Вера Нечаева

Оперативный псевдоним «Ландыш»

В детстве я больше всего любила читать, и читала все подряд: полные собрания сочинений русской, французской, немецкой и английской классики, советских авторов и даже Рабиндраната Тагора. В короткие промежутки отсутствия книг я читала то, что попадалось под руку. Однажды меня «нашел» сборник рассказов и повестей, написанных ветеранами МВД и разведки. Особое впечатление на меня произвел рассказ о разведчице с оперативным псевдонимом «Ландыш». Через много лет я решилась переосмыслить все, что знаю о разведчиках, и написать рассказ о судьбе девушки, выполнявшей свой долг во имя нашего светлого будущего.

Любые совпадения автор просит считать случайностью.

Сведения, которыми располагает автор, не имеют грифа секретности и доступны всем желающим.

Глава 1

Олечка Николаева бодро стучала каблучками по московской набережной, стараясь не слишком вглядываться в эту красоту. «Права была бабушка, — повторяла она про себя, — ох как права. Как же ей жилось в нашей дыре после таких-то красот? А церквей-то, церквей! И перекреститься нельзя».

Ольга приехала в Москву только утром, сдала чемоданчик в камеру хранения и гуляла налегке, подгоняя себя к институту, куда надо было сдать документы непременно сегодня. Все справки и документы она зашила в лиф клетчатого платья, что почти на размер увеличило ее девичью грудь.

В документах, которые девушка несла в институт, значился тысяча девятьсот девятнадцатый год рождения, на самом деле это был двадцатый. То есть сейчас, в тридцать седьмом году, ей было всего семнадцать.

Там, где она жила когда-то с родителями, было сытно и хорошо. А главное — они все были вместе: мама, папа, бабушка и гувернантка фрейлейн Матильда. Потом все изменилось.

Однажды отец вернулся с работы раньше обычного и ушел к себе в кабинет, отказавшись от обеда и чая. Ели в тишине. Ляля, мама, бабушка и фрейлейн Матильда старались не нарушать тишины, понимая, что папа́ занят и ему нельзя мешать. Такое редко, но уже случалось в их доме.

Первой папа́ позвал в кабинет жену. Они говорили недолго, но маман вышла в слезах. Потом были фрейлейн Матильда и бабушка. О чем говорили взрослые, Ляля не догадывалась, но по большому секрету сообщила любимой кукле, что, наверное, кто-то напроказничал.

— Вот видишь, моя дорогая, — доверительно-строго говорила она кукле. — Вести себя надо хорошо, иначе смотри, что получается.

Потом бабушка позвала маман в спальню. Ляля не слышала, о чем они говорили, только неожиданно громко зарыдала маман.

Папин кабинет оставался закрытым до темноты. В него по очереди вновь и вновь входили то маман, то бабушка, то фрейлейн. Наконец, вышел папа́.

— Ляля, мы с мамой должны уехать…

— Я поеду с вами? — перебила отца Ляля. — Ура!

— Нет, детка, мы с мамой должны уехать одни. А ты останешься с бабушкой и фрейлейн Матильдой. Я прошу тебя, девочка моя, слушайся их во всем…

Отец говорил еще что-то, но Ляля его не слышала — она поняла главное: родители уезжали без нее.

— Мамочка, — бросилась она к маме. — Ты не можешь взять меня с собой? Я буду очень хорошо себя вести. Честное слово. Пожалуйста.

Ляля говорила с мамой на русском, немецком и французском языках. Сейчас она повторила просьбу на всех известных ей языках, в надежде быть услышанной. Мать плакала все горше, все ниже склоняя голову.

— Ляля, подойди ко мне, — попросила бабушка. — Я хочу тебе что-то сказать. Сядь вот сюда и послушай меня.

То, что сказала бабушка, навсегда изменило жизнь девочки.

— Случилось так, Ляля, что твой папа́ должен срочно уехать. Он может взять с собой только одного человека, взрослого, естественно. Я уже старая. Фрейлейн Матильда решила остаться с тобой. Твоя маман очень хочет остаться с тобою. Но ты же не оставишь папа́ одного? Ему будет проще, если с ним поедет она. Понимаешь? Пожалуйста, Ляля, отпусти их. Иначе сердце маман разорвется от горя. Прошу тебя, девочка моя! Когда-нибудь, может быть, ты встретишься с ними. А мы с тобой, детка, тоже уедем отсюда.

— Правда? — как за соломинку схватилась Ляля за эти слова. — А когда они вернутся? Скоро? А мы куда поедем?

— Не знаю, внученька. Но… Мы говорим с тобою как со взрослой девочкой. Родители могли бы просто уехать и ничего тебе не сказать.

Ляля отпустила родителей и даже перекрестила на дорожку как взрослая умная девочка. Ей было в ту пору шесть лет. Но она навсегда запомнила машину, которая увозила их из дома в густую темноту, рыдающую мамочку с куклой в руках — Ляле игрушку нельзя было брать с собой, и слова отца:

— Ляля, доченька, теперь все изменится в твоей жизни. Слушайся бабушку и фрейлейн Матильду. Бог даст еще свидимся. Бабушка тебе все расскажет, когда подрастешь.

Через час другая машина увезла из дома бабушку, Лялю и фрейлейн Матильду.

Мужчина, представившийся Николаем, встретил их в поле.

— Значит так, товарищи женщины. Срочность вашего отъезда объясняется просто — убит командир Красной армии товарищ Николаев и его жена. Вот его семью вы и будете изображать. У него никого больше не было, но про это почти никто не знает точно. Я рассказал его товарищам про вас. Сядете в поезд между станциями. В купе закроетесь, и будете плакать до конечной остановки. Чай китайский никому не показывайте, а то проводники мигом все сообразят. На нужной станции я вас встречу и провожу. Вы, мамаша, теперь Мария Игнатьевна. Вы уж проследите, чтоб все хорошо было. И фрау свою просите молчать. Ну а с девочки спрос невелик. Если что, скажите, что не поняла про отца.

— И про мать? — уточнила бабушка.

— Товарищ Николаев год как женился, так что это точно не ее мать. Будем считать, что дочь от покойной жены. Хорошо? А вы его мать. А это его сестра. В поезде могут быть люди, которые помнят товарища Николаева. Надо говорить им, что вы много лет не виделись. И свидеться не пришлось. А лучше молчите и дверь никому не открывайте. Так, внимание, скоро поезд подойдет.

В купе Ляля провалилась в сон и спала, пока яркое солнце в окне не разбудило ее почти в полдень. Опережая первое слово внучки, «Мария Игнатьевна» начала говорить странной скороговоркой, указывая девочке подбородком на верхнюю полку, где возлежал странного вида мужик.

— Шо вы так лопочете странно, а эта дура совсем молчит? — спросил он, спуская ноги с полки. — И вещей у вас многовато. Вы кто?

— Я — мать командира Красной армии, а это его семья. Я не понимаю — кто вы?

Заглянувший на шум проводник ахнул:

— Товарищи женщины, простите. Недоглядел. Это… проводник… спит иногда в пустом купе. А ну слезай…

— Слава богу, — прошептала бабушка, когда проводники вышли. — Мы чуть не начали разговор при нем. Олюшка, смотри, у нас даже свой туалетик есть и умывальник. Потом нам чаек принесут. Я ватрушечек с собой взяла. Ты же любишь? Фрейлейн?

Матильда кивала головой, будто понимала.

— Я много плакать ночью, — сказала она тихо по-русски. — Но не жалеть. Нет.

Через много лет Оля поймет, какую жертву принесла эта женщина ее семье, лично ей. Как жутко этой чужестранке было оставаться вдали от родины, где ее никто не понимал, где она была нужна только маленькой девочке и старухе.

— Я вас буду называть Матренушкой, иногда Мотей, — по-немецки обратилась бабушка к фрейлейн Матильде. — Вы мне отвечайте губами, я пойму. Говорить будем только наедине. Если кто услышит — все, конец нам. С Олюшкой будете заниматься вечерами, а я посторожу, чтоб никто не подслушал. Ты, Олюшка, поняла, что это теперь твоя тетя Матрена? А я?

— Мария Игнатьевна, — я помню. А почему нельзя по-старому? — девочка была в хорошем настроении, ей почему-то казалось, что туда, куда они едут, уже добрались родители, и они встретятся, чтобы уже не расставаться.

— Это долго объяснять. Позже сама поймешь, — бабушка говорила спокойно, но чуткое детское ухо улавливало дрожь в голосе, заминки почти в каждом слове.

— Хорошо-хорошо. Пойму.

Они ехали почти неделю, пока однажды ночью не высадились в поле, предварительно в спешке собрав вещи по приказу проводника.

— Доброй ночи, товарищи женщины, — окликнул их Николай. — Нас уже ждет подвода. Садитесь.

— А вы как сюда добрались? — спросила Мария Игнатьевна.

— В соседнем вагоне, подстраховывал вас. Вдруг что не так. Садитесь и поехали. Нам до света надо добраться в поселок. Говорите смело, вокруг никого. Возница дома спит.

— Куда мы едем?

— Нашел я вам поселок, почти городок. Школа есть. Больничка. Часовня. В нее ходить нельзя. С попом дружбу не водить. Будете жить в бревенчатом доме, на втором этаже. На первом — что-то типа библиотеки. Шить умеете? Хорошо. От старых жильцов машинка осталась. Будете строчить и зарабатывать. Что с Матреной делать не знаю. Пусть шьет. Это лучше всего. Ну а Оля в школу пойдет. Я к вам буду заезжать. Редко. И дам вам свой адрес — пишите, если что-то случилось. В письме называйте меня братом. «Здравствуй, брат Николай. Давно не было от тебя письмеца». Вот как-то так, понятно? По-деревенски. И «ждем в гости на именины» — это значит, что мне надо срочно появиться. На крайний случай дам другой адрес. Да, и еще. Прежде чем выйти на улицу, посмотрите во что люди одеты. Продуктов вам немного припасли. Топить умеете?

Ничего такого бабушка делать не умела, зато фрау Матильда была на высоте: она справилась и с печью, и с горшками, и с нехитрой едой из допотопных продуктов.

Первые платья сшили себе.

— Надо экономнее материю тратить. Здесь такой нет, да и не скоро будет. Я свое черное платье перелицую, мне и этого довольно. А Олечке надо будет сшить — на днях в школу поведу. Сошьем два одинаковых. Чтоб в порядок приводить. Девочка ведь. Испачкаться может.

С этого момента девочке всегда шили два одинаковых платья. Пару дней Оля носила одно, а потом второе, пока первое проветривалось, отутюживалось.

— Девочка всегда должна быть аккуратной. Это закон, — бесконечно повторяла бабушка.

Первая клиентка появилась в школе.

— Ой! Какое платье! — ахнула учительница, разглядывая Олю. — Я бы такое сама носила…

— А у вас материя есть? — ласково спросила бабушка. — Мы бы с дочкой вам пошили. Ну, какие деньги? Мы с удовольствием. Приходите.

Полушерстяной отрез непонятного цвета был дополнен кружевным воротничком и манжетами, связанными фрейлейн Матильдой. И что самое главное — платье было на шелковой подкладке, а значит, хорошо сидело, холодило летом и грело зимой.

— Вы кружево снимайте и стирайте хоть каждый день, а потом пришивайте обратно, — рассказывала бабушка обомлевшей от неожиданного счастья учительнице. — Как вам идет! И цвет ваш. Строгий, но вы же учительница. Мы подкладочку шелковую пришили. Можете ее под другие платья поддевать. Вот так снимается, а вот тут закрепляется. Носите на здоровье. Олечка только про вас и рассказывает. Полюбила она вас. Это и понятно — без матери растет.

Оля чуть не рассмеялась: уж очень трогательно бабушка рассказывала. Учительница была, конечно, неплохой, но любви точно не вызывала.

— Она славная девочка, ваша внучка. Немного странная, правда. Не знаю, как вам объяснить…

Бабушка терпеливо ждала объяснений, продолжая доброжелательно улыбаться.

— Не развит в Оле дух коллективизма. Понимаете? Она все время особнячком стоит. В делах класса не участвует. К детям не тянется. И они к ней тоже. Понимаете? Читает она, конечно, лучше всех, и пишет, но никому помочь не хочет. Я ей говорю — позанимайся с соседом по парте. Он еще не все буквы знает. Ты ему помоги. А она молчит и улыбается.

Учительнице хотелось добавить — вот совсем как вы сейчас, Мария Игнатьевна.

«Вроде простые люди, — думала она по дороге домой, прижимая к груди драгоценное платье, завернутое в бумагу, — а тетей Машей не назовешь — язык не поворачивается. Строгие они. Может, староверы? А может…»

Даром сшитое платье обязывало относиться к девочке снисходительнее, что быстро вошло в привычку.

— Оля, почитай сказку вслух, а я пока тетради проверю.

Тетрадей, конечно, не было. Листочки бумаги, которые удавалось найти, скреплялись вместе сургучом или сапожным клеем. Писали карандашами и старыми перьями, да и тех не всем хватало.

Оля читала медленно. Во-первых, чтобы не показывать, насколько она грамотная, а во-вторых, она думала на немецком, что немного затягивало процедуру произношения русских слов.

— К Первому мая — не знаю, что за праздник такой, свяжем твоей учительнице новый воротничок в подарок. Пусть порадуется.

Бабушка к весне обшивала почти всех женщин в поселке. Именно женщин, а не баб, как многие себя именовали.

— Пусть не дамы, но с понятиями. Пусть с дикими, но все же, — любила повторять она, разглядывая очередной отрез. — Ума не приложу, как можно будет в этом в люди выйти. Надо уговорить блузку сшить, а юбку из шерсти…

За шитье одаривали продуктами, причем скуповатым и прижимистым клиенткам повторный вход был заказан.

— Вы только посмотрите — варенье принесла! Банка вот-вот взорвется! Мы ей юбку отдали, а платье и начинать не буду. Пусть забирает материал и сама себе шьет. Она еще и за банкой придет, вот посмо́трите.

«Немая» Матильда редко выходила на улицу: зимой смотрела в окно на сугробы почти до крыш, летом стояла возле порога, сиротливо прижимаясь к дверям.

— Я знаю, что поступила правильно, — говорила она старухе, когда Оля засыпала. — Мне нечего делать в родном краю, меня никто там не ждет. Бог послал мне испытание, надо все выдержать. Не может быть иначе. Не знаю только, что будет, когда наша детка вырастет?

Дядя Николай наведывался сперва пару раз в год — всегда неожиданно, ближе к ночи, чтобы утром уехать. Потом раз в два года. Письма ему бабушка иногда писала — боялась остаться без поддержки, но позвала только раз — когда неожиданно умерла Матильда.

— Осиротели мы с тобой, Олюшка, — причитала бабушка. — Как же мы без нее? Я старая, ты еще ребенок. Что с нами будет?

Оля вспоминала, как фрау Матильда неожиданно подносила руку к сердцу.

— У меня всегда был больной организм, — извинялась она за минутную слабость. — Меня поэтому и замуж не взяли. Кому нужна больная жена?

Оля знала эту историю в деталях, но всегда слушала ее как в первый раз, потому что, становясь взрослее, понимала свою гувернантку все лучше и лучше.

— И тогда мой Альфред сказал: «Прости меня, но я должен жениться на Рут. Ведь она сестра моей жены и будет хорошей матерью моему сыну». Младенец умер еще до их свадьбы, но Альфред все равно женился на Рут, такой же долговязой, как ее покойная сестра. И я думаю, что больше всего он боялся потерять кусок земли, что принесла ему в приданое его первая жена. Мне было очень горько, но потом появились твои родители. Я думала, что они немцы, приняла их предложение. Помню, как мы ехали на поезде так далеко-далеко, и постепенно Альфред стирался из моей памяти. Хотя… Шрам остается на сердце, когда рана зажила[1]. А потом родился твой брат. Он умер, когда маман ждала тебя. А потом мы уехали из Петрограда в Москву, и все дальше и дальше от моей далекой родины. Знаешь, мне никто ни разу не написал. Первый год я часто писала родителям и сестрам. Твой папа́ с кем-то передавал письма и даже посылочки, но мне никто так и не ответил. Твой папа шутил, что надо посылать письма с уведомлением. И вот однажды я попросила у твоих родителей немного денег вперед и отправила их на родину. Я так волновалась. Так ждала письма. Но мне снова никто не написал. А твоему папа́ сообщили, что деньги доставлены и что мой фатер спросил, как часто я буду присылать деньги. Ему надо было знать точно, потому что он хотел выдать замуж мою младшую сестру. Понимаешь, я надеялась, что отец отложит эти деньги для меня. А он, как всегда… Ну а потом произошло все это и денег не стало вообще. Твои родители предложили мне пойти в посольство, но я решила, что никому не нужна ТАМ. Никому. Даже моему Альфреду.

Умерла Матильда после обеда. В последние время она ела совсем как птичка, а в тот день сидела за столом, безвольно уронив руки и странно улыбаясь.

— Я сегодня видела во сне твоего братика. Он сказал, что я скоро начну учить его немецкому. Я согласилась.

— А на каком языке вы говорили? — уточнила Оля, занятая своими мыслями о ненавистной школе.

— Не знаю. Но мы понимали друг друга…

— Давно не поминали, — отозвалась бабушка. — Вы бы полежали после обеда. Я сама все уберу.

Полежать гувернантка не успела, рухнув, как подкошенная, возле стола. Бабушка бросилась на почту и вызвала Николая. И только после этого горько зарыдала над бездыханным телом своей «Матрены».

— Помогите похоронить, — попросила она Николая. — И что с именем-то делать? Как-то неловко — Матильда она.

— Богу все равно, людям тем более. Я все сам сделаю, вы только стол накройте, чтоб соседи пришли. Иначе заподозрят неладное.

— А…

— Весточки нет. Я б сразу примчался. Жалко вашу Матильду, но что поделаешь…

Оля не представляла, как много для нее значила «тетя Мотя». Кто мог еще ждать ее у окна, нетерпеливо одергивая занавеску? Кто долгими ночами, когда им обеим не спалось, рассказывал сказки и быль про чужую незнакомую жизнь, которой Оля начинала грезить? Ей давно казалось, что она была в этих странах, жила с этими людьми… Кто…

На поминках Оля поклялась, что когда-нибудь обязательно отыщет этого Альфреда и скажет ему все, что думает про него.

— Бабушка, я отомщу за нее, я обещаю!

— О чем ты, родная моя? Дай Бог уцелеть самим. Вспоминай ее, и хорошо будет.

Перед самым окончанием школы слегла бабушка.

— Олюшка, если я… совсем заболею, вызывай дядю Николая. И делай все, как он скажет. Я старая. Мне уже пора… туда. Сними с меня медальончик. Носи на здоровье. Помнишь, откуда Матильда?

— Да, она…

— Так вот, в этом городе есть банк, в медальоне все написано. Там в ящике таком специальном для тебя оставлены деньги. И может быть письмо от родителей. Понимаешь меня? Если когда-нибудь уедешь из этой страны, поезжай… туда. Может, и родителей найдешь. Но про это никому, понимаешь, никому не говори. Николаю тоже. И еще. Все прочитай и бумажечку эту сожги. Запомни, а потом сожги.

Однажды бабушка перестала просыпаться, и Оля вызвала Николая. Он приехал быстро и мгновенно оценил ситуацию.

— Значит так, Оля. Надо жить дальше. Собирайся в дорогу.

— А как же… все? А бабушка?

— Завтра пойдешь в школу, досдашь, что еще не сдала. Документы получишь и уедешь. А за твоей бабушкой я поручу поухаживать. Соседи знают, что она болеет?

— Нет. Мы ни с кем…

— Это правильно. Ты в комсомол вступила?

— Да, — Оля замялась. — Только у меня испытательный срок. Надо активность повысить.

— Вот в поезде и повысишь. Я тебе нужные книжки дам, будешь читать.

— А как же бабушка?

— Оля, я все понимаю. Но тебе здесь оставаться нельзя. Надо уезжать. Ты что думаешь, люди не видят, что вы всех сторонитесь? Ну, пока с бабушкой жила — это туда-сюда, а одна? Не сомневайся, мы с твоей бабушкой обо всем давно договорились.

Через сутки пассажирский поезд увозил Олю в Москву. В чемодане лежало платье и пальто, в лифе — документы, в холщовой сумке — книги: «Манифест» Карла Маркса на немецком, «Избранные труды» товарища Сталина и «Памятка комсомольцу», которую надо было выучить наизусть за дорогу.

— Я тебе Маркса дал, чтоб твой немецкий объяснить, если что. Значит, запоминай. Учиться будешь в педагогическом. Любая специальность, кроме иностранных языков. Иначе заметят сразу. Начнутся расспросы. Я тебе справку сделал, что ты дочь погибшего командира Красной армии. Возьмут без экзаменов. Жить в первое время будешь у моей знакомой. И помни — лишнего не говори. Если спросят про немецкий, скажи, что соседка знала язык. Деньги пришлю на Главпочтамт. Немного. На первое время хватит, — дядя Николай торопливо говорил все это на перроне. — Тебе бабушка про родителей рассказывала?

— Нет. А что? — встрепенулась Оля.

— Не ищи их. Они далеко. Если вернутся, найдут тебя.

