старшины измеряется, главным образом, умелым выполнением его полицейских обязанностей, и неудивительно, если лучший из них прежде всего жалуется на недостаток власти, ибо убеждается, что, при значительном районе волости и количестве поводов для репрессий, власть его, при сравнительно невысоком авторитете своем, явно недостаточна. Но как бы плох ни был старшина, земский начальник всегда может сделать его лучшим, если не станет ограничиваться полумерами и, принимая во внимание, что избираемые в старшины служат не из-за скудного жалованья, а из-за почета, допустит наказание для них всего более чувствительное. И единственным препятствием в данном случае является выборное начало, заставляющее земского начальника терпеть на службе лиц явно не пригодных, но угодных невежественной толпе, и лишающее его возможности пользоваться услугами лиц, достойных его доверия. Что касается обвинений волостного суда в его совершенной несостоятельности, то таковые, во всяком случае, преувеличены. Тот суд, который в течение 40 лет, с момента освобождения крестьян от крепостной зависимости до настоящего времени, был в силах сдерживать произвол невежества деревни и не допускал проявлений невежества в формах особенно чувствительных для населения, заслуживает, во всяком случае, лучшей аттестации. Поправки, конечно, необходимы, но они должны касаться правового крестьянского законодательства, а не общего крестьянского строя. Уклонения от правосудия были и будут, но от этого не застрахован ни один суд, и думается мне, что если бы над сенатом стоял еще один сенат № 2-й, то наверное бы кассировались и сенатские дела наши, ибо только Бог непогрешим. И деятельность волостного суда, так же как и деятельность волостного правления, нуждается только в реорганизации, о характере которой будет сказано ниже, но не вызывает убеждения в необходимости коренной ломки самих учреждений.

Остаются старосты. Эти действительно плохи.

Но и здесь, я думаю, плохи не потому, что конструкция института несовершенна, а потому, что они свободны от того контроля власти, который бы усиливал сознание их ответственности.

Что касается сельских писарей, то таковые действительно никуда не годятся. Это зло, бороться с которым всего более трудно, столько же за недостатком в селе лиц, пригодных к должности писаря, сколько и за удаленностью сел от камеры земского начальника и волости.

Такова общая картина невежества крестьян, отражающаяся в сфере их частных отношений, общественных, хозяйственных, в сфере управления ими и суда.

Нужно иметь много времени для иллюстрации картин деревенского невежества, гуляющего на просторе и удивляющего вас широкими размахами своими, скрывающегося в мелочах повседневной жизни и вызывающего в убогой хижине бедняка никому не ведомые слезы; нужны целые томы для того, чтобы отразить картину этой грозной власти тьмы, поработившей деревню и крепко держащей ее в объятиях своих. И проследить день за днем жизнь нашего крестьянина от колыбели до могилы, показать характер условий, его окружавших, обстановку его жизни, характер среды, его воспитавшей, раскрыть ход эволюционного развития его личности, – задача, значительно расширяющая пределы узких рамок намеченных мною отрывочных писем. Но и при всем том, как бы бледно ни была нарисована мною эта картина деревенского невежества, выраженная в формах, прежде всего бросающихся в глаза каждому явившемуся в деревню, всё же, я думаю, она достаточна для того, чтобы сказать, что невежество крестьянское так же стесняется в своем проявлении по мере близости к власти, как ничем не сдерживается по мере удаления от нее, и что вывод, по коему для борьбы с произволом и невежеством народной массы надлежит пользоваться средствами, соответствующими действительному уровню развития народной массы, столько же логичен, сколько и абсолютно справедлив.

Она достаточна, надеюсь, и для того, чтобы наметить характер будущих реформ деревни и назвать полезными только те из них, кои будут иметь в виду деревню, существующую в действительности, а не живущую в воображении фантазирующих умников.

Письмо VI

Если нарисованная мною картина крестьянского невежества верна действительности, если никто не заподозрит меня в неискренности, тенденциозности или умышленном искажении фактов в целях сделать заранее намеченное заключение, то ясно, что предлагаемые заочными любителями деревни средства излечения ее недугов окажутся явно несостоятельными.

Мы видели, как невежество крестьян в сфере личных и семейных отношений выражается в форме дикого, ничем не сдерживаемого произвола; как в сфере общественных отношений оно столько же отражает непонимание значения общественных интересов, как и подчеркивает неподготовленность крестьян к самоуправлению; как в сфере отношений хозяйственных оно разоряет крестьян, рождая ту бедность, какая, в свою очередь, служит тормозом прогресса деревенской жизни. Казалось бы, что если диагноз болезни поставлен правильно, то найти лекарство уже не трудно. Но в том-то и горе злополучной больной деревни заключается, что лечат ее разные доктора, разные ставят диагнозы, разные и лекарства прописывают. И в то время, как одному кажется, что болезнь деревни в ее дурном питании заключается, другой находит, что деревня больна потому, что бесправна, третий кричит о ее обособленности, тяжести обложения и пр. и пр. Неудивительно, если каждый по-своему прописывает и лекарства, которых, кстати сказать, набралось уже так много, что едва ли они потеряют когда-либо прелесть новизны, ибо для того только, чтобы разобраться в них, потребуются десятилетия. При всем том, однако, нетрудно заметить, что все эти рецепты, все эти проекты спасения деревни составляют в общей сложности потуги мысли людей двух направлений и делятся на две группы. Одна из них отражает взгляды людей мягкосердечных, добрых, желающих деревне всяких благополучий, но людей, мало знакомых с деревней или совершенно ее не знающих, другая – принадлежит людям, не знаю, право, как и назвать их, людям, во всяком случае, далеким от понимания идеи государственности, не сынам своего Отечества. Как бы несуразно ни было то или другое мнение, какую бы бедность мысли ни отражало в себе, но если оно имеет за собою нравственные основания – оно достойно уважения. Но мнения людей последней группы не только несуразны, не только беспочвенны и бессмысленны, но и безнравственны, и не стоит на них останавливаться. Важнее мнения первой группы. Шедевром кажется мне мнение проф. В. Д. Кузьмина-Караваева, выраженное им в статье его «Правовые нужды деревни»[82].

Я пробовал цитировать эту статью, но убедился, что ее пришлось бы переписать целиком. Нет мысли, нет положения, которые бы не напрашивались на возражения. Начав о того, что до 19 февраля 1861 г. в русской деревне царило восточное спокойствие, и все помыслы праздных рабовладельцев были сосредоточены лишь на извлечении наибольшего количества выгод от своих рабов, что эти последние находились в условиях, совершенно исключающих возможность личной жизни, и что малейшее проявление личного правосознания вызывало розги, экзекуции, военные постои и ссылку в Сибирь, и что там, где власть помещика в этом отношении была недостаточна, там на помощь ему приходило правительство, автор рисует картину освобождения крестьян от крепостной зависимости и огорчается, что вызвавший столько надежд в будущем, пробудивший в такой яркой форме общественное правосознание акт 19 февраля оказался всё же бессильным удержать общество в его новых мыслях и взглядах, так как крепостническое воззрение на человека, как на объект мероприятий, стало оживать, полная реакция охватила самые широкие общественные круги, и вскоре над всем была поставлена точка.

Думаю, что не только жизнь, но и история не назвала бы помещиков «праздными рабовладельцами» столько же потому, что не нашла бы в себе гражданского мужества для этого, сколько и потому, что не имела бы данных для отрицания всего великого значения той исторической роли, какую играло поместное дворянство в истории русского государства.

Думаю также, что не розга подавляла личное правосознание, а то, что вызывало розгу, что вызывает ее теперь и что будет вызывать ее всегда, ибо пробуждение человеческой личности начинается с момента влечения ее к хорошему, а не к дурному. Что касается обвинения общества, крепостнические взгляды которого остановили якобы дальнейшие реформы и умертвили возродившиеся надежды, то для всякого, кому ясно, что событие 19-го февраля столько же вызвало освобождение крестьян, как и событие 1 марта, эти обвинения кажутся непонятными.

Далее, крайне широкими размахами пера рисуется общая картина неудачных попыток правительства усвоить характер действительных недугов деревни и найти средства для их излечения. То кажется, что деревня распущена, и нужно ее подтянуть, то, что она экономически бессильна, и нужны лесоразведение, осушение болот, орошение, укрепление песков, элеваторы и сельско-хозяйственные склады, урегулирование железнодорожных тарифов, помощь кустарям и, следовательно, для всего этого – деньги, то есть кредиты: мелиоративный, ипотечный, мелкий и пр., и что при всем том, несмотря на свое явное бессилие разобраться в действительных нуждах деревни, правительство всё же не находило нужным, благодаря «нашей ведомственной обособленности», справляться об этом у сведущих людей, вследствие чего единичные голоса земских людей никогда не достигали своей цели. И только 23 января 1902 г. правительство, мол, сознало всю важность и значение опроса местных людей и поручило им в заседаниях комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности высказать свои взгляды. Таково длинное вступление к статье, сущность которой сводится лишь к охам и ахам о подавлении и унижении личности нашего крестьянина и совершенном лишении его условий для развития личной его самодеятельности. Фейерверк разноцветных мыслей автора и лиц, им цитируемых, заканчивается перлом, озарившим всю статью ярким светом совершенного незнания деревни:

«Не в сохах, трехполье, оврагах и песках дело, не в железнодорожных тарифах, не в слабом приливе денег в деревню, не в малоземелье и общинном землевладении даже, а в том, что лишаем население возможности единственно верным путем самому бороться со стихийными бедствиями, чего ему не хватает, чтобы результаты его труда, продукты земли, могли конкурировать на мировом рынке. Крестьянин – предмет. Столетия крепостного права приучили нас так смотреть на него и его так смотреть на себя. Он был столетия объектом мероприятий помещичьей власти, без прав, без имущества, без права думать о наилучшем устройстве своей жизни, но и без обязанности жить не одной данной минутой, а заглядывать далеко вперед. Манифест 19 февраля объявил его человеком и тем открыл ему возможность человеком сделаться. Но, чтобы он стал человеком, нужно еще очень многое другое. Нужно было, чтобы прежний рабовладелец признал его лицом, и чтобы он сам сознал себя личностью, не только облеченной неотъемлемыми правами, но и несущей не перелагаемые ни на кого обязанности. Отсутствие этого сознания в крестьянстве и есть основная современная «нужда» сельскохозяйственной промышленности»… «Он и ныне находится в положении ребенка, которого со всех сторон опекают и о котором заботятся другие. Ему не позволяют выйти из общины, дабы он не впал в нищету, не позволяют жить своей семьей, дабы «дом» не ослабел, ему не позволяют самостоятельно вести свое общественное дело, так как он не понимает своих интересов; земский начальник их понимает лучше. Пока ребенка водят на помочах, он не упадет, но и ходить не научится».

Затем – следующее:

«В начале июля 1896 года в значительном районе южной черноземной части Пермской губ. и смежных частей губернии Уфимской, после двух урожайных годов сряду ожидался вновь обильный урожай хлебов и травы. Вся местность представляла любопытную картину. Деревни были окружены скирдами старого необмолоченного хлеба. Не только все амбары, житницы и кладовые, но и хлева были завалены зерном. Небрежно сложенные стоги сена гнили на лугах. Полупромолоченная солома валялась повсюду в безобразных грудах. Кто брал ее, тому говорили спасибо. Хлеб уже собранный не стоило молотить: рыночная цена не окупала одних издержек молотьбы. Лучшего качества рожь продавали по 10 и 12 коп. за пуд. Население было завалено запасами зерна. Прошло 2 года, и тот же самый район охватил жестокий голод. Рожь появилась привозная. Крестьяне платили за нее до рубля за пуд, скот кормили соломой с крыш.

Пример экономического бессилия деревни разительный».

Хотя приведенный факт и мог бы с успехом красоваться в статье, опровергающей все доводы уважаемого профессора, так как несомненно доказывает необходимость разумного руководительства крестьянами и убеждает, что ни земский начальник, ни мировой посредник, ни всякий другой «опекун» не допустили бы такого разорения крестьян; но, очевидно, автор воспользовался им как доказательством отсутствия личного правосознания крестьян. Тем более интересны выводы автора и средства, рекомендуемые им для пробуждения этого правосознания, отсутствие коего у крестьян вызвало столь печальные результаты. Что же нужно для такого пробуждения?

Нужно, во 1) подчинение имущественных отношений крестьян действию писанного законодательства;

2) полный пересмотр закона о семейных разделах;

3) отмена розог;

4) отмена ссылки по приговорам обществ;

5) упразднение института администраторов – судей;

6) реорганизация земского представительства в смысле предоставления крестьянам-общинникам и крестьянам-собственникам, так же как и другим классам населения, права участвовать в заведывании делами о местных пользах и нуждах, посредством «избираемых» лиц. Что это: насмешка или заблуждение человека, ни разу не видавшего деревни и совершенно не знакомого с нею?

Оставляя без рассмотрения первые два средства, первое потому, что и не для профессора ясна вся жестокость подчинения нашего беспомощного крестьянства действию X т., ибо несомненно, что неумение крестьянина ориентироваться в дремучем лесе статей X т. сделало бы его жертвой со стороны более смышленых, второе потому, что, указывая на необходимость пересмотра законов о семейных разделах, автор умалчивает о характере и основаниях такого пересмотра, – я, останавливаясь на последующих четырех средствах, позволю себе предложить такой вопрос: каковы были бы результаты, если бы предлагаемые проф. Кузьминым-Караваевым средства были бы действительно вызваны к жизни, т. е. наряду с отменой розог и ссылки по приговорам обществ были бы изгнаны земские начальники, а крестьянам предоставлено право заведывать делами о местных пользах и нуждах посредством «избираемых» ими лиц?

Если крестьяне признаются лишенными всякого правосознания и рассматриваются автором как существа беспомощные, хотя и вызывающие, по словам автора, царящую ныне в деревне «вакханалию произвола», то казалось бы едва ли своевременным изгонять из деревни земских начальников и предоставлять крестьянам право «заведывать делами» посредством «избираемых» ими лиц; если же крестьяне стоят уже на таком уровне развития, что всякая опека для них стеснительна, то незачем сетовать на недостаток у них правосознания. Но, вероятно, картина современной деревни действительно неприглядна, если даже автор назвал ее «вакханалией произвола». И эта вакханалия имеет место теперь при наличности всех средств, коими действие этой вакханалии может быть ослаблено. И люди, привыкшие логически мыслить, давно говорят, что если эти средства недостаточны, то нужно их усилить. Говорить же, что нужно отнять все средства для борьбы с деревенским произволом и, пробудив тем личное правосознание крестьянства, устранить произвол вовсе, значит говорить, что нужно уничтожить все законы для того, чтобы не было нарушителей их.

Единственным могучим врагом деревни был город, а в деревне – люди, воспитанные городом, ибо все городские мнения и взгляды грешат против той азбучной истины, по которой только те лекарства хороши, которые, будучи рассчитаны на болезнь, имеют в виду и индивидуальные особенности организма.

Кто же спорит, что только пробуждение личного правосознания человека даст ему определенную физиономию, заставит его более внимательно жить на земле, вызовет сознательное стремление к удовлетворению требований долга, пробудит сознание его ответственности как человека, гражданина.

Для кого не ясно, что отсутствие такого правосознания, унижая достоинство личности человека, делает его бессмысленной особью, пригодной разве только для аккомпанирования другим, более определенным людям.

Да ведь вся наша бледная жизнь со всеми ее аномалиями только и говорит о том, что далеко не каждый сознает свое дело и делает его, и разве уж в этом повинны одни только крестьяне?

Но правосознание не есть сознание прав, а правое сознание, т. е. верное понимание человеком его роли в жизни, яркое представление о долге, ясное сознание ответственности на нем, как человеке гражданине, лежащей. И такое правосознание нужно, надеюсь, не только деревне и не только для данного времени, оно нужно всем людям, на какой бы стадии умственного развития они ни находились, и во все времена. Ибо в том и горе наше, что нет людей, а если есть, то очень мало таких, которые бы знали свою роль в жизни и то, что они должны делать в ней. Также мало или вовсе нет таких, кто сознавал бы себя личностью, облеченной неотъемлемыми правами, ибо сознавать себя такою личностью можно, по моему мнению, не иначе, как сознавая в себе определенные, ни на кого не перелагаемые обязанности и исполняя эти обязанности. Но наличность такого сознания предполагает не только широкое умственное развитие, но и ясное понимание требований нравственного долга, обусловленное нравственным воспитанием личности, и не может быть ни вызвана, ни отнята репрессивными мерами.

Интересно было бы узнать мнение уважаемого профессора о том, чем пробудить личное правосознание интеллигента при наличности средств, рекомендуемых им для той же цели в отношении крестьянства. Ведь несомненно, что и среди интеллигенции не всё еще нашли свое определенное место в жизни и многие далеки еще от сознания той ответственности, какая неразрывно связана с представлением о долге. Но там ведь нет ни розог, ни ссылки по приговорам обществ, и имеются налицо и писанное законодательство и земское самоуправление. Отсутствие правосознания есть грех всего мира, всех людей, и желание его пробуждения в формах более ярких, чем доселе, есть конечная мечта всякого культурного человека, конечная цель всех культурных стремлений, направленных к одной цели: сделать людей братьями.

И вот почему сказать, что «современная нужда деревни» заключается в отсутствии личного правосознания крестьянина – значит сказать, что человек плох, потому что нехорош, грешен, потому что не свят, – а это значит ничего не сказать.

Как ярко отразился в этой статье проф. В. Д. Кузьмина-Караваева грех всех наших теоретиков?! Кто заподозрит автора в тенденциозности или неискренности его мыслей, неискренности намерений; для кого неясно, что эти мысли продиктованы любовию к народу и отражают взгляды того, кто и в зрелые годы сохранил в себе идеалы юности! Как порывисты эти движения мысли, как лихорадочны эти призывы к свету, к пробуждению человека! Но иное дело призывать человека к свету и иное дело учить тому, чем вызвать его влечение к нему; иное дело указывать на общую причину зла в мире и иное дело учить тому, чем устранить это зло. И только потому, что я искренно согласен с автором в определении этого зла, охватившего собою, впрочем, не одну только деревню, только потому я и убежден в непригодности средств, рекомендуемых им для борьбы с этим злом. Именно потому, что корень зла деревни заключается в отсутствии личного правосознания крестьянина, именно потому и необходим еще более заботливый уход за ним интеллигента, ему преданного, его любящего, необходимо еще более близкое соприкосновение с ним интеллигенции, способной пробудить это личное правосознание его.

И как не выбраться крестьянам без посторонней помощи из опутывающих их нитей жестокого невежества, как не ослабить им своею помощью влияния грубой силы, поработившей их в лице худших из них, так не пробудить их личного правосознания отменой розог, ссылки, изгнанием земских начальников и всего того, что якобы держит их в оковах бюрократической опеки. И открыть доступ к ним интеллигента, но интеллигента настоящего, а не поддельного, сделать этот доступ более легким, чем ныне, и тем одним ударом разрубить крепкую броню их изолированности от культурного света, озаряющего других людей, – вот единственное лечение того зла, для борьбы с которым рекомендуются автором средства как раз обратные. Легко сказать «заведовать делами о местных пользах и нуждах посредством избираемых лиц». Но кого мы теперь увидим в лице этих избранных? Тех, кто и теперь сознает в себе слишком широкие права и пользуется ими в ущерб другим, тех, кто натиском и нахальством своим обеспечил себе и теперь широкое влияние на массу? И этим ли кулакам и мироедам отдавать на съедение беспомощное крестьянство? Легко сказать «изгнать земских начальников, отменить розгу, ссылку», но в ком и в чем будут лучшие крестьяне находить защиту от худших? Нет, что-то не совсем логично выходит. Имейте терпение и охоту понянчиться с крестьянами, образуйте их сначала, вдохните в них хотя бы то лучшее, что сами имеете, и тогда пускайте их на волю: тогда за них не будет страшно.

Не в отчуждении от интеллигенции, а в сближении с нею – спасение крестьянства. Вот почему не кажется мне состоятельным и другое средство, рекомендуемое нашими либералами для пробуждения правосознания крестьянского, мелкая земская единица, ибо эта единица порвет и существующую связь крестьянства с интеллигенцией, так как ясно, что вожделения будущих деятелей ее будут направлены исключительно к увеличению расстояния между первым и последнею.

И какими бы звонкими фразами ни прикрывались мотивы необходимости создания такой единицы, всё же настоящие намерения либералов – сделать из наших крестьян парламентеров, а не честных пахарей – ясны.

«Само собою разумеется, – говорит К. Арсеньев, – что если бы руководителем мелкой территориальной единицы явился земский начальник, то в этой единице не было бы ничего земского и, вместе с тем, ничего похожего на истинное самоуправление. Не того, конечно, хотели и хотят прежние и нынешние защитники всесословной волости или мелкой земской единицы: объединение элементов, из которых слагается местное население, дорого им не как средство усовершенствования бюрократического механизма, а как источник самостоятельной жизни, как гарантия личной и коллективной инициативы»[83].

Конечно! И вот почему, признавая еще всесословную волость полезным институтом, именно как средство усовершенствования бюрократического механизма, и полагая желательным сокращение района деятельности земских начальников в пределах одной волости, я не только не вижу в создании мелкой земской единицы никакой необходимости, но думаю, что идея эта – вредная идея. Не только потому, что крестьяне не подготовлены еще к восприятию земских учреждений и настолько инертны, что, даже сознавая свои нужды, не идут им навстречу, не только потому, что, за отсутствием интеллигенции в селе, журнальные постановления такой единицы будут отражать лишь мнения кулаков и мироедов, и не потому, что мелкая земская единица, завалив единицы уездные своими требованиями, сведет деятельность последних к нулю, а еще и потому, что она увеличит и без того далекое расстояние крестьянина от интеллигента, вызовет еще большее озлобление и недоверие к последнему и окончательно разорвет последнюю связь между ними. Ибо ясно, кто будет там руководителем, и какие это «дворяне» будут заседать там, в этой мелкой единице. Проектируемая в намеченных либералами формах такая мелкая единица будет полезна разве в том отношении, что сгруппирует в одно место всех разбросанных ныне в разных местах деревенских «социал-демократов» и явится лишь прекрасной ловушкой для них, облегчив в то же время и труд сыскной полиции. В этом ее значении отказать ей действительно не приходится.

Каждый земский начальник прекрасно знает нужды своего участка, и почему просьба крестьян, выраженная ими в форме журнального постановления мелкой земской единицы, будет признана уездным земством заслуживающей большего внимания, чем такая же просьба земских начальников, из коих многие состоят в то же время и гласными уездного земства, для меня совершенно непонятно. Не потому ли, что они тоже «орган административной опеки, служащей тормозом для развития самодеятельности общественной и частной»?

Тяжелое время переживается нами!

Слишком много народилось неопределенных людей с неопределенными мыслями, но, увы, очень определенными вкусами; слишком уже громко стали они кричать о всем, чему поклоняется сегодняшний день. И хотя ясно, что всякому пигмею мысли ничего другого и не остается, как горланить и особенно заметными реверансами пред всем «передовым» обратить на себя внимание, чтобы хотя немножко смягчить обидно-густой мрак своего убожества, но всё же как-то досадно и обидно за человека становится. Только и слышно от этих бледных аккомпаниаторов, что священники – грабители народа, земские начальники – ставленники правительства, опекуны, опекающие крестьянство в целях не допустить его развития, полиция – держиморды, помещики – тунеядцы. Всех нужно вон; личное правосознание и широкое образование, широкое образование и личное правосознание – вот что нужно деревне.

Но спросите их: как пробудить личное правосознание крестьянства, как образовывать его, и вы увидите всё убожество их мысли, услышите всё тот же ответ: «широкое образование, широкое образование и… мелкая земская единица».

Наивные умники! Знаете ли вы, что рубите ветку, на которой сидите, что уничтожаете те кумиры, коим сами поклоняетесь. Сиделось бы вам так уютно в ваших кибитках, если бы губерния не имела губернатора, уезд – предводителя, участок – земского начальника; знаете ли вы, что шагающий под вашими окнами городовой испытывает в такой же мере страх ответственности пред начальством, как и страх за свою особу, ничем не гарантированную от нападения босяка, и вы ли бросите камень в этого городового, обязанного по долгу службы защищать ваше же спокойствие и благополучие, если он позволит себе выругаться?! Оно, конечно, ругаться не принято и неприлично, но поймите же, что и французские фразы босяку непонятны. И не вы ли первые, с вашей чувствительностью к своим правам, заклеймите позором и забросаете грязью того своего стража, который не сумел охранить ваше спокойствие?! Так почему же, живя в городе и участвуя в культурной созидательной работе и делая всякого рода культурные насаждения, вы вырываете в то же время и ненужные городские сорные травы и считаете это нужным; почему же вы не падаете в обморок при виде влекомых городовым пьяных босяков в участок или арестантов в тюрьму?! Потому, что это нужно для вашего спокойствия, потому, что все эти отбросы города наводнили бы прежде всего ваши собственные квартиры. Так почему же, любя крестьян, вы не даете им такой же защиты, почему кричите, что нужно – вон из деревни всё, дающее лучшим защиту от худших?

И это любовью к народу называется! Нет, это только любовь к популярности, любовь самого себя и вызванное этой любовию опасение показаться ретроградом, отсталым человеком. Всё, кажется, готов простить человек, только не упреков в отсталости, всё готов принести в жертву, включительно до здравого смысла, чтобы быть признанным передовым человеком. Нет, консерваторы гораздо искреннее любят народ, и это доказали сами крестьяне, разграбив экономии только тех либералов, кто из любви к ним отказывал им даже в простой защите.

Письмо VII

Как бы искренни ни были те или другие мысли, как бы убедительны и непреложны ни были те или другие положения, выводы и заключения, но не будут они понятными до тех пор, пока люди не перестанут говорить на разных языках. Сколько горечи в сознании той разобщенности людей, того отсутствия солидарности интересов, которые вызывают взаимное непонимание, рождают неискренность, фальшь, лукавство в отношениях!

Тина общественной мысли поработила человека, убила его собственную мысль, и нет теперь людей своеобычных, не слышно теперь и мыслей самостоятельных.

И дети одного Бога, подданные одного Царя, мы стыдимся признаться в своих чувствах и к Богу и к Царю.

Вот прошел один мимо церкви, снял шляпу, перекрестился, и ему говорят – ханжа; вот другой честно несет свой служебный долг и ему говорят – выскочка, консерватор. И нужно теперь всё разрушать, всё клеймить, вечно брюзжать, всем быть недовольным, всё критиковать, чтобы получить право не быть искусанным. Теперь только украдкой можно быть хорошим человеком, честным гражданином.

Но всмотритесь глубже в эту картину разобщенности людей, и она покажется вам ужасной, она подорвет ценность всего того, к чему мы так стремимся и что называем «культурой». Не может доброе быть глупым, а злое – умным. Между тем, ничто из стоящего нам так дорого, завоевание чего стоило нам стольких жертв, ничто не приблизило одного человека к другому, не сделало его добрее. И кажется мне, что даже в то время, когда о нашей культуре не имели еще никакого представления, когда народы вели кочевой образ жизни, в то время было меньше разобщенности и больше солидарности интересов, больше взаимного понимания, чем ныне. Мы сбились с дороги – это ясно. Нет у людей ни определенной программы жизни, ни ясных принципов деятельности; каждый пошел своею дорогой, имея своего Бога и поклоняясь ему. И стал немец поклоняться немецкому Богу, француз – французскому, англичанин – Богу английскому, и не выдержала и здесь широкая натура русского человека, и стал он поклоняться и русскому Богу, и немецкому, и французскому, и Богу английскому; стал больше всего бояться быть похожим на самого себя, стал жадно набрасываться на всё чужое, сам того не подозревая, какое преступление совершает, искажая в себе дорогие черты «русского» человека.

Я помню хорошо то чувство, которое невольно охватило меня особенно сильно в мое первое путешествие за границу. Как-то невольно бросается в глаза та изысканная любезность и легкость отношений, неуловимое изящество которых так чарует русского человека. Но попробуйте сказать первому, даже малокультурному немцу, что вам не нравятся немецкие порядки, попробуйте дурно отозваться о его начальнике, и вы увидите пред собою не изящного европейца, а бешеного эфиопа. И, сидя за табль-д’отом, вы всегда можете рассчитывать, что услышите, как немец превозносит до небес свои немецкие порядки и гордится тем, что он немец, и как русский отводит свою душу, выворачивает ее пред немцем и разносит вдребезги всё ему родное.

Но загляните в душу этого европейца, и вы найдете в ней столько грязи и притом такой грязи, о которой не имеете даже представления. Доверчивый русский и не подозревает, сколько скрывается под этой чарующей любезностью ненависти к нему, как к «русскому», не знает, быть может, и того, что слово «русский» для очень и очень многих – бранное слово, не чувствует того, насколько он, русский, выше немца, и француза, и англичанина; насколько чище и ближе к Богу душа его.

И вот здесь корень того, что делает русского не русским.

Стремление не отстать от всего передового, того «передового», что нам навязано, но нам чуждо, стремление воспринимать только внешность, не заглядывая в сущность, – это стремление нашло свое выражение и в криках о самоуправлении, нашей отсталости и в общих брюзжаниях и недовольстве всем настоящим. Но что отражают эти крики? Желание сделать реверанс тем, кто не считает нас даже достойными себя, желание сказать, что я один умный, а вы все глупы? Какая наивность, какое недомыслие! Мы и не подозреваем того, как смеются над нами наши западные учители, с какою жадностью следят за каждым движением нашей общественной мысли, не замечаем, вероятно, и расставленных нам сетей, иначе право бы сумели проявить в чем-либо более ярком и свой национальный эгоизм. И где теперь та почва, на которой сталкивались бы люди даже одинаковых положений?! Нет такой почвы, ибо каждый пошел своею дорогой и никогда не встретится, а если и встретится, то сделает вид, что не замечает. Вот они, эти причины и непонимания и недоверия друг к другу, недоверия к правительству, недоверия и к агентам его.

Чем же иначе объяснить себе такую, например, фразу: «Мы – земцы, вы – чиновники». Надеюсь, не я один ее слышал. Чем же объяснить этот антагонизм между правительством и обществом, между обществом и Церковью, между чиновниками и не чиновниками; чем объяснить эту уверенность, что чиновник, как таковой, не имеет ни души ни сердца, что малейшая попытка его показать и свою душу и свое сердце вызывает у либералов молчаливое «timeo Danaos et dona ferentes»[84].

Правда, чиновный мир действительно окован оковами «панформализма», но ведь и на это имеются свои причины. Мне кажется даже, что чем человек добрее, тем большим формалистом он будет казаться. Различие положений меняет точку зрения и при общности взглядов. Сердечно добрый человек, оставаясь таковым в частной жизни, сделавшись начальником, обязанный стоять на страже интересов разных людей, поневоле должен быть только справедливым и не забывать, что прощение виноватого есть наказание правого.

И естественно, что первому он всегда будет казаться формалистом, а может быть даже извергом.

Но именно в этом и трагизм положения каждого начальника, от великого и до малого. Каждому начальнику известно и знакомо сознание неизбежности казаться иногда не тем, чем он есть; в большей или меньшей степени каждый начальник испытывает от такого сознания нравственную неудовлетворенность духа, но как выйти из этого положения? Неужели променять долг службы на популярность? Но так ведь и делают, и едва ли у нас уж так много «формалистов»?

Сколько у нас сердечно добрых чиновников, которые особенно тщательно драпируются в тогу формализма только потому, что слабы и не умеют другим способом сохранить свой авторитет и престиж своей власти? Но такие люди только слабы, только добры, и кто знает, как тяжело, как чувствительно для них бремя несомой ими власти. Сильный человек, конечно, обойдется и без этой декорации формализма, но едва ли только потому, что сердце его мягче. И если можно упрекнуть наших чиновников в чем-либо, то меньше всего в формализме, а скорее в непонятном бравировании быть не чиновником в собственном смысле, т. е. органом твердой и беспристрастной правительственной власти, а в стремлении казаться, в угоду обществу, передовыми либералами, в умении писать только такие бумаги, которые начинаются словами: «С одной стороны, конечно, но с другой, нельзя не сказать» и т. д., в каком-то феерическом космополитизме.

Нет, что-то говорит мне, что дело не в этом, что не при чем тут ни качества чиновника, ни отношение его к службе, ни преклонение пред формализмом; что-то шепчет мне на ухо, что и здесь замешана всё та же причина: он «орган бюрократической опеки, задерживающей развитие самодеятельности общественной и личной».

Иначе, право, не слышно было бы «мы – земцы, вы – чиновники». Непонятен для меня такой антагонизм между детьми одного Бога и подданными одного Царя. Но он был всегда и будет существовать, этот антагонизм, до тех пор, пока мы не признаем, что в решении общегосударственных вопросов допустима лишь общегосударственная точка зрения, а не точки зрения Петра Ивановича и Ивана Петровича.

И вот, отправляясь от этой общегосударственной точки зрения, нужно сказать, что земство тогда хорошо, когда является вспомогательным органом правительственной власти, и тогда плохо, когда проявляет тенденцию к обособленности. Станет ясным, что всякое стремление к самостоятельности и обособленности является неверным шагом земства, во-первых, потому, что интересы правительства и общества не могут быть различны, и, во-вторых, потому, что только дружная работа всех учреждений способна обеспечить культурный рост государства; что там, где земства имеют свои личные «земские» интересы, там оно или не понимает задач правительства или не доверяет искренности намерений последнего и, не сочувствуя целям его, сознательно идет вразрез с ними. И, отдавая должное заслугам земства там, где эти заслуги имеются, я обусловливаю значение уездного земства не прерогативами его, а характером работающих в земстве лиц, степенью их образования, искренностью отношения к делу, пониманием общественных интересов и горячим стремлением идти навстречу этим интересам. Не признавая ничего этого за мелкой земской единицей, я не могу быть и сторонником ее. Ибо еще не было примера от сотворения мира, чтобы форма делала людей.

Еще более странным, хотя и менее удивительным, кажется мне антагонизм между обществом и Церковью. Передовые заграничные люди, действительно, давно уже изгнали у себя Бога, и как же нам отставать! Стремление к парламентаризму, действительно, как-то не вяжется с тем, что делает это стремление бессмысленным. Но находя свое выражение в той борьбе, какая существует между земскими и церковными школами, т. е. там, где вопрос касается просвещения народных масс, такой антагонизм преступен. Оставьте хоть крестьян в покое! Природа лучшего из них еще не тронута той нашей культурой, которая испортила нашу природу, вызвала взаимное непонимание, совершенную замкнутость интересов, удалила от Бога. Но чем неиспорченнее природа человека, тем ближе она к Богу, тем его влечение к Нему сильнее.

Такое вступление, быть может, и несколько длинное, я считал нужным сделать, прежде чем перейти к кардинальному вопросу моих писем и сказать, что нужно деревне, как и чем лечить ее недуги.

Признавая отсутствие правосознания крестьянства основной причиной его невежества и соглашаясь в этом случае даже с отменно – красными либералами, я не признаю годным ни одно из рекомендуемых ими средств просвещения народных масс, столько же потому, что многие из этих средств неискренни, сколько и потому, что к деревне, в ее нынешнем состоянии, они не приложимы. Ни мелкая земская единица, ни всесословная волость в том виде, в каком она родилась в либеральной голове кабинетного мыслителя, ни, тем меньше, отмена розги, ссылки по приговорам обществ и изгнание земских начальников не вызовут пробуждения правосознания крестьянского. Всё это, очевидно, нужно для кого-то и чего-то другого, но не для крестьян и не для их пользы. Следовательно, вопрос о том, что же нужно крестьянам, как и чем просвещать их, приобретает двойной интерес.

Если мы отрешимся от всех своих не русских взглядов, если признаем, что крестьяне гораздо более русские, чем мы сами, и будем иметь в виду не только болезнь, но и индивидуальные особенности организма, то нам станет ясно, что нужно деревне.

Пред нами нарисована предыдущими письмами картина невежества крестьянского, нашедшая свое выражение в области их личных отношений, общественных, хозяйственных, в области управления ими и суда.

Характер этих картин делает для меня несомненным единственную пригодность следующих средств, имеющих общую цель: просвещение народных масс.

I. В области отношений личных нужно такое просвещение, которое бы давало воспитание личности крестьянина, вызвало бы у него правильное представление о ней, пробудило бы его личное правосознание. Ибо нельзя говорить об унижении личности, прежде чем отсутствует самое представление о ней. Только правильное представление о личности ослабит царящий ныне в деревне произвол, для которого в настоящее время нет другого наказания, кроме розги. Но русскому человеку нужно и русское правосознание, а таковое не может быть без Бога или вдали от Него. Поэтому образование и воспитание народа должно быть исключительной прерогативой церковных школ. Земские же школы нынешнего характера и типа подлежат совершенному упразднению и должны быть заменены школами профессиональными. Они должны готовить опытных сельских пахарей, преследуя прежде всего широкие сельскохозяйственные цели, затем попутно давать деревне столяров, плотников, кузнецов, словом, тех людей, отсутствие которых так сильно сказывается в деревне и причиняет крестьянству столь чувствительный материальный ущерб. Но образованию, а тем меньше воспитанию не должно быть места в земских школах. Туда должны приниматься лишь крестьяне, окончившие курс церковных школ и получившие уже первоначальное образование. Ввиду же того, что земские школы должны быть бесплатными, желательно обязать каждого, получившего профессиональное образование в ней, оставаться в деревне в течение определенного срока для удовлетворения потребностей местного населения. Возражение на недостаток заработков такого лица едва ли основательно, так как каждый крестьянин предпочтет заплатить за колесо или гвоздь дороже на месте, чем ехать за этим в уездный город, отстоящий от деревни иногда на значительное расстояние.

II. В области отношений общественных нужны условия, сделавшие возможным более близкое участие административной и духовной власти села к общественным нуждам последнего в целях более успешного разрешения этих нужд в интересах всего общества.

Представление о характере нравственного закона и его требованиях настолько смутно у крестьян, что делает их совершенно безучастными к нуждам ближнего. И тот же крестьянин, который не задумается сделать крупную жертву для дела, по его мнению, богоугодного, пожертвует, напр., половину своего имущества на Церковь или на поминовение души, тот же крестьянин спокойно пройдет мимо ближнего, и страдание последнего его не тронет. Как ярко выражается здесь одиночество крестьянина, отсутствие у него учителя, который бы научил его, где кончается хорошее и начинается дурное. Предоставленный самому себе, крестьянин по-своему разбирается в понятиях нравственного закона, чутьем доходит до понимания истины, и неудивительно, если ближний еще далеко отстоит от него. При таком своеобычном понимании нравственного закона неудивительно и то неумение входить в положение другого, то упорство и нежелание проявить малейшее участие к нему, которые так сильно поражали меня в первое время. За всё время своей службы я буквально ни разу не видел, чтобы крестьяне уважили просьбу матери, ходатайствующей пред сходом о замене другим лицом опекуна, расточающего имущество сирот, просьбу старосты или десятских, избранных в должность, лишенных возможности, по болезни или семейным обстоятельствам, нести ее и ходатайствующих об отсрочке и пр.

Напротив, замечалось непостижимое упрямство и желание не только отказать в просьбе, но и унизить просителя, посмеяться над ним. Только просьба к земскому начальнику, не боящемуся упреков в давлении на сход, и выручала их. Рюмка водки и здесь, как и во всем прочем, брала перевес над всякими соображениями. Странное дело! Невежество крестьянское – факт общепризнанный. Его не отрицают и те, кто признает крестьян даже ходячими ангелами. И при всем том всякое давление на сход, т. е. всякое стремление не допустить проявления такого невежества в особенно ярких формах, карается законом. Крестьяне, мол, сами должны выражать свою волю, не будучи ничем стеснены. И так и выходит, да иначе и быть не может. Там, где они не стеснены, там гораздо более интересуются кабанами, чем вопросами, обсуждению схода подлежащими; там, где они стеснены, т. е. где присутствует на сходе земский начальник или священник, там крестьяне не проявляют даже инициативы и всецело отдают себя в руки своего руководителя. Но еще вопрос, кто из руководителей схода более вреден ему, худший ли из земских начальников или священников или худший из их же среды. Нет, было бы логичнее озаботиться улучшением состава земских начальников и священников, если нынешний состав вызывает недоверие, чем, в угоду такого недоверия, предоставлять крестьянам ту бесшабашную самостоятельность, которая в своем выражении лишает их всякой свободы, подчиняя всё общество влиянию одного кулака – мироеда.

III. В области отношений хозяйственных нужно научить крестьян тому, как вести хозяйство так, чтобы земля давала больше доходов. Научить этому должны земские школы. Культурный рост деревни в значительной мере задерживается бедностью крестьян, но таковая обусловливается не малоземелием, а невежеством их. И здесь больше чем где-нибудь необходимо категорическое решение вопроса.

Если верно, что уничтожение толочной системы и трехполья улучшит хозяйство крестьян, освободив разумных от зависимости невежественных; если верно, что предоставление возможности каждому вести свое хозяйство, как ему угодно, увеличит и производительность земли и доходность ее, то незачем спрашивать, желают ли этого Иван и Степан. Ждать, пока все поумнеют, значит – ничего не дождаться. Но наличность в селе тех, кто чувствует всю тяжесть своей зависимости от «мира» и, не имея возможности своими силами бороться с косностью его, горько жалуется на эту зависимость, убеждает меня в своевременности принятия безотлагательных и решительных мер к обязательному и немедленному уничтожению трехполья. Ибо только таким путем, на примере более разумных, можно научить и невежественных. Сентиментальные опасения, что с уничтожением толок бедным нечем будет кормить скот, явно продиктованы либерализмом. Бедные всегда были и будут, и не земля, а тем более чужая, должна кормить их, а труд – этот единственный источник богатства. К разрешению этого вопроса нужно приступить немедленно, ибо жалобы крестьян на малоземелие раздаются уже давно, а угнетенное настроение их, вызванное убеждением в их малоземелии, бережно охраняется преступными усилиями анти-правительственной пропаганды и может проявиться вновь с новой силой и вылиться в формах еще более ярких, чем доселе. Ссылки на то, что некому пока заниматься переделом земли, что нет надлежащих и в достаточном количестве межевых чинов, не основательны по существу. Если бы таковых и действительно не было, то нужно, чтобы они были. В данном же случае они и не нужны вовсе. Во-первых, потому, что участки каждого из домохозяев точно определены как при подворном, так и при общинном владении, а земли казачьих сословий размежеваны генеральным межеванием 1877–78 гг., и, во-вторых, потому, что крестьяне, получив свободу вести хозяйство как им угодно, поменялись бы участками с своими соседями там, где это понадобилось бы, и вошли бы в полюбовное между собою соглашение, ибо ясно, что мечта каждого в том только и заключается, чтобы иметь всю землю в одном куске, а не в трех сменах, разбросанных в разных местах.

IV. В области управления и суда – необходима капитальная ремонтировка всего здания без нарушения целости его. С внешней стороны она должна выразиться в обязательном отделении волостного правления от волостного суда, значительном упрощении и сокращении делопроизводства того и другого, в уничтожении выборного начала и предоставлении земскому начальнику права назначения всех должностных лиц, в усилении контроля над ними. С внутренней стороны – должна выразиться в коренном пересмотре крестьянского законодательства на началах возможной близости к народу. Взгляд о необходимости подчинения крестьян действию X т. кажется мне по существу неверным. Крестьяне должны остаться крестьянами. В этом и их значение и их краса. Всякому, желающему идти в интеллигенты, дорога открыта, и таких, если они этого стоят, надлежит даже поддерживать и помочь им отыскать конечную цель их стремления, но говорить о равноправии применительно ко всему крестьянству и особенно теперь, при феерическом невежестве и темноте его, не приходится. Да и крестьяне мало кто этого желают, справедливо полагая, что интеллигенция от Бога еще дальше, чем они сами. Напротив, с легкой руки графа Л. Н. Толстого, у интеллигенции гораздо более желания превратиться в мужика и даже в один из горьких типов Горького, чем у крестьянина – желания превратиться в интеллигента. Да и превращение такое сразу не дается, а необходимо и переходное состояние в образе тех «хулиганов», с которыми брататься едва ли пожелают и наши либералы. Рассматриваемое же с точки зрения равенства пред законом равноправие крестьян еще несвоевременно. Не разберется наш крестьянин в X томе. Жалко его. Вот почему обычное право было бы лучшим для крестьян. Если же такового нет вовсе, то заменить его должно то законодательство, какое для крестьян наиболее понятно и для них наиболее близко.

Такова намеченная мною программа лечения деревенских недугов. О том, как осуществить ее, будет сказано ниже в последующих моих письмах.

Не мне судить, насколько она правильна, но кажется мне, что она вызывается картиной действительности, продиктована беспристрастным наблюдением и изучением этой картины на месте; кажется и то, что только убеждение в отсутствии у «чиновника» души и сердца, убеждение в неумении его видеть действительные нужды народа и идти навстречу этим нуждам может вселить недоверие к ней.

Письмо VIII

Наметив общую программу лечения деревенских недугов, я позволю себе остановиться теперь на значении каждого из предлагаемых мною средств в отдельности.

Деревня темна. Ясно, что просвещение народа – единственное средство ослабить действие этой темноты, и казалось бы безразличным, какими путями идти навстречу этой цели. Странной, по-видимому, должна бы казаться и эта борьба между церковно-приходскими и земскими школами. Нужна хорошая школа, и не всё ли равно, как она будет называться, в ведении кого будет находиться. Программы обоих типов школ так несложны, что в лучшем случае дают лишь начальное обучение грамоте, а там, где школа ограничивается столь скромными целями и не преследует целей более широких, где не думает о выработке определенного мировоззрения и направления мысли, там странно разграничивать такие школы и давать преимущества одной пред другой. Ясно, что в этом случае та школа будет лучше, где ученики будут лучше читать и лучше писать. И какие здесь могут быть споры! Я бы охотно присоединился к такому мнению, если бы оно не было так легковесно, и если бы споры о преимуществах земских школ пред церковными не были так тенденциозны и не скрывали бы за собою политических целей, а касались бы только вопроса о народной грамотности.

Но именно этого-то вопроса я и не подметил в этих спорах. Когда идет спор о преимуществах той или другой школы, то так и кажется, что люди более спорят о наилучших способах подготовить возможность наиболее успешного ниспровержения существующего порядка вещей, чем о том, как научить мужика грамоте. И вот почему вопрос о средствах просвещения народа далеко не праздный вопрос, так как далеко не все существующие средства одинаково пригодны для данной цели. Те результаты невежества деревни, которые особенно чувствительны для населения, и иллюстрации коих были посвящены мои предыдущие письма, указывают и средства для борьбы с ними и позволяют назвать полезными только те из них, которые, сообразуясь с индивидуальными особенностями организма, будут иметь в виду только болезнь и лечение ее. Здесь меньше всего возможны общие рецепты возрождения деревни, здесь больше, чем где-либо, надлежит сообразоваться с особенностями деревенских недугов и изучить условия, сделавшие их возможными. Ибо невежество – понятие растяжимое. Причины, его обусловливающие, различны у каждого человека, различны и формы его проявления во вне. Невежество, подчеркивающее слабое развитие чувства личного правосознания, проявляется в разных формах у интеллигента и у крестьянина. Различны должны быть и средства пробуждения этого правосознания, различны и приемы лечения этого недуга. Но наши либеральные любители деревни всегда грешат против этого положения и, рисуя себе крестьян, по меньшей мере, приват-доцентами, предлагают и средства, годные приват-доцентам, громят «бюрократическую опеку», забывая, что в цивилизованном государстве не может быть даже такого слова, вздыхают о мелких земских единицах и прочей белиберде. И не удивительно, что ни одно из предлагаемых средств спасения деревни не спасает ее, и она по-прежнему корчится в страданиях своих.

Мужик просит хлеба, а ему тыкается функция деревенского парламентаризма, а эту функцию как ни грызи, а сыт не будешь; мужик просит хорошего священника, а ему дают хорошего парламентера в образе озлобленного учителя земской школы; мужик прижимается к своему «земскому», которого, быть может, даже любит, так как видит в его лице ближайшего и наиболее объективного советника, наставника и защитника, а ему говорится, что не нужно никаких этих земских начальников; мужик просит позволить ему хозяйничать так, чтобы земля давала больше доходов, а ему говорят – не смей, ибо земля так же твоя, как и твоего соседа, и последнему негде и нечем будет кормить скот, если не будет свободна 1/3 часть твоей земли; мужик просит наказать розгами его обидчика, а ему говорят, что лучше подождать, пока обидчик сам не додумается до того, что нехорошо обижать другого и пр.; словом, мужик совсем сбит с толку и не знает ни того, что ему думать, ни того, что делать. А проекты всё новые и новые так и сыпятся в деревню словно из решета, и конца им не предвидится. Но не станет деревне от них легче, не перестанет она корчиться в своих страданиях до тех пор, пока эти проекты не будут отражать в себе знания деревенской действительности, желания излечить болезни деревни, а не желание переформировать ее на началах социал-демократических бредней, до тех пор, пока эти проекты не будут принадлежать действительным друзьям народа, а не парламентерам, избравшим деревню базою для своей преступной пропаганды. И вот, в спорах о преимуществах того или другого типа школ это скрытое вожделение либералов подготовить самих крестьян к восприятию навязываемых им новостей и убедить и себя и их, что эти новости нужны, выступает особенно ярко. Между тем, нужно быть только правдивым, только искренним, нужно не закрывать глаз на нашего крестьянина, гораздо более русского, чем мы сами, чтобы увидеть, что в решении вопроса о том, какая школа нужна деревне, не может быть двух мнений.

Конечно, церковно-приходская.

К такому заключению приводит меня как наблюдение над личностью преподавателя земских школ, так и знакомство с характером нравственной физиономии воспитанников ее. К этому же заключению приводит и ответ на вопрос о том, кого желательно видеть в лице наших крестьян.

В том, что ответ на этот последний вопрос не для всех одинаково ясен, в том нет сомнения. Те же люди, которые с пеной у рта доказывают необходимость равноправия крестьян с прочими сословиями и усматривают в всесословной волости средство достижения этой цели, а в мелкой земской единице – почву для обнаружения вкусов, рожденных этим равноправием, те же люди с одинаковым азартом кричат о сохранении прерогатив крестьянского самоуправления и набрасываются на всякого, кто нарушает их. Но казалось бы, что если мечты о равноправии и подчинении крестьянства действию писанного законодательства – либеральные бредни, то значение обычного права крестьян, закона ему родного, понятного и ему близкого, не могло быть ничем поколеблено; что если его нет, этого обычного права, то нужно его выдумать, составить свод законодательных постановлений, взятых непосредственно из жизни. Между тем, далеко не всё признают значение такого обычного права.

Непонятно! Выходит, что ничего не надо.

А нужно пустить всё крестьянство в интеллигенцию, смешать его с нею, и пусть себе крестьянин разбирается там, как ему угодно, лишь бы нас не беспокоил. Но здесь уже не видно даже простой жалости к мужику, а, напротив, какое-то непонятное озлобление и ненависть к нему. Это не решение вопроса, во всяком случае. Ясно, что нужно что-нибудь одно: или полное смешение сословий и превращение людей в граждан своего Отечества с предоставлением возможности каждому разбираться в этом хаосе безначалия, что логически приведет к господству произвола и праву сильного, или сохранение существующего status quo с постепенными модификациями внутреннего механизма на началах охранения прав всех и каждого крепкою единою властью.

Но так как ясно, что вожделениям либералов никогда не суждено будет сбыться, и крестьянин всегда останется крестьянином и, следовательно, земледельцем, в какой бы республиканской стране ни жил, то казалось бы и умнее и проще думать над тем, как превратить нашего мужика в хорошего, честного пахаря, добросовестного земледельца, а не ломать головы над вопросом о способах превращения его в парламентёра.

И тогда будет до очевидности ясно, что крестьянину для сельского хозяйства и ремесла нужна сельскохозяйственная профессиональная школа, а для сердца и ума – церковно-приходская. Земским же школам там не может быть места, так как в деревне еще, слава Богу и людям, там живущим и ее оберегающим, нет пока почвы для выражения земских взглядов.

Создавать же такую почву и низко и преступно.

И приступать к этой реформе деревенских школ нужно сейчас, не обращая внимания ни на какие вои и лаи либеральной прессы. Эти вои и лаи всегда были и будут, и нечего ими смущаться, как потому, что они не отражают в себе даже мысли, а являются лишь аккомпанементом недомыслию, так и потому, что раздаются особенно часто в моменты слабого сопротивления обратного элемента, а всякое зло сильно не само по себе, а слабым сопротивлением добра.

Я уже сказал, что убеждение мое не только в бесполезности земских школ нынешнего типа, но и вреде их выросло у меня одновременно с изучением личности современного учителя и современного ученика школы. Кого мы видим в лице их? Учители, в большинстве случаев, те пролетарии, голодные и оборванные, пропитываться идеями которых нашему крестьянину совсем не пристало.

Достаточно ознакомиться с «Освобождением» Струве и К°, чтобы иметь данные для заключений еще более определенных и не только увидеть, какие надежды возлагаются врагами России на армию наших сельских учителей, но и с огорчением убедиться в том, как основательна эти надежды. Это те жалкие голодные люди, от мужиков отставшие и к панам не приставшие, которым не под силу борьба с жизненными условиями, их окружающими, которые вдвойне чувствуют всю тяжесть этих действительно ужасных условий, вдвойне страдают от неумения приноровиться к ним. Они висят в воздухе, не будучи прикреплены буквально ни к чему. Для труда интеллектуального – в голове слишком мало, для труда крестьянского – как раз столько, чтобы не признавать его достойным; мешает и положение учителя, часто и хозяйничать не на чем. И внушают эти люди самое искреннее сострадание до тех пор, пока, выбиваясь из последних сил, они удерживаются еще от продажи своей совести. Но вот борьба становится не под силу, обрывается один, за ним другой, заработок нашелся, труда большого не стоит, а оплачивается он дорого…

Вот они, те люди, которые своим примером показывают нам тип будущего крестьянина, оторванного от земли и сохи, с развитыми вкусами дворянина, но с пустыми карманами, забывшего труд крестьянский и не способного к труду интеллигента. Хорошие же учители так же редки, как редки вообще люди, способные жертвовать собою из-за идеи.

Но как они несчастны! Последний крестьянин не только счастливее его, бездомного, голодного и оборванного, но даже невольно чувствует жалость к нему.

Ученики – это типы, вселившие во мне убеждение в совершенной непродуктивности затрат земства на земские школы.

И вот почему. Ни один из успешно кончивших курс земской школы не остается в деревне и, следовательно, не окупает сделанных затрат на него. Субсидирование земских школ превращается в казенную благотворительность.

Худшие из таких грамотеев надевают пиджак и уходят в город, где, смешиваясь с толпой городских хулиганов, или попадают в тюрьму или возвращаются обратно в деревню, чтобы развращать своих односельчан соблазнами легкой наживы. Успехи их в этом направлении поразительны. Нет сил и средств поколебать к ним доверие нашего крестьянина.

Лучшие, научившиеся не только грамоте, но и получившие некоторое развитие, уходят также из деревни столько же потому, что еще сильнее чувствуют обстановку грубой силы и невежества, их окружающую, сколько и потому, что надеются на лучшие заработки где-нибудь на стороне. За редкими исключениями, они получают дальнейшее образование и тогда… разделяют несчастную долю голодного учителя. Участие к ним интеллигента не идет дальше криков о школе, и еще ни один либеральный крикун не протянул руки помощи такому лучшему, чтобы, дав только понюхать образование, дать и возможность его закончить. Мне приходилось беседовать с такими лучшими. Всегда их жалобы заканчивались просьбой или взять их к себе в канцелярию, или поместить в канцелярию волости, или попросту нанять в экономию. Как всегда мне было жаль их, этих русских детей русской природы, еще не испорченных, еще доверчивых и искренних!

Таким образом, крайний элемент воспитанников земских школ уходит из деревни. Остается средний.

Научившиеся читать читают всё, что им дают читать, а попадаются им под руку и газеты, и журналы, и книжки, и брошюрки, и разные листочки, всё это, конечно, без всякого разбора, а если и с разбором, то под большим секретом; научившиеся писать пишут всё, о чем их просят писать, за гривенники и полтинники составляют всякого рода прошения, кляузы, жалобы и увеличивают собою число грабителей народа в образе подпольных адвокатов; научившиеся арифметике – самые бойкие и ловкие мошенники деревенские. Производя экзамены в земских школах, я поражался характеру вопросов, предлагаемых ученикам. Один ученик щеголяет знанием длиннейших стихотворений русских классиков, другой, не зная событий, блещет знанием хронологии, третий бойко рассказывает о «Напольевоне» и его победах и пр. И, однако, на мои вопросы, чем должен отличаться мальчик, кончивший школу, от того, кто ни разу в ней не был, что нужно делать для того, чтобы быть хорошим человеком, как нужно жить, чтобы иметь право назваться христианином, чем отличается хороший человек от дурного, и каковы признаки последнего и пр. и пр., – никто ничего не ответил. И вот, эти дети, кончив школу, не имеют ни малейшего представления о простейших понятиях нравственного закона и отличаются от не кончивших курса или вовсе не бывших в школе только тем, что хуже их. По-прежнему ломают они деревья, бьют скотину, уничтожают птичьи гнезда, бранятся, колотят друг друга, тянутся к табаку, водке… Ибо ничего этого не запрещается в школах, ни о чем этом не говорится там. В школах же, где учителей заменяют учительницы, картина другая.

Там дети и опрятнее и как-то чище и физически и нравственно. Но и то не везде. И там я не заметил того, что, составляя отпечаток церковных школ, так располагало меня к ним и влекло к этим детям: той неуловимой скромности и воспитанности, той детской кротости и искренности, которая приобретается просвещением детей светом Христовым и которая так часто напоминала мне слова Спасителя: «Если не будете как дети, не внидете в Царство Небесное».

Как часто дарили меня эти дети своею лаской и доверчиво приближались ко мне, как часто, глядя на них, я восхищался запасу того добра и правды, который отражала их чистая душа, как часто эти маленькие существа, напоминая мне о моих нравственных обязанностях, увеличивали во мне запасы духовной энергии, рождали бодрость духа, новые силы для дальнейшей работы, делали нечувствительными огорчения, позволяли не замечать утомления.

Вот они, эти дети – наши лучшие учители.

Только глядя на них, можно заметить и свои недостатки, а общение с ними, с их душами, чистыми и святыми, сделает и наши души чище.

И не стыдно ли в спорах о типах школ забывать о главном, о том, что позволяет нам называть детей цветами нашей жизни и лучшим ее украшением, что дает детям такое огромное преимущество пред всеми людьми и соединяет всех людей в признании за ними этих преимуществ, служит мерилом для оценки всякого взрослого человека и позволяет обусловливать значение его одним только намеком на сходство его души с душою ребенка, что позволило и Христу Спасителю указать на них, как на тех, пред которыми никогда не закрываются двери рая.

И если дети являются теми единственными людьми, которым Бог открыл Свою мудрость, сокрыв ее от взрослых, тем примером для нас, которому мы должны подражать, чтобы, став похожими на них, войти в Царствие Небесное, то как преступны должны казаться усилия лишить их этого облика Божия, как священна обязанность охранять его. Знание, вытеснившее веру, еще ничего не дало нам, кроме убеждения, что никакая наука не заменит Бога.

И в трудную минуту жизни еще никто не хватался за науку, а всегда выдирал в душе своей последние остатки веры. Но если вопрос о состоятельности науки вызывает еще сомнения, если никакая наука еще не убила у нас чувства восхищения пред детьми, никогда о ней не слыхавшими, пред взрослыми, никогда ее не нюхавшими, если мы, образованные люди, еще не образовались настолько, чтобы не замечать преимуществ чистой души пред развитым умом, то о чем тогда спорить? И земская и церковная школа, в отношении образования, одинаково мало дают народу, но церковная заставит крестьянина, идущего мимо церкви, перекрестить лоб и не плюнуть при встрече с священником, а земская и этого не сделает.

И вот почему не та школа хороша, которая научит хорошо читать и хорошо писать, а та, которая приближает человека к Богу, делает ясным человеку его место в жизни, указывает дело, которое нужно делать, и заставляет его делать это дело. И как в городе – та школа хороша, которая, напоминая человеку о его нравственных обязанностях, указывает ему дорогу туда, где он более всего нужен, так в деревне – та школа хороша, которая удерживает его на месте, не пускает в город, а прикрепляет его к земле.

Такой школой может быть только церковно-приходская и сельскохозяйственная, профессиональная.

Письмо IX

Как часто по вине выразителей идеи умаляется значение самой идеи. Думаю, что и здесь недоверие к церковно-приходским школам обусловливается столько же убеждением в сознательном стремлении церкви задержать развитие крестьянства, сколько и недоверием к священнику.