— «Если»?

— Ну, когда-нибудь. В командировке они. Помни, ты дочь погибшего командира… Ну, прощай, Оля. За бабушку не волнуйся.

В душном и тесном общем вагоне, где было страшно не только спать, но и просто находиться, Оля думала о брошенной беспомощной бабушке. Вспоминала, как увещевал ее дядя Николай уехать.

Через четыре дня на рассвете, внезапно проснувшись, Оля отчетливо увидела силуэт бабушки в окне.

— Отмучилась я, внученька. Одна ты осталась. Помни, ты должна жить. Может быть, с родителями свидишься. За границей они. Нельзя было тебе рассказывать. Если попадешь в тот город, найди банк. Весточку получишь…

Силуэт растаял. И в этот момент Оля поняла, что бабушка говорила по-немецки.

Слезы высохли только в Москве. Да и в вагоне плакала украдкой, чтоб не лезли, не расспрашивали.

В институте предложили написать диктант.

— Вы нас поймите, девушка, мы вас примем, а вы безграмотная. Может, сперва на рабфаке поучиться надо, а потом к нам.

Диктант Оля написала на «отлично» и была записана на первый курс по специальности русский язык и литература. Жить устроилась у знакомой дяди Николая — Анны Семеновны.

— Живи, — сказала женщина неопределенного возраста, такой же внешности и занятий. — Денег не надо. Хлеб покупай, я не успеваю. А лучше готовь. Я Николаю должна. Так что живи.

Оля так и не поняла, что ей было бы выгодней: кормить или платить. Так и кормила. Остаток лета провела в институте, где начались вступительные экзамены.

— Ты бы в уборщицы попросилась, деньги скоро кончатся. Эти… в институте думают, ты святым духом питаешься.

Первого сентября началась новая жизнь. Занятий было много. Но это Олю не тревожило — она любила заниматься. Угнетало другое: почти каждый день было какое-нибудь собрание. То комсомольское, то курсовое, то групповое. Уход с них равнялся отчислению.

— Какое у тебя в школе было комсомольское поручение? — спросил комсорг факультета Михаил Лосев после первого же собрания.

— Я… У меня… Мне поручали заниматься с отстающими. Поэтому и рекомендацию сюда дали.

— А сама куда хотела? — продолжал допрос комсорг.

— Да мне с пятого класса так говорят, — отшучивалась Оля, хотя то, что она говорила, было правдой — ничем другим в школе ее занять не смогли.

— Тогда так. Через месяц картина станет ясной. Начнешь заниматься с кем-нибудь. Но серьезно. Дневник будешь вести и отчитываться. Понятно? — долговязый Миша бдительно следил за всем факультетом, но особенно «отличал» симпатичных девушек.

Оля согласно кивала головой.

Заниматься можно было сразу со всеми: группа была аховая.

— А что ж ты хотела? — удивлялась Анна Семеновна рассказам Оли. — Чтоб взяли без экзаменов и в хорошую группу? Так не бывает. Старайся. Может, и выплывешь куда.

В группе было «целых» два парня: одному досталась должность групкомсорга, другому — старосты. Девушки были, как и Оля, из далеких сел и таких же городков. Все они были неинтересными во всех смыслах этого слова. Они старательно учились, бесконечно прихорашивались всеми доступными средствами, были безмерно болтливы и бескрайне любопытны.

— Олька, ты чего в читалку не ходишь? Все одна да одна. И живешь не в общаге. У нас знаешь, как весело?

Оле хотелось ответить, что ей сполна хватает «веселья» на занятиях, но она отшучивалась и старалась все перерывы провести наедине с книгой, чтобы не вступать в дурацкие, на ее взгляд, разговоры.

Два предмета довлели над всеми: история партии и иностранный язык. Обе кафедры зверствовали, каждая по-своему. С историей помогла Анна Семеновна.

— У меня есть конспекты, можешь взять себе, — предложила она, отдавая множество школьных тетрадок, по одной-две на каждый первоисточник. — Смотри — это конспект, а это объяснения.

Оля быстро научилась подделывать почти каллиграфический почерк своей хозяйки, освободив себе массу времени.

— Ты совсем иначе пишешь, — удивлялся комсорг группы, разглядывая очередную тетрадку.

— Я обычно не очень стараюсь, но разве можно товарища Сталина конспектировать небрежно?

Комсорг отстал. Зато полюбил задавать вопросы преподаватель. Почти все ответы были записаны у нее в конце тетрадки.

— Эти вопросы им на курсах диктуют вместе с ответами, — комментировала Анна Семеновна. — Одни сочиняют, другие задают вопросы, третьи — отвечают. Из головы вопросы опасно задавать — можно не то услышать.

С немецким был «провал»: группа языка не знала совершенно. Начали с алфавита. Оля умирала от скуки, почти засыпала на занятиях, но боялась, что скоро придется открыть рот и заговорить.

Дома Оля почти всегда была одна: хозяйка пропадала на работе.

— Анна Семеновна! — спросила Оля как-то. — А где вы работаете?

— Я тебя не спрашиваю, откуда ты знаешь товарища Николая. И ты не лезь в мои дела. Работаю. Честно и добросовестно. А ты бы лучше газету почитала. Сегодня была интересная статья…

Оля начала читать газеты.

— Учись понимать, что хотели сказать читателю. Что, так сказать, донести в массы. На что нацелить. Комсомольцы должны готовиться к новой жизни, понимать ее задачи, видеть врагов. Иначе нельзя.

И вскоре девушка действительно научилась правильно читать, понимая, что ждут от нее Родина и партия.

— Придет время — дам тебе рекомендацию в партию. Если не скурвишься, конечно. Вот скажи, почему сейчас, когда страна наконец пришла в себя, обнаружилось столько врагов нашего дела? Почему столько лет мы доверяли этим людям? Не знаешь? А должна. Помни, враг всегда незаметен. Нужно быть бдительным. Иначе…

Первое время Оля думала, что Анна Семеновна так проверяет ее, потом поняла — нет, это была глубокая вера ее хозяйки — искренняя и выстраданная. Хватило ума не возражать.

— Ты что-то странное во сне бормочешь, — сообщила ей Анна Семеновна через какое-то время. — Слов не разберу.

У Оли упало сердце.

— Это я к занятиям готовлюсь, учебник под подушку кладу.

— Ну-ну.

Анна Семеновна была уверена, что слышала немецкие слова, язык она еще хорошо помнила, но ничего не выспрашивала. Товарищ Николай в письме намекнул, что девушка непростая, лишних вопросов задавать не надо.

А Оле пришлось учиться засыпать после Анны Семеновны, которая долго-долго ворочалась, вставала покурить в форточку, отчего сон вообще исчезал.

Когда деньги испарились, Оля пала духом.

— Так. Понятно, — вынесла вердикт Анна Семеновна. — Убираешь комнату, в очередь коридор, а я тебя кормлю. Кстати, отоварь-ка мой паек.

В пайке нашлись тушенка, сахар, папиросы, чай и зеленый кофе.

— Ну вот и живем. Кофе в другой раз не бери. Лучше папиросы. И сгоняй в деканат. Тебе стипендию должны платить повышенную. Напомни, кто твой отец. А то окопались всякие, забыли, кто за них кровь проливал, жизнь отдавал.

Теперь денег хватало на хлеб, трамвай и даже на кино, куда они сходили вместе с Анной Семеновной.

К декабрю группа научилась читать на немецком. Стало еще тоскливее. Было просто невозможно слушать исковерканные слова.

«Как она терпит, — думала Оля, разглядывая молодую симпатичную преподавательницу. — У нее, наверное, все кипит внутри».

— Камрад Ольга, — тотчас раздался голос женщины. — Вы бы внимательнее слушали. Скоро и до вас дойдет очередь. А вы, может быть, еще хуже будете произносить слова.

И куда подевалась теплая улыбка и симпатия преподавательницы? Откуда взялось столько неприязни?

— Слушаем вас, камрад Ольга. Прочитайте тот же абзац. Вы знаете, что такое абзац?

Оля кивнула и начала что-то испуганно лепетать.

— Громче, не стесняйтесь! — ехидно сказала преподавательница. — У вас только что было такое хорошее настроение. Что же вы?

«Действительно, — подумала Оля. — Что это я?»

Но голос не подчинялся ей.

— Вы не готовы? Жду вас после занятий!

Преподавательница отвернулась от Оли, продолжая так же улыбаться.

«За что она меня так?» — пронеслось в голове у Оли, а вслух она сказала по-немецки:

— Я хорошо готова к занятию. Но с удовольствием приду к вам еще раз. Уточните, пожалуйста, время.

Женщина вздрогнула, но промолчала. Лишь в конце занятия, когда Оля проходила мимо нее, неожиданно спросила на немецком:

— Вам, вероятно, очень скучно на занятиях? Я поговорю о вас на кафедре. Вы стараетесь, это заметно.

— Благодарю вас. Но меня все устраивает, — ответила Оля и ушла.

Это слово — «стараешься» — неслось отовсюду. Результаты были не так важны. Главное, чтобы было заметно старание, которое, как известно, легко имитировать.

На следующем занятии Олю попросили сходить за мелом в преподавательскую. В тесном кабинете Олю уже ждали.

— Проходите, Ольга, — на немецком начал разговор мужчина. — Представьтесь и расскажите о себе.

Отступать было поздно. Мужчина задавал вопросы, женщина попросила почитать и написать под диктовку.

— Как писать? Могу готическим шрифтом. Могу простым…

— Дома говорили на немецком? — спросил мужчина.

— Нет. Что вы! Я в школе ходила в кружок. Почти каждый день…

«Это ты, положим, врешь, — подумал мужчина. — но неважно».

Мужчина говорил на правильном немецком, без акцента, очень просто. А вот женщина знала язык потрясающе.

— Ты слышишь разницу между нами? — спросила она Олю.

— Да. Вы говорите на каком-то диалекте…

— Правильно. А какой диалект у тебя?

— Не знаю.

Это тоже была ложь. Оля знала, что говорит даже не на немецком, а на швейцарском немецком, который отличается и произношением, и выражениями, и даже некоторыми словами и оборотами.

— Я хочу предложить вам, Оля, позаниматься языком на нашей базе. С институтом я договорюсь.

— А как же сессия?

— Если вы окажетесь нам полезной… Неважно. Будет видно. Жду вас в воскресенье возле станции метро «Арбатская» в девять часов. А сейчас идите на занятие. И никому ничего не рассказывайте.

— А как же мел?

— Ах, да! Мел! Пожалуйста.

Мела никто в классе не ждал, вопросов не задавали.

Анна Семеновна на отъезд отреагировала спокойно.

— Вещи все забирай. Не хочу, чтоб приезжали и рылись тут у меня. Не подойдешь — хорошо, возвращайся.

В воскресенье рано утром к дому Анны Семеновны подъехала машина. Оля, увидев знакомого мужчину, вышла сама.

— Слушай, Оля, — напутствовала ее Анна Семеновна. — Я таких номеров машин не знаю. Будь осторожна.

Больше они не встретились.

Ольгу привезли за город, на какую-то дачу: небольшая территория, высокий забор, бревенчатый дом.

— Вы сразу с чемоданом? Может, и правильно, — в машине сказал мужчина. — Вопросов не задаете — тоже правильно.

В доме было несколько человек, но их присутствие скорее угадывалось.

— Вот ваша комната. Располагайтесь. Скоро позовут пить чай.

К чаю спустились трое: Оля, ее провожатый и средних лет женщина. Разговорились на немецком.

— Предложите нам чай. Будьте хозяйкой, Ольга, — произнесла женщина — несомненно немка.

Оля сделала все так, как делали бабушка и Матильдочка. Она аккуратно размешала заварку ложечкой, нашла салфетку, вдела ситечко в носик чайника. Приятным, как любила повторять бабушка, голосом Оля позвала всех к столу, слегка поклонившись. Стоя налила чай в чашки, открыла сахарницу и взяла в руки молочник.

— Может быть, фрау желает сливки? Не уверена, что они есть, но могу спросить. Еще сахар, герр?

Мужчина вопросительно посмотрел на женщину.

— Безукоризненно, — ответила она. — Как в лучших домах Германии. Даже голос меняет за столом. Кстати, что вы будете делать с этим пятном на салфетке? — уточнила она у Оли.

— Замочу в холодной воде, потом капну перекись. Она всегда есть в аптеках.

— А потом?

— Накрахмалю и поглажу.

— А если пятно останется?

— Вышью что-нибудь белыми нитками.

— Вы свободны, — сказал мужчина.

Обед Оле принесли в комнату, вернее, поставили поднос под дверью. Вечером позвали гулять.

— Самое время познакомиться, — начал мужчина, когда они отошли от дачи метров сто. — Меня зовут Олег Михайлович. Мы с вами пройдемся немного и поговорим. Если не возражаете, на русском.

Только тут Оля заметила, что за ними следует человек, да и впереди идет мужчина с собакой.

— Итак… Вы владеете немецким. Знакомы с их культурой быта. Про семью не спрашиваю, мы уже навели справки. Меня интересует другое — кто дома говорил на немецком?

— Соседка, — Оля ответила так, как научил ее дядя Николай.

— Допустим. А она откуда знала?

— Я не спрашивала. Мне казалось, что это обычное дело, что ли. А ей было приятно с кем-то поговорить.

— А писать, читать? — продолжал расспросы Олег Михайлович.

— Это уже в школе. У нас был кружок, его вела учительница труда. К ней, кроме меня, никто не ходил. Вернее, сперва ходил почти весь класс, а потом осталась я одна.

— Ваша соседка и учительница общались между собой?

— Нет. Они даже не были знакомы. Я как-то не догадалась их познакомить. Понимаете, учительница думала, что это она меня научила так быстро говорить.

— То есть ты лукавила, — перешел на «ты» Олег Михайлович.

— Немного. Вы правы.

Они погуляли около часа, разговаривая о незначительных, по мнению Оли, предметах, и в полной темноте вернулись в дом.

Целую неделю Оля занималась с немкой: накрывала на стол, стирала, вышивала, читала…

— Помни главное: во всем должен быть идеальный порядок. Белый крахмальный передник. Хорошее мыло на видном месте. Обмылок — в стирку. Ничего не должно пропадать. Покупать надо всегда в одном месте. Сначала спрашивай цену. Качай головой. Все должно казаться дороговатым. Любуйся природой. Восхищайся чужими детьми. Понимаешь? Бесконечно хвали кошку, собаку… Так принято. И никаких серьезных разговоров.

— Дитя мое, — однажды вечером сказала фрау. — Я не стану рассказывать господину Олегу про то, что я поняла о тебе. Ты росла с прислугой — это очень заметно. У тебя дома все говорили на немецком. Ты росла в нашей культуре. Это не мое дело, но будь внимательна. Иначе к тебе возникнет слишком много вопросов. А мне почему-то кажется, что тебе не захочется на них отвечать.

— Спасибо, фрау.

— И еще. У тебя отчетливое швейцарское произношение. Очень четкое. И ты не склонна перенимать чужое. А это свидетельство того, что ты говоришь на этом языке с рождения. Я права?

— Не знаю, фрау. Я умею говорить только так.

Потом все куда-то исчезли. И Оля терзалась сомнениями. Через пару дней снова появился Олег Михайлович.

— Собирайся. Мы уезжаем.

— Я вернусь в институт? — обрадовалась Оля.

— Нет. Мы поедем на базу, где с тобой будут заниматься другие люди. Ради собственной безопасности не рассказывай, где ты была и что видела. Хорошо? Ни при каких обстоятельствах не узнавай нас.

— Простите?

— Я имею в виду на улице, где-нибудь еще. Если только на это не будет дополнительной команды. Это понятно?

— Да.

Бабушка еще в детстве научила Олю говорить кратко и отвечать только на поставленный вопрос: «Спрашивают на улице, куда идешь? Отвечай — в школу. И все. Без деталей: первый урок математика, второй — история».

Ехали долго, сначала через пригород, потом через всю Москву. Приехали за полночь. На крыльце дома, похожего на барак, Олю встретила грузная женщина и провела ее на второй этаж.

— Это твоя комната, — не слишком приветливо по-русски сказала она. — Туалет в коридоре. Стучись. Душ там же. Полотенце дам. Суши у себя. Раздетая не бегай. Все.

Душ… Это благословение божье для человека, который мылся всю жизнь в тазике, экономя каждую каплю теплой воды.

«Какое счастье! — думала Оля. — Жаль мыла нет хорошего».

Утром Олю вызвали. Встреча с куратором, так следовало именовать солидного и строгого дядечку в военной форме без знаков отличия, произошла в беседке. Наверное, вокруг было красиво. Но сейчас все утопало в огромных сугробах.

— Что ж, Ольга. Будем работать. Характеристики на вас получили. Ваши дядя с тетей — партийные работники. Отец — командир Красной армии, геройски погиб. Домохозяйка — член партии с дореволюционным стажем, знакомая дяди. Заниматься будете с профессором из Германии. Главное — это язык и его тонкости. А еще манера поведения. Я бы сказал — ожидаемое поведение. Это понятно?

— Да.

— Вопросы?

— Для чего все это? — Оля постаралась убрать из голоса тревожные ноты, у нее получилось.

— Думаю, вы догадываетесь сами. А тонкости — это потом. Еще слишком рано о чем-то говорить. Я только напомню, что при поступлении в институт вы подписали бумагу о том, что обязуетесь поехать по распределению в любую точку. Считайте, что вас досрочно распределили. Еще вопросы? Вы свободны.

И потянулись дни в беседах с господином профессором.

— Зови меня просто — герр профессор. Не засоряй память лишними именами, дитя мое.

Говорили обо всем: театр, книги, архитектура. Оля много читала, в том числе немецкие газеты.

— Немецкая девушка читает газеты, потому что сейчас так принято. И полностью одобряет действия фюрера. Даже если у нее уже погиб брат или жених. Они погибли за великую Германию и фюрера.

Профессор не очень нравился Оле. В нем была какая-то затаенная насмешка, прикрытая учтивостью и вниманием. Она это чувствовала, и ее часто охватывало раздражение и желание сказать какую-нибудь колкость. Однако, когда она уже была готова высказаться, профессор начинал интересный разговор, и Ольга переключалась.

— Ты умеешь сдерживать свои эмоции, — однажды сказал профессор. — Это очень хорошо. Плохо, что ты не слишком быстро переключаешься. Получается натянутость, что несвойственно девушке — беззаботной и легкомысленной.

— А почему я должна быть беззаботной и легкомысленной? — удивилась Оля.

— Потому что у тебя такой образ: простушка, «инженю» по-французски. И еще ты думаешь очень заметно. На лице видна работа ума. Это плохо.

База, именно так называл куратор дом, где обитала Оля, делилась на две части. В одной жила Оля и русские женщины, весьма неприятные, которые оживали, вернее, преображались, только когда появлялись мужчины.

— Ты довольна соседством? — спрашивал куратор при женщинах.

— О, да! — неизменно отвечала Оля, ласково улыбаясь теткам. — Мы уже подружились. Мне все так помогают!

— Вот и отлично. Попробуй сыграть сегодня роль гостеприимной немецкой хозяйки, к которой пришли неожиданные и такие желанные гости, но помни при этом: der Gast ist wie der Fisch, er bleibt nicht lange frisch[2].

— Ein froher Gast ist niemands last[3], — нашлась Оля.

Она начала улыбаться и хлопотать, вспоминая, как делала это Матильдочка, когда после командировки домой возвращался отец, но потом спохватилась.

— Простите, но это абсолютно не принято там.

— Умница, — хвалил куратор. — Молодец. Теперь давай посмотрим немецкие фильмы. Твоя задача не только все понять, но и вести себя за просмотром как подобает немецкой девушке. А потом ты перескажешь фильм, предположим, нашей буфетчице, так, чтобы она все поняла.

Оля пересмотрела десяток фильмов, поражаясь красоте съемок и банальности сюжетов. Теперь каждый вечер она пересказывала очередной тетке какой-нибудь фильм, не забывая в конце добавить, что все это враги, которые так удачно маскируются под хороших людей.

Добрались и до Закона Божьего, до отличий католицизма от лютеранства и пришли к выводу, что Оля должна позиционировать себя католичкой.

— Большинство немцев на самом деле католики. Не яростные, но весьма ревностные. Сам фюрер — католик. Поэтому будет проще ходить на мессы, чем в другие церкви.

«Спасибо, Матильдочка, и тебе, и твоим молитвам. — думала Оля ночью. — Не зря ты училась при монастыре. Меня подготовили ко всему, только не к жизни в Москве».

С другой стороны, институтская жизнь с бесконечными собраниями абсолютно не привлекала девушку.

«Sei es wie es Sei!»[4]

Начались занятия по топографии. Вел их сам куратор.

— Вот точка в Москве. Даю тебе пять минут. Найди кратчайший путь.

Задание показалось интересным, и решение пришло само собой. Когда Ольга научилась находить тайники в самых укромных местах, ее выпустили в Москву, где она должна была передать записку.

— Повтори задание, — сто первый раз предлагал куратор.