Как странно! Нет, кажется, ни одного человека, который бы не скорбел о деревне. Люди всяких профессий, всяких положений и состояний наперерыв один перед другим стремятся сказать о ней свое слово, благо почва настолько благодарна, что с одинаковым успехом можно показать и ум свой и сердце. И, между тем, нет людей, которых бы не забрасывали грязью так охотно, как этих невидных деятелей деревни, этих скромных тружеников на ниве народной, делающих именно то, что другими только советуется делать, и более, чем кто другой, нуждающихся в бережном уходе и поддержке. Не удивляюсь я, впрочем, такому недоверию. Наружность деревни так обманчива, многие болезни ее так неуловимы, причины их так глубоко скрыты, что нужно долго жить в деревне и близко знать ее, чтобы составить себе верное представление о ней. Нужно быть и снисходительнее к городским взглядам и рецептам, ибо, за немногими исключениями, они отражают лишь незнание деревни, но продиктованы хорошим чувством.

Иной кажется деревня на месте и иной – из далекого города. На общем фоне бесшабашного произвола и невежественной тьмы, при оглушающих криках о бесправии крестьянства, в удушливой атмосфере летающих повсюду возмутительнейших прокламаций и анонимных писем, при дружной работе мерзких людей, подогревающих и без того существующее недоверие и озлобление мужика к законности и к лицам, призванным охранять ее, мы, жители деревни, видим там, прежде всего, наружное спокойствие и внутреннее волнение предводителей дворянства, жертвующих собою и своим имуществом и несущих на своих плечах ответственность за весь уезд, этих начальников уезда, не имеющих даже прав начальника села, старосты; видим там заморенных земских начальников, окутанных чадом этой удушливой атмосферы, выбивающихся из сил, чтобы управиться участком в 40 т[ысяч] жителей и дать каждому из них совет и защиту; убогих священников, ищущих запасов духовной энергии и в изнеможении опускающих руки; учителей голодных и оборванных, просящих у крестьян, как милости, топлива для квартиры; полицию, вечно шныряющую по участку, и днем и ночью заваленную работой; чахоточного доктора, дающего здоровье другим и убивающего свое… и только затем уже замечаем притаившегося где-то в углу помещика, робко заявляющего о своих правах.

Все эти люди, эти невидные, скромные труженики, сами того не замечая, делают великое святое дело Божие на ниве народной, очищают ее от сорных трав, сеют зерна добра и выращивают их. Окутанные непроницаемым мраком невежества, задыхаясь от этого чада, спотыкаясь, падая, они молча идут вперед, имея в себе веру, какая двигает горами и какая удерживает их от отчаяния. И ни ласки, ни привета, ни ответа – ну, ничего этого ни от кого они не слышат. А как дорога им эта ласка, как много новых сил дало бы одно сознание поддержки, одно сочувствие. И вместо этого они слышат лишь крики: вон их скорее из деревни, дармоедов, тунеядцев, грабителей народа, стесняющих свободу развития крестьянства, свободу его личности, свободу мысли. Каково это слышать тем, кто, сидя в деревенской глуши, среди грязи и тьмы, только и поддерживает свое настроение и бодрость духа воспоминаниями о городе, кто черпает запасы своей духовной энергии в одной только хорошей погоде, ибо ничего кроме этого не дает деревня.

Иной кажется деревня из города.

Пред ним – громадная арена. Как муравьи, копошатся там 80 миллионов крестьян, оборванных, голодных, темных. Посреди – праздные рабовладельцы, занявшие там лучшее место. Вокруг – мужички. Со всех сторон их хлещут кнутами разные кокарды и полицейские Держиморды, потирая руки, ходит подле них священник, «яко лев рыкайяй, иский кого поглотити», в разных местах, на возвышении – земские начальники, дирижирующие оркестром подчиненных им должностных лиц, в целях облегчить грабительство народа и не дать ему этого заметить, а над ними – сам губернатор, самодовольно улыбающийся, убаюкивающий себя гармонией сладких звуков заведенного им оркестра.

При таком взгляде на положение вещей нет ничего удивительного ни в городских взглядах на деревню, ни в характере средств, предлагаемых для спасения ее. Ясно, что если деревню нужно спасти от земских начальников, то нужно их выгнать; ясно, что если священники грабят народ, то нужно хотя бы чем-нибудь их принизить, ибо нельзя же их совсем выгнать, нехорошо же будет, если трупы станут валяться по дорогам и издавать запах, в признании которого неприятным сходятся люди даже противоположных взглядов и направлений.

И вот эта буря общего недоверия ко всем активным деятелям деревни обрушилась всей тяжестью своею на голову безмолвного, беззащитного сельского священника.

Причины – понятны: у нас еще не выработался тип «земского» священника, а есть пока священники православные. Но даже признавая, что многие и многие из православных священников наших не соответствуют своему назначению, а некоторые способны оскорблять и носимый ими священный сан, я в то же время думаю, что и худший из них, рассматриваемый только как чиновник государства, в праве требовать к себе должной аттенции потому, что носит рясу. Являясь же служителем алтаря, он обязан требовать к себе особенного уважения, ибо неуважение его, как такового, оскорбляет религиозное чувство всякого верующего христианина.

Те причины, которые обыкновенно приводятся в защиту положений, подрывающих кредит нашего в духовенства вообще, а сельского в частности, кажутся мне неискренними, во-первых, потому, что нами не только ничего не предпринимается для того, чтобы устранить эти причины и сделать священников лучше, чем они есть, а, напротив, делается всё для того, чтобы они были хуже, и во-вторых, потому, что причины эти хорошо известны всякому живущему в деревне, как известно и то, что редкие из них существуют по вине нашего духовенства.

Как бы тяжел ни был труд сам по себе, но есть одно великое средство сделать его легким.

Это то средство, которое позволило Спасителю всего мира сказать: «Иго Мое благо и бремя Мое легко» (Матф. 11, 30).

Это средство – отношение к труду, настроение.

Но достаточно только бросить беглый, поверхностный взгляд на жизнь нашего сельского священника, чтобы сказать, что этим средством он никогда не пользуется и не знает, каково оно. Вся горемычная жизнь его в селе полна условий, убивающих в нем веру даже в милосердие Божие. Положение его в селе – самое двусмысленное. Он даже не полноправный человек. В глазах народа священник – наймит, обязанный по первому требованию и во всякое время являться на зов прихожанина.

Он должен «править» обедню, всенощную, крестить, венчать, хоронить, служить молебны, панихиды, акафисты и пр. и выслушивать, вдобавок, еще наставления и указания, как править; к нему являются не с просьбами, а с требованиями, вступают словно в сделку, торгуются, обставляют эту сделку всевозможными условиями, иногда поразительно абсурдными.

В высшей степени характерно такое отношение крестьян к священнику. Спросите их о характере обязанностей уездного исправника, станового пристава, даже земского начальника, формально относящегося к своим обязанностям и к народу не близкого, или ближайших к ним – старшины, старост, и они скажут, пожалуй, что свободно обошлись бы без них, что если эти лица и работают для них, то затем, чтобы штрафовать их или садить под арест.

Иное отношение к обязанностям священника. Он существует для них и обязан беспрекословно повиноваться их желаниям, подчиняться их требованиям. Никто, конечно, не спорит, что было бы в высшей степени желательно, чтобы крестьяне имели верное представление о характере обязанностей каждого должностного лица. Привычка смотреть на всякую власть с точки зрения доставляемых ею выгод и внешних преимуществ, а не с точки зрения связанных с нею обязанностей и ответственности еще крепко сидит в природе русского человека. Но едва ли в этом грешны одни только крестьяне. Вот проехал в карете расшитый золотом чиновник, и уже готова фраза, что он «разъезжает» в каретах, а загляните ему в душу, посмотрите, так же ли беззаботно бьется его сердце под этим золотым мундиром, как того, кто никогда даже не пытался садиться в карету, так же ли радуется он этим торжествам и парадам, как и тот, кто любуется ими со стороны. Встречая вечное к себе недоверие, и сердце чиновника теряет свое сходство с сердцем человека, прячется всё глубже и редко показывается, ибо необходимость быть всегда настороже поневоле заставит всякого чиновника прятать его, делаться сухим, черствым. Но покажите ему, что вы только понимаете его, и пред вами будет уже не чиновник, а человек, и значение этого человека станет не только несомненным, но и безусловным. Пока же с понятием о чиновнике будет соединяться представление о баловне фортуны, до тех пор не ждите такой метаморфозы. Но и при всем том, как ни желательно, чтобы каждый человек имел верное представление о характере обязанностей всякого должностного лица, всё же, я думаю, ни один чиновник государства не допустил бы, надеюсь, того, чтобы ему говорили: «Не я для тебя, а ты для меня». От такого вмешательства гарантирует его внешнее служебное положение. Но этой гарантии лишен один только сельский священник. Каждый прихожанин чувствует за собою право на такое вмешательство.

Отсюда характер дальнейшего отношения к пастырю. В известное время года священник разъезжает по своему приходу с молитвой и собирает дань. Как унизительны должны быть эти разъезды, как должно страдать самолюбие человека при одном сознании, что он вынужден продавать свою молитву, таинства, слова «мир дому сему». Сколько мужества нужно иметь для того, чтобы не замечать того неудовольствия, с которым прихожане суют ему в руку одну или две копейки и дают кусок хлеба, подчеркивая при этом, что кормят и содержат его.

Но в то же время до какого нравственного падения нужно дойти, чтобы не замечать преступности такой продажи и не только быть в состоянии принимать деньги за продаваемые таинства, но и жаловаться на дешевую продажу того, что не имеет никакой цены, что слишком дорого и свято. Будучи узаконена, преступность эта кажется лишь обычаем; но как велика способность этого обычая вырывать в корне сознание безнравственности такой продажи, убивать нравственное чутье и приучать самого пастыря не уважать того, преклоняться пред чем он требует от своей паствы.

И вот здесь особенно ярко отражается как настоящее отношение прихода к своему пастырю, так и бессилие последнего смягчить суровость такого отношения к себе. Момент отправления служебных действий является для священника часто тем единственным моментом, который гарантирует его от обиды и оскорбления.

Вне сферы этих действий он даже не человек.

Отношение к нему не отражает в себе даже простой вежливости. При встрече с ним далеко не всякий снимет и шапку. И вот, не имея никакой помощи со стороны внешних прерогатив своего положения, находясь в условиях совершенной зависимости от крестьянства, священник вынужден завоевывать к себе уважение только личными своими качествами, но действительность деревенская говорит, как недостаточно такое средство, как мало понятны простому люду даже выдающиеся нравственные качества личности. Ибо как бы совершенен человек ни был, но одно только подозрение в возможности с его стороны взять деньги вселяет уже недоверие к нему крестьянства. Смешно думать, поэтому, об уважении к тем, кто не только берет, но, силою горьких условий, вынужден даже просить, чтобы ему их дали. Всякий человек должен завоевывать уважение к себе личными своими качествами, и святым можно быть при всяких условиях. Напротив, всякий настоящий труженик будет радоваться препятствиям, чтобы в борьбе с ними еще более выработать в себе силу сопротивления. Как это верно! Но ко всем ли людям в равной степени? В том и беда, что требования, предъявляемые к священнику, рассчитаны именно на героев, а не на ординарных средних людей, и, конечно, невыполнимы слабыми силами среднего человека. Там, где герой ищет борьбы и с честью выдерживает ее, там средний человек, изнемогая в борьбе, падает и не имеет сил подняться. Вот почему хороший священник является в то же время и незаурядным человеком и вдвойне чувствует всю тяжесть окружающих его условий и сознание совершенного одиночества.

О материальном положении священника я и не буду распространяться, а ограничусь лишь фактами. Слишком оно известно каждому живущему в деревне. Достаточно взглянуть на священника в тот момент, когда он расписывается в получении трех-четырех рублей, и взгляд его встречает улыбку старшины или старосты, вероятно, думающих, что большего он и не заслуживает, чтобы судить о самочувствии священника.

Священники получают казенное жалованье в размере от 90 до 300 рублей и ружную землю в количестве 33 десятин. Величина жалованья соразмеряется с величиною прихода и относительной его доходностью. Доходы ружной земли неопределенны, но едва ли могут быть признаны достаточными, если принять во внимание, что, при существующем трехполье, обрабатывается только 22 десятины, то есть две трети, из коих половина идет на содержание причта.

Ясно, что в лучшем случае доход священника не может превышать 100 руб. в год.

Таким образом, в самом основании допущена крупнейшая ошибка, обусловившая главный источник дохода священника сборами с прихожан, предоставившая широкий простор аппетиту его и в то же время поставившая священника в исключительно зависимое положение от паствы. Основание, во всяком случае, настолько шаткое, почва настолько неустойчивая, что заставляют падать и лучших священников, а упавши – всегда трудно подняться. И над этим стоило бы подумать, ибо переход от нравственной нечистоплотности к совершенной безнравственности часто незаметен.

Из казенного жалованья в 90–300 рублей делаются следующие вычеты:

1) на епархиальное женское училище – 2 проц. жалованья,

2) на образование фонда для выдачи жалованья служащим того же училища,

3) на стипендии бедным воспитанницам училища,

4) на Переяславское духовное училище – 2 проц.,

5) на разные нужды того же училища,

6) на братскую Лубенскую школу,

7) на семинарию,

8) в комитет взаимного вспомоществования (не менее 5 р.),

9) в попечительство бедных духовного звания (не менее 2 р.),

10) по подписному листу туда же,

11) по листу Свято-Макарьевского братства (не менее 2 р.),

12) по листу миссионерского общества (не менее 3 р.),

13) на Свято-Владимирский приют,

14) на усиление архиерейского хора,

15) в эмеритальную кассу (10 р.),

16) на канцелярские расходы по той же кассе.

Хотя я и руководствовался сведениями, добытыми на месте, от священников Полтавской епархии, но думаю, что в большей или меньшей степени характер таких обязательных вычетов из жалованья тот же у всех сельских священников. Думаю, что в списке скорее пропущено что-либо, чем прибавлено или преувеличено. Было бы очень желательно, чтобы сами священники исправили его, если туда вкрались неточности.

Ясно, таким образом, что ни доходы от ружной земли, ни, тем более, казенное жалованье не обеспечивают священника, и что доходы, от паствы извлекаемые, – главный источник его существования.

Я не хочу этим сказать, что наши священники живут впроголодь: напротив, многие из них имеют средства вполне достаточные. Но эта форма, этот способ извлечения средств сами по себе так унизительны, что не могут не унизить личности священника, как бы чиста она ни была. Эти приношения натурой, якобы добровольные, а на самом деле обязательные, эта продажа таинств за большую или меньшую цену, церковных треб – всё это так мало вяжется с положением священника как чиновника государства, и так несовместимо с положением его как носителя священного сана, всё это так унижает его и подрывает значение и этих таинств и этих треб, допускающих продажу за деньги.

Здесь корень обвинения духовенства в грабительстве народа.

Мало этого, здесь источник общей деморализации нравов, общей распущенности и не только деревенской, общего безверия народа. Ибо не может быть святым то, что может быть куплено или продано за деньги. Церковь начинает терять свой облик, таинства и требы перестают быть священнодействиями, теряют свою ценность, превращаются в нечто обыкновенное, заурядное, преследующее только политические цели. Священник перестает быть священником, носителем духовного сана, превращается в дореформенного чиновника-взяточника. Роль священника в церковном попечительстве также вызывает недоумение. Церковный староста или председатель церковного попечительства считают себя гораздо более хозяевами церкви, чем священник, на обязанности которого лежит только «править» службы и ничего больше. Да и во всей области священник редко когда хозяин. Положение его настолько зависимое и подчиненное, что лишает его всякой самостоятельности, малейшее проявление которой вызывает жалобы на него высшему начальству со стороны тех, коим священник не угодил чем-либо.

Что касается роли священника в селе, то она так нелепа и чудовищно невероятна, что вызывает искреннее удивление. В то время как невежественный крестьянин, облеченный званием начальника села, староста, властно распоряжается обществом, созывает сходы, обсуждает на этих сходах вопросы общественного значения и интереса, священник, этот единственный интеллигент в селе, не в праве принимать в жизни села никакого участия. Правда, священник не лишен права созывать церковно-приходские сходы, но вопросы, подлежащие обсуждению на этих сходах, настолько тесно связаны с специальными нуждами церкви, что могли быть разрешаемы единичной властью священника, почему право на созыв этих сходов гораздо более говорит о бесправии нашего духовенства, чем о правах его. Руководительство же народом и нравственное воздействие на него с церковной кафедры, один раз в неделю, едва ли достаточно для того, чтобы признать жалобы на священника, на недостаточность такого воздействия основательными.

Обращаясь теперь к вопросу об отношении к священнику нашей интеллигенции, я должен с грустью сознаться, что еще не слышал о священнике ни одного доброго слова ни с чьей стороны. Люди самые благонамеренные, христиане в благороднейшем смысле этого слова не преминут сказать о священнике чего-нибудь такого, о чем можно только подумать, но выговорить затруднительно. О земских же людях и говорить нечего. Совсем недавно еще я имел разговор с одним убежденным земцем, человеком, несомненно, идейным, на опыте своей двенадцатилетней службы доказавшим свою преданность делу, и вот что услышал от него в ответ на свое замечание о желательности предварительно улучшить быт нашего духовенства, а затем уже клеймить его: «Поверьте, чем лучше им будет, тем гаже они станут».

Коротко и ясно.

И что это за загадочные существа такие, которые не подчиняются даже законам эволюционного развития личности, заставляют прохожего трижды плюнуть при встрече с ними, вызывают угнетенное настроение в том, кому они случайно перешли дорогу? Что это за люди такие, одна встреча с которыми рождает опасение всякого рода неудач и вызывает даже у серьезных, образованных людей убеждение в необходимости принятия мер предосторожности при одном приближении их?

Едут себе мужички. Встречают священника. Один и говорит другому: «Нэ к добру. Оце, мабуть, колесо сломится». И вот, они едут в убеждении, что колесо должно сломаться. И, конечно, если это случится, то виноватым остается священник. Однажды, проезжая по полю, я вижу беспомощную фигуру крестьянина, стоящего подле повозки, накренившейся на бок, и спрашиваю его:

– Что случилось?

– Да, ось колесо сломалось.

– А ты бы подравнял вовремя дорогу, так оно бы и не ломалось у тебя, а то, видишь, рытвины какие кругом. Чего же оно у тебя сломалось?

– Да попа повстричав. Бодай ему добра не було… – и тут мужичок стал изливаться в таких эпитетах, что невольно вызвал настроение совершенно обратное тому, какое сам испытывал.

– Да ты припомни, может, то не поп был, может, заяц перебежал дорогу или бабу с пустыми ведрами встретил.

– Как не поп? – Поп, хиба я зайца нэ бачив, – говорит он, обнаруживая искреннее удивление тому, что его заподозрили в неумении отличить попа от зайца.

И вот, никакие доказательства не могли поколебать убеждения мужика в том, что колесо сломалось именно потому, что он имел несчастие встретиться с священником. Вы видите его недоверие к вашим словам, замечаете эту природную деликатность русского мужика, удерживающую его от того, чтобы сказать, что его попросту дурачат, и вам становится и больно и смешно. И при таком отношении к священнику нужно искренно удивляться столько же самой борьбе духовенства с этим невежеством, сколько и результатам этой борьбы, смягчающим суровость отношения к нему. Еще один шаг – и невежество крестьянское протянет руку просвещению интеллигента и признает священника колдуном, а священнодействие – колдовством. Священник одиноко ведет эту борьбу. Вокруг нет никого, кто бы помог ему. Интеллигенция же только портит дело и, пропитанная такими же суевериями и предрассудками, как и крестьянство, по-своему «просвещает» народ, внедряет в него такие понятия, которые если и не прививаются, то только потому, что слишком уже противны природе русского крестьянина. Таков взгляд на нашего священника, таково и отношение к нему. На почве этого отношения и выросло убеждение в преимуществах земских школ пред церковными. Конечно, если никакие условия не улучшат нашего священника, а сделают его еще хуже, то наивно и говорить о передаче в руки этих людей, так не похожих на всех остальных, дела воспитания и образования молодого поколения. Но так ли это?

К этому вопросу я и перехожу теперь.

Письмо X

Как же улучшить состав нашего сельского духовенства?

Я поднимаю этот вопрос не потому, что разделяю взгляд о совершенной непригодности сельского духовенства, а потому, что последнее как-то особенно выделяется из ряда всех сословий Империи и признается не только наихудшим из них, но и неспособным даже сделаться лучше.

Если мы бросим даже беглый, поверхностный взгляд на историю нашего государства, так неразрывно связанную с историей духовенства, то заметим, что духовенство в былые времена пользовалось не только исключительными пред другими сословиями правами и привилегиями, не только играло видную политическую роль в жизни государства, но и создавало характер политической истории его, что и князь и до-петровский русский царь стояли гораздо больше на страже внешних интересов государства, тогда как внутренними распорядками занималось духовенство, выполнившее свою задачу просвещения народа с тем успехом, который позволил Петру Великому положить первый камень для приобщения России к государствам западно-европейским и вселил убеждение в необходимости превратить Русь православную в Российскую Империю; мало этого, мы заметим, что почти вся культура нашего государства, всё то лучшее, что мы имеем и что отличает русского от западного европейца, создано руками духовенства. Следовательно, было время, когда духовенство выдвигало из своего сословия имена деятелей, значение которых для государства было чрезвычайное. И я совершенно искренно убежден, что от нас зависит вернуть это время, ибо историю делают люди. Я не согласен с положением, по которому наше время не в праве гордиться своими иерархами, но, даже признавая, что современное духовенство хуже былого, и разделяя в этом отношении точку зрения гонителей его, думаю, что лучшим оно и не может быть. И думаю я так, во-первых, потому, что в человеке стала слабеть вера в Бога, и священник стал менее нужен; во-вторых, потому, что, потеряв надобность в священнике, человек потерял и охоту заботиться о нем; и в-третьих, потому, что, в связи с упадком веры и убеждением в бесполезности духовенства, изменился и взгляд на священника, и исчезли условия, гарантировавшие продуктивность его нравственного воздействия на паству. Ибо всё то, что отличало духовенство былое от современного, было мыслимо, во-первых, потому, что было больше веры в Бога, а во-вторых, потому, что материальное положение духовенства было менее зависимо от паствы, и в-третьих, потому, что духовенство имело больше прав, чем ныне.

Отсюда ясно, что нужно делать для того, чтобы улучшить состав нашего духовенства.

Для этого нужно, во-первых, улучшить сначала самих себя, во-вторых, обеспечить священнику материальную независимость от паствы и в-третьих создать условия для возможно более широкого влияния его на паству.

Было время, когда значение каждого человека измерялось одним мерилом – близостью его к Богу.

В настоящее время такое мерило не признается безусловным. История развития человеческой культуры с поразительной очевидностью указывает на то, как постепенно с завоеваниями разума увеличивалась гордость человека и уменьшалось сознание его зависимости и ответственности пред Богом, как параллельно с этим изменялось и его отношение к тем людям, на обязанности которых лежало напоминать о Нем. Упоенный культурными приобретениями разума, гордый человек забыл даже спросить себя, в праве ли он назвать эти приобретения «культурными», и может ли быть иное какое-либо мерило для определения культурности, кроме того, что, составляя свойство совести, а не разума, позволяет всем людям находить разницу между добром и злом.

Ослепленный победами разума и не задавая себе даже вопроса о том, что могут дать эти победы, гордый человек строил и жизнь свою и культуру на началах одного только разума своего и не замечал того, как постепенно удалялся от Бога. В результате получилось то, что только и могло получиться.

И жизнь и культура, построенные на началах сомнительного разума человеческого, не только удалили нас от Бога, но вызвали логически неизбежное разъединение всего человечества, ибо поскольку разуму не дано познания абсолютной истины, постольку то, что одним признавалось умным, казалось другому глупым.

Тот же элемент, который бы соединил всех людей в признании себя детьми одного Бога и урегулировал бы жизнь человеческую на этом начале, создав и культуру, которая бы отражала в себе это начало, поразительно отсутствовал в построении и жизни и культуры человечества. Отчуждение от Бога стало всеобщим, культурность изменила свое содержание. И как раньше «культурным» признавался тот, кто стоял ближе к Богу, так теперь – тот, кто стоит от него дальше. Вот почему теперь всякий «умник», желающий петь в унисон с временем, желающий казаться «культурным», набрасывается прежде всего на Бога, вот почему и значение духовенства увеличивалось по мере удаления от нашего времени и уменьшалось по мере приближения к нему. Пока в народе жила вера в Бога и потребность верить в Него, а культурность русского измерялась не западно-европейским покроем платья, а отражением черт сына Руси православной, до тех пор и в сознании народа жило убеждение, что духовенство нужно, а в связи с этим и материальное положение его находилось в должном соответствии.

Была, словом, вера в Бога, были и священники хорошие.

Господствующее же в настоящее время безверие, рождающее убеждение в бесполезности духовенства, не может, конечно, вселить убеждение в необходимости улучшить его быт, а, наоборот, вызывает убеждение во вреде духовенства как сословия, развивающего в народе суеверие и тем останавливающего его развитие. Спросите любого священника и особенно сельского, отчего ему трудно живется на земле, и я больше чем уверен, что все они прежде всего станут жаловаться на несправедливое и обидное отношение к себе со стороны окружающих, на оскорбительное недоверие интеллигенции, а затем уже будут говорить о материальной необеспеченности, тягостной зависимости от паствы и пр. А ведь сделать другого плохим нетрудно. Нужно только чаще говорить ему, что он плох, чтобы, приучив его к этой мысли, убить и надежду сделаться лучше. Предоставленный самому себе в борьбе с материальными невзгодами, священник сельский ведет в то же время и борьбу с своею совестью и ведет ее до тех пор, пока горькие жизненные условия не приучат его, поневоле, быть менее взыскательным, до тех пор, пока, не выбившись из сил в неравной борьбе с этими условиями, потеряет и умение и возможность поддерживать эти силы в другом. Тогда начинаются новые испытания, находящие свое выражение в характере отношения к нему, столь оскорбительном, что окончательно добивают его. Так мало-помалу притупляется чувство сопротивления злу, охладевают порывы, уменьшаются размеры влечения к добру, и удивительно ли, если сбитый с дороги, не имея поддержки извне, иной священник и не стоит на высоте своего положения!

Но даже не связывая значения духовенства с религиозным настроением народа в разные эпохи, а обусловливая его только личными качествами духовенства, я всё же остаюсь при своем прежнем мнении, что если духовенство и плохо, то потому, что при настоящих условиях и не может быть лучшим. А не может оно быть лучшим столько же потому, что лишено всякого престижа, сколько и потому, что не обеспечено материально и лишено должных прав.

Если мы не имеем веры настолько, чтобы видеть в лице священника служителя церкви и алтаря, если не можем проникнуться сознанием святости носимого им сана, то будем хотя помнить, что поскольку всякое зло, отражая неустойчивость нравственных понятий, вредно как само по себе, так еще более по своим последствиям и результатам, постольку миссия священника имеет не только религиозное, но и политическое значение. И если мы сами превратили священника из пастыря и учителя в чиновника государства с определенными служебными функциями и стали измерять его значение не характером нравственной физиономии его, а мерилом, общим для всех чиновников, т. е. умелым выполнением этих точно определенных служебных функций, если, благодаря такому взгляду, мы далеки от убеждения в необходимости поставить духовенство на должную высоту, сану его подобающую, то, сохраняя за духовенством хотя бы политическое значение, должны обеспечить ему условия, могущие гарантировать престиж его, как чиновника государства.

Я уже сказать, что в самом основании характера положения сельского священника допущена крупнейшая ошибка, обусловившая необходимость его кормиться своим приходом. При относительно низком уровне образования нашего сельского духовенства и незначительном уровне нравственного развития некоторых из них, я готов согласиться, что такое основание, давая широкий простор аппетиту священника, может вызывать злоупотребления. Но, говоря о назначении определенного жалованья духовенству, я меньше всего имею в виду это «грабительство» народа священниками, ибо мне всё же кажется, что, несмотря на все эти искушения, наши священники в общей массе выходят в борьбе этой победителями, и что, несмотря на огульное порицание их и жажду преувеличивать значение каждого отдельного случая, мы гораздо чаще слышим о разного рода хищениях именно в среде правительственных чиновников, получающих казенное содержание, чем о грабительстве народа священниками.

Казенное содержание священнику нужно столько же для поддержания его престижа, как чиновника государства, сколько и для поддержания религиозного чувства в народе. Оно нужно, следовательно, столько же священнику, как и государству. И я думаю, что материальная независимость духовенства, будет ли она выражаться в назначении определенного правительственного содержания или в иной какой-либо форме, улучшит и священника и прихожанина. Первый получит возможность не прибегать к извлечению средств к жизни легальными и нелегальными путями, благодаря чему сократится число тех единичных фактов, которые, выражаясь во всякого рода коммерциях священника, дают такой обильный материал для огульного обвинения всего сословия; второй, будучи свободен от обязательного расхода за совершение той или иной требы, увеличит, конечно, и дозу своего уважения к священнику и проникнется сознанием большей святости всякого церковного священнодействия. Но и независимо от этого станет несомненным и улучшение личного состава духовенства, ибо для всякого нравственно развитого интеллигента, а теперь нужно прибавить, что таковым может быть и священник, нет работы более почётной, как работа на невозделанной ниве народной, нет служения более нужного, как служение меньшему брату. И нужно гарантировать только веру в продуктивность такого служения созданием соответствующих условий, чтобы число работников на ниве народной само собою увеличилось.

Среди этих условий условие независимости материальной занимает далеко не последнее место.

Как же обеспечить такую независимость?

И в обществе и в печати нередко высказывалось мнение о желательности привлечь земства к содержанию духовенства. Я не думаю, чтобы такой взгляд был верен. Не говоря уже о том, что в настоящее время интересы земства и духовенства редко когда совпадают, и не желательно вовсе, меняя лишь форму зависимости, включать священников в разряд служащих земства и фабриковать земских священников, такой взгляд едва ли даже осуществим на практике.

Земство не имеет специальных средств для такого расхода, давать же эти средства путем смешения земских сумм с церковными едва ли политично.

Доходы церкви иногда весьма значительны, и если и желательно, чтобы ими покрывался расход на содержание духовенства, то уж никак не чрез посредство земства, а только чрез посредство Святейшего Синода. Я не берусь решить вопрос о том, как это сделать, но думаю, что вполне возможно известное процентное отчисление церковных доходов в специальный фонд, организованный для этой цели при Св. Синоде. Все же церковные доходы, безотносительно к своим источникам, в том числе и те, которые поступают теперь в доход священнику и причту, должны составляться из добровольных приношений. На церковь можно только жертвовать, церковь же не должна унижать себя никакими обязательными требованиями. Бояться уменьшения доходов духовенству не приходится, ибо и теперь интеллигентные священники не назначают цен за таинства и требы, а довольствуются тем, что им дают; притом ведь и главный доход каждой церкви составляется именно из доброхотных приношений, а не чрез продажу таинств и треб. Было бы политичнее направлять эти последние доходы сначала в церковную кружку, а оттуда в Св. Синод, откуда бы они возвращались тому же духовенству в виде жалованья его.

Источники доходов остались бы те же, между тем, результаты получились бы совершенно обратные, исчезли бы и поводы для обвинения духовенства в грабительстве народа, увеличился бы и престиж его, а с ним вместе и уважение к нему.

Я предвижу возражения со стороны тех, кто привык видеть в лице наших священников народное бедствие и думает, что, и получая жалованье, священники всё же по-прежнему будут грабить народ. Думаю, что если и будут, то всё же меньше тех, кто так думает, ибо, получая жалованье каждое 20-е число и подрывая устои государства, значит тоже грабить народ и не только народ, но и казну.

Гораздо основательнее было бы возражение о нежелательности предоставлением духовенству казенного содержания прикреплять его как бы навсегда к сословию чиновников государства и тем отнять последнюю надежду на возможность прежней самостоятельности. И я так и смотрю на этот вопрос и потому и думаю, что из двух зол нужно выбирать наименьшее.

Наконец, последним условием улучшения положения сельского священника является, помимо обеспеченности материальной, обеспеченность более широкой свободы нравственного воздействия на паству.

Перед нами, таким образом, вопрос: должна ли миссия священника ограничиваться выполнением его церковных обязанностей, или же функции его деятельности должны быть расширены за пределы этих обязанностей? Должен ли священник быть только священником или же пастырем и учителем в широком смысле этого слова?

Я не буду останавливаться на идее о приходе, ибо это завело бы меня слишком далеко, но для меня кажется несомненным, что всякий священник, понимающий значение своей миссии, не должен встречать никаких преград в достижении цели, составляющей сущность его миссии.

Вот почему он должен быть не только священником и законоучителем, но и учителем в широком смысле этого слова, должен быть ближайшим другом народа и его наставником. Сфера его участия к нуждам села, равно как и сфера его влияния на народные массы, должна быть значительно расширена и не стесняться никакими пределами. Священник должен получить право созывать крестьян, вести с ними беседы, учить их, просвещать светом Христовым, напоминать о Боге в каждом человеке, и такое его право должно быть прежде всего узаконено, ибо иначе никто не воспользуется им, как не пользуется и теперь, не встречая, однако, препятствий ни с чьей стороны. Словом, священник, а не безграмотный староста, должен быть центральной фигурой села, и с этим его значением должны соразмеряться и права его. Священник должен получить и право голоса на сходах, и ни один вопрос, ни одно событие села не должны проходить мимо него.

Мне скажут и здесь, что священники слишком плохи для предоставления им каких-либо прав управления селом или руководительства народом.

Такое возражение не казалось бы окончательно бессмысленным, если бы, наряду с жалобами на духовенство, мы замечали в деревне более яркое отражение ума и любви к народу в деятельности тех, кто на него жалуется.

Но кто же и теперь управляет селом: неграмотный ли и пьяный начальник села, староста, старшина ли волости, редко заглядывающий в село, земский ли начальник, заглядывающий туда еще реже, полиция ли, приезжающая туда только за тем, чтобы констатировать факт слабого управления селом или отсутствие всякого, помещик ли, гораздо более осведомленный о событиях на Дальнем Востоке, чем о том, что делается у него в селе? Таким фактическим управителем села и теперь является сельский священник.

И если мы обратим внимание на то, до каких только феноменальных размеров доходило это недоверие к священнику, как дерзки были нападки на него, как тонки препятствия, ему создаваемые, как настойчивы усилия унизить его и ослабить действие его влияния на паству, и как при всем том духовенство не только выходило победителем в борьбе, создаваемой ему столько же условиями материального положения, сколько еще более незаслуженным к себе отношением со стороны интеллигенции, а еще сохранило в народе его веру в Бога и то лучшее, что отличает народ от интеллигенции, то скажем, что и в настоящее время не опасно вручать в руки духовенства всё дело образования и воспитания подрастающего поколения нашего крестьянства, что и в настоящее время духовенство наше не так уж плохо, каким его считают гонители его.

До какой степени бессмысленной должна показаться, поэтому, фраза, что «чем лучше им будет, тем хуже они станут», фраза, отражающая столь слабое знакомство даже с элементарным курсом нашей русской истории!

Не служит ли она в то же время и лучшим доказательством справедливости того положения, по которому мы не только не стараемся о том, чтобы сделать духовенство лучше, поддержать его там, где это можно, помочь ему, заступиться, обогреть хотя бы ласковым словом, а, напротив, с непостижимым упрямством рвемся к одной цели: принизить его и сделать еще худшим. Являясь показателем действительного отношения к духовенству со стороны лиц, именуемых «интеллигентами», не говорит ли эта фраза и о том, что при таких условиях духовенство наше и не может быть лучшим?

Но не нам быть судьями его. Ничего не дав ему, мы и требовать ничего не в праве. Но как бы плохо оно ни было, не дай Бог ему быть лучшим настолько, чтобы стать похожим на тех интеллигентов, которые его гонят.

Бессмысленными кажутся мне поэтому и основания, подрывающие значение церковных школ в силу недоверия к священнику, и убеждение мое в единственной целесообразности этих школ, как непосредственно отвечающих задачам истинного просвещения русского народа, так же твердо, как тверда уверенность в лучшем будущем всего лучшего.

Письмо XI

Какого же типа должна быть деревенская церковно-приходская школа? В своем месте, говоря о характере школы вообще, я указал, что не та школа хороша, какая научает грамотно читать и писать, а та, какая приближает человека к Богу, делает ясным назначение человека на земле, указывает ему его место в жизни. Такой школы, несмотря на разнообразие существующих типов, у нас нет, и наши идеалисты скорее дети семьи, чем школы. Цель всякой школы, начиная от низшей и кончая высшей, заключается не в том, чтобы дать ученику новые элементы добра, кроме тех, какие он носит в своей природе, и не в том только, чтобы набить его голову новыми знаниями всякого сорта, а прежде всего в том, чтобы раскрыть ему глаза на то, что он имеет и, пробудив тем самосознание его, заставить полюбить носимое им в себе самом добро и затем использовать его с наибольшей продуктивностью. А для этого школа должна прежде всего давать ученику ясный и точный ответ на вопрос «зачем», а потом уже на вопрос «почему», а не рождать коллизий между этими двумя вопросами, благодаря чему, чем яснее второй вопрос, тем неразрешимее первый. Природа каждого человека имеет уже готовые запасы добра, но пользуются ими бессознательно, не отдавая себе отчета в них, а идя навстречу своему природному влечению к ним, одни только дети. Взрослый же человек, теряя постепенно привычку соразмерять свои мысли и действия природным критерием для их оценки, редко прибегает к ним, перестает ими пользоваться, а затем, быть может, незаметно даже для самого себя, теряет вкус и даже надобность в них.

Много разных причин уменьшают размеры природного влечения человека к этим запасам. Часто один только недостаток времени, не говоря уже о влиянии окружающих обстановки и условий, не позволяет человеку быть настороже своих мыслей и действий. И не пользуется этими своими запасами добра человек не потому, что не хочет пользоваться, и не потому, что не имеет их, а потому, что потерял связь с ними, перестал слышать Бога в себе, усомнился в божественности своего происхождения, стал сомневаться в своем назначении и утратил цену в своих собственных глазах.

Потеряв же веру в самого себя, потерял и надежду сделаться лучше; обесценив себя, перестал и любить себя.

В чистом платье, опрятно одетый, человек осторожно обходит грязь, чтобы не запачкаться, но вот он споткнулся, упал, запачкался – и пред нами уже другой человек. Нет в нем прежней заботливости о себе, махнул он рукой и на платье свое, разлюбил его, перестал его чистить, ибо дорого оно ему было, пока было чисто, грязное же, хотя и новое, оно потеряло в его глазах половину своей цены. Досадно стало бедному человеку. А тут, как нарочно, он только и слышит: «Не спотыкайся и падать не будешь». Но вот нашелся добрый человек, пожалел его и сразу вернул ему всё настроение и платье его. Чем вернул? Тем ли, что умалил достоинство его испачканного платья и говорил, что его не стоит и чистить? Нет, тем и вернул, что, наоборот, возвеличив его достоинство, доказал, что, и сделавшись грязным, оно еще не потеряло своей цены, что по-прежнему дорого и нужно его только почистить; тем и вернул, что вызвал в человеке надежду возвратить платью прежнюю его ценность. Так и здесь. Согрешил человек первый раз и уже чувствует себя навеки потерянным для Бога, уже не смеет надеяться на милосердие Его, уже соразмеряет расстояние между Им и собою, и это расстояние кажется ему так велико, что лишает его надежды когда-либо сократить его. Согрешил второй раз, укрепился в своем сознании еще более, а за третьим разом перестал и думать о своем грехе и, очертя голову, бросился в омут той грязи, откуда слышать голос Бога стало совсем невозможно. Нечего стало терять, нечего стало и беречь. Слишком ужо дурным стал казаться человек самому себе, перестал любить и беречь себя, потеряв всякую веру в себя, потерял и надежду исправиться и сделаться лучше. Вот тут и нужен добрый человек, который бы вовремя поддержал его, сказал бы, что не всё еще потеряно, что нет греха, который бы превысил милосердие Бога; здесь и нужно укрепить в человеке ту веру в самого себя, которая бы родила в нем надежду сделаться лучше. Таким добрым гением и является наука.

Раскрывая пред человеком историю развития культуры всего человечества, предостерегая его опытом предыдущих поколений от повторения ошибок, в результате своем удалявших человечество от Бога, научая, словом, ориентироваться среди царящего на земле хаоса понятий, заслоняющих самую истину и дорогу к ней, наука и должна возрождать человека уверенностью в победе над тем, что удаляет его от Бога, должна увеличивать веру человека в самого себя и его собственную ценность.

Таким образом, назначение науки – быть орудием в руках человека для борьбы с тем, что удаляет его от Бога, назначение же школы – научить, как пользоваться этим орудием.

Зная же, чем бороться и как бороться с неправдой, зная, словом, дорогу к Богу и имея при себе всё, что расчищает эту дорогу от всякого рода загромождений, и, главное, уверенность в достижении искомой цели, человек не может быть пессимистом, ибо пессимизм – удел тех, кто или не знает, куда идет, или не знает, зачем идет, или, зная и то и другое, бессилен бороться с препятствиями на пути, так как не знает, как и чем бороться с ними. Наука же должна рождать только оптимистов, так как подготовляет человека ко всякого рода неожиданностям на его жизненном пути, вооружает его всеми нужными орудиями для успеха в борьбе со всякого рода препятствиями и дает в числе их то главное, что не только увеличивает в человеке веру в себя, но и, напоминая ему о его назначении, укрепляет в то же время и волю его, рождая любовь активную, деятельную.

Выходит же как раз наоборот.

Действительность указывает нам среди детей нашей школы тех физических и нравственных инвалидов и притом инвалидов уродливых и гордых, которые ничего не знают, но думают, что все знают, затем тех, кто хотя и знает, что нужно делать, но ничего не может сделать, и, наконец, тех, кто хотя и может что-либо сделать, но ничего не хочет делать. Всех их связывает мечта о Нирване.

Современные же оптимисты как-то совсем дураками высматривают. Это, в большинстве случаев, те дети природы, которые никогда и школы не видели и о науках никаких не слышали, затем те, кто хотя и в школе побывал и науки изучал, но вынес из нее только вкус к привилегиям, ею предоставленным, затем все те удачники и баловни фортуны, которые, составляя собою разряд тех и других вместе, настолько загипнотизированы своими удачами, что не имеют ни времени, ни охоты посмотреть на себя вне обстановки, их окружающей, и ступить на ту дорогу, которая составляет призвание и назначение каждого человека. Все же прочие, во всяком случае, – не дети школы. Это или дети семьи или те люди, для которых наука была книгой, прочитанной ими уже после выхода из школы.

Плоды школьного образования поистине жалкие.

Вот на этой почве и вырос антагонизм между школой и семьей, мало того, родилось убеждение в бесполезности образования и даже вреде самой науки.

И глядя на современных добросовестных детей средней школы, прилежных и внимательных, но подобострастных и глупых, а затем на питомцев высших школ, разочарованных Чайльд-Гарольдов или бессодержательных Дон-Кихотов, словом, на всех тех образованных, школами аттестованных и дипломированных, но не культурных людей, знающих, но не просвещенных, к другому выводу и прийти трудно.

Но виновата здесь и не наука и не ученики, а виновата школа или, лучше сказать, отношение школы и к науке и к ученику.

Вся история развития человеческой культуры есть история поисков Бога. Человечество в разных местах искало Его, разными путями шло к одном цели, разными средствами пользовалось для отыскания этой цели и то приближалось к ней, то удалялось от нее. Все созданные человечеством науки, отражая в себе это искание Бога, и являются средствами, коими оно пользовалось, пробивая себе дорогу к истине, к Богу. Одни из них идут непосредственно к этой цели и, подготовляя самого человека к познанию истины, будят дремлющую совесть его; другие – определяют характер взаимных отношений между людьми в целях объединения всего человечества на началах взаимного уважения прав каждого и взаимопомощи; третьи – рисуют характер борьбы человечества с препятствиями, удалявшими его от истины, и, отражая в себе отношение человека к этим препятствиям, служат показателем того, когда и насколько человек был близок или далек от Бога; четвертые – расчищают жизненный путь человека, освобождают его от всяких загромождений и, хотя и преследуют практические цели, но, в сущности, направлены к достижению той же цели, так как облегчают человеку усилия найти Бога, и т. д.

Таким образом, нравственное развитие личности лежит в основании всякой науки.

И если смысл жизни в нравственном совершенствовании человека, то смысл науки и ее значение в том и заключаются, чтобы помочь человеку достигнуть этой цели.

Являясь лишь средствами познания Бога, науки и должны рассматриваться школой только как средство, а не сами по себе, ибо зачем мне наука, если я не знаю, для какой цели изучал ее и что буду делать с нею.

И вот, в том и грешна наша школа, что, набрасываясь на науку, изучая тонкости и детали ее, забывает о главном: игнорирует основание и цель науки, не отдает себе отчета в том, как будет пользоваться этой наукой ученик ее, не объясняет и того, как должен он пользоваться ею, умалчивает, словом, о том, зачем ему эти науки нужны. Изучая естественные науки, школа заводит ученика в такие непроходимые дебри, откуда Бога уже совсем не видно, и вместо того, чтобы вселить ученику убеждение в бессилии человека и премудрости Творца, вызывает убеждение обратное, рождая излишнюю самонадеянность, заносчивость, гордость ума. Изучая науки исторические, школа забывает объяснить ученику значение этих наук, ибо не спрашивает его о том, в какие моменты своей истории человечество стояло ближе или дальше от Бога; изучая науки правовые, школа указывает лишь на то, когда и как человечество регулировало взаимные отношения между людьми, но умалчивает о том, как эти отношения регулировать должно. Словом, школа отвечает лишь на вопрос о том, как было и как есть, но не связывает этих вопросов между собою, не предрешает того, как оно должно быть, не проводит даже параллели между тем, когда и почему то, что было, лучше или хуже того, что есть.

В результате же масса великоразумных ученых, но великобезнравственных негодяев, много математиков, химиков, филологов, юристов, естественников, богословов, инженеров, техников и механиков, но между ними очень мало людей. И чем больше наспециализировался человек, тем большей дрянью высматривает.

Начав с указания, что жизнь каждого человека есть дорога к Богу, но дорога, усеянная терниями, что наука есть наилучшее испытанное средство для борьбы с этими терниями, а задача школы – дать ученику эти средства, школа стала разворачивать пред ним все достояния человеческого разума, показывать все разнообразные средства для борьбы с этими терниями и в своем занятии увлеклась настолько, что завела ученика в непроходимую чащу всех этих средств и там его бросила, забыв сказать, что еще мало иметь все средства для борьбы, а нужно и бороться, но мало этого, забыла указать и врага, с которым нужно бороться, не открыла и цели и смысла борьбы с ним. И вот, владея даже совершенными орудиями для борьбы, но не зная, с кем и с чем бороться, и, следовательно, не зная, для чего они ему нужны, человек и стал на распутье и не знает, куда ему идти. Мысли одна тяжелее другой стали преследовать и мучить его.

Он чувствовал, что, вступая в жизнь, стоял на той дороге, которая привела бы его, несомненно, к цели, к истине. Не зная ее и не видя ее, он чувствовал ее и не мог не чувствовать, ибо слышал ее в себе, и она стояла пред ним. Но она была далека от него и для него неясна. Усилия овладеть ею без борьбы с врагами ее казались ему смешными. Он знал, что враг и силен и могуч и, не видя его и не зная даже, где он, боялся его. Не имея же при себе ничего, что могло бы дать надежду на успех, не мог и вступить в борьбу с ним. И вот, человек сорвался с своего места, сошел с той дороги, на которой стоял, чтобы, запасшись всеми нужными средствами, стать опять на прежнюю дорогу и вступить с врагом в открытый бой. Бегал он с одного места на другое, разыскивал в разных направлениях нужные ему средства, сворачивал то вправо, то влево и так увлекся своим занятием, так погрузился в эти поиски и так заинтересовался показанными школой средствами, что забыл даже, зачем искал их и для чего они ему нужны.

И имея при себе всё, что привело бы его к истине, человек или стоит на одном месте, потому что не знает, куда идти, ибо сознает, что сбился с дороги, или, потеряв уже надежду найти эту дорогу, стал заглушать в себе желание искать ее.

Вопрос «зачем» всё чаще и чаще восставал пред ним и, убивая в нем последние остатки жизненной энергии, вселил лишь убеждение, что лучше не иметь никаких средств для борьбы, чем, падая под тяжестью их, не знать, что с ними делать.

Таковы результаты отношения школы к науке. Не лучше отношение школы и к ученику ее. И не может оно быть лучшим, потому что является результатом отношения школы к науке.

Если школа исчерпывает свою задачу стремлением дать только знания, то цель достигнута наличностью такого знания в учениках. Оставляя без ответа вопрос о цели самого знания и предоставляя ученику самому догадываться о ней, школа, естественно, не может требовать такого ответа и от ученика. А не требуя его, не хочет интересоваться и тем, как пользуется этими знаниями ученик, не интересуясь этим, не входит и в общение с ним.

Да и зачем тогда такое общение? Оно сделалось бы неизбежным и явилось бы само собою, помимо всяких искусственных организаций, только тогда, когда назначение науки было бы более ясным для самой школы, и наука из кодекса разнородных научных и ненаучных сведений превратилась бы в глазах школы в науку жизни. Тогда бы уроки в средней школе и лекции в высшей были сами по себе непрерывным общением между учителем и учеником. Если бы школа, глядя на своих учеников, присматривалась к тому, с чем они пришли и зачем пришли, то вопрос, с чем они уходят, сделался бы неизбежным и явился бы сам собою, как конечный результат этого общения между ними. При настоящем же отношении школы к науке, никакое общение с учениками не мыслимо, так как выразилось бы только в контроле поведения ученика вне школы и, следовательно, явилось бы вторжением в интимную жизнь семьи. И школа это знает. Вот почему поразительно неумный ответ ее, что воспитание личности – дело семьи и в задачу ее не входит, не кажется еще совершенно абсурдным.

Обязательное же отношение школы к науке как к средству познания Бога не могло бы, конечно, родить такого нелепого ответа, ибо сделало бы бесспорным положение, по которому наука не только образовывает, но и воспитывает.

Разделяя цели образования и воспитания и полагая первую в накоплении возможно большого количества разнородных, не связанных между собою знаний, а вторую – только в манерах, школа и вызвала то отношение к ученикам, которое покрыло ее такой нехорошей славой.

Там, где дело касается управления людьми, там репрессивная мера не только допустима, но порою необходима; там же, где дело касается образования и воспитания, т. е. только подготовления человека к жизни, там всякая репрессивная мера говорит лишь о непригодности практикуемых образовательных и воспитательных методов. Ибо если взрослого человека можно сделать лучшим, говоря ему, что он лучше, чем себя считает, возвращая ему бодрость духа, поддерживая уверенность в его силах, давая, словом, надежду сделаться лучше, то в отношении ребенка, душа которого чище и так чутка к неправде, другого приема отношения и быть не может. Между тем, отношение современного педагога к ученику – отношение начальника к подчиненному и притом отношение казарменное, бессмысленное, вырабатывающее в характере ребенка подозрительность, недоверчивость и скрытность. Основанное на бессмысленном опасении, что при малейшем проявлении сердечности, хотя бы выраженном в простом ласковом слове, ученик может зазнаться, такое отношение безнравственно, ибо вызывает в ученике сначала сомнение в состоятельности практикуемых им простых искренних приемов отношения к его ближнему, затем недоверие к ним и, наконец, убеждение в их несостоятельности.

В результате – неискренность с самим собою и лживость.

Безнравственное само по себе, такое отношение терпимо еще там, где основано на началах подчиненности, так как иногда является неизбежным.

Но и там оно основано на недоразумении и вызывается не столько необходимостью, сколько недоверием к природе человека и неуважением его, и не имело бы места при убеждении, что не страх, а доверие к человеку делает его лучшим. Но даже здесь, в этой области, где такое недоверие простительно и силою неизбежных условий порою даже допустимо, и здесь оно всё чаще и чаще заменяется отношением обратным, отражающим в себе опасение самой возможности неуважения к человеку.

В школе же, где нет управителей и управляемых, а есть дети с чистой душою и люди, на обязанности которых лежит застраховать эту чистоту, где отношения между ними не должны ничем отличаться от отношений семьи, учитель боится общения с учениками, чтобы те не… зазнались. И вместо того, чтобы брать у детей то хорошее, что они имеют, и, глядя на них, вспоминать завет Спасителя: «Будьте, как дети», заваливает их грязью, какую в себе носит. И вот, именно в этом-то основание, которое дает семье право обвинять школу в порче ее детей и говорить, что по мере накопления знаний дети ее делаются всё хуже, и школа не только бессильна развить у них то хорошее, что они имели, поступая в школу, не только не вызвала вкуса к лучшему, но сделала их еще хуже, чем они были.

И семья стала перевоспитывать своих детей, освобождать их от наносной школьной грязи, но… скоро опустила руки. Пред ней были уже не ее дети, а нравственные уроды и притом уроды заносчивые и упрямые, самонадеянные, гордые и нескромные.

С ужасом стала глядеть семья на детей своих, переступивших порог высшей школы, с тревогой и беспокойством следила за ними. И вот увидела, что и оттуда они пришли с тем, с чем туда явились, а нового ничего не вынесли. Из физически немощных и нравственных уродов превратились лишь в физических и нравственных инвалидов. И это после многолетней борьбы и борьбы упорной и болезненной. Хотя и уродами явились они в высшую школу, но она могла бы их исправить, если бы знала чем. Сколько ведь было таких, кто только этого и ждал от нее! В потемках бродили они в школе и не знали, что делать с собою. Переходя от скуки из одной аудитории в другую, слушая, как один профессор опровергал то, что доказывал другой, не имея даже внешней связи с школой, и замечая, что высшая школа, вместо казарменного отношения средней школы, исключила всякое и была далека от какого бы то ни было общения с ними, они стали входить в общение лишь с педелями, отмечающими их посещение лекций, и незаметно для самих себя, нетерпеливые, молодые, постепенно выпустили весь заряд своей молодости с ее идеями и порывами на бессмысленные цели и превратились в глазах своей семьи в тех выдохшихся инвалидов, которые, не чувствуя даже того, чего лишились, с гордостью вспоминают лишь о своем геройстве. И стали они, по выходе из школы, увеличивать собою число служителей родины, измеряющих значение ее доходностью ее.

Результаты не из таких, чтобы можно было гордиться. Но других и не получится, если профессора будут только часовыми мастерами, копающимися в деталях механизма и умалчивающих о том, что как бы совершенны эти детали ни были, но достоинство часов в том, чтобы верно показывать время, т. е. в характере соотношения этих деталей, а не в отделке их.

И так же, как и средняя, высшая школа не дала ученику ответа на вопрос, зачем ему эти науки нужны, а только сильнее вбила ему в голову сознание преимуществ образованного пред необразованным, вызвала кичливость приобретенными знаниями и излишнюю гордость ума. И стал образованный тем только и отличаться от необразованного, что, зная более отчетливо разницу между тем, что хорошо, и тем, что нехорошо, умеет более ловко, чем необразованный, прятать свое нехорошее и казаться хорошим, тогда как последний, действуя начистоту, способен сам себя повесить. В этом и вся его заслуга. Но те же зверские инстинкты, та же бедность мысли, то же смутное представление о своем назначении, о роли в жизни, об отношении к ближнему, та же кулачная расправа с ним, что и у дикаря, с тою только разницей, что всё это подчищено, сглажено, отшлифовано.

Вот итоги отношения школы к науке и к ученику, итоги, подорвавшие не только престиж школы, но и кредит самой науки.

И на ступенях лестницы нравственного развития личности необразованный мужик еще долго будет занимать среднее место между культурным воспитанным интеллигентом и образованным умником. Не говорит ли брошенный нами беглый взгляд на то, что дает человеку его нынешнее образование, в школе получаемое, о том, что мужику нечему научиться у образованного умника, не рождает ли он сомнения в основательности и криков о смешении с ним? Что бы делал наш бедный мужик, если бы при всех своих горестях не находил в вере своей, простой и безыскусственной, отрады в жизни, как сложилась бы его трудовая жизнь, если бы туда было брошено хотя бы одно зерно сомнения, разъедающее жизнь нашего интеллигента?

Коренная реформа всякой школы сделалась кричащей необходимостью нашего времени. Но в чем бы она ни выразилась, она достигнет цели только тогда, когда, давая ученику знания, даст и ответ на вопрос, зачем ему эти знания нужны.

Этим одним ответом должно обусловливаться значение всякой школы, этот же ответ должен быть ответом и на вопрос о том, какого типа школа нужна и нашей деревне.

Письмо XII

Если реформа средней и высшей школы может быть исчерпана лишь незначительными изменениями в характере их внешней конструкции, обусловленными сокращением курса средней школы на 2 года и высшей на 1 год[85], установлением более тесной связи между ними, основанной на должном отношении к науке и ученику, и согласованием требований школы с требованиями жизни, то для реформы низшей школы и, в частности, сельской, гораздо более сложной и трудной, никакие паллиативы недостаточны, ибо у нас в действительности нет вовсе деревенской школы и нужно сперва создать ее. Исходя из того положения, что все школы должны быть связаны между собою общей задачей просвещать ученика, и переход из одной в другую не должен стесняться существующими преградами, я в то же время думаю, что всякая школа должна меньше всего заботиться о поставке материала в следующую, высшую, а составлять то самостоятельное целое, которое бы давало ученику и самостоятельные определенные права в жизни, освобождая его от необходимости покупать эти права, а иногда и связанную с этими правами самую возможность жизни дорогою ценою высшего образования.

Программы школы должны быть рассчитаны на живое применение их в жизни и потому должны быть возможно более тесно согласованы с требованиями жизни. Поскольку же эти требования до крайности разнообразны, постольку ясно, что разнообразными должны быть и средства их удовлетворения, и наивно думать, что они могут быть удовлетворены одним каким-либо средством, но еще наивнее, что таким средством может быть только университетский диплом. И между тем, ни наблюдение окружающей нас действительности, указывающей нам сотни тысяч людей с средним образованием, не находящих себе куска хлеба в силу конкуренции с представителями высшего образования, и столько же сотен тысяч последних, делающих то, что с не меньшим успехом могли бы делать только грамотные люди, ни экономическое бессилие государства, вынужденного в области техники оплачивать дорогою ценою услуги иностранцев, не может поколебать этого убеждения и ослабить поклонение гуманитарному образованию в ущерб техническому. Может быть, такое поклонение имеет за собою исторические основания, может быть, оно отражает в себе отсутствие практичности русского человека, гораздо более чувствующего, чем знающего, но так или иначе, но эта фабрикация людей по одной мерке, эта тенденция связывать с университетом даже школу грамоты, это так называемое единство школы кажется мне не больше как роковым недоразумением. Основанное на убеждении, что «ученье – свете, а неученье – тьма», убеждении, далеко, впрочем, небесспорном, такое поклонение рассматривает образование как патент на счастье, говорит, что поскольку все люди – дети одного Бога, постольку все должны быть образованы, что никто не в праве посягать на счастье другого, делить людей на категории и признавать образование лишь привилегией некоторых, и в то же время игнорирует разнообразные условия жизни, делающие одного счастливым там, где другого – несчастным, забывает и индивидуальные особенности природы каждого человека, не допускающие общего масштаба. Школа должна быть единой, но только в области духовного просвещения ученика, за пределами же этой области единство немыслимо столько же в силу разнообразных требований жизни, сколько и в силу разнообразных особенностей природы каждого ученика.

И в согласовании того, что может дать природа ученика, с тем, что от него потребует жизнь его – наибольшая заслуга школы. Для огромного контингента людей гуманитарное образование должно быть только преддверием к образованию техническому, а изучать науку как науку должен только тот, кто думает преподавать эту науку другому, ибо наука не талисман счастья и полезная одному – ядовита и вредна другому. Все же прочие должны изучать науку постольку, поскольку она может им пригодиться лишь как средство для практических целей: техническую, чтобы заработать кусок хлеба, гуманитарную, чтобы поделиться этим куском с тем, кто его не имеет. Только тогда можно будет думать, что каждый ученик, прошедший курс той или другой школы, найдет применение своим знаниям и свое место в жизни. Жизнь рождает условия, для борьбы с которыми недостаточно и серьезное гуманитарное образование, если человек не обладает при этом никакими другими средствами. Но и это последнее далеко не обставлено у нас надлежащим образом, далеко не исчерпывает своих целей, а, напротив, вызывает, как мы видели из предыдущего письма, всё чаще и чаще вопрос «зачем» и не дает ответа на этот вопрос. Но если для интеллигенции гуманитарное образование недостаточно, если жизнь предъявляет требования, подчеркивающие преобладающее значение технического образования, если по этой причине и средняя и высшая школа должны изменить свои программы в целях наилучшего и наибольшего приспособления к жизни, то что говорить о низших школах и, в частности, сельских, дающих образование тем, для кого неразрывная связь с землею является единственной гарантией его благополучия и счастья? Ясно, что в этой области гуманитарному образованию должно быть отведено лишь самое скромное место, а всё внимание должно быть обращено на создание такого типа школы, которая бы не отрывала крестьянина от земли и сохи, которая была бы для него родной и давала ответы на его собственные запросы.