— Не привлекая внимания добраться до Москвы, найти Борисоглебский переулок, дом четыре, квартира два, второй этаж. Убедиться, что за мной не следят. Правая часть среднего окна должна быть зашторена. Это знак, что заходить можно. Пароль: «вам случайно не принесли мою почту». Ответ: «нет, вы ошиблись, я давно ничего не получал». Отдать записку и уйти, — отбарабанила Оля.

— А если штора не на месте?

— Подойти через час.

— Утром выезжаешь.

— Мне откроет мужчина или женщина? — спросила Оля.

— Неважно. Но если ответ на пароль не прозвучит, ты должна уходить. Смотри, чтобы не было слежки. Записку…

— Съем с аппетитом, если что-то пойдет не так. Я поняла.

— Действуй!

Когда Оля уже лежала в постели, к ней тихонько постучали.

Вошла комендантша, потопталась у порога и протянула две папиросы.

— Возьми завтра с собой. Пригодится.

Утром Ольга убедилась, что папиросы набиты травой. А в одной была еще и вложена записка с цифрами.

«Вот гадость! И что мне делать? Порвать? А вдруг это и есть записка? Оставлю — скажут, что шпионка. Что делать?»

Оля приняла единственно верное решение: высыпала содержимое папирос в горшок с цветком, туда же зарыла и записку. А две настоящие папиросы украла у сторожа, пока он, сняв полушубок, пил чай под лестницей.

— Вот записка, Оля. Ты готова? Вперед, — скомандовал куратор после завтрака.

И Оля побрела к шоссе, потому что поняла: на станции ее будут ждать.

До города ее подвез на грузовике какой-то паренек. На автобусе добралась до центра. Немного поколесила и подошла к заветному дому. Все окна были плотно зашторены.

Только через час картина изменилась и окна приняли «правильный» вид.

Оля решилась. Она медленно поднималась по бревенчатым ступеням — в народе их называли «сломай ногу». Каждый шаг давался с трудом.

Дверь ей открыл Олег Михайлович, тот самый, что вместе с немкой устроил ей первый экзамен.

— Вам случайно не принесли мою почту? — весело спросила Оля.

— Ты чего, Оль? Какая почти? Заходи. Чаю попьем.

— Простите. Значит, почтальон ошибся. Мне сказали, что мои газеты по ошибке вам отнесли.

— Ладно, Оля. Молодец. Давай записку.

— Простите, гражданин, я вас не понимаю.

И Оля опрометью бросилась к лестнице, буквально скатилась с нее. На улице, стараясь не бежать, шла не оглядываясь до трамвайной остановки, где стояли люди.

«Там точно не тронут, — думала она, но, увидев черную легковушку у обочины, испугалась и зашла в магазин. — Так. Два выхода. Примерю туфли…»

Когда в магазин зашли двое мужчин, Оля уже стояла у зеркала.

«Это за мной. Что делать? Так, записку надо съесть. Она огромная. Что делать?»

Оля облизала ладошку и, развернув бумагу, провела по ней. Ладонь окрасилась фиолетовыми чернилами, текст был испорчен.

Потом она вышла из магазина и в последнюю минуту влетела в трамвай, где немного перевела дух. Вышла через две остановки и пошла пешком на вокзал.

«Отстали, — подумала Оля, дожидаясь электрички. — Выйду заранее, пойду пешком. Или проеду лишнюю. Еще не знаю. Aller Anfang ist schwer»[5].

Она плутала по железной дороге до сумерек. И только надвигающаяся темнота заставила ее пойти на базу.

— Докладывай, — коротко приказал куратор.

— Задание не выполнила. Записку уничтожила.

— Обыщите ее, — приказал куратор комендантше и отвернулся.

— Снимай платье, лифчик. Где папиросы?

— Какие? — делано удивилась Оля. — Те, что вы мне вчера дали? Съела вместе с запиской, что в них была.

— Хорошо. Достаточно.

Куратор рассмеялся.

— Почему не доложила, что нашла в папиросах шифровку? Почему, вообще, не рассказала о том, что тебе что-то дали?

— Думала, что это часть вашего плана.

И Оля начала подробный рассказ. У нее уже слипались глаза, но куратор все спрашивал и спрашивал. Оля не говорила главного — в явочной квартире она встретила Олега Михайловича.

— Ладно. Иди спать.

И она покорно побрела к себе.

— Олечка, я вам чаю заварила. Попейте. До утра далеко. И не обижайтесь на меня. Мне приказали — я выполнила. Служба такая, — комендантша говорила сладким голосом.

— Я понимаю. Конечно. Спасибо за чай, — прошептала Оля, сжимая от ярости кулаки. — Пойду душ приму. Пусть пока чуть остынет.

После душа Оля вылила чай в цветок и легла спать.

— Лучше поголодать, чем из твоих поганых рук что-то принять, — шептала она в темноту.

Сон слетел с нее — возбуждение было слишком велико. Через какое-то время дверь в ее комнату открылась.

— Спит она, не волнуйтесь. Все до капли выпила.

Это был голос комендантши.

— Хорошо. Ищи записку.

Это был куратор.

«Отлично! — подумала Оля. — Усыпили, как собаку, а теперь ищут эту бумажку. Не найдете. Не позволю!»

Она включила настольную лампу и громко сказала, почти крикнула:

— Achtung![6] В доме воры! Марш отсюда. И без стука не входить!

Куратор рассмеялся.

— А ты умнее, чем кажешься, детка. Спи. Пойдем, Маша. Угостишь меня чаем. Нам здесь не рады.

«Маша… — подумала Оля, — у нее, оказывается, есть имя».

Проснулась она только к обеду, и ее снова вызвали к куратору.

— С заданием вы справились. Я был уверен, что вы среагируете на Олега Михайловича.

Оля молчала.

— Кстати, где шифр?

— В цветке, — буркнула Оля.

— Это неправильно. Цветы сразу переворачивают. Придумай что-то другое. Итак?

— Запомнить? — рискнула предположить Оля.

— Да. Это надежнее. Но когда угроза минует, снова записать. Ты помнишь, что было в записках?

И снова начались учебные будни. Только теперь к профессору добавили рукопашный бой и обольщение, стрельбу и фотографию, вождение машины и бег…

— Значит так, — начал занятие небольших размеров дядечка. — Твоя задача не только отбиться от противника, но и, пардон, платье не попортить. Ферштейн?

— Это как?

— Это так, что будешь заниматься в туфлях и при полном параде, — не обращая внимания на Олино удивление, продолжал мужчина. — Куда надо ударить? Смотри внимательно…

«Обольщение» проходило не менее забавно.

— Давай краситься подручными средствами. Что у тебя всегда должно быть с собой?

И так изо дня в день.

Наибольшие сюрпризы преподносил профессор. Например, Оля иногда сознательно ошибалась. Профессор не исправлял.

«Как это странно, — думала она вечерами, — почему не поправляет? Нарочно? Или не замечает?»

Через четыре месяца куратор вызвал ее для беседы.

— Скажи, Оля, ты понимаешь, к чему тебя готовят?

— Думаю, да…

— И?

— Разведка, — выдохнула она.

— Какая догадливая! Твоя специализация еще не совсем ясна. И острой нужды в тебе тоже пока нет. Поэтому шлифуй язык. Начнем углубленно разбирать карты. А там посмотрим.

Женщина, которая вела «обольщение», была крайне сдержанна в оценке Олиных способностей.

— Задание на сегодня. Поцеловать в щеку всех мужчин на базе. Напоминаю, губами. Быстро. Словно клюешь. Телом не прижиматься.

Оля поцеловала профессора, куратора, тренера по стрельбе и сторожа. Все восхитились.

— Что ж, молодец, — наконец похвалила «обольстительница». — Теперь дай понять мужчине, что он тебе нравится. Руку на предплечье и перебери пальчиками. Но только один раз. Повтор — свидетельство нервозности. Если почувствуешь, что мужчина напрягся, — ты у цели. Но становишься уязвимой. Живот втяни. Будь готова…

На базе в другом крыле жили и другие люди, но о них можно было только догадываться. Занятия составлялись так, что только запах, чужой запах давал представление о присутствии людей.

Обслуга Оле больше не досаждала. Тетя Маша старалась даже угодить. Исключение составляла только буфетчица. Это был особый случай. Часто во время разговоров с куратором Оле казалось, что эта красивая полногрудая женщина стоит за дверью. А еще один раз она видела ее с профессором в беседке.

«О! Да у них любовь, — подумала она. — Как здорово!»

Профессор обнимал женщину и что-то тихо приговаривал. По крайней мере, губы шевелились. Олю они не видели.

При очередном посещении Москвы Оля снова встретилась с Олегом Михайловичем.

— Ты молодец. Все сообразила правильно. Поздравляю с крещением.

Он помолчал.

— Я хочу тебя предупредить. Понимаешь, в нашем деле очень важно, как ты сам готов выполнить задание. Никто не может этого знать. Только ты. Поэтому, если чувствуешь неуверенность, боишься, еще что-нибудь — честно откажись. Ты не штучный товар.

— Не знаю. Наверное, да. Просто…

— Просто поверь мне на слово. Все взвесь. Первое задание, обычно, бывает пустячное. Проба пера. Но все бывает. Проси запасной пароль, еще один выход. Выспроси все. Не стесняйся. Руководству часто кажется, что всего-то делов: зашел в лес и вышел. Куда? В город? Где взять одежду? Связной — кто? Если не пришел, что делать? Сколько ждать? Что потом делать? Понимаешь?

— Не совсем, — честно ответила Оля.

— Вот видишь. Тебя, например, не предупредили, что делать, если на явке окажется знакомый человек. Как реагировать? Ты выпуталась. Но это был я. А представь, что это твой товарищ по институту. Что говорить? Как себя вести? Все продумывай сама. До мелочей. Вернее, нет у нас мелочей. У нас все важное. От всего зависит, как ты выполнишь задание.

— Спасибо.

— Это мой долг. Предупредить. Научить. И… поверь мне… Все, что тебе скажут — вскользь, мимоходом, может оказаться очень важно для тебя. Даже если тебе показалось, что это ерунда. И наоборот. Все, что говоришь ты, — запомнится другими.

— Наверное, вы правы.

— Прав, не сомневайся. Удачи тебе. И самое последнее. Не вздумай навестить Анну Семеновну. Тебя там пасут.

Это было попадание в «десятку»: именно к ней хотела заглянуть Оля в надежде на весточку от дяди Николая.

«Что-то вот-вот случится, — подумала девушка. — Не зря со мной завел этот разговор Олег Михайлович. Все как-то взаимосвязано, только непонятно как».

Выйдя от Олега Михайловича, Оля подумала, что у него одного она могла спросить про профессора.

«Нет, это подло. И не мое дело».

Через неделю куратор пригласил ее к себе.

— Ну что ж. Думаю, вам пора выходить на оперативные просторы. Собирайтесь с духом. На днях поедете в Москву.

Отъезд откладывали и откладывали, и у Оли потянулись долгие томительные дни, которые она проводила в беседах с профессором.

— Я хочу дать вам задание на завтра.

— Да, конечно.

— Напишите название всех известных вам немецких городов. Мы обсудим те из них, где я бывал.

«Давно бы так», — подумала Оля, но промолчала: в этот момент она поняла, что уедет через пару часов.

— И еще я хотел бы попросить вас. Если вы когда-нибудь попадете на мою многострадальную родину, ну, вдруг, дайте, пожалуйста, объявление в воскресную берлинскую газету.

— Какое? — с готовностью отозвалась Оля.

— Продам одноствольное охотничье ружье в хорошем состоянии. Для абонентского ящика 246.

— Продам… — повторила Оля.

— Именно так. Моя жена будет знать, что я жив и здоров.

— Вы всех об этом просите? — наивно спросила Оля.

— Да, — кротко ответил профессор. — Надеюсь, что моя дорогая женушка не так сильно волнуется за меня.

— А почему вы не попросите руководство связаться с ней? Или перевезти ее сюда? — удивилась Оля.

— Я буду слишком уязвим. Вернемся к заданию…

Ближе к ночи за Олей приехали.

— Забудь всех, кого ты видела на базе, — это было первое, что она услышала в машине, усаживаясь на заднее сиденье рядом с незнакомцем. — Завтра утром начнем работать. Машину водишь?

— Да. В городе не пробовала.

— Садись за руль. Дорога пустая.

Через пару километров эксперимент прекратили.

— Ты, наверное, танк водила на полигоне, — ворчал мужчина. — Ладно. Доработаем.

Квартира, в которую поселили Олю, находилась в самом центре Москвы.

— Выход запрещен. На лестнице дежурят наши люди. Телефоном пользоваться нельзя. Располагайся. У нас есть ключи от квартиры. Если кто-то позвонит в дверь, не открывай. Пока все.

Через пару дней Оля сообразила, что весь подъезд занят ей подобными. Потому-то и дежурят на лестнице два товарища. И закрывается подъезд на ночь.

Поздно вечером Оля водила машину с инструктором по улицам Москвы. На рассвете каталась на велосипеде.

— Не бойся. У них там хорошие дамские велики. Главное, держи равновесие и следи за юбкой, — учил мужчина средних лет. — Продукты и детишек возят впереди.

Однажды днем дверь открыл незнакомый мужчина.

— Здравствуй, Оля. Я — Дербент. Будем знакомы.

— Э-э… В каком смысле — Дербент? — уточнила Оля.

— Ты с этого дня — Ландыш. Это твой оперативный псевдоним, и позывной, и пароль для связи.

— Я поняла.

— Вот и хорошо. Тебе скоро предстоит командировка за границу, — продолжил мужчина, присаживаясь на диван и знаком разрешая Оле сесть на стул напротив себя.

— Уже? — ахнула девушка.

— Тебе повезло: поедешь легально, по настоящим документам. Суть задания узнаешь по дороге. Я не в курсе. Мне важно, чтобы ты посмотрела на тамошнюю жизнь, примерилась, так сказать. Это, кстати, редкая удача. Через месяц-полтора вернешься, и мы начнем работать…Определим твой профиль деятельности.

Оля молчала.

— Keine Antwort ist auch eine Antwort[7], — констатировал Дербент.

Через два дня Оля ехала в поезде вместе с симпатичной парой из посольства в Берлине: Ангелиной Васильевной и Дмитрием Трофимовичем. Оле прикрепили накладную косу. Она ехала в двухместном купе с женщиной. Днем у них сидел Дмитрий Трофимович.

— У тебя, Оля, есть возможность присмотреться. Паспорт у тебя дипломатический. Так что ни те ни другие трогать не будут, — утешала ее женщина.

— Не забывай, — продолжал мысль жены Дмитрий Трофимович. — Ты едешь работать секретаршей. Языка толком не знаешь. Все время смотри то на меня, то на жену. И ничему не удивляйся. Внешне, я имею в виду.

— Да. Хорошо, — лепетала Оля.

— Я тебя одену по-человечески, и ты поедешь дальше. В посольстве будешь жить у нас. И не высовывайся. Чем меньше людей тебя видят, тем тебе же лучше.

— Да, — снова кивала головой Оля. — А куда…

— Обсудим на месте. Сейчас не время.

Белоруссию проехали ночью. Днем в Бресте выходили на вокзал, пока меняли колеса.

— А почему у нас такая нестыковка с Европой? — спрашивала Оля, недоумевая.

— Стратегический маневр, детка, — дипломат откровенно смеялся. — Надежда, что ИМ будет трудно.

ОНИ — это Оля уже поняла, это немцы.

— Именно немцы, детка, — сто раз повторили Ангелина Васильевна и Дмитрий Трофимович. — Фашисты — это плохо. Немцы — это корректно и грамотно. Никогда не ошибайся.

Советские пограничники с огромной собакой бодро пробежали по вагону. К ним в купе заглянули на мгновение.

— Помощь нужна? — спросил офицер. — Всего доброго!

— Имей в виду, Оля, — объясняла Ангелина Васильевна, — мы разные ведомства. Помощь они тебе оказывать не будут. Только самую примитивную — бинт и вата. Но всегда делаем вид, что «дружим». По закону нас никто досматривать не имеет права. Только если собака след возьмет.

— И что тогда? — Оля слушала, затаив дыхание.

— Наши просто спросят, что это вы такое «вкусное» везете, и напишут в докладной своему начальству. А они пропустят, но устроят каверзу по дороге. Поэтому надо быть начеку. И еще. Купе нельзя оставлять. Могут подбросить что-нибудь: листовки, письма, оружие. Что угодно. А потом полетят ноты и будут разборки. И нас как минимум больше не выпустят из Союза. А то и из партии погонят.

— Жуть какая!

— Да. Не говори. Но мы привыкли. Теперь поляки. Эти не очень страшны, но злы на нас. Не обращай внимания.

Поляки по их вагону прошли быстро. Теперь окно было завешано. В купе был полумрак.

— Могут и камень бросить. Сиди тихо.

Перед Варшавой пересаживались в другой поезд.

— Понимаешь, между двумя скорыми почти сутки. Деваться нам некуда. Можно, конечно, в посольство, но это неудобно. И внимание привлекает. Так мы приспособились здесь выходить. Смотри, как у проводника рожа вытянется. Товарищ из органов. Сказать ничего не может. Выходи. Поезд через три минуты.

— А билеты?

— Передадут на перроне. Ты и не заметишь.

Вместе с ними вышли еще двое мужчин и торопливо перебежали в стоящий напротив вагон. Поезд был чистый, но очень странный: узкие коридоры, малюсенькие купе.

— А как же тут можно поместиться? — удивилась Оля.

— Это называется польский СВ. Две или три полки друг над другом. Мы с тобой вдвоем будем. Располагайся.

— А почему нельзя сразу в Берлин ехать? — удивилась она.

— Потому что берлинский поезд тщательней досматривают.

— А кто эти мужчины, которые с нами вышли? — продолжала расспросы Оля.

— Это дипкурьеры, — сообщила женщина. — Мы их прикрываем.

— А я думала, меня, — рассмеялась Оля.

— И тебя, конечно.

— Ангелина Васильевна! Нам еще долго добираться?

— Почти сутки. Поезд пассажирский. Идет со всеми остановками. У нас впереди сплошные пограничники. Будь внимательна. Сейчас снова поляки, потом два раза немцы. Вот они — ревностные служаки.

— Но у нас ведь…

— Да. Но провокации не исключены. Что бы ни случилось — не вмешивайся. Говори только по-русски. Поняла? Хорошо.

Первые немецкие пограничники были спокойны. Ангелина Васильевна поднесла палец к губам, когда они вышли. После объяснила.

— Молчи. Они могут вернуться или стоять подслушивать.

Оля закивала головой: это она понимала хорошо. И снова смотрела в окно. Два странных поезда проплыли мимо них. Из окон выглядывали молодые веселые лица.

— Это репатрианты, — рассказала Ангелина Васильевна. — Возвращаются на родину через двести лет. Смешно? Но они едут.

— А кто они?

— В основном приграничные немцы из колонистов и наши прибалты. Хочется людям стрелять в братьев. Ничего не поделаешь.

Еще через шесть часов пришли совершенно другие пограничники. В вагоне их интересовали только русские.

— Это ваша дочь? — спросил пограничник у Ангелины Васильевны.

И тут началось. До той минуты сдержанная и интеллигентная на вид женщина расхохоталась, замахала руками.

— С ума сойти! Да я молодая женщина. Муж, конечно, староват. Но я! Ой, не могу!

Это был концерт. Оля переводила взгляд с Ангелины Васильевны на Дмитрия Трофимовича в полном недоумении.

— Фрау! Вы как всегда очаровательны. Хорошего пути!

Офицер козырнул, и пограничники вышли из купе. Ангелина Васильевна снова превратилась в строгую даму.

— Они запомнят только мою выходку. Тем более что они нас вот так себе и представляют.

— Ты была бесподобна, — покорно улыбнулся Дмитрий Трофимович.

«Ну и дела, — думала Оля. — Я бы никогда не догадалась».

В Берлин прибыли рано утром. Ворота посольства на мгновение открылись и снова с лязгом захлопнулись.

— Дамы, вы к себе, я на доклад, — помогая жене выйти, сообщил Дмитрий Трофимович.

— Дорогу найдем, не волнуйся, — Ангелина Васильевна снова, в который раз, превратилась в другую женщину — радушную хозяйку.

— Ольга, пять минут тебе на душ. Желтый халатик для тебя. Косу сними аккуратно, еще пригодится.

После обеда, который в судках принес Дмитрий Трофимович, начался инструктаж.

— Итак. У тебя, детка, простая задача… для опытного человека. Думаю, ты справишься, — начал Дмитрий Трофимович.

Оля промолчала.

— В Германии живет наш человек — Густав Шварцпин. Он владелец фотоателье. Главное, что наш человек — радист, у него в доме — рация. Ты понимаешь, как это важно?

— Она понимает. Продолжай, — проговорила Ангелина Васильевна.

— Мы редко навещаем его. В последнее время он очень подавлен. Это уже бросается в глаза. Твоя задача — оценить его состояние, взбодрить и понять, чем ему можно помочь. Вот все так просто.

— И кто я ему? — уточнила Оля.

— Хороший вопрос. Есть варианты. По возрасту ты или сестра, или невеста. Что лучше — не знаю, — так же спокойно продолжал мужчина. — Выбор за тобой.

— Я тебе помогу, — вкрадчиво начала Ангелина Васильевна, чей темперамент, видимо, не позволял так долго слушать и молчать. — У тебя есть сестра или брат? Я знаю, что нет. Ты росла с кем-то из сверстников в близкой дружбе? Тоже нет. Тогда тебе подойдет только роль невесты.

Оля вопросительно посмотрела на женщину.

— Все просто. Понимаешь, в отношениях брата с сестрой есть много нюансов, которые хорошо видны со стороны. Сыграть это трудно. Другое дело — невеста.

— Хорошо, — согласилась Оля. — А почему он один?

— Так получилось. Супружеской пары в тот момент не было. Ателье раньше принадлежало еврею. Мы ему незаметно помогли уехать в Штаты, и никого, кроме Густава, в этот момент не оказалось, — терпеливо пояснил Дмитрий Трофимович.

Оля покивала.

— С этого момента ты — Моника Шеринг. Твоя легенда. Жила и воспитывалась у тети с дядей в Швейцарии. Помогала им по хозяйству. У тебя будут настоящие документы оттуда. Ты немка. Дед был врачом, дядя — хозяин гостиницы в горах. Да. Еще. Густав — инвалид, страдает полиомиелитом, — отрывисто говорил Дмитрий Трофимович. — Что еще?

— Я не могу его бросить. В брак вступить не спешу, помолвку не разрываю. Дядя души не чает в Густаве. Правильно? — начала фантазировать Оля.

— Да. Хорошо. — Дмитрий Трофимович задумался. — У тебя сутки на сборы. Задавай вопросы. Продумывай детали.

— Дядя и тетя существуют на самом деле? — уточнила Оля.

— Да. Дадим фотографии. Им покажут твою. Но это на крайний случай. Теперь о Густаве. Ему непросто жить одному. Мы это все понимаем. Не обещай ему много. Но приободри. Если поймешь, что он совсем плох, будем что-то делать.

— Говорить надо только на немецком. Даже наедине. Запомни, если он сорвется, у нас будут проблемы, — продолжал Дмитрий Трофимович.

— Он вас знает?

— Нет. Что ты. Мы — дипломаты. С ним общаются другие люди, и не просто редко, а очень редко. Последний год за ним просто наблюдали.

— А если так. Он подавлен, потому что хотел бы служить рейху, — предложила Оля.

— Хорошо, — поддакнул Дмитрий Трофимович. — Что еще?

— В детстве мечтал быть офицером. Где он рос?

— В Германии. Ездил с родителями к вам в гостиницу. Она типа санатория для больных туберкулезом. Мы еще поговорим об этом. Твоя семья — этнические немцы. И ты такая верная немецкому духу девушка. Как-то так, — подытожил Дмитрий Трофимович. — А теперь отдыхаем. Завтра у нас трудный день.

— Может, надо написать ему письмо или открытку? — предложила Оля. — Я же не могу свалиться как снег на голову.

— Согласен. Но лучше телеграмму. Я сам пошлю, но от твоего имени. Нет, лучше ты, Ангелина. Дойдет в день твоего приезда.

— Он не встретит меня на вокзале? — Оля не представляла, как пойдет к «жениху» одна.

— Он не сможет. Ложись спать. — Ангелина Васильевна улыбнулась и ушла в спальню.

Ворочаясь на жестком диване, Оля задавала себе бесконечные вопросы. Утром, нацепив косу, она с Ангелиной Васильевной пошла в магазин.

— Видишь, вон то здание почти напротив, окна на последнем этаже? Голову не поднимай. Оттуда за нами наблюдают день и ночь. Так что иди и чуть-чуть прихрамывай. А в магазине молчи. Кто-нибудь за нами обязательно пойдет.

— Я поняла, — прошептала Оля.

— Денег нам с тобой выделили немного, а одеться надо. Начнем с белья.

И понеслось: темное платье с воротничком, юбка, блузка, кофточка, еще одна теплая и легкое то ли пальто, то ли плащ. Трусы, бюстгальтер, ночную рубашку, халатик, чулки тоже пришлось купить.

— Теперь туфли, тапочки. Сумку я тебе свою отдам. А то ты вся в новом получаешься. За дорогу, конечно, изомнешься.

В подарок «жениху» из закромов достали папиросы, кофе и шоколад.

— У меня есть два колокольчика. Подаришь детям или оставишь Густаву.

Днем снова обсуждали поездку.

— Так, Моника. Ты теперь только Моника. Привыкай. Не говори лишнего. Восторгайся закатом, детьми…

— А где я буду жить? — перебила Ангелину Васильевну Оля. — У жениха как-то неудобно.

— Да… Правда. Пусть он снимет для тебя комнату у фрау, которая убирается у него. Больше двух марок за ночь не соглашайся. Немцы очень чутко к этому относятся.

— Сколько я пробуду у Густава?

— Недели две максимум. Скорее всего, дней десять. Теперь обсудим выход.

Дмитрий Трофимович сделал паузу.

— Сегодня среда. Завтра четверг. Рассчитай, сколько времени тебе понадобится на поездку. Ты должна быть в Берне с двенадцати до тринадцати часов через воскресенье. Возможно, тебе лучше приехать в субботу. О гостинице скажу позже. Ты должна сесть на третью скамейку от магазина с часами в витрине, — Дмитрий Трофимович ткнул пальцем в карту. — И ты будешь читать вот этот журнал. К тебе подойдет мужчина и спросит: «Фрейлейн не знает, который час?» Ответ: «Мои часы спешат». После этого он назовет тебя по имени и передаст привет от тети. Поняла?

— Да. А если он не придет? — уточнила Оля, помня наставления Олега Михайловича.

— Вернешься в гостиницу. И снова придешь уже во вторник в то же время с тем же журналом. Пароль тот же.

— Хорошо. А если и во вторник никто не придет? Я могу позвонить вам, например?

— Ни в коем случае! Мы расстанемся с тобой навсегда завтра утром. Кстати, отдай свой паспорт.

— Ангелина Васильевна! Пожалуйста, — очень жалобно проговорила Оля. — Поймите меня. Если никто не придет, что мне делать?

Супруги переглянулись.

— Девочка права. Давай думать, — сказала Ангелина. — Моника, свари нам кофе, пожалуйста.

Дмитрий Трофимович оделся и ушел, а Ангелина Васильевна усадила Олю на диван рядом с собой.

— Ты уже была с мужчиной? — спросила она, как только за мужем захлопнулась дверь. — Нет? Я так и думала. Не форсируй событий с Густавом. Если поймешь, что ЭТОГО не избежать, я положила тебе в пудреницу сама понимаешь что.

— Я не умею, — густо покраснев, сказала Оля, не добавляя, что именно.

— Не волнуйся. Это умеют все мужчины. Постарайся, конечно, обойтись двумя-тремя поцелуями в щеку. Теперь о запасном варианте. Никто не пришел и во вторник. Маловероятно, но допустим. В гостинице не живи дольше трех дней. Перебирайся в Женеву. Там найдешь маленький магазинчик ковров. Мы покажем тебе на карте, где именно. Спроси хозяина. Скажешь ему: «Мы с мамой заказали ковер для спальни. Нет ли у вас такого же еще. Мне хочется взглянуть на цвет». И положи записку с названием своего отеля. Хозяин должен ответить: «Ковер еще не привезли. Но у нас есть почти такой же. Я вам позвоню». Все. Ты уходишь в гостиницу. Обедаешь в отеле. На тебя выйдут. Поняла? Повтори.

Оля повторила.

— Хорошо. Только помни, что это крайний случай. И никому про это не рассказывай. Дмитрий Трофимович, вообще, считает, что я зря тебе дала этот выход.

— А как меня отправят обратно? — мысль у Оли работала только в направлении «домой».

— Этого я не знаю. Я бы с радостью отвезла тебя обратно сама, но это невозможно. Ты лучше спроси, как доберешься до Густава?

— На поезде, — простодушно ответила Оля, чье сердце выпрыгивало из груди после этого вопроса.

— Не совсем. Мы вывезем тебя из посольства в багажнике машины. Да-да. Доедем до бензозаправки, там ты выйдешь, доберешься до станции. Может быть, найдешь такси. Купишь билет и поедешь в поезде. Имей в виду, мы отвезем тебя в обратном направлении, ты проедешь Берлин и поедешь дальше.

— Когда?

— Завтра утром. Ложись спать пораньше. Дмитрий Трофимович скоро вернется.

Ночь перед отъездом Оля провела в полудреме, бесконечно повторяя про себя пароли. У нее возникали все новые вопросы, на которые, она чувствовала, нет ответов.

Утром она послушно легла в багажник, стараясь не помять юбку, чтобы через двадцать минут вылезти оттуда и отправиться на станцию с небольшим чемоданчиком и сумкой в руках.

В Гордендорфе был крохотный вокзальчик, скорее станция. Метров восемьсот до фотоателье Оля шла, с трудом переставляя ноги, пропустив почтальона, который, она верила, нес ее телеграмму жениху.

— Густав, — тихо окликнула она худощавого мужчину неопределенного возраста, который стоял в дверях фотоателье. — А вот и я. Ты рад Монике?

— Заходи, дорогая. Я бы встретил тебя, но…

— Привет от дяди. Он очень скучает.

— Ему лучше? Мне казалось, он болел?

Это был пароль.

— Ты удачно приехала. У нас затишье. Привезла задание или опять контроль? — Густав провел Олю в ателье, по дороге зажигая бра и настольную лампу.

— У тебя очень мило. Не хватает только свастики на окнах. Какой контроль? Посмотри на меня. От тебя ждут полезных сведений. Интересуются, что у тебя нового.

Оля сочиняла на ходу. Густав был таким угрюмым и неприветливым, что слова застревали в горле.

— Дорогой! А где я буду ночевать? — пытаясь казаться беспечной и веселой, спросила Оля.

— Разве у меня нельзя? — Густав так удивился, что даже лицо разгладилось и помолодело — теперь на вид ему было лет тридцать.

— Я же твоя невеста, а не жена. У нас пара часов до темноты. Фрау, которая у тебя убирает, может сдать мне комнату?

— Не знаю. У нее два внука, сын на фронте, невестка сбежала.

— Сходи к ней, попроси. А сейчас слушай. Мы помолвлены с детства…

— Хорошо.

Оля подробно пересказала ему всю легенду.

— Теперь ты. Слушаю.

Густав говорил сбивчиво и неохотно. Он нервничал.

— Ты должен быть радостным. К тебе приехала невеста. Кстати, мне скоро двадцать два года. День рожденья — семнадцатого марта. А у тебя?

— Двадцатого февраля. Мне тридцать лет. Моника, я устал. Мне все надоело. Зачем меня здесь держат? Это невыносимо.

— Ты бы предпочел взрывать мосты?

Густав кивнул.

— Я тебя понимаю. Но ты нужен здесь. Это важно. И ты должен стоять как скала. Густав, я приехала не на одну ночь. Может, отложим разговоры? Я хочу спать.

— Да-да, конечно. Я сейчас. Знаешь, вам всем хорошо говорить. А я…

— А ты фотографируешь офицеров, которые уезжают на фронт, — продолжила фразу Оля. — Ты должен все узнавать про них. Да-да. Ведь любой из них может дать ценную информацию. Я уж не говорю о «пианино».

— Ладно. Иду к фрау Юте.

Пожилая женщина откликнулась сразу, и даже сама пришла за Моникой.

— О! Фрейлейн такая милая. Герр Шварцпин, наверное, счастлив. У меня есть комната сына, вы можете ночевать в ней. Две марки? Это чудесно. Пойдемте, дорогая. Мои внуки уже ждут вас. Хотите чаю?

— Благодарю вас, фрау Юта. Только спать. И, если позволите, я умоюсь. У меня все есть, а дорогой Густав даст мне полотенце.

— Не волнуйтесь, дорогая Моника. Можно я буду вас так называть? Полотенце у меня найдется. Это так трогательно — приехать к жениху…

И уже по дороге фрау Юта добавила:

— Конечно, это ваш жених. Но вы правильно делаете, что ночуете у меня. Мужчины такие…

— Я дала слово тете. Слово немецкой девушки — это алмаз, не правда ли?

— Милая, — прошептала фрау Юта. — Это так правильно.

…В маленьком домике фрау Юты все сверкало чистотой, порядок был идеальным.

— Это дом моего покойного свекра. Пойду уложу внуков, а вы пока переодевайтесь. Это комната сына. Она ждет его. Мой бедный мальчик остался один. Эта шлюха сбежала от него с офицером, и мальчиков бросила.

— О-о! Это ужасно! Можно я поцелую ваших мальчиков перед сном?

Оля повозилась с детьми, пообещала им подарки, если они быстро заснут.

— Дети любят вас, — растроганно произнесла фрау Юта.

— Ах! Я так люблю малышей. А ваши внуки просто чудо.

Ольга разыграла сцену, которую сто раз видела в детстве. Вот так же всплескивала руками дорогая Матильдочка. Потом, правда, перестала, превратившись в усталую и больную Матрену, сиротливую и одинокую в своей вечной печали по незадавшейся жизни.

— Я привезла с собой мыло, но не взяла полотенце, — сообщила Оля.

— Я уже нагрела вам воду. Вы можете искупаться. Полотенце я повесила.

— О, спасибо. Мне нужно совсем немного воды. Простите, что побеспокоила вас.

В чудесном халатике поверх рубашки Оля вышла из ванной и прошла к себе.

«Надо поставить стул перед дверью, чтобы “добрая” фрау не пришла ночью».

Уснула Оля мгновенно и проснулась от детской возни в коридоре.

— Фрейлейн Моника, просыпайтесь. Бабушка ждет вас завтракать.

— Я сейчас, милые дети.

Оля подарила каждому мальчугану по плитке шоколада и пошла к дому Густава, раздираемая самыми противоречивыми чувствами.

— Уже ела? — угрюмо спросил «жених».

— Нет, дорогой. У тебя что-нибудь есть?

— Яйца. Я их ненавижу.

— А где булочная? Пойду куплю что-нибудь. Я привезла кофе, шоколад и папиросы.

— О-о, я так вчера хотел курить.

— Только после завтрака, дорогой, — тоном настоящей невесты произнесла Оля, и направилась к булочнику, а от него к молочнику.

Завтракали в молчании. Мимо окон прошли офицеры.

— У нас тут есть дом отдыха. Офицеры приезжают на две недели. Но они не хотят фотографироваться, хоть убей. Я теряю время, деньги…

— Мы их позовем на обратном пути. Уверена, они захотят послать домой свои фотографии. Ты умеешь делать фон? Вид города, например?

— Я все умею. Но эти ублюдки любят фотографироваться и уезжать. А их друзья просят передать им карточки. И ни слова про деньги.

— У нас все получится. Сколько ты берешь за фотографию?

— Три марки. Им кажется это дорого…

— Делай при них, они раскошелятся. Я уверена.

Оля зазвала офицеров, которые согласились на групповую фотографию по три марки с каждого. Потом они с удовольствием выпили кофе, который любезно предложила хозяйка.

— Уверена, вам понравится, — ворковала девушка. — Вы такие симпатичные. Еще кофе?

— Из рук милой фрейлейн я выпил бы даже керосин, — галантно ответил офицер постарше. — Но ваш кофе выше всяких похвал. И печенье тоже.

— Печенье пекут в соседней кондитерской специально для моего Густава. Ему всегда хочется угодить господам офицерам.

— Это похвально.

— Густав хотел быть пилотом. Но болезни, увы, никого не щадят, — грустно констатировала Оля. — Поэтому он стал фотографом. Ведь так приятно радовать людей.

Офицеры с удовольствием общались с Ольгой — это вам не угрюмый калека.

— Кстати, — продолжала щебетать Оля. — По выходным Густав фотографирует господ офицеров со скидкой. Приходите и приводите своих дам. Густав, дорогой, ты скоро?

Фотографии получились хорошими.

— Я советую вам подписать их с обратной стороны, — рассматривая карточки, произнесла Оля.

Имена и фамилии каждого, и даже воинская часть одного из них, отпечатались на промокательной бумаге.

— Что ж, Густав. Двенадцать марок и хороший улов. Вот этот с края — служит в Силезии. Он большой любитель карт и выпивки.

— И что? — усмехнулся Густав.

— Ничего. Только все это может пригодиться. У тебя есть микропленка? А негатив уничтожь, когда они уедут. Думаю, надо спрашивать, как поступать с негативами. Чтоб у них не было разных мыслей на твой счет.

— Негативы смывают, к твоему сведению. Улов! Ты знаешь, сколько стоят реактивы? А налоги? Кофе?

— Они придут еще. Я уверена. По одному.

— Не сомневаюсь. Чтобы увидеть мою милую невесту.

Жизнь закружилась. Офицеры стали фотографироваться все чаще.

Ольга предложила фотографировать их надписи в углу изображения.

— Густав, ты же можешь. Они напишут на листе бумаги: «Дорогой жене от любящего ее Фрица». Лучше с фамилией. Дольше, но дороже. Им понравится, я уверена.

И офицерам действительно понравилось. А у Густава появилась целая картотека, которую по вечерам он переснимал на микропленку.

В последний день пребывания Оля попросила Густава сфотографировать внуков фрау Юты.

— Это подарок, дорогая фрау.

— О-о, милая Моника, — восхитилась немка. — Вы сама доброта. Я пошлю снимки их отцу. Он будет счастлив.

— Вы позволите мне взять их фотографию с собой? — умильно попросила Оля. — Я так привязалась к малышам.

— Бог пошлет вам и господину Густаву много детей. Я уверена. Вы их заслужили.

До вокзала Олю провожал Густав.

— Не знаю, что теперь делать без тебя? — вздыхал он. — Я понимаю — это все игра. Но было так приятно…

— Мне тоже, дорогой.

— Я буду рад увидеть тебя снова.

Оля улыбнулась: через пару дней она надеялась быть в Москве. И навсегда забыть эту историю.

Первая поездка в Берн запомнилась Оле навсегда. Кто-то уже въехал по ее документам в Германию. Она просто «возвращалась домой». Пограничники с обеих сторон были весьма любезны.

— Что вы делали в Германии, фрейлейн Шеринг? — козырнув, спросил немец.

— Навещала жениха, — ласково улыбаясь, ответила Оля.

— Ему повезло. Его невеста — красивая девушка.

На швейцарской стороне все было проще: никто не спрашивает, почему девушка вернулась.

В Берн она приехала в субботу вечером. В гостинице — недалеко от вокзала — она сняла комнату и наконец смогла крепко заснуть, не боясь поползновений фрау Юты и ее любознательных внуков.

В воскресенье утром начал накрапывать дождь. К полудню он перешел в настоящий ливень. Зонтик, который Оле одолжили в гостинице, промок почти сразу. Сесть на скамейку? Об этом не могло быть и речи. Поэтому отсутствие господина — людей в городе вообще не было — ее не смутило.

«Дождусь вторника, не беда, — утешала себя Оля. — Всего два дня — и все закончится».

В понедельник она побродила по городу и очень рано легла спать.

Вторник был солнечным и ветреным. Оля прочитала весь журнал, но ни к двенадцати, ни к часу, и даже к половине второго, к ней никто не подошел. Еще утром она забрала чемодан из гостиницы и теперь мучительно соображала, что же ей делать.

— Поеду в Женеву. Ждать больше нельзя.

Через шесть часов она была уже во Французском кантоне. Снова гостиница, малюсенький номер, удивленный портье.

— Мадам сбежала от мужа? — уточнил он.

— От родни. Все считают меня ребенком. А я взрослый человек, и могу делать, что захочу, — капризно ответила она на французском.

Утром в среду она пошла искать магазин ковров.

«Я не спросила: на каком языке говорить, — с отчаянием подумала она. — Впрочем, все уверены, что я знаю только немецкий».

— Добрый день! — обратилась она к пожилому мужчине. — Мне нужен хозяин. Мы с мамой заказали у вас ковер для спальни.

Оля жестом показала, что ей надо написать.

Мужчина подал ей карандаш и подвинул стопку бумаги.

«Отель “Ференц”, № 303. Моника Шеринг», — написала она.

— Хорошо, фрейлейн Шеринг, — спокойно сказал хозяин.

— Хочу посмотреть цвет, — закончила Оля пароль, отодвигая бумагу от себя.

— Ковер еще не привезли. Но у нас есть почти такой же. Я вам позвоню, — мужчина отвечал спокойно и приветливо.

Оля ушла в гостиницу, где ее охватила настоящая паника.

«А если мне никто не позвонит? Что я буду делать? А как я узнаю, что это он звонит? А если я что-то перепутала? Нет. Я все сказала правильно. Но он успел вставить свои слова. Это что-то значило? Мы были не одни?»

Только в семь вечера в номере раздался телефонный звонок.

— Фрейлейн Шеринг? Я по поводу ковра. Вы бы не могли подойти к нам завтра в одиннадцать часов?

Без пяти одиннадцать Оля уже стояла перед магазином.

— Вы не знаете, который час? — спросил ее по-немецки мужчина.

Оля машинально поднесла руку к лицу: часов у нее не было.

— Мои спешат, но думаю…

— Хорошо, Моника, — прервал ее мужчина. — Видите кафе через дорогу? Идите туда. Закажите кофе и ждите меня.

Оля даже не пыталась пить кофе, сидя в ожидании господина, которого не успела даже толком разглядеть.