Задачи гуманитарного образования могли быть с успехом исчерпаны существующими программами церковных школ, и не пришлось бы выдумывать ничего нового; существующий же пробел в образовании крестьянства, вызывающий жалобы на недостаточность школьной программы, только и мог быть восполнен надлежащей постановкой технического образования, ибо как бы широки ни были программы, но пробел будет всегда налицо, если ученик не будет знать, для чего ему нужно было его образование. Наблюдаемый же пробел в образовании крестьянства только потому и происходит, что ученик не знает ни того, зачем ходил в школу, ни того, что делать с своими знаниями. И ясно, что чем шире будет программа, тем неразрешимее станут для него эти вопросы при условии, если он захочет остаться крестьянином и пойти навстречу влечению своей природы, а не ломать ее, приспособляя себя к знаниям для него совершенно не нужным и ему неполезным. Мы подошли, таким образом, к вопросу о связи школы с социально-экономическими условиями государства.

Если эта связь необходима для средней и высшей школы и притом настолько, что вызывает убеждение в необходимости коренного пересмотра программы этих школ, то для низшей и, в частности, сельской школы она должна быть ее единственным основанием. Не нужно и много мудрить, чтобы отыскать надлежащую программу такой школы. Нужно только научиться понять точку зрения крестьянина и не забывать, что для крестьянина гораздо важнее «уметь», чем «знать».

Сколько бед натворило себе человечество только потому, что в решении вопросов первостепенной важности ошибалось в выборе исходной точки зрения! Как много простых и ясных вопросов запутано и доселе не разрешено только потому, что с самого начала допущена неверная исходная точка отправления! И кажется мне, что нигде эта ошибка не дает себя чувствовать так сильно, как в сфере вопросов крестьянской жизни. Между тем, стоило бы только ознакомиться с точкой зрения крестьянина и его отношением к этим вопросам, чтобы увидеть не только огромное различие его точки зрения с нашей, но и найти ключ к разрешению многих вопросов, кажущихся нам сложными и запутанными. Мне скажут, что при таких условиях не может быть никакого движения вперед, что такой прием отношения к крестьянству не только ничем не оправдывается, но и противоречит общим законам культуры, всегда отличающимся некоторой долей принуждения, что, напротив, на нашей обязанности лежит помочь крестьянам выкарабкаться из опутывающих их нитей невежества и темноты, а не ждать, пока они сами выкарабкаются оттуда.

Не спорю, но ведь и то нужно помнить, что не может быть общих рецептов для счастья людей, что интересы крестьянина слишком тесно связаны с землею для того, чтобы он мог чувствовать себя счастливым вне связи своей с нею, и что, следовательно, приобщая его к благам нашей культуры, мы не только не делаем ничего культурного, не только ничем не помогаем крестьянству, а только сбиваем его с толку, ломаем природу крестьянина, выбиваем его из родной колеи и уж тем меньше всего содействуем прогрессу деревни. Чтобы навязывать что-либо насильно, нужно иметь, по крайней мере, уверенность в абсолютной, безотносительной пользе навязываемого, но такой уверенности у нас нет и не может быть, ибо мы не в праве назвать себя ни лучше крестьян, ни, тем меньше, счастливее их.

Что нужно крестьянину для того, чтобы он был счастлив и доволен? Теперь ему нужен, прежде всего, кусок насущного хлеба для прокормления себя и своей семьи, а затем всё то, что ослабило бы его удивительное бессилие в области удовлетворения потребностей домашнего обихода. К достижению этой цели и должны быть направлены все наши усилия. Поскольку же ясно, что эти цели могут быть достигнуты только техническим образованием, постольку ясно и то, что нашей главной заботой должно быть развитие технических профессиональных знаний. Что же касается «общего» образования, то таковое без вреда для государства и крестьянства могло бы исчерпываться существующими программами церковной школы, ибо образование нужно крестьянину только для того, чтобы никто не пользовался его темнотою и не эксплуатировал его. Для крестьянина гораздо важнее уметь хорошо удобрить своё поле и хорошо вспахать его, уметь толково и вовремя посеять что нужно, уметь собрать посеянное, уметь сделать колесо или гвоздь, сделать подкову и подковать лошадь, пошить себе сапоги, сделать стол или скамейку, раму для окна, ось для повозки и пр. и пр., чем знать подробности войны Белой и Алой розы или историю Греции и Рима.

И притом напрасно думают, что программа церковной школы настолько ограничена, что не дает и не может дать ученику никакого развития. Если плоды школьного образования пока еще не столь очевидны, то потому только, что не имеется надлежащих и в достаточном количестве учителей, и еще потому, что знания, приобретенные в школе, не поддерживаются по выходе из нее. Миссия священника настолько сложна и разнообразна, что его участие в школе не может быть определенным и носит случайный характер, преподаватель же церковной школы, псаломщик, находится в таком же положении, ибо его прямые обязанности неразрывны с обязанностями священника. И если прибавить к этому совершенное отсутствие условий, могущих поддержать почерпнутые в школе знания, то станет ясным, что плоды школьного образования и не могут быть лучшими. В таком же положении находятся и земские школы, и кажущееся преимущество их, выражаемое в определенном назначении земского учителя, едва ли восполняет пробел, дающий основание отрицать значение церковной школы. И при всем том мне всё же кажется, что ни совершенная постановка дела народного образования, ни расширение школьных программ даже до пределов университетского курса не устранят этого пробела, ибо, выражаясь в экономическом бессилии крестьянства, этот пробел только и может быть восполнен техническим образованием. Ведь никто не скажет, что за 40 лет и правительство, и общество, и земство ничего не сделали для образования крестьян; имеются и учителя и школы, и как бы ограничено ни было число их, как бы узки ни были программы их и несовершенна организация школьного образования вообще, но при всем том каждый год школы выпускают сотни тысяч учеников, свидетельствуя о благонравии их и успехах. И между тем, крики о поголовном невежестве крестьян не только не уменьшаются, а даже увеличиваются. Ясно, следовательно, что никакое общее образование не заменит технического, что и то и другое должны идти рука об руку, а в деревне техническое образование должно занимать даже первое место.

Я далек от мысли проповедовать создание условий, препятствующих выходу крестьян из их среды в целях дальнейшего образования. Такой взгляд не мог быть оправдан хотя бы потому, что мудрая природа в распределении своих даров меньше всего руководствуется началом сословности. Но для огромного большинства крестьян это дальнейшее образование вовсе не нужно и совершенно бесполезно. Вот почему я и думаю, что деревня должна иметь не одну школу, а две: одну общеобразовательную – церковную, другую – техническую, профессиональную, и тогда желающий остаться крестьянином шел бы по выходе из церковной школы в профессиональную, запасаясь знаниями ему более всего нужными, а имеющий призвание, склонность и возможность к дальнейшему образованию – продолжал бы свое образование где-нибудь в городе. В настоящее же время и те и другие стремятся в город, где заражаются обстановкой городской жизни, и если возвращаются обратно, то меньше всего за тем, чтобы продолжать свое родное занятие. Правда, таких школ пока еще очень немного, но потому и немного, что причины экономического бессилия деревни связываются только с недостатком «общего» образования крестьянства, тогда как они коренятся, главным образом, в недостатке или, лучше сказать, в совершенном отсутствии технического.

Эта мысль уже сознана деревней, и наше пирятинское земство сделало уже великий шаг вперед в этом направлении, открыв в прошлом году великолепные ремесленные мастерские, имеющие целью подготовить контингент учителей для будущих профессиональных школ уезда. И нужно только приветствовать такое начинание и пожелать результатов, могущих оправдать великий труд и энергию его создателей. Таким образом, вся сложная реформа деревенских школ сводится к решению только двух вопросов: к вопросу о надлежащей постановке общего образования применительно к программам существующего типа церковных школ и к вопросу о насаждении и развитии технического. Вопросам же о расширении ныне существующих программ, об обязательности обучения и пр. там не может быть места, ибо деревня не связывает продуктивности крестьянского труда и своего благополучия с университетским образованием и не представляет условий, могущих оправдать требование обязательности и всеобщности обучения.

С виду простые и несложные, эти два вопроса представляют на самом деле тот Гордиев узел, который лучше всего разрубить пополам, не пытаясь даже распутывать его. Легко сказать, что всё зло в дурной постановке дела школьного образования, но как улучшить это дело, если для всего нужны, прежде всего, средства, а их нет.

Как построить школу, чтобы оправдать затрату, как согласовать необходимость посещения школы с горькой, но очевидной необходимостью эксплуатировать детский труд, как обставить положение учителя, чтобы вселить ему любовь к делу, поднять его авторитет, как организовать внешкольные занятия, чтобы оправдать значение занятий в школе – всё это вопросы, для разрешения которых нужны, прежде всего, средства.

Было время, когда для постройки школы еще мало было одних средств, а нужно было и желание ее построить. Теперь это время прошло безвозвратно, теперь нужны только средства. Можно упрекнуть крестьян в том, что они невежественны, но в том, что они желают остаться невежественными, упрекать их не приходится. И если крестьяне проявляют в деле своего просвещения, сравнительно, слабую инициативу, то только потому, что такое просвещение покупается еще слишком дорогою ценою и для них не по карману. Всякому добросовестному работнику на ниве народной знакомы те нравственные муки, с коими связано разрешение дилеммы – что важнее: кусок ли насущного хлеба или просвещение; и если крестьянину приходится менять на школу сапоги или единственную корову, быка, овцу или лошадь, то еще неизвестно, что теперь полезнее и лучше. Несомненно, что правительство дает больше, чем воспринимает общество, несомненно и то, что мы ожидаем правительственной помощи и там, где она вовсе не нужна, и часто связываем с нею и те свои нужды, которые и лучше и скорее могли быть удовлетворены нашей собственной инициативой, но в данном случае приходится сказать, что такая помощь действительно нужна, ибо дальнейшее обременение крестьянской земли повинностями, и особенно мирскими, было бы неполезно и государству. С своей стороны, и земству надлежало бы проявить и свою долю участия в таком важном деле, как дело народного образования, и проникнуться ее значением настолько, чтобы не делать различия между «нашими» и «вашими», а помогать правительству в насаждении истинного просвещения народа путем более широкого развития церковных и технических школ, не набрасываться на культурные безделушки, а составить предварительно одну общую программу культурных задач, сообразуясь с действительными нуждами населения, и затем удовлетворять их с начала, а не с конца. Между тем, у нас в деревне имеются и телефоны, а для постройки школы по-прежнему описывается имущество несостоятельного плательщика. И нужно только увидеть горькие слезы, сопровождающие такую опись или продажу описанного, чтобы отказаться раз навсегда от желания покупать культуру ценою таких жертв. Тем более непонятны крики о всеобщем и обязательном обучении крестьянства. Чем бы ни вызывались эти крики, но они никогда не будут оправданы теми, кто слышал бесконечные просьбы крестьян о приеме их детей в школу и жалобы на отсутствие вакансий или видел, как бедные дети в дождь или непогоду, или в зимнюю стужу, одетые поверх полушубка с головы до ног изорванным тряпьем, в отцовских сапогах, плетутся из соседнего села за 3–4 версты в школу, проваливаясь в снежных сугробах и коченея от холода. Для деревни ясно, что если настанет время, что будет кому учить и будет где учить, то не придется искать тех, кого нужно учить; если каждое село будет иметь и учителя и школу, то приказывать будет некому.

И вот, нужно прежде всего изыскать средства на постройку школ, не обременяя бюджета крестьян и обращаясь к их помощи только в крайнем случае и притом там, где такая помощь возможна. Лучшей формой содействия развитию школьного образования в деревне, помимо широкой правительственной помощи, было бы принятие устройства школьных зданий на счет земства при условии выплаты крестьянами в рассрочку части расходов, причитающихся на их долю. Практикуемый же ныне способ земской помощи, выражаемый в выдаче субсидий, оказывается недостаточным, ибо крестьяне говорят, что не имеют средств на постройку школы, а за 100–200 р. всё равно школы не выстроишь, и, потому, редко даже прибегают к такой помощи.

Вопрос о согласовании необходимости посещения школы с необходимостью эксплуатировать детский труд разрешится сам собою при условии развития школ и должной организации школьного образования вообще. Если каждое село будет иметь школу, – а плоды школьного образования для всех очевидны, – то сами крестьяне найдут выход из того положения, которое кажется нам неразрешимым. Крестьянские дети составляют рабочую силу, нужную в хозяйстве, и неудивительно, если родители, дорожа этой силой, неохотно посылают своих детей в школу, отстоящую от родного села за 3–4 версты, а иногда и значительно дальше. Если же встречаются примеры, когда крестьяне не пользуются школой в своем родном селе, то такие примеры не настолько часты, чтобы можно было обобщать их. Но и такое невнимание к школе говорит не столько о невежестве крестьян, сколько вызывается или крайней нуждой их, совершенным отсутствием в семье рабочих рук или тем, что плоды школьного образования не для всех одинаково ценны. И действительно, наши деревенские школы не имеют даже характера учебного заведения, не говоря уже о том, что дают крестьянину совсем не то, что ему нужно. В глазах крестьянина современная деревенская школа имеет значение лишь постольку, поскольку дает льготу при отбывании воинской повинности, просветительное же значение ее, при современной организации школьного образования, не для всех одинаково ясно. И я думаю, что на пути школьных преобразований в деревне не мешало бы остановиться и на вопросе о придании нашим школам внешнего характера учебного заведения. Напрасно думают, что внешность не имеет никакого значения. В светлом, чистом помещении человек и сам делается как-то опрятнее и чище, и важно приучать детей с малых лет к такой чистоте. Школа должна быть рассадником не только полезных знаний, но и хороших привычек. Наши же деревенские школы даже не школы в собственном смысле, это сборные школьные пункты, располагающие притом крайне ограниченным числом воспитательных средств, далеко не исчерпывающих преследуемых целей.

Одним из воспитательных приемов школы, несомненно, является деление учеников на старших и младших и обусловленное таким делением различие между ними. С малых лет дети приучаются к уважению старших товарищей, влияние которых часто настолько неотразимо, что вызывает у младших стремление во всем подражать им, стать похожими на них и сравняться с ними. И даже опасение остаться на второй год в классе обусловливается не столько огорчением от потери года, сколько опасением не достигнуть цели, опасением возможности очутиться в среде младших товарищей вместо того, чтобы сравняться со старшими. Основанное на почве хотя и детского самолюбия, это опасение, однако, настолько сильно, что часто является единственным импульсом к работе, вызывает интерес к ней, некоторое соревнование и с тем вместе привычку трудиться. Какое значение имеет при этом внешность, другой класс, другой учитель, с каким удовлетворением входят дети в ту комнату, именуемую высшим классом, которая раньше казалась каким-то святилищем, и право входа в которую куплено ценою упорного труда в течение целого года! Новая обстановка, новый учитель, новые учебники – всё это оказывает на учеников громадное воспитательное влияние, приучает их ценить понесенный ими труд, вознагражденный всеми преимуществами их нового положения.

Ничего этого нет в сельской школе. Там бедные дети сидят в тесном, грязном, душном помещении, составляющем пародию на класс, по 60–80 человек в комнате, где не должно помещаться более 40–50 человек, сидят и на полу и подоконниках, и притом по несколько часов сряду в неподвижных позах, теснимые своими товарищами. Нет у них даже обычных перемен и разделения уроков, нет ни малейшего разнообразия в преподавании. Деление их на старшие и младшие группы не устанавливает никакого различия между ними: все они сидят в одном классе, видят того же учителя и, что несноснее всего, слышат повторение одного и того же, ибо что ново для младшей группы, то старо и давно уже знакомо старшим. Ни о каком соревновании не может быть и речи, ибо ни прилежный ученик не замечает преимуществ своего перехода в старшую группу, ни ленивый не чувствует потери, оставшись на повторительный курс в той же группе. Положение того и другого ничем не изменилось.

Отсутствие интереса у детей не может не оказывать влияния и на учителя, и преподавание, в общем, ведется вяло. И тот, и другой несут свою повинность, и повинность, одинаково тяжелую для обоих. Есть, конечно, счастливые исключения, но я не замечал, чтобы они имели место там, где школа не выделялась бы и своею внешностью. Конечно, согласование внешнего строя сельской школы с общепринятым строем учебных заведений предполагает несколько классов, несколько учителей и стоит дорого, хотя всё же не настолько, чтобы казалось невозможным. Не говоря уже о том, что лучше иметь одну хорошую школу, чем десяток сборных школьных пунктов, я думаю, что цель была бы достигнута совмещением ныне существующих двух общих школ, церковной и земской, в одну общеобразовательную церковную двухклассную школу с четырехлетним курсом; четырехклассная школа с таким же курсом едва ли возможна, в виду неимения надлежащих зданий, хотя, конечно, была бы еще более желательна.

Оставив для проектируемой двухклассной школы с 4-летним курсом существующую программу таких же школ с 5-летним курсом и сократив курс на 1 год, можно было бы вручить 1-й, низший, класс учительнице, а 2-й – учителю, и не пришлось бы даже искать их, так как они имеются и в земской и церковной школе. Требование, чтобы 2-й, высший, класс находился в заведывании учителя, я не делаю обязательным и допускаю таковое, имея в виду только недостаток в учительницах. Последние же, во всяком случае, предпочтительнее. Такая реформа, улучшив внешний строй деревенской школы, согласив требование законченности образования с более определенной постановкой его, не вызвала бы и ненужных затрат и была бы вполне возможна.

Обращаясь теперь к положению сельского учителя, я думаю, что улучшить это положение можно, только увеличив материальное содержание его и ослабив его тягостную зависимость от крестьянства. Невелик авторитет учителя, вынужденного угождать родителям ученика, невелика и польза ученику.

Странным должно казаться поэтому пожелание предоставить крестьянам право давать оценку учителю и не посылать детей в школу, где учитель почему-то не пользуется доверием населения, но еще более странно усматривать в этом праве «лучший залог постоянного совершенствования школы в желательном для населения направлении»[86].

Мне кажется, напротив, что такое право было бы лучшим залогом разложения школы, а не ее совершенствования. При существующем убеждении, что каждый старший пользуется лишь выгодами своего положения, а дела своего не делает, этом несомненном источнике всех наших зол, такая заботливость о развитии у крестьян недоверия к учителю кажется даже знаменательной. Дело начальства следить за тем, чтобы учитель был на своем месте, отвечал своему назначению и делал свое дело, ученик же должен беспрекословно повиноваться своему учителю, не допуская даже сомнения в том, что учитель может быть плохим, ибо в уважении авторитета учителя – лучший залог продуктивности всякой школы.

И едва ли нужно доказывать, что разумные родители должны страшиться одной мысли вселить в детях недоверие к учителю, а тем меньше прибегать к такому грубому унижению его авторитета, как отказ посылать своих детей в школу. Притом ведь и оценка учителя крестьянами едва ли может быть непогрешима, но какова бы она ни была, такая форма ее выражения не могла быть никогда оправдана. Зависимость учителя от крестьян и без того велика и, казалось бы, что в интересах того же правового положения его, о котором так усердно говорят и пишут, надлежало бы уменьшить эту зависимость его, а не увеличивать ее.

Наконец, последним и притом едва ли не самым важным вопросом в деле развития народного образования в деревне является вопрос о должной организации внешкольного образования. Как бы широко ни было развитие школ в деревне, как ни совершенна организация народного образования и идеальны учителя школы, но если ученик не будет иметь возможности пользоваться своими знаниями по выходе из школы или поддерживать их помощью условий окружающей его обстановки, то сомнительна будет и польза его образования. Сколько у нас образованных, умных, полезных людей, которые давным-давно забыли о том, чему их учили в школе и, наверное, не сумели бы ответить на многие вопросы, предлагаемые ученикам даже средней школы?! И, с другой стороны, каковы были бы наши ученики средней и даже высшей школы, если бы по выходе из нее обязаны были пользоваться в жизни только запасом приобретенных в школе знаний, как недостаточны показались бы эти запасы, как мало приложимы к жизни! Но и те и другие не только по выходе из школы, но и во время пребывания в ней пользуются помимо школы и той обстановкой, которая сама по себе достаточна для того, чтобы образовать человека и без школы. Обмен мыслей в обществе образованных людей, музеи, библиотеки и читальни, лекции, наконец, театр – всё это те же образовательные средства, та же школа. И это значение культурной обстановки настолько велико, что даже делает открытым вопрос, каково бы было значение школы вне этой обстановки.

Наш же крестьянин живет в той обстановке, которая не только не поддерживает его знаний, а, наоборот, заглушает их, благодаря чему нередко случается, что он разучивается даже грамоте, что хотя и невероятно, но, к сожалению, является печальным фактом. Ясно, что полученное в школе образование не только не удерживает ученика в деревне, а, напротив, гонит его оттуда; для любознательного же и способного ученика, не желающего потерять приобретенных знаний, такое бегство даже необходимо. Вопрос о внешкольном образовании приобретает посему двойное значение, и надлежащее разрешение его важно столько же в интересах развития крестьянства, сколько и в интересах удержания на месте тех, для кого связь с землею была бы полезнее бесплодных поисков счастья в городе. Что касается организации внешкольного образования, то таковая может рассчитывать на успех только при дружном содействии и добросовестном участии интеллигенции, и потому о характере ее будет сказано ниже, при рассмотрении общего вопроса об участии интеллигенции к нуждам деревни. Участие же учителя или учительницы может быть только факультативным, труд их слишком велик, чтобы желать еще более увеличивать его.

Остается еще сказать несколько слов о том, должны ли школы быть смешанными или отдельно для мальчиков и отдельно для девочек, и затем – принимать ли в школу детей с различием вероисповеданий и национальности или без такого различия. Думаю, что смешанный тип школ желателен не только для деревни, где он часто неизбежен в виду отсутствия специальных школ для девочек, но и для средних школ менее опасен, чем кажется.

Идеальная школа не должна ничем отличаться от семьи, где дети растут вместе, опасение же упадка нравственности скорее отражает в себе присущее нам опасение новшеств, чем действительного вреда, ибо природа человека одинаково склонна к восприятию как дурного, так и хорошего, а при должном руководительстве совместное обучение могло бы быть даже полезно в интересах более ровного отношения между детьми обоего пола. Взгляд, что при образовании матерей будут образованы и дети, сделался даже популярным, но тем внимательнее нужно проводить его в жизнь, не делая мальчикам предпочтения перед девочками и принимая последних на одинаковых основаниях с первыми.

Что касается различия вероисповедания и национальности, то хотя школа и существует предпочтительно для коренного населения деревни, но делать исключение для пришлого элемента нежелательно.

Если школа будет принадлежать церкви или земству, то со стороны общества крестьян не встретится никаких возражений, имеющих место теперь и основанных на нежелании принимать в школу детей лиц, не участвовавших в постройке школы.

Резюмируя всё сказанное, я прихожу к таким заключениям:

1) Общеобразовательной деревенской школой должна быть церковно-приходская двухклассная школа с четырехлетним курсом.

2) Программа такой школы должна быть согласована с программами существующих двухклассных школ с 5-летним курсом, с сохранением присвоенных последним прав по образованию. Церковное и светское пение, рисование и рукоделие должны быть обязательными предметами.

3) Здание школы, равно как и содержание ее должны быть обязательно отнесены на счет церкви или земства, ибо крестьяне не имеют средств ни для того, ни для другого и потому или вовсе не имеют школы или, имея, содержат ее так плохо, что в короткий промежуток времени приводят ее в совершенную негодность.

4) Обучение должно быть совместным для детей обоего пола.

5) Прием предпочтительно коренного населения, не делая исключения, в случае достаточности помещения, для всякого желающего.

6) Обучение должно быть обязательно платным. Взимаемая в минимальном размере плата за право учения ученика, при условии освобождения крестьян от расходов на постройку и содержание школы, была бы не только желательна крестьянам, но и полезна, как воспособление церкви или земству в расходах на содержание и ремонт школьных зданий. Такая плата за право учения должна поступать в ведение учреждения, построившего школу.

Таков должен быть, по моему мнению, характер общих школ деревни. Что касается школ технических, то остановка только за учителями. Помещением для таких школ могли бы служить ныне существующие земские школы. Потребность же в сельскохозяйственных и профессиональных знаниях настолько велика у крестьян, что сомневаться в продуктивности таких школ никак нельзя. Посему делом каждого просвещенного земства должна быть забота о подготовке учителей для таких школ, и нужно только пожелать, чтобы пример нашего пирятинского земства нашел больше подражателей. Пока же их нет, не приходится и мечтать об организации и детальной разработке типа таких школ. Ясно только одно, что, располагая зданием, отсутствие коего служит обыкновенно главным препятствием для всякого дела, и идя навстречу очевидной потребности крестьянства в сельскохозяйственных и профессиональных знаниях, всегда можно будет рассчитывать на успех такого начинания, неизмеримое значение которого вне всякого сомнения.

Димитрий Горленко, полковник прилуцкий, наказной гетман[87]

Лазарь Горленко[88] был женат два раза. От первого брака он оставил четырех сыновей – Петра, Ивана, Мануила и Антона, от второго брака – Степана и Димитрия и дочь Анну[89], бывшую в замужестве за прилуцким бургомистром Григорием Лихопекою (1697 г.).

Из многочисленных сыновей Лазаря известность приобрел только младший – Димитрий. Глубоко трагична судьба этого выдающегося сына знаменитого Лазаря, столь тесно связавшего свое имя с судьбою злосчастного Мазепы. Несомненный баловень фортуны, Димитрий обладал при этом и теми дарованиями, какие редко прощаются людьми. Это был человек, призванный властвовать, повелевать, вести за собою. Предприимчивый и решительный, он отличался той несокрушимой энергией и железной волей, какие позволяли ему чувствовать себя совершенно независимо от окружающих его людей и обходиться без их помощи.

Столь нужные для деятельности, призванной будить общественную мысль, созидать, руководить, эти качества редко приводят к личному благополучию. Они становятся гибельными, когда служат отражением той беззаветной искренности, какая не рассуждает, какая видит пред собою только цель и не замечает того, с кем и с чем нужно считаться на пути, чтобы ее достигнуть.

Глубокая преданность родине и желание сохранить ее самобытную чистоту, укрыть от заразы петровских нововведений, начинавших казаться всё более подозрительными и посягавших даже на ее целость – такова была идея Димитрия Горленка, принадлежавшая в то время всей Малороссии, но исповедуемая только наиболее смелыми ее представителями.

Идея, признанная революционной, носившая характер измены, на самом деле строго консервативная, проникнутая беззаветной преданностью исконным русским началам.

В мою задачу не входит подробное жизнеописание Димитрия Горленка. Я намерен остановиться лишь на одном моменте этой жизни, наиболее трагическом, в целях выяснить характер мотивов, вызвавших сближение Димитрия с гетманом Мазепою. Для этого нужно несколько подробнее остановиться на характере нравственного облика Мазепы и рассмотреть его преступление в связи с политическим настроением государства и общества его времени.

I

Надобно помнить, что гетман Иван Степанович Мазепа сделался Мазепою лишь после своей измены царю. До того же времени образ Мазепы сливался с блеском его двадцатилетнего гетманства и внушал к себе то особое уважение, какое рождалось восхищением пред подвигами закаленного воина, умевшего оставаться и преданным сыном Церкви.

Воспитанный своею знаменитою матерью Мариною[90], впоследствии игумениею Киевского Флоровского монастыря и настоятельницею Глуховского, инокинею Мариею-Магдалиною, на началах беззаветной преданности воле Божией, Мазепа с ранних лет видел пред собою примеры сурового аскетизма и деятельного служения правде Божией, не допускавшей никаких компромиссов и требовавшей личных жертв. В этой обстановке глубокой религиозности и сознательного православия зарождались и крепли самобытные особенности характера Мазепы.

Большая ошибка заключается в мысли, что церковное воспитание парализует волю и делает неспособным к борьбе. Наоборот, правильно понятое, такое воспитание настолько развивает духовное зрение, что никакие компромиссы с совестью невозможны, а от этого воля не только не парализуется, а, напротив, обостряется.

Мазепа рос именно в такой обстановке, какая давала ему на его запросы точные и определенные ответы, и от этого характер Мазепы получил отпечаток той прямолинейности, какая так часто принимается за упрямство. Религиозное воспитание выработало в нем ту драгоценную черту характера, какая не допускает лжи из уважения к себе, какая зорко следит за чистотою своего отношения к голосу совести и, неудивительно, что после того, как большая часть малороссийской аристократии изменила вере и народности предков, Мазепы остаются православными и продолжают дружбу с козачеством[91]. 22 июля 1687 года Самойлович был арестован, а 25, в лагере под Коломаком, после молебна и освящения клейнотов, состоялась избирательная рада. Избран Мазепа, и только немногие высказались за обозного Борковского[92]. С этого момента в жизни Мазепы начинается блестящий период, столь трагически закончившийся роковым 23 октября 1708 года.

В истории, так же как и в жизни отдельного человека, высокие полеты мысли часто чередуются с низменными побуждениями, порывы с падениями, и было бы непростительною ошибкою рассматривать нравственный облик человека, или уголок истории, сквозь призму этих порывов или падений. И чем чаще мы пользуемся тем или иным фактом как базою для обобщения, тем внимательнее должны относиться к законам исторической перспективы, не допускающим одинаковых красок.

Между тем, образ Мазепы выдержан историей строго в одном тоне: «Мазепа изменил Польше, когда пребывание в Варшаве сделалось для него невыгодным; изменил Петру, когда шведская сторона казалась сильнее; изменил Дорошенку, когда от него нечего было ждать; изменил Самойловичу, когда представилось возможным захватить гетманство»[93].

Таковы факты, лучше сказать, таково заглавие этих фактов. Но часто содержание факта не отвечает его заглавию. Еще чаще содержание факта недостаточно для его объяснения. Необходимо знание условий, сделавших его возможным, вызвавших его к жизни, знание того, что дало факту его содержание.

И, если мы перенесемся в отдаленную область давно минувших воспоминаний и захотим приподнять завесу, скрывающую тот уголок истории Малороссии, где изображена эпоха гетманства Мазепы, то увидим, насколько «измена» Мазепы была далека от состава преступления, связанного с этим именем.