— Расплатитесь, — раздался голос над ней. — И идите направо от кафе. Не оборачивайтесь.

Оля четко выполнила команду, и уже через несколько минут вышагивала по улице, делая вид, что разглядывает витрины магазинов. Неожиданно из-за угла вышел мужчина и, взяв ее под руку, куда-то повел, имитируя беседу. Оля пару раз улыбнулась, стараясь придать лицу приветливо-радостное выражение. Господин неожиданно остановился и открыл перед нею дверь в каком-то доме, пропуская вперед.

«Хорошо, что я микропленки оставила в камере хранения, — успела подумать девушка, заходя в темный подъезд. — Если это ловушка — у меня ничего не найдут».

Они поднялись на третий этаж и зашли в какую-то квартиру. В ней царил полумрак: задернутые шторы почти не пропускали свет.

— Что ж, Моника, будем знакомиться. Я — Штерн. Это я должен был встретить вас в Берне.

— Я что-то сделала не так? — уточнила Оля, пытаясь рассмотреть Штерна.

— Нет. Все в точности. Но у нас случились неприятности. Мне надо было убедиться, что за тобой не следят.

Оля облегченно вздохнула.

— Откуда ты знаешь про магазин ковров?

— Мне сказала Ангелина…

Смешно было выговаривать русское имя и отчество на немецком.

— Ангел. Понятно. Я не знал об этом. И был удивлен. Хорошо. О твоем задании поговорим позже.

— Да… я…

— Извини, что перебиваю, Моника. Сейчас важно другое. Ангел переправила тебя лично?

— Да. С мужем и дипкурьерами.

— С вами еще кто-то ехал? — Штерн был настойчив.

— Думаю, что нет. Потому что нас встречали две машины из посольства, и Ангел сказала, что прикрывает курьеров, ну и меня.

— Это дословно?

— Да.

— Хорошо. Ты сохранила журнал?

— Конечно. Он в гостинице.

Оля окончательно успокоилась: тот, кто знал о журнале, был явно «свой» человек.

— Отдашь мне. Сейчас пойдешь в гостиницу. Соберись, расплатись, вызови такси. Поедешь вот по этому адресу, — Штерн протянул ей клочок бумаги с адресом. — Я встречу тебя там.

— Если вас не будет на месте? — уточнила Оля.

— Тогда долго копайся в сумке, как будто ищешь деньги. Не волнуйся, я буду на месте. Ты должна уложиться в сорок пять минут. Деньги есть?

— Двадцать четыре франка, — отрапортовала Оля.

— Вот тебе еще двадцать. Иди.

Оля старалась не бежать до гостиницы, удавалось ей это с трудом. Через сорок минут господин Штерн высадил ее из такси, и они зашли в какой-то двор, чтобы выйти на другую улицу и через десять минут снова оказаться в той же квартире.

— Журнал! — потребовал мужчина и стал торопливо его листать.

Он, видимо, нашел то, что искал, и удовлетворенно откинулся в кресле.

— У нас провал, — спокойно сообщил он Оле. — И мы не можем понять, что именно привело к нему.

Оля молчала. Она не совсем понимала, какое отношение это имело к ней…

— Вы должны были переправить меня на родину, — наконец решилась сказать она.

— О-о! Это теперь почти невозможно. Увы, моя девочка. Пока мы не знаем, что случилось, мы должны затаиться. Кроме того, как ты понимаешь, мы провалили задание. Центр ждет информацию, а не наши оправдания.

Оля вопросительно посмотрела на Штерна. Сейчас он не казался ей таким бравым как утром.

— Буду краток. Параллельно с тобой были заброшены еще двое. Как? Не знаю. Один из них должен был в Берлине получить бумаги от нашего агента и положить их в тайник. Больше ничего. Только Ангел лично знала агента. Тайник был мой, и очень надежный. Агент мог бы воспользоваться им сам, но раньше мы никогда так не рисковали. Ангел контролировала процесс. Это было ее решение. Перед самой встречей она, вероятно, увидела слежку. «Вели» новичка. И она выпрыгнула из окна магазина, где вела наблюдение за ними. Наш агент успел скрыться.

— Боже!

— В Центре уже знают о ее смерти. Но никаких объяснений мы им дать не можем. А главное, нет документов и ясности — за кем все-таки следили.

— Может, ее кто-то толкнул? — высказала предположение Оля.

— Исключено. Она разбила окно коленом. Агент, видимо, поднял голову, увидел ее и ушел. А она выбросилась из окна. Я знаю подробности из полицейской сводки, и от ее мужа, который ждал ее в машине. Он стал наблюдать за связным. Потом «передал» его нам.

— И что?

— Парень или абсолютный дурак, или его перевербовали. За ним ходят до сих пор. Он становится крайне опасен… для нас.

Мужчина замолчал.

— Ты обучалась в группе? — неожиданно спросил Штерн.

— Одна. Но люди там еще были. Мужчины, судя по запаху.

— У меня была надежда, что ты знаешь хоть кого-то и сможешь опознать. Хорошо. Сегодня отдыхай. Завтра утром мы поедем к границе. Чемодан возьмешь с собой. Кофе и галеты на кухне.

После ухода Штерна Оля впала в оцепенение. Она не могла представить, что Ангелины Васильевны больше нет.

«Как ей, наверное, было страшно, — думала девушка, — и больно. Бедный Дмитрий Трофимович. Он остался один. Они были такими дружелюбными, такими заботливыми…»

На рассвете за Олей зашел Штерн, и они выехали из Женевы. И ехали, почти не останавливаясь, весь день.

— Констанц — приграничный город. Здесь можно переходить почти бесконтрольно. Встреча была в Берлине. А теперь парень переехал сюда. Я покажу тебе его. Может, он клюнет на тебя. А я попробую отвлечь его «друзей». Улыбнись ему, но не переигрывай. Иначе еще и тебя придется выпутывать.

Довольно высокий парень шагал посередине улицы, привлекая внимание прохожих одеждой, слишком «взрослой» для него. За ним, не скрываясь, шли двое мужчин, от одного взгляда на которых хотелось перейти на другую сторону улицы.

— Сейчас он поравняется с машиной. Постарайся рассмотреть его. Мы отъедем на квартал, и ты пойдешь ему навстречу. Поняла? Что случилось?

— Я его знаю.

Оля наклонилась так, чтобы ее не было видно.

— Кто он? — тихо спросил Штерн, когда мужчины прошли мимо. — Не поднимай голову, они могут повернуться.

— Этот парень учился со мной в институте. Он был комсоргом. Я видела его пару раз. Его зовут… Миша. Да. Миша Лосев.

«Спасибо Олегу Михайловичу, — подумала Оля. — Даже об этом он предупредил меня».

— Уже лучше, — сказал Штерн, — Значит, из своих. Как он мог попасться? Думай, детка! Вы были где-то рядом. Вас учили одни и те же люди. Где он мог проколоться?

Они немного отъехали и вышли из машины. Ольга вдруг до мельчайших подробностей вспомнила и разговоры с Олегом Михайловичем, и занятия с профессором. И пока они прогуливались по скверу, Оля рассказывала.

— Немецким со мной занимался профессор из Германии. Думаю, «профессор» — это был псевдоним. На последнем занятии он попросил, если я вдруг попаду на его многострадальную родину…

— Так и сказал? — перебил Штерн.

— Да. Дословно. Надо было дать объявление для воскресной берлинской газеты из местной редакции того города, где я окажусь.

— Что именно? Не тяни.

— Продам одноствольное охотничье ружье в хорошем состоянии. Абонентский ящик 246. Профессор сказал, что так его дорогая женушка будет знать, что с ним все в порядке.

— Ты дала объявление?

— Нет.

— Почему?

— Много причин. Если честно, я и забыла про него. И профессор мне не нравился. И потом, какая женушка, если у него были амуры с буфетчицей?

— Ты рассказала своему куратору?

— Нет. В тот же день меня увезли с базы. Тайно. Понимаете? Никто не должен был знать об отъезде. Но буфетчица нас подслушивала. То есть она знала о дате отъезда. Это точно.

Штерн пожал плечами.

— Я спросила профессора, всех ли он просит об этом. И он сказал «да».

Оля понимала, что все еще не убедительна для Штерна.

— Скажите, — изменив тон, обратилась она к нему. — Вы слышите мой акцент?

— Однозначно. Поэтому ты здесь, а не, скажем, в Вене.

— А профессор не слышал. Не исправлял ошибки. Однажды я видела, как он обнимал нашу буфетчицу. И они о чем-то говорили. Господи! Я только сейчас сообразила: он же не знал русского. Как же они говорили?

— Допустим. Но это требует проверки. Сейчас поедем в гостиницу.

Сутки Оля изучала породы собак, о существовании которых она не имела ни малейшего представления еще вчера. Из гостиницы она не выходила. Штерн жил в другом месте и не показывался до вечера.

— Я кое-что уточнил. Ты была права. Оперативный псевдоним этого парня — Лось. Теперь о твоем задании. Ты поедешь в Берлин. С твоими документами это возможно. Завтра закрывается выставка собак. Будет много людей. Собак меньше. Вместе с билетом ты купишь каталог. Обойди всех декоративных собак и спрячь каталог во внутренний карман плаща. К тебе подойдет господин. Пароль: «Вы, кажется, уронили это?» и протянет тебе сложенный поперек каталог. Запомни, поперек, а не вдоль, что было бы удобней. Ответ: «Спасибо. Я и не заметила». Откроешь сумочку, и господин положит тебе в нее каталог. Он откланяется и уйдет. Вслед ему не смотри. Вообще пристально не смотри. Но постарайся запомнить. Через пару минут выйдешь и на такси уедешь на вокзал. На поезде доедешь до Женевы и положишь каталог в камеру хранения. Ключ отдашь мне в кафе на вокзале. Поняла? Ты должна успеть все сделать за один день.

— А если он не подойдет?

— Тогда пройдись пешком два квартала от выставки. Он может догнать тебя.

— А если не догонит?

— Тогда просто уезжай. И еще не заходи в кафе, не ешь в Берлине. И поменьше там говори. Документы положишь в верхний внутренний карман. Сумку после выставки не открывай. Деньги отсчитай заранее и положи в карман: справа — марки, слева — франки.

Оля едва заметно улыбнулась.

— Детка! В нашем деле мелочей нет. Запомни! Справа — марки, слева — франки. Все должно быть на автомате. Иначе ты запутаешься. Возникнут вопросы. Ты вызовешь ненужный интерес. Губы не крась. Все неяркое. Поняла?

— Да.

— Вопросы есть?

— Да. У меня в Женеве на вокзале остались микропленки…

— Что на них?

— Фотографии немецких офицеров. Образцы их почерка. Имена. Номер части или место службы.

— Хорошо-хорошо. Вернешься — обсудим.

В Берлин Оля выехала рано утром. В очередной раз пообщалась с пограничниками.

— Надолго в Берлин? — спросил немец в очках.

— Вечером вернусь обратно. Выставка собак уже закрывается.

— Если тебе нужен друг, заведи собаку[8]. Хотите купить щенка? — допытывался немец.

— Увы! Только полюбуюсь. Я обожаю собак!

— Счастливого пути, фрейлейн!

На выставке было действительно много людей. И, что не предусматривалось, закончились каталоги.

— Вам придется подождать, может быть, вынесут последние, — сообщили Оле в кассе. — Зато билет будет дешевле. Через три часа мы закрываемся.

«О ужас! — думала Оля, прохаживаясь возле кассы. — Что же делать?»

— Я уже побывал на выставке, не желаете каталог? — неожиданно обратился к ней мужчина. — В этот раз было мало охотничьих собак.

— Благодарю вас…

Мужчина приподнял шляпу в знак приветствия и ушел. А Оля стремглав бросилась к собакам. Обойдя круг, она спрятала каталог в карман и почти сразу услышала сзади голос:

— Вы, кажется, уронили это?

Тот же мужчина протягивал ей каталог, сложенный поперек.

— Спасибо. Я и не заметила.

Она открыла сумочку, куда мужчина и положил ей буклет.

Дрожащими пальцами Оля защелкнула замок сумки и побрела дальше. Окончательно она пришла в себя только в поезде.

«О, мой Бог! И как все правильно с деньгами и документами. Я бы прокололась на кассе. Спокойно. Только спокойно!»

Отдавая на вокзале Штерну ключ от камеры хранения, Оля была уже почти без сознания.

— Синяя машина справа, третья от столба. Садись на заднее сиденье, тебя отвезут. Вот ключ от квартиры.

Добравшись до уже знакомого места, с трудом открыв дверь, Оля бросилась на кровать и заснула, успев снять только обувь и платье. Она проснулась только на следующий день от запаха яичницы.

— Моника, у тебя десять минут. Жду тебя на кухне, — услышала она голос Штерна.

Смывая с себя ужас вчерашнего дня, Оля обретала спокойствие и уверенность.

— Поешь, — сказал Штерн, подвигая ей чашку кофе и тарелку. — Ты справилась отлично.

— Спасибо.

— Ты запомнила его лицо? — Штерн говорил таким тоном, будто речь шла о продавце мороженого, который обсчитал ребенка на копейку.

— О, да!

— Теперь ты его связная. Помни, никто, кроме тебя, не знает его лично. Ангел передала его тебе вместе с сумочкой. Светлая ей память!

— Значит, он узнал меня по сумочке? — Оля выстраивала в памяти вчерашнюю встречу.

— Все потом. Сейчас ешь.

С первым глотком кофе Оля поняла, как же она голодна.

— Почему Ангел отдала мне свою сумку? — спросила Оля, когда они перешли в комнату.

— Не знаю. Возможно, еще один опознавательный знак для меня. Эта сумка была ее талисманом. Пусть теперь будет твоим.

У Оли на глазах навернулись слезы.

— А как ее муж?

— Уехал в Москву. Это провал и для него тоже. Кстати, они не были мужем и женой. Он был ее прикрытием. Весьма удачным. Теперь о первом задании. Расскажи об этом парне.

— Густав действительно подавлен. Надеюсь, что немного взбодрила его.

— В чем дело? — Штерн рассматривал Ольгу, подмечая, как ей казалось, все в ее лице.

— Ему нужна жена, которая привлечет офицеров, отвлечет внимание от него. Хотя… в идеале лучше сестра, то есть свободная женщина. Ангел предложила мне на выбор две роли. Я выбрала невесту. Это была ошибка.

— Если Ангел не настаивала на сестре, значит, сомневалась сама. Сестру сыграть сложнее, поверь мне. Есть тонкости, очень заметные со стороны. Ты ведь не поняла, что Ангел — не жена Дмитрию? Вот видишь. Пленку мы переслали в Центр. Картежник из Силезии — ценный фрукт. Людские пороки — наш основной крючок.

Оля покивала.

— Теперь о Михаиле. Расскажи, что знаешь.

— Мало. Честолюбив. Нравится девушкам. Любил выступать с трибуны. Как попал к нам, не знаю, — вспоминала Оля свое счастливое время.

— Это характеристика любого из нас, с небольшими поправками. Добавь еще смелость и осторожность. Ты слышала о двойных агентах? Что ими движет? Честолюбие. Азарт.

— Возможно. Только я вот не такая…

— Ты еще себя не знаешь. Если бы не честолюбие, ты до сих пор спокойно училась бы в институте. Многие владеют языками, но боятся говорить. Скованны. Теряются. Ты из другого теста. И поверь — разведчиками рождаются. Потом… просто оттачивают свое мастерство. Вспомни Ангела. У нее было чутье. Она отказалась от этого Лося в Москве. Ее не послушали.

— А что с профессором? — решилась спросить Оля, хотя то, что было в Москве, уже не казалось ей актуальным.

— Проверяют. Очень осторожно. А вот с объявлением все оказалось просто. Человек приходит в редакцию. Ему, естественно, предлагают дать объявление и в местную газету. Ружье в Германии — вещь ценная. Многие захотят просто посмотреть, прицениться. Нет. Человек просит именно в столичную газету. Это вызывает подозрение. Он называет номер абонентского ящика. А это пароль. Его просят оставить свой адрес, он либо отказывается под предлогом того, что скоро уезжает, либо называет. Теперь представь, что объявление с паролем приходит в берлинскую редакцию. Агент узнает, что в такой-то город прибыл наш разведчик. Дальше дело техники.

— Не может быть! — удивилась Оля.

— За последний год было дано два таких объявления. Один человек бесследно пропал. А второго ты знаешь. Хороший улов. Задача Центра отследить связи профессора. Похоже, ты уловила самую суть. И он не просто вслепую дает информацию, а еще и пересылает подробную информацию.

— А как он вообще попал к нам? — Олю давно беспокоил этот вопрос.

— Самоход. То есть перебежчик. Такое иногда случается. Но обычно это коммунисты, подпольщики. А тут другое дело. Я не знаю подробностей. Важно другое — у горнила затаился враг. А разоблачают его с другой стороны. Да еще фактически ребенок, — Штерн грустно посмотрел на Олю.

— А что теперь будет со мной? — Оле, конечно, хотелось в Москву, теперь она мечтала об институте, о тихой жизни под боком у Анны Семеновны.

— Обратно тебе хода нет. Пока. Сейчас все границы усиленно контролируются. Ты, например, знаешь, что здесь объявлена мобилизация резервистов? Да-да. Четверть миллиона поставили под ружье. Охраняют Альпы. И даже поговаривают, что введут карточки на часть продовольствия. А нам надо разобраться с Лосем. Тебе легче, чем нам, выйти с ним на связь.

— Хорошо. Что я должна делать?

План господина Штерна был прост.

— Скорее всего, парень дал объявление, слежки не заметил, явка не состоялась, запасного выхода у него нет. Тут явный козырь у тебя: он зацепится за любого, кто вытащит его из этой передряги. Но! Не заметить, что за ним «хвост», сейчас уже просто невозможно. Значит, он или растерян, или уже работает на другую сторону. Предположим худшее. Он — предатель. Кого он может выдать? Нашего агента. Я имею в виду, что он уверил в этом своих новых хозяев. И они ждут, что, предположим, через одну-две недели снова появится агент. Это маловероятно. Потому что тогда его прятали бы где-нибудь на конспиративной квартире. Значит, они уверены, что Ангел и была нашим агентом. Тогда что остается?

— Что? — подала голос Оля.

— Они надеются, что мы сами выйдем на него. И правильно надеются. Нам ведь не нужны пресс-конференции с разоблачениями бывшего комсомольца.

— Он же ничего не знает…

— Не знает. Но на весь мир скажет, что его послали убить Адольфа или еще кого-нибудь. Понимаешь? Он же реальный человек. С биографией. Родителями. Друзьями. Институтом. Все будет правдиво.

— И что же делать?

— Его надо прощупать. Осторожно, чтобы не спугнуть. И сделаешь это ты.

В большинстве пивных существует негласное правило: мужчинам за пользование туалетом надо заказать кружку пива. Женщин пускают бесплатно.

— Сегодня я не пущу ее по нужде, а завтра она не отпустит ко мне своего мужа, — смеялись между собой владельцы пивных.

В маленьком приграничном городке, куда вернулся Миша, было много пивных. Иногда он заходил в одну из них — самую, по его мнению, дешевую. Деньги у него давно кончились. И Миша по дешевке продавал с себя одежду. Слежку за собой он обнаружил, только когда какая-то фрау выбросилась из окна. Он даже не понял, что это имело к нему прямое отношение. Но после два мужика неотступно начали ходить за ним. Оторваться от них ему не удавалось. Он заходил в проходной двор, но один из них уже шел ему навстречу. Он прятался в магазинах, кинотеатрах — все было безрезультатно. Миша приехал в этот городок, потому что отсюда начал свою неудавшуюся миссию. Он уже тысячу раз проклял свою глупую доверчивость. Его так ловко «обработали» в институте, что, только подписывая документы, он до конца понял, во что ввязался.

Язык он знал с детства — его бабка по матери была из прибалтийских немцев. Он и в Германию въехал как репатриант. И всего-то надо было встретиться с каким-то дядькой и забрать у него какие-то бумаги, после чего вернуться на исходную точку. Что проще? Но с самого начала все пошло не так. Теперь у Миши оставалась смутная надежда, что когда-нибудь эти «топтуны» отвяжутся и он начнет искать родственников бабушки, чей адрес — такой же относительный, как и их настоящая фамилия, — он помнил с детства.

В пивную Михаил пришел к вечеру. Запах колбасы и сосисок сводил его с ума. Есть на улице было дешевле, но горчица, которой щедро поливали сосиску, могла испачкать пальто, под которым уже ничего, кроме рубашки и брюк, не было. Перед ним поставили дымящийся боквурст, и какой-то добряк прислал ему огромную кружку пива.

— Господин отмечает рождение сына, — сообщил сосед. — Выпей за здоровье нового солдата.

— Прозит, — тихо сказал Миша и жадно припал к кружке.

— Эй, старина, налей ему еще, — крикнул добряк-папаша. — Он сосет пиво, как мой сынок мамкину сиську.

Все вокруг расхохотались. После второй огромной кружки Мише захотелось «отлить», и он пошел, пошатываясь, вниз по ступенькам, сжимая в руке жетон, заменяющий монету. Соглядатаи курили у входа в пивную.

«Стоят, суки, ждут меня…»

Оля вошла в туалет, как только Миша появился в пивной. Штерн помог девушке залезть на высокий подоконник и прикрыл ее занавеской. Это он щедро угощал всю пивную.

— Мужики иногда вытирают руки занавеской, но до тебя не достанут. Попробуй открыть окно изнутри — мне кажется, ты в него влезешь. Я спущусь вслед за Лосем. Как ты?

— Все хорошо.

Несколько грузных мужчин зашли по «своим делам», некоторые даже не включали свет, и чертыхались, когда горячая струя обдавала им ноги. Один действительно вытер руки о занавеску…

И наконец зашел Миша, запер двери, несколько раз проверил — достаточно ли крепко?

Только когда он застегнул брюки, Оля подала голос.

— Привет, Миша!

— Кто здесь? — прошептал по-русски Лось.

— Привет тебе от профессора, Миша, — негромко по-немецки проговорила Оля.

— Я, я… не понял…

— Говори по-немецки. Ружье продал? Хорошо заплатили? — продолжала спрашивать Оля, не высовываясь из укрытия.

Только тут Миша понял, откуда идет голос, и одним взмахом распахнул занавеску.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, путая немецкие и русские слова.

— Тебя жду, — спокойно ответила Оля. — Так что? Продал ружье?

— Я только дал объявление и отправил открытку. Что такого?

— Не ной! Где бумаги? — зашипела Оля.

— У меня. Они у меня в гостинице. Пойдем, я их тебе отдам…

У Миши прорезался голос.

«Девчонка, — подумал он. — Я отдам ее им, а сам убегу». Он вспомнил Олю — странную первокурсницу из своего института.

— Давай руку, я помогу, — строго сказал он, протягивая к ней руки.

— Ты иди, Миша. Я пойду за тобой, — спокойно сказала Оля.

Михаил выскочил из туалета и бросился по лестнице вверх, но споткнулся и упал, больно ударившись головой.

— Парень хватил лишнего. Пусть посидит у окна, — было последнее, что он услышал в этой жизни.

Оля открыла низкое окошко и с трудом пролезла через него. Она оказалась во дворе, где спряталась за пустыми ящиками и бочонками. Через пять минут за ней пришел Штерн. Они вышли из двора на пустынную улицу, прошли квартал до машины. Только тогда Оля перевела дух.

— Тебе надо на время исчезнуть, — спокойно сказал Штерн. — Поезжай к Густаву. У него тебе будет безопаснее. Я ему отправлю телеграмму.

— Мой чемодан? Сумочка? — уточнила Оля, которую начало трясти от запоздалого страха.

— На заднем сиденье. В сумке деньги. Поедешь как обычно, только из другого города.

— Хорошо.

— Через неделю, максимум через десять дней, тебе придет телеграмма от твоего так называемого «дяди». Доедешь до Берлина в тот же день. Поняла? В тот же день. В привокзальном ресторане к тебе подойдет агент.

— Пароль? — деловито спросила Оля.

— Ты уже его видела, он тебя тоже. Поступишь в его распоряжение.

У Оли упало сердце: призрак Москвы таял в воздухе.

— Твой оперативный псевдоним? — неожиданно спросил Штерн.

— Ландыш.

— Отлично. Тот, кто принесет тебе букетик этих цветов, возможно, человек от меня. Открытка с изображением ландыша, любое упоминание — это знак тебе. И забудь про магазин ковров. Только крайний случай может привести тебя туда. Поняла?

— Да.

— Береги Густава. Он не должен сорваться. Вопросы?

— Михаил? — это прозвучало как возглас.

— То, что ты подумала. Ты помогла мне. Я посмотрел на тебя в деле. Иногда приходится заниматься и этим.

Штерн смотрел перед собой.

— И последнее, — после паузы произнес он. — Передай Густаву, что пьяница из Силезии оказался интересным. Центр благодарит его за информацию.

— Это, я так понимаю, не совсем правда? — спросила Оля.

— Увы. Это совсем неправда. Но так нужно для дела.

Она ехала в Германию с тремя пересадками. И только к вечеру следующего дня добралась до Густава, который стоял в дверях ателье, поджидая ее.

— Я бы встретил тебя на вокзале, но не знал…

— Все хорошо, дорогой, — перебила Оля. — Я запомнила дорогу.

И она вошла в ателье, куда надеялась никогда больше не попасть.

— Зато я приготовил ужин, — Густав был оживлен. — Я рад тебе, Моника.

— А я тебе, Густав.

Оля подумала немного, и пока Густав вешал ее плащ, произнесла, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Центр благодарит тебя за работу. Особенно за того силезца. Тебя просят быть осторожнее и беречь себя.

— Спасибо.

Густаву показалось, что к нему приехала другая девушка: ничто не напоминало прежнюю Монику.

— У тебя все хорошо? — спросил он.

— Да. Теперь, когда я здесь, у меня точно все хорошо.

Оля улыбнулась, понимая, что придется учиться улыбаться как прежде — беззаботно и весело.

— Что у тебя нового? — спросила она.

— О-о! Масса перемен. К фрау Юте приехал на побывку сын. Так что это я пойду к ним ночевать. Ты останешься здесь.

— Может, я в гостиницу? Хотя нет. Ты прав. У тебя есть шнапс? Я привезла какую-то выпивку с грушей внутри. Можешь угостить этого… Фрица, кажется. Его ведь Фрицем зовут?

— Да. Поешь, — Густаву было больно смотреть на «невесту». — Тебе здорово досталось. Я вижу. Отдохни. Выкинь все из головы. Можешь весь день не спускаться из спальни. Лежи в постели. Плюй в потолок.

— Завтра я буду как новенькая, дорогой. Не волнуйся. И не пей много. Эта гадость очень крепкая.

Ольга ничего не покупала. Кто-то заботливо положил ей в чемодан и бутылку, и папиросы, и шоколад. Все это она обнаружила в поезде, когда, оставшись одна в вагоне, отдаленно напоминающем московскую электричку, решилась снять кофточку, пропитанную страшным для нее запахом пивной.

— Твоя комната готова. Постель в шкафу. Все чистое. Фрау Юта вчера погладила, — говорил Густав, глядя, как ест Моника.

— Спасибо. Ты очень заботливый. Папиросы получишь завтра, а то за ночь все выкуришь.

Ольга старалась говорить тоном бережливой немецкой девушки, понимая, что эта роль удается ей сейчас лучше всего.

«Вот напасть!» — думала она, закрывая за Густавом дверь.

«Бедняжка…» — размышлял по дороге Густав.

Ему, как и всякому человеку, было необходимо как воздух о ком-то заботиться. И сейчас представилась такая возможность — лучшее средство от тоски, которая терзала его почти год.

Он пил с Фрицем до полуночи, после чего уснул на диване, почти уверенный, что его не потревожат: фрау Юта, как наседка, бегала за сыном, и теперь ее громкий храп разносился по всему дому.

Рано утром его разбудили дети.

— А фрейлейн Моника привезла нам шоколад?

Разбуженный Фриц мечтал о пиве, которое ему пообещал Густав, срочно собравшийся домой, где они с Моникой до полудня поили одуревшего солдата, пока не вмешалась фрау Юта.

— Моя дорогая фрейлейн Моника, — обнимая девушку, сказала она. — Я думаю, что господин Густав порядочный мужчина. И будет вести себя достойно. Тем более что ваш дядя и ваша тетя так доверяют ему. Закройтесь наверху, и пусть господин Густав спит внизу, например на этом диване. А то я боюсь, что наши бравые офицеры прознают, что вы здесь совсем одна ночью.

На самом деле старая фрау Юта боялась, что сын совсем сопьется, если господин Густав будет ночевать у них снова и снова.

— Вы думаете это прилично? — всплескивая руками, спросила Оля.

— Я думаю, — твердо ответила фрау Юта, — что вы порядочная девушка. Не то, что некоторые.

Она имела в виду свою невестку.

— Вот и отлично, — констатировал Густав, когда старуха ушла.

Ольге было все равно: она вполне доверяла Густаву и боялась провала гораздо больше, чем потери репутации честной девушки.

Десять дней пролетели быстро. Слишком быстро. Утром одиннадцатого дня пришла телеграмма.

— Густав, я должна срочно уехать. Пойду собираться.

— Я провожу тебя до вокзала.

Шли молча. Оле повезло — через двадцать минут был поезд до Берлина. Они обнялись перед вагоном, и только тогда Густав произнес.

— Я буду ждать тебя. Что бы ни случилось — помни, что я есть у тебя.

И он зашагал, прихрамывая, не оборачиваясь, опираясь на свою палку. Сзади он походил на старика.

Оля смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду, представляя, как он дойдет до дома и снова будет один. Она оставила ему на столе папиросы в надежде, что хоть это порадует его. Поезд ехал медленно, останавливаясь на каждом полустанке. Входили и выходили какие-то люди, о чем-то говорили между собой…

«Какое это счастье, — думала Оля, — жить в своей стране, говорить на своем языке».

Она пыталась вспомнить лицо человека, с которым ей предстояло встретиться, — ей это почти удавалось.

«Надеюсь, он сам вспомнит меня. Тем более что я в том же плаще. А пора бы быть в пальто. Денег нет. Густав предлагал, но у него самого мало. Нельзя думать о плохом. Лучше не думать вообще».

В привокзальном кафе было безлюдно. Оля оставила чемодан на входе, повесила плащ и заказала кофе.

— Расплатись, бери вещи и выходи из вокзала на площадь, — раздался над ней голос.

Она кивнула, не поворачиваясь. На выходе ее догнал господин с выставки — она легко узнала его.

— Моника, садись в такси, адрес у тебя в кармане.

Через четверть часа они уже входили в подъезд мрачного дома. Свет в подъезде погас в то мгновение, когда хозяин вставил ключ в замок.

— Экономия — высшая политика арийцев, — громко произнес он.

Оля молчала.

— Проходи, Моника. Сядь так, чтоб тебя не было видно из окна напротив. Хорошо. Итак. Я для тебя — Отто. Друг и даже дальний родственник твоего «дяди». Поняла?

— Да, дядя Отто, — покорно ответила Ольга.

— Просто Отто. Ты единственная, кто знает меня в лицо. Смерть Ангела — это непоправимая утрата. Мы будем стараться создать новую сеть, но пока для связи у меня есть только ты. Ты умеешь шифровать?

— Нет.

— Радистка?

— Нет.

— Замечательно. То, что нам сейчас надо.

И Отто зло рассмеялся.

— Это абсурд. У нас в Центре, по-моему, все сошли с ума. Сперва присылают сопляка, который не видит за собой слежки, потом девчонку, которая ничего не умеет.

— Меня прислали «понюхать» воздух, — вяло оправдывалась Оля. — Посмотреть, как живут люди. И все.

— Посмотрела? Хочешь домой?

— Да. Очень.

Оля знала, уже знала, что ни о каком доме речь не идет, но ответить иначе не могла.

— Я тоже хочу. Очень. Но… Давай думать вместе.

— Мой так называемый жених — радист. Рация у него. У меня швейцарский паспорт. Какое-то время могу курсировать туда и обратно.

— Вот именно, какое-то время. Я тоже недавно мог курсировать. Но поверь, скоро начнут проверять. Или те или другие. Нас раньше готовили годами. Посылали на мелкие задания. Проверяли.

— Так и меня послали на мелкое задание, — возмутилась Оля. — Мельчайшее. Я его выполнила. Меня проверили. Жду дальнейших указаний.

— Отлично, Моника! Слушай первый приказ. Поезжай к «дяде». У тебя идеальная легенда, настоящие документы. Тебя постараются внедрить сюда. Скорее всего, выйдешь замуж за нашего радиста. Когда мне нужно будет передать документы, будешь ездить к «дяде». Если срочно — то радировать. И сиди тихо.

— Не пугайте, — неожиданно сказала Оля, которой надоело выслушивать выговоры. — Сопляка, как вы выразились, мы убрали. Ваше донесение я довезла. Не подхожу — отправляйте домой. Буду учить других сопляков. Или сама учиться. Шифровать, например.

Отто рассмеялся.

Оля выехала к «дяде» рано утром. На границе она отчетливо поняла, что ее «туда — обратно» уже вызывает вопросы.

«Что ж, — подумала она. — Выйду замуж».

На одной из станций она увидела Штерна. Он явно встречал ее.

— Рад тебя видеть, Моника! — бодро начал он, забирая чемодан. — Ты оказалась абсолютно права.

Оля вопросительно посмотрела на Штерна.

— Профессор действительно всех просил передать весточку «жене». Двое из трех попались. И это только на нашем направлении. Но и это не все. Тех, кто нравился ему больше или представлял угрозу, а может быть, просто был послушнее тебя, он еще и открытку просил отправить нехитрого содержания: жив, здоров, скоро встретимся. Адрес в Берлине. Наши дурачки писали прямо в гестапо. Что стало с первым — не знаю, второй… К чести первого могу сказать — на явку не вышел. Значит, увидел слежку…

Оля вздохнула. У нее и в мыслях не было помогать профессору, и она представить не могла, что случилось с другим парнем.

— Теперь буфетчица. Тут сложнее. Кадры подбирают на самом верху. Мы дали дезу. И она попалась с поличным. Подробности мне не известны, но арестовали кого-то из начальства в кадрах. Представляешь, куда враги забрались?

Оля представляла, но довольно смутно.

— Тебе, — продолжил Штерн, — объявлена благодарность за бдительность.

— Как Густаву? — улыбнулась Оля.

— Нет. Настоящая. Твой куратор просил передать, что не ошибся в тебе.

«Зато я в нем…» — подумала Ольга, а вслух сказала:

— Служу трудовому народу!

— Вот и служи дальше. Теперь об Отто. Ты — единственная наша ниточка к нему. Он дает редчайшую информацию, ценную для всего цивилизованного мира. Я хочу, чтоб ты поняла: он — главная фигура. Мы все, по сути, его прикрытие и его связь с внешним миром. Идеально было, когда информация шла через Ангела. Теперь у нас этого канала больше нет.

— Почему вы не сказали мне, как его зовут? Я думала, вы не знаете, — Оле хотелось как можно быстрее разобраться в ситуации, понять, почему происходит так, а не иначе.

— Чтобы ты не окликнула его по имени. Ведь это его псевдоним, ты понимаешь?

— Да, конечно, — машинально ответила Оля: она не догадалась об этом. — Что дальше?

— Тебе предстоит несколько дней отдыха у «дяди» в санатории. Вы должны быть знакомы. С ним обговорите все детали. Мы, как ты уже, наверное, поняла, не были готовы к такому повороту событий. Поэтому будем действовать сообразно обстоятельствам.

Дорога в санаторий была очаровательной. Трудно было представить, что где-то, совсем рядом, шли войны, на родине действовали предатели, кто-то выполнял какие-то задания. Тишина, вершины гор, покрытые снегами, деревушки в долинах, — все это дышало благоговейным спокойствием.

«Как в сказках Матильдочки! — думала Оля. — Мне казалось, что она сочиняет для меня. А она просто вспоминала. Только в таких домиках могли жить горные люди. Сколько всего она мне про них рассказала. Как же ей тяжело было у нас!»

— Итак, Моника, я твой «дядя» Гельмут, — приветствовал ее мужчина в санатории. — Ты прожила здесь почти всю жизнь. Образование получила домашнее. Мы католики. Старый аббат тебя «вспомнит». Он же напишет рекомендательное письмо, иначе вас не обвенчают.

— Спасибо, дядя Гельмут. Я до свадьбы узнаю, с кем? Или это тайна? — рассмеялась Оля.

Мужчина сдержанно улыбнулся.

За короткий срок с Олей произошло столько всего, она познакомилась с таким количеством людей, вот и «дядя» появился, за ним священнослужитель. И все по легенде ее знают, и она знает их.

— Твоя «тетя» Мария ищет платье для венчания. Ты пока располагайся и отдыхай. А еще копи вопросы. Пока есть возможность, надо все обсудить.

Гельмут был импозантным мужчиной с изысканными манерами. Выше среднего роста, темный шатен с правильными чертами лица. В нем было что-то особенное, но в то же время мало запоминающееся.

— Во сколько лет я осиротела? — сразу начала Оля.

— В три и пять. Сперва мать в родах, потом отец на спуске. Ты умеешь кататься на лыжах? Что я спрашиваю? Конечно, нет. Разок прокатишься, чтоб иметь представление. Будешь говорить, что это занятие для богатых. Да и после отца, сама понимаешь, мы не стремились учить тебя кататься.

— Да, конечно, — закивала Оля.

— Печь умеешь топить?

— Сносно, — заверила Оля, в очередной раз подумав, что дорогая Матильдочка даже этому успела ее научить на свой манер.

Гельмут недоверчиво покачал головой: девушка производила впечатление сугубо городской.

— Хорошо. Это надо уметь. Здесь все топят печи или камины.

«Тетя» Мария вернулась к обеду. Они с Гельмутом были красивой парой. Мария была из породистых стройных женщин, которую можно было бы считать красавицей, если бы не печальное выражение лица, портившее ее.

Платье подошло почти идеально.

— Подол подошью, и все, — радовалась Мария.

— А как вы узнали мой размер? — рискнула спросить Оля.

— Я видела тебя со Штерном…

— А я вас нет.

— Естественно. Понимаешь, у нас давно сложилось мнение, что тебя не надо отправлять домой. Уж очень хорошо ты говоришь. Это такая редкость. Нам давно подбирают «племянницу». Ты очень подходишь. Ангел предложила тебя сразу. У тебя уникальная ситуация для работы здесь. Но тебе будет очень трудно вернуться. Знаешь, у нас не принято об этом не только говорить, но даже думать. Ты очень молода и пока неопытна. Поэтому позволь дать тебе совет: не высовывайся. Приготовься жить здесь долго-долго. Тогда будет немного легче. И никому, даже Густаву, ничего не рассказывай о себе. И у него ничего не спрашивай. Это прописная истина, но про нее часто забывают.

— Я понимаю… — медленно произнесла Оля.

— Возможно, да, возможно, нет. И никакого самовольства. То, что тебе кажется важным — это пустяк по сравнению с тем, какой вред ты можешь нанести всем нам. Пример приводить не надо?

Ольга покачала головой: образ Миши еще не выветрился из памяти.

— А если у меня возникнут какие-то сложности? Что я могу решить сама?

— Ты приедешь к нам. Про Штерна забудь. Он будет появляться сам при необходимости. И вообще, чем меньше людей ты знаешь, тем легче тебе будет работать.

Оля кивнула.

— Все инструкции получишь от агента. Следуй им неукоснительно. Густаву про него ничего знать не надо, — Мария говорила спокойно, будто поездку за город обсуждала.

— А как я получу инструкции? — уточнила Оля.

— Лично. Это обсудим позднее. Никогда не ищи его сама…

У Оли разболелась голова. А впереди ее ждал прелат, сборы, отъезд…

В маленьком храме они просидели всю службу, что было очень странно. Оля подумала, что за всю сознательную жизнь у нее не было возможности посетить православную церковь, а теперь она вынуждена молиться в чужой.

— Ты хорошо знаешь молитвы, — похвалил Гельмут. — Люди смотрят на нас: мы здесь редкие гости.

После службы зашли к старому аббату.

— Благословите нашу Монику, святой отец, — попросит Гельмут. — Она собралась замуж. Мы с женой одобряем ее решение.

— Да, — ответил старик. — Я помню вашу девочку. Я уже написал рекомендательное письмо. Прочитайте вслух.

«Писал не он, — подумала Оля. — Вряд ли он что-то еще сам пишет».

— Господь пребывает с нами, — начал чтение «дядя». — Я вверяю вашим заботам возлюбленное чадо — Монику Шеринг, которую знаю с рождения, как и всю ее семью. Ребенком она потеряла родителей и воспитывалась у сестры матери и ее мужа — добрых католиков. Я помню также и жениха Моники. Болезнь не поколебала его веры в Божью Матерь. Надеюсь, что их союз…

— Достаточно, — прервал старик. — Не забудьте попросить сделать выписку из наших книг. Те, что сгорели, восстановите по памяти. Я помню как сейчас, как крестил тебя, Моника, и твою мать. Да что там. Я венчал твою бабушку. Идите с миром. Я устал.

— Наш аббат как сейчас помнит день обручения Девы Марии со святым Иосифом, прости меня господи, — тихо сказал Гельмут, когда они покидали аббатство.

— Это же хорошо! — простодушно отозвалась Оля.

— Еще бы! — ответила Мария. — Иначе мы были бы лютеранами.

Полдня ушло на приданое.

— Немцы любят узнать, что дали за невестой, — рассуждала «тетя». — При этом точно оценивают, что и сколько стоит. А главное — трудолюбие невесты. Что ты удивляешься? Скатерти, салфетки — все должно быть связано, вышито руками девушки. Отменное полотно. Хороший фарфор. Здесь на все обратят внимание. Даже подушку принято привезти в дом жениха. А еще перину, постельное белье… У нас когда-то было так же.

— Господи! — ахнула Оля, в чьей юности даже понятий таких не существовало.

Конечно, у бабушки было почти все из перечисленного. Но чтобы вот так взять и собрать это все и увезти к Густаву? Это было трудно представить.