II

Мазепа был гетманом Малороссии в тот момент, когда страна как самостоятельная единица доживала уже свои последние часы. Для всех одинаково было ясно, что только союз с Москвою может сохранить Украине ее православно-русский облик.

После «руины» и Андрусовского договора, смешно было думать об автономии. И, если 30 лет назад Богдан Хмельницкий понимал, что для государственной самостоятельности Малороссия не имеет базиса, то тем очевиднее это было для Мазепы. Но его преданность Москве была не только политическою. Это было совершенно сознательное восхищение величавым настроением Москвы, выходившей шагами, полными блеска, достоинства и мощи, на путь широких реформ. Имя правительницы, царевны Софии, пользовалось безграничным обаянием. Многосторонне образованная, проникнутая тонким пониманием национальных особенностей русской жизни, преклонявшаяся пред высотою исконных русских начал «великого ума и самых нежных проницательств, больше мужеского ума исполненная дева»[94], София внушала к себе только беззаветно искренние чувства. Ее же особенное благорасположение к Малороссии, трогательная заботливость об ее участи, так часто находившая свое выражение то в необыкновенной настойчивости о заключении мира с Польшей, то в мысли «построить города крепости и речным флотом поддержать сухопутное войско на юге Малороссии», вызывали в Украйне столь единодушное чувство признательности, столько трогательной благодарности, что сделали возможным осуществление грандиозного замысла о личной поездке гетмана в Москву «ударить челом всеми малороссийскими городами и местами и местечками и с слободами и с уездами и с всякими доходы»[95].

10 августа 1689 года, в карете «стародавнего немецкого дела…, в которой всегда въезжали великие и полномочные послы иностранных государей», окруженный блестящей свитой, свыше трехсот человек, куда входили пять генеральных старшин, пять полковников, при них полковые судьи, есаулы, писаря, войсковые товарищи, канцеляристы, вступал престарелый гетман в Москву[96].

Но здесь его ждал тяжкий удар.

Вместо Софии, изнывающей в келлии Новодевичьего монастыря, «в немом отчаянии созерцающей казни своих приверженцев, вынужденной видеть обращение русского национального костюма в шутовской, десятикопеечную подать с бороды, ужасные семейные отношения главы государства и всю оргию петровских преобразований»[97], Мазепа увидел Петра, дерзновенно посягающего на вековые святыни своего народа. Нужно взглянуть на эпоху, нами описываемую, глазами современника, чтобы судить о впечатлении, вносимом в русскую жизнь реформами Петра. Если даже в настоящее время, спустя 200 лет, многое из наследия, оставленного России ее преобразователем, признается не отвечающим ее задачам, не согласованным с историческими целями Руси, отвергается русскою жизнью и говорит лишь о недостаточном знакомстве Петра с национальными особенностями этой жизни, то с точки зрения современника реформы Петра казались тем бешенным всепожирающим, всеистребляющим ураганом, от которого нужно было только бежать и бежать, безразлично куда, ибо другого выбора не было.

Так и случилось с Малороссией.

Однако, к чести Мазепы нужно сказать, что он бежал, изменил Петру, но сделал это не прежде, чем исчерпал все попытки к сближению с Москвою и ни одна ему не удалась.

III

Случайного нет ни в природе, ни в истории. Незаметная вблизи, логика истории заметна с высоты птичьего полета, но она так же несомненна, как несомненны законы причинности. Теперь, спустя 200 лет, описываемые нами события приобретают совершенно иную окраску, кажутся озаренными совершенно иным светом. Теперь ясно, что «преступление» Мазепы подготовлялось и вызывалось неизбежными условиями исторической жизни России и имело бы место даже безотносительно к реформам Петра, несомненно ускорившим наступление этого момента, ставшего игрою судьбы роковым лишь для одного Мазепы. Ни для кого не было тайной, что нерасположение Петра к Малороссии обусловливалось не опасениями, связанными с мечтами Украйны об автономии, коих в то время и не существовало вовсе, а политическими соображениями иного свойства. В глазах Петра, охваченного идеей создания единой России, Малороссия, как таковая, не представляла собою ничего ценного. В гораздо большей мере Петр интересовался расположением Польши, чем благополучием Малороссии, что и обнаружил в период Шведской войны, когда, привлекая на свою сторону поляков к союзу против шведов, обещал им за это Малороссию. При таких взглядах понятно, что Петр не щадил особенностей жизни и быта малороссийского козачества и, идя прямо к своей цели, вооружал Малороссию и против Москвы и против себя лично. – Умный Мазепа всё это видел и предостерегал царя от излишних увлечений реформами и особенно от приемов отношения к козачеству: «Нужно с нашим народом обращаться человеколюбиво и ласково (чрез людскость и ласку), – говорит Мазепа, – потому что если такой свободолюбивый, но простой народ озлобить, то уже потом трудно будет суровостью приводить к верности»[98].

В этом наставлении слышится голос отца сыну, голос годами умудренного старца неосторожному, неопытному юноше, а не интрига вероломного изменника. Мазепа хорошо знал, что благополучие Малороссии только и возможно при условии ее слияния с Москвою, что этого требует логика исторических событий, но тем большее недоумение вызывало в нем поведение Петра. Несмотря на свое отрицательное отношение к петровским реформам, не оправдываемым ни требованиями современной жизни, ни задачами жизни государственной, Мазепа с изумительной настойчивостью следит за политикою царя, подмечает ее слабые стороны, предостерегает от ошибок, указывает способы их исправить, словом, проявляет такую энергию преданного слуги царского, какая не только не может быть согласованной даже с отдаленной идеей измены царю, но даже навлекает на него подозрение в измене «рiдному краю». Здесь сказывается во всей красоте беззаветная любовь к дорогой отчизне, из-за которой он готов не видеть и не замечать темных пятен московской политики, лучше сказать, готов смыть их собственными руками, не обращая внимания на осуждение черни. Грубое невежество, почти всегда вырождающееся в безжалостный деспотизм, иначе толкует эти благородные движения Мазепы.

«Этот недоляшек или полный лях продал москалям Украйну за кавалерию и княжеский титул»[99], – говорят о Мазепе, намекая на то благорасположение Петра, какое выразилось в пожаловании Мазепе в 1700 г. ордена св. Андрея Первозванного и возведении его императором германским Иосифом в княжеское Священное Римской империи достоинство.

«Не буде у нас на Украйне добра, – рассуждает другой достойный представитель толпы, сотник Мандрыка, – пока сей гетман живый буде, бо сей гетман – одно з царем разумеет. Царь на Москве своих губит и в ссылку засылает, а гетман разными способами до умаления Украйну приводит… Для того-то он часто на Москву бегае, щоб там науку брать, яким способом сей народ сгубить»[100].

«Еще такого нежелательного гетмана у нас не было», – кричит третий, кошевой Гордеенко[101]. Словом, всякая несправедливость Петра, всякий неверный шаг его неосторожной политики ложится тенью на Мазепу и вооружает против него Малороссию. Что же делает Петр? Защищает ли он своего верного умного слугу, понимает ли хотя бы его положение?

IV

С непостижимою силою рока события мчались одно за другим. Петр не имел никаких поводов подозревать Мазепу в измене, хотя и знал о действительном отношении к нему консервативной Малороссии. Но тем более он должен был ценить ее умного гетмана, стоявшего неизмеримо выше общего уровня развитая Малороссии, прозревавшего законы исторической необходимости и следовавшего им вопреки злобно настроенной толпе. И, если бы Петр был внимательнее или более искренно интересовался судьбами Малороссии, то заметил бы в лице гетмана Мазепы не только своего единомышленника, но и незаменимого наставника и руководителя. Вышло иначе. С непостижимым упрямством Петр шел навстречу тому, что только озлобляло против него Малороссию и даже ее гетмана. Он знал, что Мазепа начинает на местах казаться уже изменником родному краю, что та горячая любовь его к отчизне, какая вызывает его вмешательство в политику царя, толкуется как соглашение с царем на почве общего желания погубить Малороссию, что положение Мазепы делается всё более трагическим, и, между тем, им делается как бы умышленно всё то, чтобы увеличить трагизм этого положения и создать обстановку, откуда нет выхода. «В начале 1700 года получен указ послать козаков в Ливонию на помощь польскому королю; гетман снаряжает охотные полки под начальством Искры; едва приготовились полки – получается указ: самому гетману идти на войну; не успел гетман выступить в августе, – новый указ: не ходить вовсе; едва гетман распустил полки – новый указ: отправить наскоро 12000 козаков. В апреле 1701 г. – указ выступить самому гетману; в июле – указ гетману возвратиться, но послать отряд козаков. Весною 1705 года – гетману указано идти на Волынь; в мае – указ идти налегке в Брест; в июне – третий указ: идти самому в Польшу, а в Литву отправить козацкий отряд для соединения с великорусскими военными силами»[102].

Нужно было иметь или слишком много уверенности в собственной силе, или слишком мало уважения к Мазепе, чтобы забрасывать его такими противоречивыми указами. Нужно знать настроение Малороссии раздраженной и уже озлобленной, чтобы судить о впечатлении таких указов. Нужно знать дикую массу, поставленную в необходимость несколько раз покупать боевого коня и продавать его, снаряжаться и разоруживаться[103], чтобы понять положение Мазепы. Это положение делалось тем более рискованным, чем больше была его любовь к отчизне, которая не позволяла ему унижать престиж царя и Москвы и заставляла его на себя брать ответственность за ошибки правительства пред козаками, упрекавшими его в измене Малороссии. Мазепа предвидел, чем могут кончиться испытания, создаваемые ему царем, но тем большая ему честь, что он продолжал еще вести борьбу с прежним рвением, делая попытки открывать глаза Московскому правительству на неосторожные, роковые шаги его политики. Наступает шведская война. Общее недовольство Петром, вызываемое его реформами, отражающими столько же ничем не оправдываемую симпатию к Польше, сколько и непозволительное неуважение к исконным русским началам, растет. К этому прибавляется недовольство, вызванное войною. Петр не церемонится с козаками, смешивает их с своими великорусскими отрядами, посылает под команды немцев, чем наносит не только жестокий удар козацкой гордости, но и дает повод к бесконечным ссорам между великороссами и малороссами. Последние испытывают непередаваемые бедствия, создаваемые столько же условиями войны, сколько, в значительно большей мере, отношением к ним великорусских войск, поставленных в неизмеримо лучшее положение. «Когда так, – кричат козаки, – пойдем к польскому королю служить»[104]. Многие ушли к шведам. Престарелому гетману становится всё более трудным справляться с таким настроением. Недоумение его увеличивается. Он ищет ключ к разгадке такого непонятного отношения царя к козакам, бывшим всегда его верными слугами, он удивляется явному предпочтению «москаля», не понимает, зачем нужно разжигать страсти и открытыми привилегиями московских войск создавать почву для недовольства козаков и вызывать их на восстание.

«Нельзя так насиловать людей», – пишет Мазепа Головину. Одновременно доносит в приказ: «У всего малороссийского народа зело отпадает сердце к великому государю. И козаки и поселяне – все злобятся на меня, кричат в одно: пропадать нам до конца; сгубят нас москали. У всех одна мысль: уходить за Днепр. Может произойти внезапное зло»[105].

Однако намерения Москвы в отношении Малороссии были уже настолько определенны, что изменить их не могли никакие предостережения гетмана Мазепы, всё еще продолжавшего верить в искренность этих намерений. При всем том, недовольство в войсках запорожских грозило перейти в открытый бунт и, выведенный из себя московской политикой молчания, Мазепа обращается уже непосредственно к царю и пишет: «И в людях самых ближних ко мне не нахожу ни верности искренней, ни желания сердечного быть в подданстве у вашего царского величества, как я точно сие вижу и ведаю»[106].

Это было правда. К тому времени уже всем было ясно, что несимпатии Петра к Малороссии выросли на почве симпатии к Польше. Тщательно скрываемая Петром несчастная мысль «ценою уступки половины Малороссии приобрести деятельное участие поляков в борьбе с Карлом»[107]обнаружилась вдруг во всей ужасной наготе своей.

Стало ясно, что в глазах Петра «Малороссия превратилась в разменную монету, на которую можно приобрести те или иные политические удобства»[108].

Терять было нечего.

V

Силы покинули Мазепу. Было уже ясно, что Петр не только не нуждался в услугах Мазепы, но отвергал их как не нужные вовсе. Всякие дальнейшие попытки сближения с Москвою стали бы ничем не оправдываемым упрямством со стороны гетмана, престиж имени и власти которого был уже до крайности унижен Петром. Тяжело, бесконечно больно и обидно было престарелому 80-летнему гетману Мазепе разочаровываться в искренности намерений Москвы. Но не менее тяжело было оглядываться на бушующую Малороссию, униженную и озлобленную, смутно сознающую свой исторический долг сближения с Москвою, хотя и ненавистный, но неизбежный. Думы одна тяжелее другой наполняли его измученную, истерзанную сомнениями, наболевшую душу: «Какою была Малороссия даже при Самойловиче и какою он ее оставляет?! Козак, еще недавно первый воин московского государства, благодаря регулярной армии Петра занял второстепенное положение; страна накануне преобразования в военное поселение: народ разорен постоянными войнами, которым и конца не предвидится; речь шла об отдаче Киева Мальборо: лучшая часть Украйны, ограбленная поляками, насильственно им возвращается: великорусские войска распоряжаются в Малороссии как в стране завоеванной, а сам старый гетман, более всех содействовавший слиянию Малороссии с общерусским государством, не сегодня-завтра будет пожертвован честолюбию Меншикова или, силою обстоятельств, отдан на растерзание толпы»[109].

Мазепа очутился в совершенно безвыходном положении. С одной стороны, верный историческим задачам Малороссии, он шел к царю, хотя и униженный и оскорбленный, но полный политической преданности, и царь отталкивал его от себя, с другой, на стороне Малороссии были все его личные симпатии, но ни одной политической, и отказ разделять их повлек бы за собою, конечно, неизбежную его гибель.

Что же делать?

И он слышал в ответ: «Яко мы за душу Хмельницкого всегда Бога молим и имя его блажим, что Украйну от ига ляцкого свободил, так противным способом и мы и дети наши, во вечные роды, душу и кости твои будем проклинать, если нас за гетманства своего, по смерти своей в такой неволе заставишь. Очи всех на тя уповают и не дай Боже на тебя смерти, а мы застанем в такой неволи»[110].

Это был голос всей Малороссии, не только униженной и оскорбленной, но растерянной, трепещущей за свое бытие, судорожно ищущей выхода из положений, ставших уже неразрешимыми. Малороссия видела над собою занесенный меч Петра и, вместо бесцельной борьбы, предпочла уйти от зла.

Куда? Ей было безразлично куда.

И жребий был брошен.

Что здесь не было иных соображений, не было своекорыстных расчетов, тех замыслов, приписываемых Мазепе, которые выросли будто бы на почве его убеждения в силе Карла и бессилии Петра, доказывает его трогательная речь, сказанная старшинам накануне его открытой «измены»:

«Пред Всеведущим Богом протестуюся и на том присягаю, что я не для приватной моей пользы, не для высших гоноров, а ни для яковых прихотей, но для вас всех под властью и региментом моим застаючих, для жен и детей ваших, для общего добра матки моей отчизны, бедной Украйны, всего Войска Запорожского и народу Малороссийского и для подвышеня и розширеня прав и вольностей войсковых, хочу то, при помощи Божией, чинити, чтобы вы, з женами и детьми и отчизна з Войском Запорожским как от Московской, як и от Шведской стороны не погибли»[111]…

Таким образом, не стремление Малороссии к автономии, не личные счеты с Москвою, не оскорбленное самолюбие гетмана были причиною измены Петру всей Малороссии в лице гетмана Мазепы и выдающихся представителей Малороссийской аристократии[112], а та горячая любовь к родине, какая усматривала в реформах царя не только посягательство на ее вековечные святыни, но даже на ее целость, и подозревала Петра в намерении уничтожить Малороссию, купив ее ценою благорасположение Польши.

VI

Таков был характер арены деятельности Димитрия Горленка. Я намеренно остановился несколько подробнее на описании этого характера для того, чтобы показать, насколько состав преступления Мазепы и его единомышленников разнится от того, какой обыкновенно соединяется с именем «измены».

Это не была измена в том смысле, в каком она обычно понимается, напротив, то был безнадежный крик отчаяния при виде измены Петра всему, с чем органически срослась русская жизнь и что приобрело в ее глазах значение святыни.

Пусть в упрямой защите этих святынь сказался излишний консерватизм Мазепы и его сподвижников, но поставленный рядом с либерализмом Петра такой консерватизм казался неизмеримо более почтенным, ибо отражал гораздо более глубокое содержание, чем то, какое скрывалось за реформами Петра.

VII

Принятие Мазепою гетманской булавы совпало с ужасною Кодацкою катастрофою. Престарелый Лазарь, знаменитый полковник прилуцкий, был схвачен озверелою толпою своих же полчан, изрублен саблями и живым брошен в раскаленную печь[113]. Трудно описать весь ужас этой неслыханной жестокости… Беспримерное в летописях истории преступление заслонило собою политику дня, оставлявшую позади себя кровавые следы жестокости и произвола, но тем большим вниманием окружило имя Димитрия, воплощавшего в себе дивный образ своего знаменитого отца. Горе Димитрия еще более приблизило к нему Мазепу. Последний не мог не заметить в лице младшего из сыновей погибшего Лазаря унаследованных качеств отца, ту глубокую преданность родине, какая незаметно сливалась с ревностью о ее благе и была руководящей идеей его жизни. Притом, в противуположность Мазепе, Димитрий обладал и теми качествами, коих недоставало престарелому гетману – решительностью и настойчивостью, без коих еще можно было управлять, но нельзя было ничего созидать. И Мазепа делает всё чаще попытки приблизить к себе Димитрия, не останавливается даже пред знаками внимания, носившими несомненный характер личной жертвы. Особенно характерно сказалось такое внимание гетмана к Димитрию в отношении Мазепы к одному из братьев бывшей гетманши Самойлович-Захару Голубу. На дочери последнего Марии Захаровне[114] был женат Димитрий, и гетман уже в 1687 году выдает Захару Голубу такой универсал: «Маючи мы в респекте нашем невинность п. Захария Ивановича, берем его под нашу оборону, желая чтобы он в доме своем жил и хуторами своими владел свободно»[115].

С младшим же братом гетманши – Константином Мазепа поступает даже сурово и немедленно, по вступлении своем в должность, лишает его генерального уряда, сводя на нем свои счеты с предместником своим, гетманом Самойловичем.

До 1692 года Димитрий не занимал никакого уряда, а в этом году получает прямо полковничий пернач, сменяя собою полковника Ивана Стороженка. Напрасны попытки толковать эти знаки внимания к Димитрию дипломатическими соображениями Мазепы. Меньше всего Мазепа был дипломатом. Димитрий Горленко знатностью своего происхождения и выдающимися личными качествами занимал тогда исключительное положение в рядах Малороссийской аристократии, и было бы более удивительно, если бы проникнутый беззаветною преданностью родине Мазепа не заметил бы и не отличил Димитрия, сгоравшего не меньшею любовию к отчизне. В следующем 1693 году Димитрий доказывает, что Мазепа не ошибся в его выборе. Вместе с Палием, во главе Прилуцкого полка, с козаками четырех регулярных полков и трех компанейских, Димитрий одерживает блестящую победу над Буджакскими татарами в то время, как кошевой Шарпило с 700 запорожцами является под Перекопом, разоряет каланчи на Сиваше, отнимает 8 пушек, разбивает Крымского хана Нурредина в кровопролитной битве у Молочных вод и приводит в Сечу много пленников[116].

Чрез два года, в 1695 году, мы видим Димитрия участвующим во вторичной осаде и взятии Азова, во главе пятнадцатитысячного малороссийского отряда, вместе с полковником Лизогубом, Барановичем и Свечкою[117]. Затем под Гродном Димитрий сражается вместе с царскими войсками, командуя, в звании наказного гетмана, соединенными полками Киевским и Прилуцким. Такая деятельность Димитрия не могла, конечно, остаться неотмеченною, и его государственные заслуги нашли должную оценку в пожаловании ему царями Феодором, Иоанном и Петром маетностей «за верность служения к маестату монаршему». В 1697 г. Димитрий получает сразу три села: Сергеевку, Яблоновку и Ковтуновку, в 1699 году – с. Белошапки, в 1701 году – с. Ярошовку, в 1703 году – с. Мамаевку, в 1705 году – с. Калюжинцы и с. Поноры, в 1706 году – с. Вечорки. Получил маетность, с. Малую Девицу, также и старший сын Димитрия – Андрей[118]. Как бы велики ни были столь щедрые наделения маетностями, они не представляли собою по тому времени ничего чрезвычайного. За этими наградами скрывалось лишь признательное чувство благодарности за верную самоотверженную службу со стороны царей и гетмана, нашедшее свое выражение в излюбленных обычаем формах того времени.

VIII

Впрочем, Димитрию более, чем кому-либо другому, пришлось убедиться в суетности земных богатств. Подобно гетману Мазепе, он следит с всё возраставшим беспокойством за неосторожными движениями московской политики, глядит на это единоборство Москвы с Польшею из-за Украйны, не понимает, зачем нужно Петру так грубо отталкивать от себя Малороссию, столь искренно и доверчиво идущую к нему с единственной целью укрыться от ляхов и сохранить свой русский православный облик. И, встревоженная громогласными восклицаниями, что «царь почав верить немцам», напряженная мысль, истерзанная сомнениями, переходила к открытым утверждениям, что «царь уже предался немцам». Настроение было до крайности подавлено подобными слухами, казавшимися тем более правдоподобными, чем более суровы были сопровождавшие реформы Петра меры насилия и принуждения. Но куда же бежать, если, преследуя свою единственную цель слиться с Москвою, Малороссия видит, что царь ее гонит от себя, куда бежать, если, желая сохранить свой русский православный облик и только из-за этого сливаясь с Москвою, Малороссия видит, что царь не только предлагает ее Польше, но и сам перестает отражать этот облик?

Встрепенулись все чуткие сыны Малороссии. Не мог остаться безучастным к горю отчизны и Димитрий, беззаветно преданный ее сын.

IX

Как ни увлекался Петр своими реформами и как ни преувеличивал их значение, он не мог не сознавать, что своим отношением к Малороссии, так доверчиво к нему приближавшейся, так долго и терпеливо ожидавшей его ласки, – горько ее обидел. В глазах Петра поступок Малороссии, идущей к Москве, но им отвергнутой, ищущей защиты у Карла только затем, чтобы не отдаться Польше, казался сам по себе настолько естественным, что не вызывал даже его царского гнева. Он не мог не сознавать, что своею политикою насильственного сближения Малороссии с ненавистной ей Польшей сам принудил Малороссию к «измене» и потому относился к изменникам до крайности благодушно, и даже главному виновнику, Мазепе, соглашался даровать прощение. Притом и силы были слишком неравны для того, чтобы измена Малороссии могла внушить тревогу Московскому правительству. И, еще находясь в Глухове, Петр официальною грамотою на имя нового гетмана Ивана Скоропадского от 7 ноября 1708 года обещал полное прощение Димитрию Горленку и его товарищам, с отпущением их вин, с возвращением им прежних чинов и маетностей, если они в течение месяца, т. е. 7 декабря возвратятся в войско и явятся к гетману[119]. Но то, что для Петра было политическою игрою, то для Мазепы и Горленка было их жизнью, засорять содержание которой уступками самолюбия и чести не позволяли им заветы старины. Никакие компромиссы были невозможны. Горечь обиды была слишком велика и, не воспользовавшись амнистией, Димитрий предпочел быть искренним до конца и разделить участь несчастного Мазепы, оставаясь при нем до самой его смерти. С этого момента начинаются для Димитрия дни непередаваемых бедствий и лишений, дни глубокого горя и страданий, продолжавшихся 24 года и прекратившихся лишь со смертию этой легендарной личности, так ярко воплотившей в себе цельную натуру малоросса, не допускавшую никаких компромиссов с собою, никому и ничему не уступающей своих убеждений.

Летопись страданий Димитрия начинается бегством его сначала в Молдавию, затем в Турцию. Полтавская победа делала невозможным оставаться на родине. Из благодушного отношения к «изменникам» до Полтавской битвы, отношение Петра к ним после победы резко переменилось и приобрело явно мстительный характер. Последовал указ, предписывающий считать государственными изменниками всех, кто в течение месяца, с 7 ноября по 7 декабря 1708 г., не возвратится обратно в войско; но независимо сего приказано: «лишить всех чинов и урядов при войске нашем запорожском, також и маетности их и имения, яко изменничье, определяем отдавать за службу иным верным в войске нашем запорожском, а жен их и детей брать за караул и присылать к нам, великому государю, которые сосланы будут в ссылку»[120].

Картины будущего стояли пред Димитрием озаренные зловещим заревом страданий. Поруганная честь, унизительные пытки, ужасы скитальческой жизни на чужбине, нищета – угнетали его до боли. Но вот стихала горечь обиды, смолкало раздражение и оставалось неуловимое, святое чувство сознания правды, подчеркивающее ему чистоту его намерений, этою чистотою целившего его раны и укреплявшего его на новые жертвы этой правде. Выбора не могло быть без измены этому чувству.

Вместе с Димитрием отправились в добровольную ссылку жена его Мария и зять Григорий Бутович. Сын же Андрей оставил отца еще до Полтавской битвы, чему способствовал как сам Димитрий, так и Даниил Апостол, полковник миргородский, тесть Андрея.

Шесть лет провел Димитрий в добровольном изгнании, деля с Мазепою горечь преследования и обид со стороны бездарной пошлости, заклеймившей их позорным именем «изменников», но ежечасно изменяющей своим убеждениям в угоду тех, кому это было нужно. С грустью созерцали изгнанники русскую жизнь с ее нерусским содержанием, прозревали грядущие беды, усматривали в насаждении иноземных начал оскорбление святыни русской и начало будущих бедствий, но никому не было дела до них. Жизнь выбросила их из колеи своей… Они стали ей не нужны. Положение делалось всё более тягостным. Этому способствовали недобрые вести из дому, приобретавшие в глазах несчастного Димитрия тем большее значение, чем меньше он их мог проверить.

«Брошенными на произвол судьбы имениями завладела сестра Ракович и племянник Аким», – доносилось Димитрию, и несчастный изгнанник мучился мыслию, что он – единственный виновник нищеты детей своих, один ответственен за разорение семьи. «Неправда, – писал другой, – все имения возвращены обратно сыну Андрею». Чрез некоторое время опять новые известия, противоречащие предыдущим: «Сын Андрей арестован и сослан в Москву, имения расхищены Скоропадскими»… Каждое из таких сообщений заключало в себе несомненную долю правды, но передавало лишь циркулирующие слухи, не было проверено точно, благодаря чему рождало почву для той нравственной пытки, какая была слишком безжалостна, невыносимо мучительна и становилась для старика уже непосильной. Но долг велел терпеть.

Мазепа лежал уже на своем смертном одре. Дни жизни глубокого старца были сочтены. В последний раз оглянулся он на свою прожитую жизнь, подозвал к себе Димитрия, просил его не оставаться более на чужбине и, уничтожив все свои рукописи и бумаги, взял на себя одного ответственность за «измену», сказав: «Нехай один я буду бесталанным, а не многие, о яких вороги мои мабуть и не мыслили, або мабуть и мыслить не смели: но злая доля всё переиначила для неведомого конца»[121].

С этими словами скончался великий христианин, не понятый современниками и не оцененный потомством.

X

Тоска мучительного одиночества, в связи с сознанием исполненного долга к Мазепе, заставила Димитрия склониться на убеждения царских послов в Константинополе Толстого и Шафирова вернуться на родину, и он подал прошение об «амнестии», в ответ на которое послы объявили «не токмо ему, Горленке, но и другим без изъятия, в каком бы кто тяжком преступлении ни обретался, амнестию», т. е. забвение и прощение всех их вин, и обнадеживали не только безопасными в животе, но и от укоризны изъятыми и свободными[122].

В тех же выражениях писал и фельдмаршал Б. П. Шереметьев. Не менее категорично высказывался и Киевский губернатор князь Д. М. Голицын: «Того ради он е. в. указом уверяет и христианским сумнением обнадеживает и приемлет их на сумнение христианское и на свои руки, чтоб их ничем неврежденных сохранить»[123].

Однако, как ни определенны были такие обещания полной «амнестии» и как ни усердны были просьбы «ехать без всякого сумнительства», Горленко хорошо знал из письма Шафирова, что его ожидала не свобода на родине, а томительная ссылка в Москве с тем лишь преимуществом, что «оные (эмигранты) всесовершенно и весьма отнюдь ни в чом истязаны не будут и останутся во здравиах их целы»[124]… Впрочем, Димитрию было уже всё равно, как с ним поступят. Больших испытаний, чем те, какие остались уже позади, он не мог предвидеть и безропотно покорился своей горькой доле.

Смерть Мазепы способствовала возвращению его на родину, конечно, больше, чем все эти уверения и обнадеживания. Исполнив долг свой до конца, Димитрий мог считать себя свободным от необходимости оставаться в Турции и в конце февраля 1715 года вместе с зятем своим Григорием Бутовичем, Михаилом Ломиковским, Иваном Максимовичем и канцеляристом Антоновичем[125], после шестилетнего добровольного изгнания вернулся на родину и как знатнейший из эмигрантов вручил в Глухове новому гетману Скоропадскому войсковую печать и котлы. По возвращении Димитрия гетман поторопился немедленно же войти с представлением к архиепископу Киевскому Иоасафу Кроковскому о снятии с него церковной клятвы, наложенной на «Мазепу и его единомышленников, самовольно на шведскую сторону удалившихся» 12 ноября 1715 года, а ныне тяготеющей лишь над злополучным Мазепою.

«Большие перемены нашел Димитрий на родине… Появились великорусские помещики-«москали», как например, Меншиков и барон Шафиров, которому отданы были имения Ломиковского. При боку гетманском (a latere) появились царские легаты, резиденты, без согласия с которыми гетман ничего не мог делать; полковники потеряли прежнее свое значение: власть их в полку, над полковою старшиною, была ограничена во всем и подчинена воле гетмана, т. е. царского резидента. Словом, старый малороссийский порядок, установившийся веками и по окончании борьбы с Польшей за племенное и религиозное существование начинавший выделять сильную, могущественную аристократию, – порядок, горячим приверженцем которого был Димитрий Лазаревич Горленко, – видимо, начинал распадаться под влиянием новых, московских, правительственных распоряжений… всегда и везде нивелирующих всякие общественные неровности»[126].

Не менее безотрадную картину нашел Димитрий и в сфере своих имущественных дел. Сколь ни преувеличенными казались слухи о разорении, но действительность оказалась еще ужаснее. Димитрий увидел себя обобранным со всех сторон. Часть имений была захвачена родственниками, сестрою Ракович и племянником Акимом, другую – приписал «к своему двору» гетман Скоропадский, третья – попала в категорию так называемых «изменничьих», образовавшихся из земель, отобранных у приверженцев Мазепы и отданных в распоряжение гетмана для раздачи их «иным верным в войске запорожском». Однако Димитрий проявил изумительное равнодушие и безучастие к своим имущественным делам. Он был гораздо более озабочен мыслию о свидании с милым сыном своим Пахомием, смиренным иноком Киево-Печерской Лавры. Эта мысль, с которою он выехал из Турции и с которою не разлучался, заслоняла собою все безотрадные картины, с коими он встретился на склоне своей мятежной жизни. Кроткий образ всегда молчаливого, всегда невозмутимого, приветливого и ласкового Пахомия успокаивал и радовал старика. Он стремился в Лавру, чтобы в молитве и беседе с своим младшим сыном обрести тот именно покой, от которого бежал во дни своей юности, побежденный доводами, предписывающими ему не малодушное бегство от зла в келию монастыря, а ожесточенную борьбу с ним на поле брани. Какими жалкими казались ему теперь эти доводы! Как бесплодна прожитая жизнь, единственным приобретением коей он мог признать лишь способность не сокрушаться былыми невзгодами, т. е. именно то, на чем основана великая тайна отречения от всех земных благ, и на чем была построена вся жизнь его любимого сына Пахомия. Умиленный свиданием с сыном, духовно возрожденный беседами с печерскими мудрецами-подвижниками, Димитрий исполнил желание сердца своего и оставил святой обители Печерской тысячу золотых на помин за свою грешную душу и, простившись с сыном, вынужден был, с щемящей болью сердца, торопиться с отъездом в Прилуку, чтобы, наскоро устроив свои частные дела, ехать в ссылку в Москву.

Лишенный возможности вести тяжбу с гетманом, Димитрий хотел, по крайней мере, воспользоваться своим кратковременным пребыванием в Прилуке для того, чтобы начать процесс против сестры и племянника, завладевших значительною частью его отцовского наследства. Ракович, по смерти матери, воспользовавшись отсутствием брата и племянника Андрея, в согласии с другим племянником Акимом, подстрекаемая родственниками Паливодами, завладела всем имением Лазаря Горленка, кроме, впрочем, Ольшаного и некоторых хуторов, которые гетман Скоропадский отдал в 1713 году фельдмаршалу Шереметьеву[127]. По этому иску состоялось соглашение, ибо Димитрию было нетрудно доказать неправильность захвата, и Ракович с Акимом Горленко вернула обратно маетности Димитрию, коими пользовались в его отсутствие. Устроивши свои дела, Димитрий должен был торопиться в Москву, где уже находились товарищи его прежнего изгнания – Бутович, Ломиковский, Максимович и Антонович[128]. Ускорению отъезда всячески способствовал гетман Скоропадский, который, помимо своей официальной обязанности представить Димитрия в Москву, лично желал такого отъезда, ибо был неправ против него в имущественных делах.

Но тяжкая болезнь, горячка, долго удерживала Димитрия… Гетман Скоропадский, завладевший в отсутствие Димитрия еще за два года до его возвращения на родину почти всеми его поместиями, конечно, крайне тяготился столь продолжительным присутствием его на родине, хотя и скрывал свое нетерпение. Сохранились любопытные письма Скоропадского к Димитрию, относящиеся к этому моменту, из которых одно мы приводим в подлиннике:

«Мой ласкавий приятелю, пане Горленку!

Повернувшийся з Прилуки, посиланний до вашей милости капитан учинил нам такую реляцию, же в. м., слава Богу, од болезни горячки получил ослабу, тилько на ногу болезнуешь, для которой любо з трудностю в. м. з местца зараз рушитися. Однак пилно жадаем, абы с в. м. разсуждаючи, умедленное монаршаго царскаго пресветлаго величества указу исполнение, не наволех на себе в том гневу и на нас пороку. И, як возможно положивши в дальшой своего здоровя поправе надежду на Господа Бога, немедленно приезжай к нам в Глухов, для поезду к Москве. А мы объявляем в. м., же панов Максима Максимовича Ломиковского и Антоновича передом сего находящаго 15 числа, виправим туда, до Москвы, недожидаючись сюда, в Глухов, прибития в. м-ина. Притом зичим ему жь добраго от Господа Бога здоровя. З Глухова, року 1715 (месяца и числа нет)».

«В. м. зичливий приятель,

Иван Скоропадский, гетман войска его царскаго пресветлаго величества Запорожскаго».

Надпись на конверте: «Моему ласкавому приятелеви, пану Димитрию Горленку, знатному товарищеви войсковому. Пилно подати».

На оборотной стороне: «Повторни о выезду к Москве»[129].

Скрывающие за собою так много гибкости в убеждениях, так много умения пользоваться этой гибкостью на разные случаи, эти письма вызывали у Димитрия, ценою собственных страданий исповедывающего свои убеждения, подавляющее впечатление нехристианских. Он увидел, насколько понизились нравственные требования, предъявляемые человеком к самому себе, насколько притупилось нравственное чутье, если личные убеждения прячутся так глубоко, где их никто не найдет, и прячутся не из страха пред грозной силой, а из раболепного желания угодить, понравиться…

XI

Димитрий томился в ссылке 16 лет, вплоть до воцарения императрицы Анны, живя на чужбине, в Москве, получая из казны на свое содержание по десяти копеек в день – ничтожную сумму, далеко не достаточную для удовлетворения его потребностей. Живя в незнакомом городе, в чуждой ему среде, он должен был тем более чувствовать себя отшельником, жильцом другого вымирающего мира: так всё изменилось в Малороссии, так «преславная полтавская виктория» вверх дном перевертывала старый порядок этой страны, который должен был теперь слагаться по другому типу. В 1718 году гетман Скоропадский должен был отдать дочь свою Ульяну замуж за «москаля», П. П. Толстого, сына царского любимца, и – этот «москаль» получает Нежинский полк. В 1720 году ясновельможный гетман, как школьник, получает строгий выговор за то, что не умеет управлять людьми, – и вот является необходимость приставить к нему не одного дядьку, а многих. Учреждается сначала войсковая канцелярия, почти не зависимая от гетмана, под председательством генерального писаря; в следующем 1721 году основывается судебная канцелярия, под председательством генерального судьи; в 1722 году – учреждается малороссийская коллегия, состоящая из 7 лиц, т. е. упраздняется всякое реальное значение гетмана, и Малороссия берется из ведения иностранной коллегии и подчиняется сенату, т. е. приравнивается к обыкновенной провинции новосозданной империи. С падением Меншикова, смотревшего на Малороссию глазами Петра, обнаруживается опять резкий поворот к старым порядкам: уничтожается малороссийская коллегия, Малороссия по-прежнему передается в ведение иностранной коллегии и дозволяется избрание гетмана. В сентябре 1727 года, в Глухове, был избран вольными голосами гетманом всей Малороссии престарелый, 70-летний полковник Миргородский Даниил Апостол, тесть Андрея Горленка, отец его жены Марии Даниловны. Другая дочь Апостола была замужем за Василием Кочубеем, сыном пострадавшего за Мазепу. Но при «боку» нового гетмана, в качестве его советника и управителя имениями, отобранными в казну, по Петровскому примеру, определили резидентом тайного советника Ф. В. Наумова. Ближайшие родные гетмана получили высшие назначения: брат его Павел стал миргородским полковником, зять Кочубей – полтавским, зять Андрей Горленко – бунчуковым товарищем[130]. Жизненные горизонты Димитрия становились всё яснее. Но он уже безучастно относился ко всему окружающему. С годами терялась способность радоваться. И оттенок непередаваемой грусти лежал на морщинистом лице страдальца. Так много было жестоких ненужных гонений… Восшествие на престол императрицы Анны Иоанновны даровало Димитрию свободу, но уже не могло возродить его к жизни или заглушить прежних страданий. Древним стариком вернулся Димитрий на родину. Жена с дочерьми жила тогда на хуторе Чернявщине подле Прилук. Кроме этого хутора, она владела еще несколькими грунтами: 1) «отеческим» хутором Белявщиной; 2) млином Ворониковским, у Прилуцкой гребли, о трех колах; 3) другим млином Полонским, на Удаю, о трех же колах; 4) лесом близ с. Полонок; 5) гаем в селе Петровке; 6) лесом Мяловским, лежащим «за Бчолками»; 7) тремя гаями, лежащими в разных местах; 8) сеножатью под Будами; 9) хутором Верхнигорским, с млином, на реке Ичанце, о трех колах, с винокурней, солодовней, с садом, с пахатными полями, гаями и сенными покосами»[131]. Однако доходы с этих хуторов и млинов были настолько незначительны, что старая «малжонка пана Димитрия», вынужденная содержать свою семью и кормить в Москве мужа «провиантом, з дому присилаючим», так как казенных 10 копеек далеко не хватало, задолжала весьма значительную по тому времени сумму 3.550 золотых, из коих 1.000 золотых дал ей взаймы Густынский монастырь – обстоятельство, свидетельствующее о близких отношениях к этому монастырю Горленок[132]. В этом монастыре еще задолго до своих бедствий Димитрий построил две церкви, Петра и Павла и св. Николая на воротах[133]. Здесь же он завещал и похоронить свое «смрадное тело».

XII

Глазами, полными укора, смотрел Димитрий на новые порядки, на новых людей. Так всё измельчало, побледнело, слилось с общим серым фоном жизни. Куда девалась прежняя козацкая удаль – дитя слепой веры в силу правды, куда исчезли мощные характеры, носители этой веры… Притупилось нравственное чувство… Всё чаще попадались навстречу и пестрой вереницей проходили мимо люди осторожные, боящиеся проронить лишнее слово, равнодушные к правде, не замечающие никаких диссонансов в жизни и потому всегда спокойные, всегда невозмутимые… И мысли одна тяжелее другой тревожили старика, понимавшего, что христианство не может оправдать такого покоя, и в этой мысли находившего себе то утешение, какое примиряло его с бедствиями его мятежной жизни. Недолго прожил Димитрий на родине. Силы заметно покидали его, и, чувствуя приближение кончины, Димитрий написал свое трогательное завещание, проникнутое теплым религиозным чувством и нежной заботливостью о своей «пане малжонке», столь самоотверженно о нем заботившейся во время его «московского арешту». После обычного вступления Димитрий пишет:

«Неусипное всегда всякому, во временной жизни сущу, человеку подобает имети око, если хощет, даби непроходимий час смерти не постигл его неготова. Остерегает нас в том и учит Сам, рекий о себе: «Аз есмь смерть и живот». Чрез сокровенних зрителя Таин Своих, Иоанна Богослова, Христос Господь глаголя: «Буди бдяй; аще бо не будеши, приду на тя, яко тать; и не увеси в кий час приду на тя!». Сего ради и я, не так глубокою многих лет старостию, яко тяжким многих трудов и клопотов претрудненний бременем, имеючи на доброй и свежой безвестныя смерти час памяти, и желаючи того, – да смерть, акы тать, спящи ми сном небрежения, не подкопает храмини тела моего и не похитит внезапу сокровища живота моего; бодрость мою и безсонное бдение сим требующому, ведати предъявляю. Егда хотя телом слабосилен, разумом еднак и умислом всецело, по милости Творца моего, здрав; имению, мне от Него данному, таковую, сим крайней воле моей тестаментом, чиню репартицию:

Душу мою грешную в руце Его безконечнаго вручаю милосердия, з несуменною моля верою, да, по Своей велицей милости и по множеству щедрот Своих, помилует и царствия Своего небесного сотворит наследницею! Тело же, яко от земле составленное, да земле предастся, обычным хрестьиянским обрядком, в обытеле святой Густынской, при гробах родителей моих, – жена и потомки мои должны иметь попечение. На сорокоустое же мене грешнаго поминание до церквей Божиих и обителей святых имееть датися мое определение, якое в особливом реестру есть зде виражено нижей. Прочее же собрания моего имение так диспоную сим объявлением».

«Первородному» сыну своему Андрею, Димитрий Лазаревич отдавал те грунты, «якие от раздачи разним особам осталися» и которыми он владел, по возвращении отца из «московскаго арешта». Себе до смерти и жене своей, после его смерти, завещатель оставлял те грунты, которыми распоряжалась последняя и «до которых грунтов спод арешту московскаго милостивым указом ея императорскаго величества» в дом свой он был отпущен. Эти грунты, еще проживая в Москве, Димитрий Лазаревич думал отдать в полную собственность своей «пане малжонце», рассчитывая доходами с них уплатить накопившиеся долги. «А хто бы, – продолжает завещатель, – с потомков наших, а хотя ис посторонних людей мел при ей старости, до кончини жития ей досмотрети и достойную материнскую честь, пошановане и всякое послушенство отдавати и кости ея християнским обрядком земле предати и за души наши имети старане о роздаче на сорокоустах в милостыню и проч., также и долги наши, если бы мели якие по смерти нашой остатися, оплатить, тому мееть волю, по смерти своей, у вечное отдати владение». Движимое имение «так з быдла, яко и инших господарских речий», после смерти Марии Захаровны завещатель приказывает продать, а полученные деньги поделить на четыре части таким образом: две части отдать Пахомию, одну – «дщере нашей удовствующей Агафеи Бутовичевой», и одну – «дщере нашей панне Анастасии, инокине, в обытеле Ладинской пребывающой». Остальные дочери («иние найминьшия дщери наши») должны были довольствоваться тем приданым, которое получили от матери. Душеприказчиками завещатель оставлял следующих лиц: «Его милость пана Якова Лизогуба, обознаго енералнаго, яко коленгата и благодетеля нашего, велце прошу, дабы, по мне, жены моей, а своей тетюшки, не изволил чуждо оставити, и в свою протекцию и оборону благоизволил приняти»; а также племянников своих Якима Горленка, хорунжего генерального и Павла Раковича и прилуцкого протопопа о. Игнатия Лисаневича, «дабы доколь пане малжонка моя в живых обретати мелася, от ненавидящих, обидящих и укривающих ея имелы свое заступление» и старались бы о точном исполнении завещания и чтобы о всех нуждах жены завещателя, совместно с сыном его Андреем, доносили ясновельможному пану гетману, «которому и я о его регментарскую оборону покорственно прошу». По реестру, приложенному к завещанию, требовалось на помин души и на погребение 1480 золотых, распределенных таким образом:

1) На св. Печерскую обитель – 1.000 золотых.

2) На Густынский монастырь – 100.

3) На Ладинский девичий монастырь – 100.

4) На 5 церквей прилуцких – 100.

5) На раздачу милостыни нищим – 50.

6) На погребение – 100.

7) Отцу духовному – 30.

Такая же сумма определялась и на погребение вдовы завещателя. Всё, что остается из этих 2.960 золотых – деньги или грунты, – принадлежит Андрею и его потомкам. Завещание составлено в Прилуке 10 августа 1731 года[134], незадолго до смерти Димитрия Лазаревича, скончавшегося зимою того же года.

«Так прощался старый козак с жизнью, так оканчивалась эта бурная жизнь, вся ушедшая на жертву дорогим заветам старины. Тяжки были его «претруднения», но бесплодны и запоздалы. Веком раньше и он, и Мазепа были бы героями, но в начале XVIII столетия и современники, и потомство назвали их «изменниками», людьми, своекорыстно нарушившими естественный исторический ход малорусской жизни».

Но если нельзя связывать всю жизнь и деятельность Мазепы с «преступлением» ее последних дней, то тем менее возможно думать, что такое «преступление» выросло на почве каких-либо своекорыстных расчетов гетмана и его сподвижников. Мазепа был слишком умен для того, чтобы не знать, что «старая козацкая воля» могла существовать лишь до тех пор, пока в войнах с неверными, турками и татарами, в защите русского юга от поглощения Польшею находила себе питание, и что вне этой связи должна неизбежно превратиться в анахронизм, где только и может быть окруженной поэтическим ореолом. Он знал, что самостоятельное существование Малороссии было невозможно, что приходилось быть или Польшей или Москвой. Но он также хорошо знал и то, что перейти к Польше значило бы не только повторять старые ошибки, не только потерять славное прошлое и не только Польшу не сделать русской, а наоборот Малороссию сделать Польской Украйной, чего так опасались и отцы и деды его современников.

Вот почему и Мазепа, и Горленко были так искренни в своих стремлениях слиться с Москвою, но с другой стороны, этой же беззаветной искренностью объясняется и то, что они отвернулись от самого царя, как только заметили его неискренность, связанную также тесно как с общим неуважением русской святыни, так и с непонятными симпатиями к Польше. Слияние Малороссии с Москвою было исторически неизбежным фактом. Но что сделало неизбежною «измену» Мазепы, Горленка, Апостола и др., что вызвало ненужные, жестокие страдания этих лучших сынов Малороссии, позорное имя «изменников»? Новые ли порядки передового царя, не понятые современниками, своекорыстные ли расчеты малороссийской старшины, или служение той правде Божией, какая не связана никакими компромиссами с неправдой и какая пыталась рукою гетмана Мазепы, Горленка и др. преградить царю путь для дальнейших посягательств на народные святыни?

В поисках Святой Руси. Послесловие редактора

Михаил Талалай

Среди немногочисленных деятелей русской эмиграции в Италии князь Николай Давидович Жевахов занимал особое место, и идейно, и географически.

Устраивая в Бари, еще до революции, в рамках Императорского Православного Палестинского общества странноприимный дом для паломников, он осенью 1920 г., теперь уже как беженец, обосновался в этом южно-итальянском городе – почти на 20 лет. Русских людей тут практически не было, зато стояло пустое огромное подворье, на которое объявилось сразу несколько претендентов.

В Италию в 1920 г. князь прибыл совсем иным человеком, – далеким от того восторженного пилигрима, который посетил гробницу святителя Николая Чудотворца десятью годами ранее[135].

В те предреволюционные годы он был убежден в поступательном движении Родины к идеалам Святой Руси. Залогом тому он считал укрепление православной жизни своих соотечественников, в пику разного рода искушениям той переломной эпохи. Для духовного здоровья нации, согласно Жевахову, следовало строить храмы, почитать угодников, паломничать в святые места и к старцам в монастыри. Он и сам мечтал о монашестве, но не сподобился этого, в отличие от своего брата – близнеца Владимира[136]. Его устремление к Святой Руси отразилось и в его ранних публикациях: он писал о преподобных и святителях (особенно много о святителе Иоасафе Белгородском[137]), о русских мастерах, работавших на храмостроительстве, о встреченных им подвижниках.

Эти тексты мы постарались – впервые – собрать вместе, разыскав их в редких периодических изданиях и брошюрах. Без них, как теперь становится ясно, невозможно адекватно понять путь Жевахова как церковно-общественного деятеля и публициста.

Крах православной державы в 1917 г. резко изменил его мироощущение. Николай Давидович не мог смириться с тем, что русский народ, строитель Святой Руси, народ-богоносец, народ-паломник так грубо отринул этот высокий идеал. Он не мог этому поверить.

Бежав из нового безбожного государства, он проникся убеждением, что против Святой Руси был успешно осуществлен коварный заговор антихристианских сил. И противостоянию этим силам, как реальным (советским дипломатам и их агентам в Италии), так и мнимым («сионским мудрецам»[138]), он посвятил остаток своей жизни. В практической форме это была его борьба за сохранение барградского подворья в руках антибольшевистской эмиграции правого толка, в теоретической – мемуаристика[139] и публицистика.

Некоторые из этих текстов эмигрантского периода мы также включили в наш сборник.

В целом нам показалось важным представить современному читателю чаяния «строителя духа», ставшего свидетелем краха своих идеалов. Через свои поездки, встречи, изыскания в предреволюционную эпоху он пытался было возвеличить и укрепить Третий Рим – но вместо этого увидел триумф Третьего Интернационала.

И увидел даже воочию: Жевахов, опять беженец, теперь из Италии, оккупированной союзниками, скончался в Вене, когда в австрийскую столицу вошла Красная Армия.

Однако несмотря на крайний пессимизм князя в отношении своего главного дела жизни – строительства православного подворья в Бари, оно недавно воспряло вновь, а крах постиг Коминтерн и его всевозможные формы.

Михаил Талалай,

Монополи (провинция Бари),

октябрь 2023 г.

Список публикаций Н. Д. Жевахова

Письма земского начальника // Гражданин. 1904. №№ 11, 13, 18, 20, 22, 26, 33, 34, 39, 45, 51, 62, 63.

Назначение школы. СПб.: Тип. Ф. Вайсберга и П. Гершунина, 1906. 16 с.

Святитель Иоасаф Горленко, Епископ Белгородский и Обоянский (1705–1754). Материалы для биографии, собранные и изданные князем Н. Д. Жеваховым. Киев: Типография Киево-Печерской Успенской Лавры, 1907–1909 (обл. 1911). 6 тт.

– Том I. Предки Святителя Иоасафа. 1907. [2], IV, 148, 5 с., 1 л. портр.

– Святитель Иоасаф и его сочинения. 1907. [2], 149–242, 9 с., 7 л. портр., факс.

– Жизнь и деятельность Святителя Иоасафа. [4], 243–691 с., 7 л. портр.

– Том II. Письменные донесения от разных мест и лиц в разные времена о чудесных исцелениях, совершаемых в бозе почивающим преосвященным Иоасафом, епископом Белгородским. 1908. IV, 262 с., 2 л. ил.

– Предания о Святителе Иоасафе. 1908. 263–360 с., 2 л. ил.

– Том III. Дополнительный [к предыдущим томам]. 1909. 753 с., 4 л. портр.

Чудное действие Божия Промысла. Киев: Тип. Императорского университета Св. Владимира Акц. Об-ва Н. Т. Корак-Новицкого [1908]. 6 с.

Николай Николаевич Неплюев. Биографический очерк. СПб., 1909 («Памяти Николая Николаевича Неплюева» // Христианин. 1908. Т. 1 (январь-апрель). С. 705–713.

Одно из преданий о святителе Иоасафе Горленко; Чудное действие Божия промысла // Курские епархиальные ведомости. 1908. Часть неофиц. № 8 (22–29 февр.). С. 153–163 (Перепечатано в «Киевских епархиальных ведомостях». 1908. № 13. С. 320–326).

Указы Преосвященного Иоасафа Горленко, Епископа Белгородского и Обоянского. С предисловием князя Н. Д. Жевахова // Курские епархиальные ведомости. 1908. № 18.

Княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Жизнь и деятельность. Киев: Тип. Императорского университета Св. Владимира Акц. Об-ва Н. Т. Корак-Новицкого, 1909.

Речь князя Н. Д. Жевахова, произнесенная в епархиальном доме в Москве на торжественном собрании в память св. Иосафа 30 декабря 1908 года. Курск: Тип. Дома трудолюбия, 1909. 8 с. («Вестник Русского собрания». 1909. № 1).

[Фомин П. Г., протоиерей] Святитель Иоасаф Горленко, епископ Белгородский и Обоянский (1705–1754): по материалам, изданным Н. Д. Жеваховым. Харьков, 1909. 96 с. Отд. оттиск из журнала «Вера и разум» за 1908 г. № 19. С. I–XIV; № 20. С. 171–187; № 21. С. 334–348; № 23. С. 553–575; № 24. С. 697–724.

Акты и документы Лубенского Мгарского Преображенского монастыря. Историческое исследование. Киев, 1910.

Верующая интеллигенция о толковании Евангелия // Миссионерское обозрение. 1910. № 4.

Строители духа жизни в области живописи и архитектуры И. Ижакевич и А. Щусев. СПб., 1910. 22 с. (Строители духа жизни в области архитектуры и живописи // Христианин. 1910. Т. 1 [январь-апрель]. С. 274–294).

Житие Святителя Иоасафа, чудотворца Белгородского. СПб., 1910.

Ипполит. Святитель Иоасаф Горленко, епископ Белгородский (1705 †1754): По материалам для биографии св. Иоасафа, изд. кн. Н. Д. Жеваховым (Сост. Киево-Печерской Усп. Лавры монах Ипполит). Киев: Тип. Киево-Печерской Успенской лавры, 1910. 12 с., 1 л. портр.

Верующая интеллигенция о толковании Евангелия. СПб., 1911.

Святитель Иоасаф Горленко, епископ Белгородский. М.: Т-во И. Д. Сытина. 1911. 48 с., портр.

Бари. Путевые заметки. СПб.: «Родник», 1910. 24 с., ил.

На родине Преподобного Сергия Радонежского. М. 1912. («Христианин». 1908. Т. 3 [сентябрь-декабрь]. С. 25–31).

Святитель Иоасаф Горленко, епископ Белгородский. М.: Т-во И. Д. Сытина, 1912. 31 с., портр.

Княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова. Жизнь и деятельность. СПб.: Типо-Литография Одиночной тюрьмы [2-е изд.], 1913 [2], 99 с., 2 л. ил.

Акты и документы Лубенского Мгарского Спасо-Преображенского монастыря. Киев: Тип. Киево-Печер. Успенской Лавры, 1913. 120 с.

Святитель Иоасаф Горленко, епископ Белгородский. М.: Т-во И. Д. Сытина, 1913. 31 с., портр.

Пробуждение Святой Руси. СПб., 1914.

Святитель Иоасаф Горленко, епископ Белгородский. М.: Т-во И. Д. Сытина, 1914. 31 с., портр.

Святитель Иоасаф Горленко, епископ Белгородский. Белгород: Тип. А. А. Вейнбаума, 1911. 31 с., ил.

Потребные сведения усердствующим поклониться св. мощам Святителя Николая Мир-Ликийского Чудотворца (Издание Козельской Введенской Оптиной Пустыни). Козельск, Калужской губернии, 1914. 4 с.

Святитель Иоасаф. 2-е изд. Петроград: Синод. тип., 1916. 48 с., ил. (Издательская комиссия Братства святого Иоасафа. Кн.1).

Чудеса Святителя Иоасафа. Петроград, 1916. 47 с. (Издательская комиссия Братства святого Иоасафа. Кн. 2).

Речь председателя Русско-сербского общества князя Н. Д. Жевахова, произнесенная при торжественном открытии Общества в г. Вршаце (Сербия, Бенат), 20 июля 1920 г // Двуглавый орел. 1921. 19-й выпуск (1/14 ноября).

Воспоминания товарища Обер-прокурора Святейшего Синода князя Н. Д. Жевахова.

– Том I. Сентябрь 1915 г. – март 1917 г. Мюнхен. 1923. VIII, 452 c.

– Том II. Март 1917 г. – январь 1920 г. Новый Сад. 1928. VIII, 457, [4] c.

Воззвание // Новое Время (Белград). 1924. № 1090 (13 декабря). С. 2.

Еврейский вопрос. Нью-Йорк, 1926.

Памяти графа А. Череп-Спиридовича. Нью-Йорк, 1926.

Изабелл-Флоренс Хапхуд. Нью-Йорк, 1926.

К церковной смуте // Церковные ведомости (Сремски Карловцы). 1927. № 15–16 (1–14, 15–28 августа). С. 5–8.

Светлой памяти Федора Викторовича Винберга (†1/14 февраля 1927 года) // Светлой памяти Феодора Виктровича Винберга [издателя Первого тома «Воспоминаний»]. Париж. 1927. 48 с. С. 11–14.

Житие Святителя Иоасафа, чудотворца Белгородского. 2-е изд. Новый Сад: Русская типография С. Филонова, 1929. 64 с., портр.

Причины гибели России. Новый Сад, 1929.

La verità su Rasputin (dal 1. volume delle Memorie dell'autore sulla rivoluzione russa capp. 56 a 70 / N. D. Gewakhow; versione dal russo di Luigi Ranieri). Bari: Tip. G. Pansini e Figli, 1930. 205 p.

Раб Божий Николай Николаевич Иваненко (†6 августа 1912 г.). Новый Сад, 1934. 44 с.

Сергей Александрович Нилус // Новое слово (Берлин). 1934. № 5 (15 августа). С. 5; № 6 (1 сентября). С. 5.

Князь Алексей Александрович Ширинский-Шихматов (†9/22 – XII – 1930). Краткий очерк жизни и деятельности (Светлой памяти князя А. А. Ширинского-Шихматова). Новый Сад, 1934. 36 с., портр.

Корни русской революции. Кишинев, 1934.

Сергей Александрович Нилус (Родился 25 августа 1862 г. – 1 января 1929 г.). Краткий очерк жизни и деятельности. Новый Сад, 1936. 91 с., портр.

Новая жизнь за границей. Воспоминания товарища обер-прокурора Святейшего Синода: Третий том / Публ. и сост. М. Г. Талалая и М. А. Бирюковой. Науч. ред. М. Г. Талалай. М.: Индрик, 2022. 280 с.

Il retroscena dei «Protocolli di Sion». La vita e le opere del loro editore Sergio Nilus a del loro autore Ascer Ghinsberg. Roma: Unione editoriale d’Italia, 1939. 196 p.

Memorie della rivoluzione russa 1917 (prefazione del senatore Arrigo Solmi). Milano: Editrice la rivista «Tempo di Mussolini», 1942. 203 p.

Colloquio del grande santo russo Serafnio di Sarow con N. A. Motovilow sulle mete della vita cristiana (prefazione). Roma: La Speranza, 1944. 24 р.

Составили А. Н. Стрижев, М. Г. Талалай, А. Д. Степанов, М. А. Бирюкова

Вехи жизни

(Даты до 1918 г. даны по старому стилю)

24 декабря 1874 – родился в родовом имении Линовица Полтавской губ.

Середина 1880-х – начало 1890-х – учеба во 2-й Киевской гимназии и Коллегии Павла Галагана.

1897 – участие в Первой всеобщей переписи населения (получил темно-бронзовую медаль за труды по переписи).

1898 – окончание учебы в университете Св. Владимира в Киеве, на юридическом факультете.

1898 – начало государственной службы: в Киевской судебной палате, в канцелярии Киевского генерал-губернатора.

14 ноября 1900 – переведен в штат канцелярии Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора.

Май 1902 – назначен земским начальником 1-го участка Пирятинского уезда Полтавской губернии.

1904 – публикация «Писем земского начальника» в журнале «Гражданин» (включены в наш сборник).

Апрель 1905 – причислен для дальнейшей службы к Государственной канцелярии в отделение свода законов; дослужился до должности помощника статс-секретаря (начальника отделения) и чина статского советника.