— Не волнуйся. Ты с собой возьмешь только самое необходимое, а потом будешь делать вид, что привозишь что-то с собой.

«Как все сложно, — думала Оля. — Это потому, что нет Ангела. Она бы отправила меня домой. Она мне обещала. А потом меня бы никаким калачом сюда не заманили».

Ближе к отъезду беседу вновь повел «дядя».

— Обычно операции такого рода, я имею в виду внедрение на долгий срок, Центр разрабатывает много месяцев. Все согласовывается и взвешивается. И только потом посылается человек. Но по опыту тебе скажу, никогда не бывает все гладко. Из Центра, конечно, хорошо слышно и далеко видно, но только в общих чертах. Для опытных разведчиков многие понятия, ситуации совершенно очевидны. И то бывают недоразумения. Что уж говорить о новичках. Наберись терпения. Веди какую-то одну линию. Старайся, чтобы у людей вокруг не возникало вопросов. Или как можно меньше. Поэтому больше трудись на глазах у соседей. Порядок — это половина жизни[9]. Чтобы не думали, чем ты за занавесками занимаешься.

Оля кивнула. За последнее время она столько раз кивала головой в разные стороны, что начинала болеть шея.

Поздно вечером «дядя» отвез ее на вокзал.

— Я дам тебе триста марок — это большая сумма. Но дальше, прости, вы с Густавом должны зарабатывать себе сами. У тебя прямой поезд до Берлина. Тебя встретит Отто, пойдешь за ним. Веди себя по ситуации.

Они обнялись на прощание, и Ольга, в который уже раз, поехала в Германию. Она сидела в вагоне второго класса, где людей было немного и можно было подремать между двумя пограничными контролями. Она подсчитывала свои ресурсы, понимая, что Густаву придется туго: кормить двоих тяжело.

«Хоть бы ему телеграмму дали, а то свалюсь ему на голову…»

На перроне в Берлине гулял Отто — в теплой куртке, высоких сапогах.

«Наверное, на охоту собрался», — подумала Оля и, подхватив свои вещи, бросилась за ним.

Отто шел быстро, не оглядывался.

«Хоть бы я не обозналась. Вдруг это кто-то другой?» — Оля нервничала.

Было раннее утро, и она плохо видела. Только войдя в вагон поезда, она немного успокоилась. Отто жестом показал на сиденье напротив себя.

— Доброе утро, Моника.

— До…

— У нас мало времени. Через две станции ты перейдешь в другой вагон. Постарайся сесть на этой же стороне. Еще через четыре остановки я выйду. Проследи, куда я пойду. Увидишь двухэтажный дом с черепичной крышей. Второе окно по направлению поезда — наш с тобой опознавательный знак. Если окно плотно зашторено, как будет сегодня, — значит, ты мне не нужна. Если на окне только тюль, то ты должна…

Отто говорил очень уверенно, и Ольга понимала, что он все детально продумал, пока ее не было рядом.

— Моя телеграмма: «Тетю положили в клинику» означает, что я передам тебе документы для тайника в Швейцарию. Это будет нечасто.

— Подпись на телеграмме будет? — уточнила Ольга.

— Нет. Дальше. Моя телеграмма: «Уточни дату приезда» означает, что мне потребуется «машинка» Густава…

Через двадцать минут Оле хотелось закричать: «А вы уверены, что я ничего не перепутаю?!» Но она, разумеется, промолчала.

— Удачи, Моника. Иди. Соседний вагон — третьего класса.

Оля снова подхватила свои вещи и ушла.

«Как все просто. Обвенчаюсь и буду жить с чужим человеком, ожидая указаний от Отто, про которого ничего не знаю, и, наверное, не узнаю».

Густав ждал ее на вокзале.

— Моника! Я так рад тебе.

— А я тебе, Густав.

«Сколько раз я уже сказала ему это? — спросила себя Оля. — Раз десять, не меньше. Интересно, он верит?»

Густав был действительно рад. Жизнь в одиночестве была для него невыносима. Он все понимал — чужая, симпатичная девушка приехала с заданием. Но все равно — живая душа, все понимает, или делает вид, а главное — своя…

На следующий день их венчал молодой священник, который был рад тому, что хоть пара монет упадет в кружку для пожертвований.

— Мне кажется, я знаю этого аббата. Он такой крупный и высокий мужчина, — слукавил он.

— Нет, святой отец. Он старенький. В детстве я думала, что он высокий, а потом поняла, что нет.

Оля притворно вздохнула.

— Я оставлю вам его письмо, — проговорила она. — Мы ждем повестку со дня на день. Густав записался в интендантскую службу. Ему обещали.

Оля незаметно указала на палочку жениха. Священник все понял и обвенчал без лишних слов.

— Теперь не надо будет уходить к фрау Юте, — прошептал новобрачный.

— И платить ей за уборку, — в тон ответила Оля.

«Эти двое, — подумал священник, — или очень любят, или цепляются друг за друга. Он — понятно, а она — не очень. Могла бы выйти замуж за офицера. Впрочем, это не мое дело».

Больше всех расстроилась фрау Юта.

— Я бы помогла вам с ужином, — несколько раз повторила она, подсчитывая в уме, что бы перепало ей с торжества.

— Моя дорогая фрау Юта, — почти прослезившись, сказала Оля. — Я надеюсь, что у нас впереди еще будут праздники.

— Может, я помогу вам завтра с уборкой? — за последнюю надежду цеплялась немка.

— Спасибо, дорогая фрау. Но я все сделаю сама.

И, подарив ей коробку конфет, выпроводила наконец из дома.

— Я не претендую на роль настоящего мужа, — сказал Густав. — Но никогда не откажусь от такого счастья.

— Спасибо, дорогой… Густав, — прошептала Оля, мечтавшая как можно быстрее попасть к себе в постель, чтобы во сне постараться забыть все, что произошло с ней за этот длинный день.

Глава 2

И потянулись длинные, унылые дни с такими же ночами. В девять вечера надо было выключить свет, и весь город погружался в темноту.

«Как они умудряются засыпать в такую рань?» — думала Оля, стараясь не ворочаться: в соседней комнате спал Густав.

Вставать надо было в шесть. Вернее, в шесть надо было начинать что-то делать. Причем так, чтобы это видели соседи, ближайшие из которых жили в тридцати метрах и по той же стороне. Осведомленность людей поражала. Оле казалось, что весь город занят ее персоной. Первый месяц она ходила в полицейский участок. Потом и это «развлечение» исчезло.

Деньги таяли. Заработки Густава едва покрывали расходы на фотографии. Теплая немецкая зима все-таки вынудила раскошелиться на ботинки и пальто для мужа. А еда? Теперь Оля считала каждое кофейное зернышко, каждую чаинку. Пришлось самой печь булочки и печенье. А эти вечные сосиски, от одного запаха которых хотелось зарыдать. А уборка? Каждый день надо было подметать, вытирать, стирать, вытряхивать половички, и желательно, чтобы это кто-то видел. Иначе — ты не немецкая хозяйка.

Оля вязала салфетки и вышивала их, чтобы подарить соседкам на Рождество. Она угощала печеньем детей. Она… ждала задания как манну небесную. Но получила его только весной.

— Густав, мне надо навестить «тетю».

— Конечно. Я не уверен, что тебе хватит денег на билет…

— Не волнуйся. У меня есть. Даже оставлю тебе десять марок.

На вокзале в Берлине она зашла в уже знакомое кафе. Аккуратно повесила пальто на вешалку, заказала кофе. Господин, сидящий за столиком в углу, расплатился и подошел к вешалке.

«Это не Отто, — подумала Оля. — А может, я его не узнаю?»

В кармане пальто, уже выходя из кафе, она обнаружила пачку папирос. Через час она ехала в Берн всего с одной пересадкой. Она старалась каждый раз ехать по другому маршруту, другими поездами.

«Если доживу до старости, — думала она в вагоне, — то все, что смогу вспомнить о молодости, — это вокзалы, поезда, пограничники. Потом наоборот».

Из Берна она доехала до Вилле-Халле, чтобы в условном месте бросить в урну коробку папирос. И сразу же ушла. Боковым зрением она видела, как какой-то мужчина наклонился над урной, потом уронил спички.

«Надеюсь, это не нищий. Впрочем, откуда здесь возьмутся нищие?»

У Оли оставалось совсем немного денег, и она решилась. Третьим классом она доехала до Кенигштайна — маленького городка, пропитанного духом Средневековья, где за каждым углом — тайна.

«Вряд ли за мной следят. А мне нужны, нужны деньги! Густав не умеет зарабатывать. И я тоже».

И вдруг горячая волна обдала ее.

«А вдруг там письмо от родителей? И мы встретимся? Что я им скажу? Так, спокойно. Иначе я себя выдам. Я все помню. Возьму немного, если там что-то вообще есть. А если что-то поменялось? Скажу: сейф деда. Документы? Бабушка говорила, что надо просто назвать номер, потом набрать код. Я все помню. Спокойно. Чемодан в камере хранения. Франки слева, марки справа. И того и другого почти нет…»

В банке все оказалось предельно просто. Странно было, что в таком крохотном городишке, вообще, оказался банк. Служащий провел Олю в замкнутое помещение, указал на ее ячейку и, не торопясь, удалился. В сейфе лежало два пухлых конверта. Один с марками, другой с франками. Не пересчитывая, только пролистнув каждый, как колоду карт, в надежде на записку, Оля вытащила несколько купюр. На выходе из банка она разменяла франки. На тысячной банкноте был изображен муравей.

«Труд — основа богатства. Наверное, это они хотели сказать», — подумала Оля.

И еще она обратила внимание на то, что деньги были 1936 года выпуска.

«Значит, родители или кто-то еще совсем недавно побывали здесь».

У нее было странное ощущение: ей было и обидно, что для нее не нашлось даже коротенькой записки, и в то же время она испытала облегчение.

«Что они могли мне написать? “Ляля, доченька! Мы живем в соседнем доме. Приходи на чай!” Смешно! Если бы у них была возможность, я уверена, они бы нашли меня. Узнай я сейчас, где они, чтобы я могла сделать? Ничего. Так что так даже лучше. Невозможно считать каждый грошик. Мне едва хватает денег на билеты. А ведь надо за все платить».

Дрожащие коленки напомнили — она не ела почти сутки.

Те дни были ей особенно памятны. Все остальные потом сольются в один бесконечный ряд. А тогда, в тридцать девятом, она впервые все выполнила сама, и чувствовала прилив сил и уверенности. А деньги, что теперь появились у нее, делали ее независимой и неуязвимой.

До вечера она бродила по магазинам, где каждая мелочь доставляла ей огромную радость.

«Это мое приданое. Я не могу стирать единственную ночную рубашку, у меня должны быть запасные чулки, мне нужно пальто, белье…»

Она пообедала в хорошем ресторане, наслаждаясь вкусом пищи. Она на короткое время была почти счастлива.

«Спасибо вам, мамочка и папочка. Вы так порадовали свою дочку».

— Фрау путешествует? — спросили в гостинице.

— Увы. Консультация.

— О! У нас отменные доктора, — важно заметил портье.

«У вас, — подумала Оля, — все отличное. Были бы “муравьи” в кармане».

Утром с чемоданом и портпледом она уехала обратно, выбрав маршрут покороче, но не через Берлин.

«Нельзя там “светиться” часто. Могут заметить, — думала она, пересаживаясь в третий раз. — Густав порадуется кофе и папиросам. И снова начнется тоска».

Через неделю пришло письмо, на марке был изображен ландыш. «Дорогая Моника! Твой приезд очень порадовал тетю. Ей стало значительно лучше. Привет и наилучшие пожелания…»

«Значит, это Штерн. Что ж. Я рада».

Густав, конечно, понимал, что его Моника не ездила навещать родню, но ни о чем не расспрашивал.

— Ты приехала такой счастливой. Почти как в первый раз, — только и заметил он.

Офицеры теперь редко фотографировались.

— Эти сволочи захватывают страну за страной, — скрипел зубами Густав. — Зачем им снимки из заштатного города?

Это была правда. Правда, о которой не хотелось думать, но которая напоминала о себе ежеминутно: в газетах, по радио, в разговорах обывателей. Из каждого репродуктора неслись бравурные марши, потом короткие объявления об успехах немецких войск, и снова марши, которые, вероятно, должны были поднимать настроение населения и без того возбужденного бесконечными победами своего народа.

— Давай зазывать жен наших славных вояк, — предложила Оля. — Пусть посылают мужьям свои счастливые лица.

Это возымело эффект.

— Господин Густав, а можно мне сфотографироваться вон в той шляпке? — просила очередная соседка, указывая на старомодный головной убор, что висел еще при прежнем хозяине.

— Конечно, она чудо как подойдет вам, — пела Ольга в ответ. — Если желаете, мы подарим вам красивый конверт, а марку вы приклеите на почте.

Наивные фрау с радостью надписывали конверт, указывая номер полевой почты мужа, который аккуратно промокала прелестная фрау Моника.

— У нас с тобой целая картотека, дорогой. А если прибавить, что почти всегда известно, где именно сейчас находится этот солдат, то мы с тобой просто молодцы.

— Еще бы они платили сразу, — бурчал Густав. — Жадные тетки.

— Заплатят. Никуда не денутся.

Половину денег женщины отдавали сразу, остальное приносили частями, но в конце концов отдавали эти несчастные пять марок — таков был теперь тариф.

Если бы не деньги, которые привезла Оля, они снова жили бы впроголодь.

— Надо искать дополнительный источник денег. Иначе мы вечно будем на грани, — сетовала Оля.

— Согласен. Но я даже вагоны разгружать не могу. Тебе не повезло с мужем.

Выход подсказал Отто во время очередной встречи.

— Покупай гербарий на блошином рынке. Стоит гроши. Выбирай простые полевые цветы. Немцы очень сентиментальны и с удовольствием будут посылать эти символы любви.

Он оказался прав. Впрочем, как всегда. Анютины глазки «уходили» за две марки, ромашки — за полторы. Соседки пробовали сами сушить цветы, но они рассыпались, пачкали книги — почти всегда это была Библия, что особенно печалило набожных немок. Не остались равнодушны к цветам и доблестные офицеры.

— Моника, — радовался Густав. — Ты такая умница. Ты всегда находишь выход из положения.

— Я стараюсь, — скромно отвечала Оля, понимая, что никакие гербарии не спасут их от финансового краха.

В то же время ее поражала слаженность и продуманность той сети, что раскинул Центр.

«Если бы у нас водились деньги — это вызывало бы подозрение. А так мы живем по средствам. И это все видят».

— Густав, — однажды обратилась Оля к мужу. — А ты получаешь пенсию?

— Нет, — удивленно ответил мужчина.

— А почему? Пусть это будут гроши, но и они нам не помешают. Пожалуй, тебе стоит сходить на призывной пункт. Они не попросят у тебя никаких справок. Ты же пойдешь добровольно. И в глазах соседей ты станешь настоящим героем.

План оказался верным.

— Вы настоящий немецкий мужчина. Но вы не сможете служить даже на почте, — вынесли свой вердикт врачи.

И Густав получил справку с двумя печатями, которую показал бургомистру, в полицейском участке, и наконец получил свою пенсию.

— Вот видишь, дорогой. Мы убили двух зайцев: тебя не призовут и у нас каждый месяц будет двадцать четыре марки.

— Это при условии, что я не заработаю больше ста десяти.

— Когда ты их получал? Что-то не припоминаю.

Почти каждую неделю она ездила на станцию, чтобы посмотреть на окно.

«Слава богу», — радовалась она, увидев задернутые шторы.

Но, возвращаясь однажды обратно, она отчетливо увидела, как кто-то открывает шторы и поправляет тюль.

«Что это? Знак мне? Или кто-то просто… Что “просто”? Я должна проехать мимо с одиннадцати до двенадцати. Сейчас почти без четверти двенадцать. А вот и машина Отто».

Она рискнула и выскочила на перрон в последнее мгновение.

— Никогда так больше не делай, — сказал Отто, когда она подошла к машине. — Я проверил, когда ты проезжаешь. Старайся ближе к полудню, иначе будешь попадать в такую ситуацию, как сегодня.

— Я нужна вам? — сухо уточнила Оля, которой порядком надоели нотации.

— Да. Пора выходить на радиоигру. Вот шифровка. Вот шифр. Отправьте завтра в двадцать три часа. Тебе предстоит дописать только свой псевдоним в конце. Молчи. Я его не должен знать. Начинается шифровка твердым знаком — это мой позывной.

— Я поняла.

— Ты должна выучить шифр наизусть, но где-то хранить оригинал. Нередко текст я буду передавать на немецком, а радировать будете по-русски. Кстати, ты знаешь французский?

— Да. Но хуже. И азы английского.

— Замечательно. В Центре не обратили на это внимания. Дальше. Ответа на радиограмму не ждите. Вы впервые выходите на связь. Пока они там сообразят кто, что — пройдет несколько дней. Да и почерк Густава они, я думаю, забыли.

— Что потом?

— Ничего. Поедете домой и ляжете спать.

Ольга ехала домой в предвкушении выполнения первого задания.

«Посмотрим, каков ты в деле!» — думала она про Густава, подходя к дому.

Она заперлась в спальне и досоставила текст. Получилось следующее: «Центру. Ъ подтвердил подлинность документов. Связь с Берном восстановлена. Ландыш».

Вечером следующего дня они отъехали километров на восемь от дома, и при свете фонаря Густав отправил радиограмму.

— Ответа не жди, — успокоила Оля.

— Ответ всегда есть. Потом объясню. Смотри назад. Если нас запеленговали, будут искать. Мы немного попетляем и вернемся домой.

Уже дома, куда они добрались глубокой ночью, Густав, сразу подтянувшийся, собранный и энергичный, начал рассказывать.

— Если радист выходит на связь в одно и то же время, то ему часто сразу дают ответ, новое задание. Но если, как мы сейчас, то радиограмму принимает просто дежурный. И дает короткий ответ: радиограмму принял. Если ответа нет, значит, мы напрасно напрягались.

— Я не знала.

— Эту истину знают все радисты. И пеленгуют обычно на ответе.

— И что тогда? — уточнила Оля, в принципе, она догадывалась, что будет «тогда».

— Надо успеть сжечь ответ, взорвать «пианино», дальше по обстоятельствам.

— Ужасно!

— Мы будем каждый раз ездить в разные места. Тогда риск меньше. Кстати, ты можешь оставаться дома.

Оля взъерошила волосы на голове мужа — они были мокрыми.

— Ничего не говори мне, пока я радирую. Твоя задача следить за обстановкой вокруг. Если бы я ходил получше, то машина нам бы не потребовалась. Но эта штука тяжелая. Ты не донесешь.

— Я даже не знаю, где ты ее прячешь?

— И не надо. Это мои проблемы. У тебя хватает своих.

Оля думала, что заснет как убитая, но сон долго не шел. Она ворочалась, вспоминая каждую деталь, каждое мгновение этой ночи.

«Радистками часто бывают девушки, — думала она, — как же им, наверное, страшно».

— Густав, а ты не можешь научить меня «печатать»? — спросила она за завтраком.

— В принципе — да. Но у нас у каждого свой почерк. Мой в Центре знают, твой — нет. Нам не поверят.

«Сколько всяких тонкостей, — подумала Оля. — Я так мало знаю».

— Я долго не мог понять, кто ты? — неожиданно сказал Густав. — Думал — связная.

Оля ничего не ответила — это было лишним. Она и сама не очень понимала — кто она? Что делает? Но знала главное — она нужна.

— Моника, — окликнул Густав. — Не расстраивайся. Ко всему можно привыкнуть. Ты тоже скоро привыкнешь…

«Я помню, — чуть не сказала вслух Оля, — как ты “привыкал”».

Она улыбнулась.

«А ведь он начал раздражать меня, — подумала она. — Немного, но есть. Надо срочно увидеть в нем что-то хорошее, вспомнить… как он позвал меня к себе, когда понял, что мне плохо…»

Самым неприятным в жизни ТАМ можно было считать полное отсутствие праздников и выходных. Нет, формально они существовали. Но не приносили радости. Скорее наоборот. Особенно тягостным был Новый, тысяча девятьсот сороковой год. Немцы ликовали. И чем веселее они были, тем горше становилось на душе.

Разнообразие вносили только редкие встречи с Отто. Он был таким импозантным, таким ухоженным. И, если честно, нравился Оле все сильнее. Она была готова подвергнуть себя любому риску, только чтобы снова увидеться с ним.

Летом сорокового года в Гордендорфе было особенно много офицеров. Они вели себя как настоящие господа: были учтивы с женщинами и надменны со штатскими мужчинами.

— Ваш муж не хочет послужить Германии? — нередко спрашивали они Ольгу, и присутствие Густава их не смущало.

— Он мечтает об этом, — гордо отвечала Оля. — Но, увы, не все болезни подвластны докторам.

— Если бы он хотел…

— То отрастил бы себе новую ногу, я уверена, — парировала Ольга.

— Не обращай внимания, — утешала она мужа. — Почаще кланяйся им, они успокоятся.

— Я ненавижу их всех. Всех до одного. Особенно тех, кто пялится на тебя.