Август 1906 года – около месяца провел в Боровском Свято-Пафнутьевом монастыре, «назидаясь» беседами с Н. Н. Иваненко и настоятелем монастыря архимандритом Венедиктом, учеником знаменитого старца Амвросия Оптинского (биографический очерк о Н. Н. Иваненко включен в наш сборник)

1906 – начало собирания сведений о жизни епископа Белгородского Иоасафа (Горленко) (см. в нашем сборнике очерк о святителе Иоасафе).

1907–1911 – издал три тома «Материалов для биографии святителя Иоасафа Горленко, епископа Белгородского и Обоянского»; избран товарищем председателя Братства святителя Иоасафа.

4 мая 1909 – принят в действительные члены «Русского Собрания».

1909 – паломничество в Бари и публикация «Путевых заметок» (включены в наш сборник).

Конец 1909 – направил в Св. Синод доклад с обоснованием необходимости церковного прославления святителя Иоасафа Белгородского.

Декабрь 1910 – командирован с о. Иоанном Восторговым в Бари по поручению Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО) для приобретения земельного участка под постройку подворья.

1911 – прославление св. Иоасафа (Горленко) при значительной роли кн. Н. Д. Жевахова; сближение с Курским архиепископом Питиримом (Окновым).

С 12 мая 1911 – член вновь учрежденного Барградского комитета ИППО.

Май 1913 – командирован в Бари как представитель Барградского комитета.

9 мая 1913 – участие в торжественной закладке подворья в Бари.

1913 – назначен председателем Строительной комиссии подворья.

25 июня 1913 – избран в пожизненные действительные члены ИППО с выдачей серебряного знака за оказанные Барградскому комитету услуги.

11 августа 1913 – избран почетным мировым судьей Пирятинского судебно-мирового округа.

6 мая 1914 – за организацию строительства подворья пожаловано звание камер-юнкера Высочайшего Двора.

13 февраля 1915 – утвержден почетным попечителем церковноприходских школ 3-го благочиннического округа Пирятинского уезда.

15 сентября 1916 – именным Высочайшим указом назначен «исправляющим должность товарища обер-прокурора Святейшего синода, с оставлением в придворном звании».

Октябрь 1915 – приезд к императору Николаю II в Ставку в Могилёв с чудотворной Казанской Песчанской иконой Божией Матери, с просьбой отправить икону на фронт и пронести по боевой линии (по словам протопресвитера военного и морского духовенства Георгия Шавельского, «и Государь, и начальник штаба, ген. М. В. Алексеев, ввиду положения фронта, признали это невозможным»).

1916 – посетил Оптину пустынь, беседовал с прп. Анатолием (Потаповым), который посоветовал ему не отказываться от государственной карьеры и отложить на время поступление в монастырь.

С 15 сентября 1916 по 28 февраля 1917 – товарищ обер-прокурора Святейшего Синода Н. П. Раева.

6 декабря 1916 – награжден орденом Св. Владимира 4-й степени.

1 декабря 1917 – удостоен чина действительного статского советника и пожалован званием камергера.

С 1 по 5 марта 1917 – под арестом по распоряжению Временного правительства; выпущен на свободу без предъявления обвинений и уволен от должности.

1917 – покинул Петроград, проживал в Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону, Пятигорске и Екатеринодаре.

14 января 1920 – добрался до Новороссийска.

Январь 1920 – на пароходе «Иртыш» отплыл из Новороссийска в Константинополь; начало эмиграции.

С 9 февраля 1920 по сентябрь 1920 – жил в Сербии (Королевстве сербов, хорватов и словенцев), сначала в Белграде, с 23 февраля в г. Земун, с 16 апреля в г. Вршац. Начало работы над «Воспоминаниями».

20 июля 1920 – открытие Русско-Сербского общества, избрание его председателем.

10 августа 1920 – отъезд из Вршаца в Новый Сад и Белград.

5–12 сентября 1920 – паломничество в монастырь Раваница, поездка в Сремски Карловцы на торжество провозглашения патриархии.

13 сентября 1920 – отъезд из Белграда в Италию.

16 сентября 1920 – прибытие в Рим.

26 сентября 1920 – прибытие в Бари.

С 26 сентября 1920 по 1936 – управляющий подворьем в Бари.

Ноябрь 1920 – поездка в Германию, встреча в Берлине с кн. А. А. Ширинским-Шихматовым.

Январь 1921 – поездка в Германию.

1921–1922 – судебный процесс об изъятии подворья от ИППО в эмиграции, выигранный Н. Д. Жеваховым.

Январь 1922 – поездка в Германию, в т. ч. в Мюнхен.

1926–1936 – длительный судебный процесс между советской стороной и ИППО в эмиграции о принадлежности подворья в Бари.

Март 1931 – поездка по делам подворья в Париж, посещение семьи кн. А. А. Ширинского-Шихматова.

1936 – процесс о принадлежности подворья проигран; Н. Д. Жевахов получил отступные за его деятельность в качестве заведующего подворьем и за отказ от возможной кассации; переезд в Рим.

1936–1944 – жизнь в Риме.

1938 – паломничество в Валаамский монастырь в Финляндии.

Весна 1944 – покинул Италию.

10 июня 1944 – прибыл в Вену.

12 июля 1944 – принят в дом престарелых (St. Carolusheim) в Вене.

16 апреля 1945 – кончина князя Н. Д. Жевахова в Вене.

Составили М. Г. Талалай и М. А. Бирюкова (при участии М. Хагемейстера)

Примечания

1

Из предисловия к: Воспоминания товарища Обер-прокурора Святейшего Синода князя Н. Д. Жевахова. Т. 1. Сентябрь 1915 г. – март 1917 г. Мюнхен, 1923.

2

«Христианин» (Сергиев Посад). 1908. Т. 3 (сентябрь-декабрь). С. 25–31.

3

Первая публикация: Речь князя Н. Д. Жевахова, произнесенная в епархиальном доме в Москве на торжественном собрании в память св. Иоасафа, 30 декабря 1908 года // Курские Епархиальные Ведомости. 1909. № 11 (15–21 марта). Часть неофициальная. С. 259–267. Название републикации дано нами.

4

СПб.: Тип. «Родник». 1910.

5

«Королевская дворцовая базилика св. Николая Барийского» (ит.).

6

Дословно: «обет исполнен, милость получена» (ит.).

7

Никколо Пиччинни (1728–1800) – широко почитаемый в Бари музыкант, уроженец этого города: помимо водруженного памятника, его именем названа консерватория и одна из центральных улиц.

8

Издание Козельской Введенской Оптиной Пустыни, г. Козельск, Калужской губ., 1914.

Сведения сообщены членом Высочайше учрежденного Барградского Комитета по постройке храма и странноприимного дома, князем Н. Д. Жеваховым. – Прим. издателей.

9

Иван Онисифорович Никольский, начальник Венёвской уездной тюрьмы (Тульской губернии), выйдя в отставку, посвятил себя паломническому делу в Бари в качестве смотрителя Подворья: он вел технический надзор за постройкой, отвечал за прием паломников, помогал им устраиваться, сопровождал в базилику и проч. – Прим. М. Т.

10

Василий Кулаков, протоиерей (1857–1920). Выпускник Придворной Певческой капеллы в Петербурге, служил псаломщиком посольской церкви в Константинополе, участник строительства церкви – усыпальницы в Сан-Стефано (Турция). В феврале 1913 г. подал прошение в Барградский комитет о предоставлении ему освобождавшегося места настоятеля русской церкви; тогда же в Петербурге рукоположен во священники; с марта 1913 г. до своей кончины пребывал в Бари как настоятель церкви и как председатель Строительной комиссии. Погребен на местном городском кладбище. – Прим. М. Т.

11

В конце текста опубликованы тропари и кондаки св. Николаю Чудотворцу.

12

«Христианин». 1910. Т. 1 (январь-апрель). С. 274–294. Отд. оттиск опубликован в: Сергиев Посад, Типография Св. – Тр. Сергиевой Лавры, 1910 (благодарим за предоставление копии текста С. В. Колузакова). Данная статья была написана Жеваховым еще до Барградской инициативы, но промыслительным образом ее героем (вместе с И. С. Ижакевичем) стал архитектор Алексей Викторович Щусев (Кишинев, 1873 – Москва, 1949), который исполнил проект Барградского подворья, одобренный к строительству вел. кн. Елизаветой Федоровной.

13

Квиэтизм, иначе квиетизм (от лат. quies – «покой») – мистико-аскетическое движение в католицизме XVI–XVIII вв., с акцентом на пассивном состоянии души в процессе мистического единения с Богом.

14

Евгений Николаевич Поселянин, наст. фам. Погожев (1870–1931) – духовный писатель, казнен по сфабрикованному обвинению. Причислен к лику святых новомучеников.

15

Иван Сидорович Ижакевич (село Вишнополь, 1864 – Киев, 1962) – художник и литератор. В послереволюционный период работал в книжной графике, монументальной и станковой живописи, писал портреты, исторические полотна и пейзажи.

16

Константин Андреевич Тон (1794–1881) – архитектор, разработавший так называемый «русско-византийский стиль» храмового зодчества. С 1854 года – ректор Императорской Академии художеств.

17

Федор Григорьевич Солнцев (1801–1892) – художник, архитектор и историк, академик и профессор Императорской Академии художеств, специалист по художественной археологии, руководитель издания «Древности Российского государства». Заведовал художественным оформлением Большого Кремлевского дворца.

18

Федор Федорович (Фридрих Фридрихович) Рихтер (1808–1868) – архитектор, основоположник научной реставрации в России, профессор Императорской академии художеств (с 1841). Директор Московского дворцового архитектурного училища (1842–1865). В 1850 году в шести выпусках вышла его книга «Памятники древнего русского зодчества, снятые с натуры и представленные в планах, фасадах и разрезах замечательнейшими деталями каменной высечки и живописи».

19

Владимир Васильевич Суслов (1857–1921) – архитектор, реставратор и археолог, исследователь русского зодчества, академик и действительный член Императорской Академии художеств. Автор – составитель «Очерков по истории древнерусского зодчества», «Материалов по новгородско-псковской архитектуре», «Памятники древнерусского зодчества» (7 выпусков, 1895–1901).

20

Григорий Иванович Котов (1859–1942) – архитектор, реставратор, преподаватель, действительный член Императорской Академии художеств.

21

Александр Никанорович Померанцев (1849–1918) – архитектор, просветитель, новатор в использовании современных строительных материалов и технологий. Преподаватель, ректор Высшего художественного училища при Императорской Академии художеств (с 1894), президент Императорской Академии художеств (1899–1900).

22

Михаил Тимофеевич Преображенский (1854–1930) – архитектор, реставратор, педагог, историк древнерусского зодчества. Профессор и действительный член Императорской Академии художеств, член Императорского Православного Палестинского общества. Строитель русских храмов во Флоренции, Ницце, Бухаресте, Буэнос-Айресе и пр.

23

Андрей Михайлович Павлинов (1852–1897) – архитектор, археолог, реставратор, историк архитектуры, хранитель Оружейной палаты, академик Императорской Академии художеств.

24

Храм св. Сергия Радонежского на Куликовом поле по проекту А. В. Щусева был заложен в июне 1913 г. Осенью 1914 г. строительно-монтажные работы по возведению храма были в основном закончены. В годы Первой Мировой войны работы продолжались, и в 1917 г. храм был достроен. Однако внутренне убранство сделать не успели. Иконы для иконостаса были выполнены Дмитрием Семеновичем Стеллецким (1875–1947) и Владимиром Алексеевичем Комаровским (1883–1937).

25

Граф Юрий Александрович Олсуфьев (1878–1938) – искусствовед, реставратор, казнен по сфабрикованному обвинению.

26

Адольф Федорович Маркс (1838–1904) – один из крупнейших российских издателей, педагог, собиратель народных песен.

27

Флавиан (в миру Городецкий Николай Николаевич; 1840–1915), митр. Киевский и Галицкий – выдающийся церковный и общественный деятель.

28

Антоний (в миру Киприан Гервасиевич Петрушевский; 1828–1912) – архимандрит, наместник Киево-Печерской лавры в 1896–1906 гг.

29

Григорий Попов выполнил самую значительную и лучшую часть росписей храма и трапезной палаты в Киево-Печерской лавре (в т. ч. настенные композиции «Нагорная проповедь», «Чудо в Эммаусе», «Чудо на Тивериадском озере»). Он также написал все иконы для иконостаса храма.

30

Виктор Михайлович Васнецов (1848–1926) – выдающийся художник-живописец и архитектор, мастер исторической и фольклорной живописи, основоположник «неорусского стиля».

31

Никодим Павлович Кондаков (1844–1925) – историк византийского и древнерусского искусства, академик, археолог, создатель иконографического метода изучения памятников искусства.

32

Ефрем Иванович Судомора (1889–1968) – художник. Обучался в иконописной мастерской Киево-Печорской лавры и в Киевской художественной школе. После революции работал в периодических изданиях, иллюстрировал детские книги.

33

Василий Тимофеевич Георгиевский (1861–1923) – исследователь древнерусского и традиционного церковного искусства, архивист, многолетний служащий по духовному ведомству. Член Училищного совета при Святейшем Синоде (1907–1917). С 1901 по 1914 гг. занимал должность уполномоченного по делам иконописных школ при Комитете попечительства о русской иконописи.

34

Первая публикация: «Миссионерское Обозрение». 1910. № 4. С. 729–735.

35

Вероятно, «заповедь».

36

Первая публикация: «Христианин». 1908. Т. 1 (январь-апрель). С. 705–713.

37

Соединенными усилиями (лат.).

38

СПб.: Типо-Литография Одиночной тюрьмы, 1913.

39

Начальника Юго-Западного края, впоследствии наместника Его Величества на Кавказе. – Прим. автора.

40

Подвиги княжны в этот период ее деятельности нашли поэтическое описание в известном романе В. В. Крестовского «Петербургские трущобы». – Прим. автора.

41

О. Д. Пистолькорс. Памяти княжны Марии Михайловны Дондуковой-Корсаковой, стр. 3. – Прим. автора.

42

О. Д. Пистолькорс. Памяти княжны Марии Михайловны Дондуковой-Корсаковой, стр. 4. – Прим. автора.

43

Там же.

44

О. Д. Пистолькорс. Памяти княжны М. М. Дондуковой-Корсаковой, стр. 5. – Прим. автора.

45

«Биржевые Ведомости», 18 сентября 1909 г., № 11318. – Прим. автора.

46

О. Д. Пистолькорс. Памяти княжны Марии Михайловны Дондуковой-Корсаковой, стр. 3–4. – Прим. автора.

47

Курсив наш. – Прим. автора.

48

Глава XXVIII–XXX, стр. 211–227. – Прим. автора.

49

Курсив наш. – Прим. автора.

50

«Отдых Христианина», ноябрь 1911 г., стр. 720. – Прим. автора.

51

Это поэтическое объяснение молитвы Господней так ярко отражает глубину мысли и красоту души княжны Дондуковой, свидетельствуя о том ее настроении, какое было у нее уже обычным. – Прим. автора.

52

Глава IV и V были изданы отдельною брошюрою под общим заглавием «За несчастненьких» (СПб., 1909). – Прим. автора.

53

Этот рассказ был напечатан в февральской книжке ныне прекратившего уже свое издание журнала «Друг Трезвости» за 1900 год. Княжна Мария Михайловна скрыла из скромности не только свое имя, но и свои инициалы. Только незначительный круг близких к Марии Михайловне лиц знал, кто автор рассказа. – Прим. автора.

54

Этот рассказ был передан княжною Дондуковою Ольге Димитриевне Пистолькорс и нигде еще не напечатан. – Прим. автора.

55

Курсив наш. – Прим. автора.

56

О. Д. Пистолькорс. стр. 16, 17. – Прим. автора.

57

«Отдых Христианина». Ноябрь 1911 г., стр. 729. – Прим. автора.

58

Новый Сад: Русская Типография С. Филонова, 1934

Весь чистый сбор от продажи книги поступает в пользу принадлежащего Православному Палестинскому Обществу Русского Православного Подворья Св. Николая в Бари. – Прим. издателя.

59

«Прав. Собеседник», № 2, февраль 1933 г., стр. 180–181. – Прим. автора.

60

Слова эти, сказанные за 5 лет до революции 1917 года, оказались пророческими. Н.Н. точно провидел, подобно Вл. Соловьеву, наступление грядущих бедствий, надвигавшихся на Россию. – Прим. автора.

61

Прибавления к официальной части «Церковных Ведомостей» (Сербия, Сремские Каловци). 1927. № 15–16 (1/14 – 15/28 августа). С. 5–8.

Статья эта получена нами еще в феврале месяце с.г., но за недостатком места в журнале не могла быть помещена ранее этого номера. – Прим. ред. «Церковных Ведомостей».

62

Владыка Евлогий ездил в Женеву с благословения Высшего Церковного Управления на Юго-Востоке России и был уполномочен последним представлять Русскую Церковь. – Прим. ред. «Церковных Ведомостей».

63

Владыка Евлогий обращался с такой просьбой в Высшее Церковное Управление на Юго-Востоке России через Архиепископа Таврического Димитрия и тогда же, в октябре 1920 года, был назначен названным Управлением Управляющим заграничными церквами в Зап. Европе. Но так как указ о сем не дошел до Владыки Евлогия, то названное Высшее Церковное Управление, по прибытии в Константинополь, повторило означенное назначение. – Прим. ред. «Церковных Ведомостей».

64

Не совсем точно. Высшее Церковное Управление, состоявшее из епископов, пресвитеров и мирян, было упразднено во исполнение патриаршего указа и вместо него учрежден Архиерейский Синод по мотивам, изложенным в определении Архиерейского Собора, от 31 августа 1922 г. (См. «Церк. Вед.» 1922 г. № 12–13). – Прим. ред. «Церковных Ведомостей».

65

Первый среди равных (лат.).

66

«Возрождение», 2 февраля, № 610. – Прим. автора.

67

Сенаторы, а не Учредительные Собрания. – Прим. автора.

68

Не только молил, но и радовался, когда их не исполняли. – Прим. ред. «Церковных Ведомостей».

69

«Новое Время» (Белград). 1924. № 1090 (13 декабря). С. 2.

70

«Новое русское слово», 7 марта 1938. В редакцию «Нового Русского Слова» поступило письмо кн. Жевахова, которое приводится в выдержках. – Прим. ред. «Нового Русского Слова». Благодарим Никола Страдиоти (Бари) за предоставление газетной вырезки для публикации текста.

71

Владимир Петрович Шмитт, иначе Шмидт (Николаев, 1883 – Нью-Йорк, 1965) – брат революционера лейтенанта Петра Петровича Шмидта, морской офицер, герой обороны Порт-Артура, участник Белого движения, с 1920 г. в эмиграции, с 1925 г. в США: ученый-гидрограф, публицист, преподаватель Колумбийского университета, первый староста русского храма Христа Спасителя в Нью-Йорке.

72

Этот текст нигде не обнаружен.

73

Меморандум был отправлен из Рима 25 августа 1943 г. в Министерство иностранных дел Итальянского королевства. Представленный автором на итал. яз. и хранящийся теперь в Историко-дипломатическом архиве МИД Италии (Archivio Storico-Diplomatico del Ministero degli Afafri Esteri, Ministero della Cultura Popolare, b. 320, f. Gevakhow Nicola), первоначально опубликован Аньезе Аккатоли в: Accattoli A. Rivoluzionari, intellettuali, spie: i Russi nei documenti del Ministero degli Affari Esteri. Salerno, 2013, p. 88–93.

74

Выделено автором.

75

Александр Петрович Извольский (1856–1919) – министр иностранных дел в 1906–1910 гг., продвигавший сближение с Великобританией, скончался в Париже; Сергей Дмитриевич Сазонов (1860–1927) – министр внутренних дел в 1910–1916 гг., скончался в Ницце.

76

24 октября 1909 г. в фамильном Савойском замке Раккониджи близ Турина был подписан дружественный договор между Виктором-Эммануилом III и Николаем II. Встреча монархов произошла в Раккониджи, а не в столичном Риме из-за агрессивных выступлений итальянских левых политиков, а также из-за опасения террористических актов со стороны русских революционеров-эмигрантов.

77

Официальное признание произошло 7 февраля 1924 г.

78

Режим Муссолини пал 25 июля 1943 г.

79

«Гражданин». 1904. №№ 11, 13, 18, 20, 22, 26, 33, 34, 39, 45, 51, 62, 63.

80

«Право», 1903 г., № 48. – Прим. автора.

81

Письма земского начальника, II. «Гражданин», № 13. – Прим. автора.

82

«Право», 1903 г., №№ 15, 16, 17 и 48. – Прим. автора.

83

Мелкая земская единица. Сборник статей, т. I, стр. XIII. – Прим. автора.

84

«Бойтесь Данайцев, дары приносящих» (лат.).

85

Хотя в мою задачу и не входит рассмотрение характера желательной реформы средней и высшей школы, но задевая попутно этот вопрос, я не могу не сказать, что сокращение курса в обеих школах кажется мне условием sine qua non [без чего не существует (лат.)]. Можно с уверенностью сказать, что при должном отношении к науке, как к средству просвещения, никакого ущерба для ученика не будет при гимназическом курсе в шесть лет и университетском в три года. Тогда только можно будет рассчитывать, что взрывы юношеских порывов и идейных увлечений будут заставать нашу молодежь на местах служения родине, а не в стенах университета, где, не находя приложения, они принимают столь безобразную форму. Процесс образования слишком продолжителен, и его нужно сократить столько же в интересах нашей молодежи, сколько и в интересах государства для обновления чиновных сил последнего. – Прим. автора.

86

Нужды деревни. Сборник статей, стр. 368. – Прим. автора.

87

Очерк Жевахова из книги «Святитель Иоасаф Горленко, епископ Белгородский и Обоянский (1705–1754): Материалы для биографии, собранные и изданные Князем Н. Д. Жеваховым» Т. I. Часть I: «Предки Святителя Иоасафа». Киев: Тип. Киево-Печерской Успенской Лавры. 1907. С. 81–120.

88

См. очерк князя А. В. Дабижа «Лазарь Горленко», там же. С. 3–80. Тот же Дабижа готовил статью и о Дм. Горленко, но из-за кончины не смог ее закончить и опубликовать. Не исключено, что Жевахов мог воспользоваться этой рукописью для своей статьи.

89

Упоминаемая в родословных таблицах Горленок Агафия, бывшая замужем за прилуцким полковым писарем Степаном Раковичем (1671 г.), была не дочерью, а падчерицей Лазаря. – Прим. автора.

90

Из рода Мокиевских. – Прим. автора.

91

Ф. Уманец. Гетман Мазепа. Истор. Моногр. СПб., 1897, стр. 9. – Прим. автора.

92

Там же, стр. 70. – Прим. автора.

93

Уманец, стр. 78. – Прим. автора.

94

Соловьев, XIII, 229. – Прим. автора.

95

Акты, т. VI, стр. 15. – Прим. автора.

96

Уманец, стр. 97. – Прим. автора.

97

Там же, стр. 89. – Прим. автора.

98

Костомаров, XVI, стр. 239. – Прим. автора.

99

Уманец, стр. 218. – Прим. автора.

100

Костомаров, XVI, стр. 268. – Прим. автора.

101

Уманец, стр. 104. – Прим. автора.

102

Уманец, стр. 189. – Прим. автора.

103

Там же. стр. 184. – Прим. автора.

104

Костомаров, XVI, 244, 247. – Прим. автора.

105

Костомаров, XVI, 239. – Прим. автора.

106

Костомаров, XVI, стр. 417. – Прим. автора.

107

Уманец, стр. 182, 183. – Прим. автора.

108

Там же. – Прим. автора.

109

Там же, стр. 198. – Прим. автора.

110

Там же. – Прим. автора.

111

Уманец, стр. 362. – Прим. автора.

112

Вместе с Мазепою «изменили» – Апостол, Горленко, Галаган, Мирович, Мокиевский, Зеленский, Чечеля, Андрияш, Покотило, Гамалей, Кожуховский, Кандыба, Лизогуб, Герцик, Ломиковский, Чуйкевич, Максимович, Сулима и мн. др. – Прим. автора.

113

Величко, III, 21. Гордон (Tagebuch, II, 194) говорит: «Die Kosaken, bei einem Aufstande, den Obristen von Priluk, einen alten Mann Namens Lasar, ermordet hätten. Sie hätten diesen Obristen, da er noch gelebt, in einen heissen Ofen geworfen». – Прим. автора.

114

Гордон (II, 75) называет брата Захара Голуба генер. бунчучного Константина Голуба, des Hetmans Frauenbruder. Голубы были уроженцы м. Кр. Колядина, куда из-за Днепра переселился и отец Самойловича; здесь будущий гетман женился на дочери козака Ивана Григорьевича Голуба. – Русск. Родосл. Книга (СПБ. 1873) говорит, что Димитрий Горленко был женат на дочери Мазепы, бывшей сперва за Голубом (стр. 150); но это одна из тех неверностей, которых немало в Родословной Книге относительно Малоросийских фамилий. У Мазепы детей не было. На вдове Константина Голуба был женат гетман Скоропадский. (Русский архив, 1875, II, 250). – Прим. автора.

115

Киев. Стар., 1885, Май, 4. – Прим. автора.

116

История Малороссии Н. Маркевича, т. II, стр. 339. – Прим. автора.

117

История Руссов, стр. 193. – Прим. автора.

118

См. очерк М. де Пуле «Андрей Горленко» в книге «Святитель Иоасаф Горленко…», ук. соч. С. 121–142.

119

Де-Пуле. Малороссийские эмигранты. Вест. Евр., 1872, V, стр. 67. – Прим. автора.

120

Вестн. Евр., 1872, V, стр. 67. – Прим. автора.

121

История Руссов, стр. 217. – Прим. автора.

122

Вестн. Евр., 1872, V, стр. 71. – Прим. автора.

123

Там же. – Прим. автора.

124

Ibid. – Прим. автора.

125

Летопись Самовидца, стр. 95. – Прим. автора.

126

Вестн. Евр., 1872, V, стр. 73, 74. – Прим. автора.

127

Вестн. Евр., 1872, V, стр. 75. – Прим. автора.

128

Там же, стр. 76. – Прим. автора.

129

Вестн. Евр., 1872, V, стр. 73. – Прим. автора.

130

Вестн. Евр., 1872, V, стр. 81, 83. – Прим. автора.

131

Там же, стр. 86. – Прим. автора.

132

Вестн. Евр., 1872, V, стр. 86. – Прим. автора.

133

О построении этой церкви в монастырской летописи есть следующее краткое указание: «Две брамы каменныя, и на единой церковь во имя Св. Апостолов Петра и Павла, на другой церковь во имя Святителя Христова Николая и ограду каменную, покрытую черепицей, и лех палатнический каменный соорудил полковник Прилуцкий Димитрий Горленко (1693–1708)». Там же, в обители, в главной Соборной Церкви во имя Пресвятой Живоначальной Тройцы, имеется громадной величины напрестольный серебряный вызолоченный крест на таковом же пьедестале, весь украшенный чеканною резьбою, пожертвованный Димитрием Горленком. Высота его 2 аршина, поперечной ширины 11 верш.; весу в нем, вместе с железным прутом и медным поддонником, 38 ф. 61 зол.; на кресте сделаны чеканные изображения: на лицевой стороне Распятие посредине; по обеим сторонам предстоящая Божия Матерь – с правой, и Иоанн Богослов – с левой стороны; в главизне – Воскресение Христово; в подножии – положение Спасителя во гроб; на другой стороне – по средине Крещение Господне с надписью о времени пожертвования креста в Густынскую Обитель Димитрием Горленком, а по сторонам – Иоанн Предтеча и Архангел Гавриил; в главизне Бог Отец с исходящими Духом Святым, а на подножии положена надпись о принадлежности креста Густынскому монастырю. – Прим. автора.

134

Вестн. Евр., 1872, V, стр. 87, 88. – Прим. автора.

135

См. очерк «Бари. Путевые заметки» в нашем сборнике, стр. 20–32.

136

Князь Владимир Давидович Жевахов в 1924 г. был пострижен в монашество с именем Иоасаф в честь святителя Иоасафа Белгородского и рукоположен во иеромонаха; в 1926 г. хиротонисан как епископ Дмитриевский. Казнен по сфабрикованному обвинению в 1937 г. В 2002 г. прославлен в лике новомучеников и исповедников Русской Церкви.

137

Н. Жевахов подготовил монументальный 6-томный агиографический труд: Святитель Иоасаф Горленко, Епископ Белгородский и Обоянский (1705–1754). Материалы для биографии, собранные и изданные князем Н. Д. Жеваховым. Киев, 1907–1909. См. также его очерк «О жизнеописании Святителя Иоасафа Белгородского» в нашем сборнике, стр. 13–20.

138

Об этом аспекте его поздней публицистики см. Hagemeister М. A Russian Reactionary in Italy. Nikolai Zhevakhov and the Myth of the Judeo-Masonic World Conspiracy // Beyond the Paranoid Style: Fascism, Radical Right and the Myth of Conspiracy. Budapest: Central European University Press / ed. M. Bresciani (в печати).

139

В 1920-е гг. Н. Д. Жевахов стал писать свои воспоминания, но успел опубликовать только первые два тома, с описанием дореволюционного периода. Нам удалось найти и опубликовать третий том воспоминаний, посвященный началу его эмигрантской жизни; см. Жевахов Н. Д. Новая жизнь за границей. Воспоминания товарища обер-прокурора Святейшего Синода: Третий том / Публ. и сост. М. Г. Талалая и М. А. Бирюковой. Науч. ред. М. Г. Талалай. М.: Индрик, 2022.

Content

Николай Жевахов
Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине

I. К святым местам и святыням

На родине Преподобного Сергия

О жизнеописании Святителя Иоасафа Белгородского

Бари. Путевые заметки

Потребные сведения усердствующим поклониться св. Мощам Святителя Николая Мир-Ликийского Чудотворца

Строители духа жизни в области архитектуры и живописи

Верующая интеллигенция о толковании Евангелия

II. Памяти подвижников

Памяти Николая Николаевича Неплюева

Княжна Мария Михайловна Дондукова-Корсакова

Раб Божий Николай Николаевич Иваненко

III. На чужбине

К церковной смуте

Воззвание

Открытое письмо жертвователям Барградскому подворью

Крах великого русского дела в Италии

Приложения

Письма земского начальника

Димитрий Горленко, полковник прилуцкий, наказной гетман

В поисках Святой Руси. Послесловие редактора

Список публикаций Н. Д. Жевахова

Вехи жизни

Примечания