В гости к офицерам приезжали друзья. О! Это было омерзительно: они напивались в местном гаштете, а потом ходили по улицам, выкрикивая «Хайль, Гитлер!», и задирая всех, кто попадался им на пути. А еще они горланили песни.

Ich bin schoon seit Tagen

Verliebt in Rosamunde,

Ich denke jede Stunde,

Sie muss es erfahren[10].

А вот к скромному майору неожиданно приехал гестаповец: молодой, холеный мужчина.

— Генрих, посмотри на эту фрау, — попросил майор, проходя с приятелем мимо фотоателье. — Украшение этого города. Рекомендую — фрау Моника.

Гестаповец перестал улыбаться.

— Фрау могла бы стать украшением страны, — проговорил он. — Надеюсь, ее муж на фронте?

— Увы, Генрих. Он торчит тут же. И даже ты не сможешь ничего с этим поделать.

Оля слушала их, не смея уйти — у них хватило бы наглости войти за нею в дом.

— Ваш друг, господин капитан, — наконец произнесла она, — был без вас образцом скромности. Вы плохо на него влияете.

Офицеры рассмеялись и ушли.

«Хорошо, что Густава не было рядом, — подумала Оля. — Выходить на улицу становится просто страшно».

На следующий день Генрих пришел фотографироваться. В ателье стоял запах свежесваренного кофе.

— Это ваши духи, фрау? Или аромат арабики? — спросил он, усаживаясь на стул перед объективом.

— Моя жена варит хороший кофе, господин капитан, — смиренно ответил Густав. — Ты не угостишь господина офицера, дорогая, пока я проявляю?

— Конечно, дорогой.

В хозяйстве у Густава был старенький, но симпатичный кофейный сервиз из четырех чашек. Столько же было и маленьких ложечек. Оля налила кофе в кофейник, поставила чашку и сахарницу на поднос и вынесла все это из кухни.

— Чудесный кофе. Бьюсь об заклад, вы купили его в Берлине. Даже в Мюнхене я не пробовал такой.

Офицер пил кофе маленькими глотками. Оля улыбнулась.

— Так где же, фрау Моника? Или это секрет?

— Моя жена привозит кофе из Швейцарии, — ответил за Олю Густав, появляясь в дверях проявочной. — Вместе с негативом с вас семь марок. Без негатива — пять.

— А что вы делаете с негативами и пленкой? — заинтересовался немец.

— Негатив смываю, пленку уничтожаю, — равнодушно ответил Густав.

«Вот оно, — подумала Оля. — Я всегда знала, что кто-то поинтересуется».

— Похвально. Я, пожалуй, возьму негатив. Где вы покупаете реактивы?

— Почти все составляю сам, так дешевле…

— У вас хорошо получается. Позвольте угадаю — мечтали быть художником?

Офицер продолжал сидеть за столиком, наслаждаясь не только кофе, но и явным смущением Густава и Моники.

— Мой муж хотел быть пилотом, — ответила Оля.

— Печально. А что вы делаете в Швейцарии, кроме покупки кофе, разумеется? — гестаповец продолжал расспросы.

— Мои дядя и тетя живут там, господин капитан, — на пределе любезности ответила Оля.

— А ваши родители? Они живут там же? — как ни в чем не бывало, спрашивал немец.

— Они умерли. Моника сирота, — ответил за жену Густав.

— Катались на горных лыжах?

— Нет, господин майор. Моя мама умерла в родах. Брат тоже не выжил, — сдержанно ответила Оля.

И что-то изменилось: мужчина, до этого мгновения сидевший в небрежной позе, нога на ногу, как-то посуровел и выпрямился.

— Моя мать тоже умерла в родах, — сказал он. — Я сочувствую вам, фрау. А ваш отец?

— Тут вы угадали: разбился на горных лыжах.

— Благодарю за кофе, — офицер бросил десять марок, забрал конверт с фотографиями и вышел из ателье.

Оля с Густавом перевели дыхание.

— А он настырный, — наконец сказал Густав.

— Да, — ответила Оля.

У нее возникли сомнения о целесообразности такого отчета о ее жизни.

— Он же слышит твой акцент, Моника. Это надо объяснять, — будто услышав мысли жены, сказал Густав.

— Ты, наверное, прав.

Генрих не появлялся до середины октября. Но однажды утром, когда Моника стояла в дверях ателье, он медленно проехал мимо нее на той же машине, такой же элегантный.

— Я скучал без вас, фрау Моника, — произнес он негромко, на мгновение останавливаясь перед Ольгой.

Она улыбнулась. Густава не было рядом, Генрих поехал дальше — в сторону санатория.

«А у нас тут, видимо, отдыхают непростые люди. Только они точно к нам не заходят», — подумала Оля, глядя вслед машине.

Через неделю, встречаясь с Отто на берлинском вокзале, она увидела машину Генриха.

— Осторожно, — отворачиваясь, сказала она. — Это машина знакомого.

Отто отошел к киоску, где в стекле отчетливо был виден Генрих.

— Хорошие у тебя знакомые, — сказал Отто, когда машина проехала. — Он уехал. Пойдем.

Обсудив в вагоне задание, Отто снова спросил про офицера.

— Это Генрих. Он гестаповец. По крайней мере, ходит в черной форме. Он уже дважды приезжал в наш город. Один раз фотографировался.

— Думаю, он тебя не заметил. Если да, то скажи, что ездишь к доктору. Это всегда действует. А я запомнил номер его машины, постараюсь уточнить кто он.

— Да. Он знает, откуда я родом и про смерть родителей…

— Понятно-понятно. Подкатывал к тебе?

— Было дело, — рассмеялась Оля, которая совсем недавно поняла, до какой степени ей небезразличен Отто.

Задание было простым: всего лишь отправить письмо «дяде» из нейтрального городка, куда съездила Оля в тот же день.

— Старайся дважды не приезжать в один и тот же город. Тебя быстро запомнят.

— Я понимаю…

Оля уже устала повторять бесконечное «Ich verstehe, Ich verstehe»[11], но что еще можно ответить?

Через несколько дней Отто снова вызвал ее телеграммой.

«У него есть еще кто-то кроме меня, — подумала Оля. — Ведь не сам же он отправляет мне телеграммы. Кого-то просит или переодевается…»

— Я навел справки о твоем капитане, Моника, — начал Отто, когда они оказались в вагоне. — Это важная птица. Барон. К нацистам примкнул в самом начале, вопреки воле отца. Так что с семьей у него проблемы. Поэтому он изображает бесконечную службу. Постарайся подружиться с ним. Густав вряд ли ему будет интересен. Ты — совсем другое дело.

— Я? — горько усмехнулась Оля. — Думаю, я слишком дорогая цена за такую дружбу.

— Безусловно. Но у него могут быть с собой документы, он сам — источник знаний. Иногда такой офицер владеет не меньшей информацией, чем его начальник. Да-да. Потому что капитан делает свое дело, а еще следит за полковником и генералом. У немцев все друг за другом следят.

— Знаю…

— Если тебя попросят написать на соседку — пиши. Но размыто.

— Как это? — удивилась Оля.

— Хорошая хозяйка. На рынок ходит дважды в неделю. Печет сама. Под дуру, понимаешь? И еще. Если кто-то попросит негатив или пленку погибшего офицера — не отдавайте. Поняла? У вас их нет. Потому что вдова возликует, но тут же напишет на вас донос. Или ее соседка, у которой не осталось фотографии мужа или сына.

— Что нас интересует про капитана? — прервала Отто Оля — до перехода в соседний вагон оставалось несколько минут.

— Нас интересует все. Любая мелочь. Постарайтесь сфотографировать его документы. И то, что у него бывает в карманах. Но не сразу, он будет очень осторожен. И еще. Тебе надо посетить доктора на самом деле. Он все будет проверять.

— Связь с вами?

— Как обычно. До свидания.

Оля видела, как Отто скрылся в противоположном тамбуре.

«Хорошая у меня роль, — подумала она, усаживаясь в соседнем вагоне. — Третий класс, обноски, дружба с капитаном и жизнь с хромым Густавом».

Еще через неделю Оля получила письмо, в котором ей сообщалось, к какому доктору ей следует записаться на прием.

— Что за доктор? — удивился Густав.

— Дорогой, все женщины посещают врача. Это правило. Тем более, что у нас до сих пор нет детей.

Фраза, учитывая обстоятельства, была абсурдной.

— Ну, врач — значит, врач, — подытожил Густав и вздохнул.

То, как приободрился муж, вызывало у Оли одновременно восхищение и презрение, за которое она себя корила.

«Я приехала к нему и была рада крову, а теперь злюсь на него же — это так нечестно. Но я ничего не могу с собой поделать».

Вся приемная доктора была завешана свастикой, изречениями фюрера и его же портретами над рабочим местом медсестры, похожей на ефрейтора в юбке, о чем свидетельствовала не только военная выправка, но и жесткий взгляд.

— Вы записаны на одиннадцать пятнадцать, но доктор сможет принять вас раньше. Проходите в кабинет. Осмотр будет в соседней комнате.

«О, ужас, — думала Оля. — Я ни за что не разденусь при ней. Она же…»

— Проходите, фрау Шеринг, — ласково проговорил доктор — симпатичный пожилой мужчина. — Мне звонил ваш дядя, рассказал вашу историю. Исходя из этого, могу сразу сказать, — наберитесь терпения.

— Да, доктор, — пролепетала Оля, пытаясь сообразить, какой «дядя» мог позвонить врачу.

— Желание иметь детей — нормально для любой женщины, особенно немки. Но детские страхи, загнанные в подсознание, мешают естественному процессу. Итак, сколько лет вы в браке?

— Полтора…

— Это еще не срок, чтобы бить тревогу. Успокойтесь сами и успокойте своего мужа. Вы нормально сложены, и я пока не вижу причин, по которым у вас не может быть детей. Мне надо осмотреть вас.

— Увы, доктор. Сегодня это невозможно. Понимаете…

— Хорошо-хорошо. Все понимаю. Жду вас, скажем, через десять дней.

Доктор что-то написал на листе бумаги и протянул его Оле.

«Придете, когда захотите. Моя медсестра не работает по четвергам», — прочла Оля и кивнула.

— Если через десять дней не получится, жду вас двадцать седьмого или четвертого. Да, и вот направление на анализы. Ваш дядя просил ежегодно проверять вас.

Оля подумала, что доктор разыграл все как по нотам. Что, скорее всего, это Отто звонил ему. И что теперь у нее будет причина и повод ездить в Берлин.

Капитан появился через месяц. Он был один.

— Фрау Моника угостит меня кофе? — спросил он, усаживаясь перед фотокамерой и небрежно кивнув Густаву.

— Дорогая, — почти прошептал муж.

И Оля бросилась варить кофе из остатков своих запасов.

— Как всегда вкусно, — констатировал Генрих. — Обычно я пью только одну чашку. Но у вас позволю себе две. Составьте мне компанию, фрау. Тем более, что у меня с собой есть хороший шоколад.

Шоколад был черным, почти горьким, но очень вкусным.

— Я оставлю эту половину до вашего следующего посещения, — любезно произнесла Оля.

— Ни в коем случае! Вы лишите меня удовольствия привезти вам еще.

Оля смущенно улыбнулась, показав, что ей приятны знаки внимания, но что она не из тех, кто, сами понимаете, что.

Капитан все оценил правильно.

— Мне показалось, что я видел вас в Берлине, — неожиданно произнес он.

В том, как он сказал это, чувствовалась не то что угроза, но твердое желание узнать правду.

— Я бываю в Берлине, господин майор.

— Часто?

— Не очень…

— Вы…

— Я посещаю доктора.

— Простите, фрау. Я подумал, что вы ездите в гости к родне. И хотел предложить вам прокатиться вместе. Наши поезда идут так медленно.

Оля поблагодарила и твердо отказалась, продолжая улыбаться.

— Ты ему очень нравишься, Моника, — констатировал Густав, когда капитан ушел. — Он явно зачастил к нам.

— Я заметила, дорогой. — Оля помолчала, а потом добавила: — Он нам нужен.

— Я уже понял…

Густав с радостью задушил бы этого холеного гестаповца, но, увы, он и сам понимал: птицы такого полета редко посещают их городок.

— Я сфотографировал его в профиль. Перенес на микропленку. Что можно еще сделать? Не знаю.

— Пока ничего. И будь осторожен. Он опасен.

Пока Оля сдавала анализы, кто-то положил ей в карман пальто записку: «Капитан интересовался тобою в полиции. Будь предельно осторожна».

Записку Ольга прочла в туалете, порвала и спустила в унитаз.

«Ах ты, тварь! — подумала она. — Ходишь, вынюхиваешь. Ненавижу!»

Двадцать седьмого Оля съездила к врачу. Но не застала его на месте.

— Роды, — сообщила медсестра. — Пациентка предпочитает рожать дома. Четвертый ребенок. Дай ей Бог здоровья. Доктор сказал, что у вас прекрасные анализы. Вы можете записаться на четвертое.

— Благодарю вас, — прошелестела Ольга.

Главной проблемой Оли с некоторых пор стал… Густав. Он очень изменился. Это был не угрюмый молчаливый мужчина, как при первой встрече, не ласковый и все понимающий добряк, каким он стал позже. Густав превратился в деспота и тирана, какие в изобилии водятся в русских селениях. Там, где женщина не может дать отпор или по причине забитости, или при полном отсутствии поддержки. К робкому десятку Олю причислить было невозможно. А вот отсутствие поддержки все, склонные к домашнему деспотизму, ощущают быстро, становясь агрессивными и плохо управляемыми.

Режим, который ввел Густав, был рассчитан на здоровую работящую женщину, а не на хрупкую девушку, на чьих плечах помимо поддержания идеального порядка в доме лежала еще и огромная ответственность. Факт того, что не он главный в их союзе, не приходил ему в голову. Дважды отстучав донесения, Густав уверовал в свою значимость. То, что Оля бесконечно курсировала, рискуя, по пути «туда — обратно», его не интересовало. Он требовал неукоснительной заботы о своей особе, реагируя на отъезды как на саботаж. Оля глотала и глотала бесконечные упреки, которых становилось больше после каждой поездки.

— Меня не касается, почему тебя нет дома, — бурчал муж. — Ты должна все успевать.

— Я и так все, в принципе, успеваю, дорогой, — урезонивала Густава Оля, понимая тщетность своих усилий. — Мы нормально живем. Я не виновата, что у тебя мало работы.

Оля не понимала, что происходит с мужем. Они с «тетей» обсудили много вопросов. Не обошли и тему супружеской жизни.

— Запомни, мы здесь, чтобы работать. Поэтому изображайте любящих супругов. Все остальное — ваше личное дело. Никто не может тебя заставить относиться к Густаву с любовью. Понимаешь? Он ведь не вражеский агент, у которого надо добыть сведения любой ценой.

И вот теперь Оля постоянно думала, что происходит с мужем.

Очередная встреча с Отто дважды откладывалась: Оля боялась оставить Густава одного. Она попробовала дать ему снотворное, которое с трудом достала в аптеке соседнего города.

— У моего мужа ампутирована стопа, — рассказывала она провизору. — Он почти не хромает. Но по ночам у него болит нога…

— Вы хотите сказать отсутствующая ее часть? — уточнил мужчина. — Фантомная боль. Беда многих солдат, фрау.

— Утром он встает таким разбитым. Я давала ему отвар валерианы, но это не помогает.

— Понимаю. Я продам для него снотворное. А почему вы не обратились в свою аптеку?

— Муж не хочет, чтобы соседи знали, что у него не все в порядке.

Снотворное подействовало быстро, тем более что Оля размешала таблетку в горячем сладком чае. Но через час Густав начал метаться в кровати и кричать на смеси языков.

«Это конец», — думала Оля, пытаясь растолкать Густава.

Утром, едва дождавшись пробуждения мужа, Оля уехала на встречу с Отто.

— Что происходит? — почти кричал Отто. — Мне надо срочно передать документы в Центр.

— Густав сошел с ума, — спокойно и просто сообщила Оля. — Я не знаю, что с ним делать. Сегодня ночью он кричал по-русски. Звал маму. И ругался по-немецки…

— Только этого нам не хватало. Как капитан?

— Уже месяц не появлялся.

— Сегодня же уедешь в Берн. С тайником мы уже опоздали. Запоминай. Маленькое кафе напротив вокзала. Перед входом будет стоять кто-то, кого ты знаешь. Заходи в кафе и жди, — напутствовал Отто.

— Если никого не будет? — Оля всегда требовала запасной выход.

— Тогда плохо. У меня нет варианта. Деньги есть?

— Почти нет.

— Возьми пятьдесят марок. Билеты покупай в последний момент. Второй класс.

— Хорошо. А Густав? — робко спросила Оля.

— Я разберусь. И еще. Если встреча состоится, то действуй по команде. Все.

У Ольги не было с собой даже чемоданчика, что делало ее свободной, с одной стороны, но исключало малейшую покупку. По легенде, она всегда навещала родственников. С ее паспортом это было просто. На обратном пути она предъявляла справку из немецкой полиции, что тоже не вызывало подозрений.

В Берне ее встретил Штерн. Они сидели в кафе, где Оля с наслаждением пила кофе.

— Ты похорошела, Моника, — улыбнулся мужчина. — Думаю, тебе не помешает короткий отдых. Поедешь к «дяде» с «тетей». У них сейчас никого нет. На обратном пути захватишь ответ, — он поцеловал ей руку, отметив про себя, как погрубела кожа.

Оля летела к «дяде»: пара дней без Густава — это ли не счастье? Не награда за то, что происходит в ее жизни? Мечта о Москве потускнела, стала призрачной и таяла день ото дня все сильнее и сильнее.

Гельмут и Мария встретили ее по-родственному.

— Ты умница, Моника. Хорошо справляешься. Что у тебя нового? — расспрашивал за обедом «дядя».

— Меня беспокоит Густав. Но… — она замялась. — С ним обещали разобраться.

— Очень надеюсь, — погрустнел Гельмут, — что без крайних мер. Потому что иначе и ты повиснешь в воздухе.

— Я все понимаю, — сказала Оля. — Но он вышел из-под контроля.

— Это болезнь всех, кто долго сидит на одном месте, — вступила в разговор Мария. — Те, кто много работает, постоянно рискует и видит результаты своих усилий, редко нас беспокоят. Твой Густав — другая сторона медали. Он не совсем подходит для своей роли, вернее, совсем не подходит…

— Я это уже заметила, — тихо сказала Оля.

Она вспомнила последнюю вспышку гнева мужа, и ее передернуло.

— Обычно, пары составляют еще дома. Учитывают совместимость, каждому поручают его дело. — сказал Гельмут.

— А Густав? — решилась спросить Оля. — Почему он один?

— Видишь ли, — «дядя» с «тетей» переглянулись, и Гельмут продолжил, — его напарница… Она не прыгнула.

— Давай лучше я, — перебила мужа Мария. — Густава забрасывали с воздуха. То есть он прыгал с парашютом. Рация была на напарнице. Но девушка отказалась прыгать. Наотрез. Тогда Густав надел рацию и выпрыгнул один.

— О боже! — это все, что смогла сказать Оля.

— Такое не предусмотрено. Решение должен принимать старший группы. Но Густав опередил его.

— Но это же хорошо? — Оля была уверена, что Густав совершил подвиг.

— Нет. Совсем нет, — Гельмут покачал головой. — Ты еще многого не понимаешь, Моника. Ну, выпрыгнул он. И что? Шифровальщица осталась в самолете. И что было делать с этим одиноким радистом, скажи, пожалуйста? Кому он здесь один нужен?

Оля пожала плечами.

— Его несколько месяцев просто прятали, перевозя из города в город. Потом сделали другие документы и купили это фотоателье, в котором он сидел без дела почти три года. Представь себе — несколько лет одиночества и бездействия. А еще представь, что уже на земле он понял, как подставил напарницу.

— А не она его? Что с ней стало?

— Не знаем. Ничего хорошего, надо думать.

— А если бы Густав не выпрыгнул? — настырно спрашивала Оля.

— Их вернули бы. А через неделю прислали бы других, — строго произнес Гельмут. — Дисциплина — превыше всего. Иначе все пойдет к чертовой матери.

Оля надеялась на отдых, а попала на очередную учебу, вернее, разборку.

— Хорошо, что Густав тебе ничего не рассказал. Это залог того, что у него в голове не все так плохо, — добавил чуть позже Гельмут.

— Многое зависит от тебя, — подытожила Мария. — Не получается вместе? Возьми руководство в свои руки. Четко и властно. И, поверь, Густаву это даже понравится. Ему тяжело быть ведущим. Найди компромисс. Это очень важно. Для тебя и для всех нас.

— Хорошо, — кивнула Оля, у нее слипались глаза, она хотела спать.

Маленькая радость — выспаться утром. Оля потянулась в постели. Было тепло и спокойно. Мария ждала ее с завтраком.

— Гельмут уехал по делам. После завтрака прогуляйся, если хочешь. Постарайся ни с кем не разговаривать. Отдыхающих мало, им скучно, заговорят до ужина.

Оля села в шезлонге на балконе, подставляя щедрому горному солнцу лицо и руки. Потом накрылась пледом и задремала.

К обеду вернулся Гельмут, и они втроем сидели на застекленной веранде. Вокруг было так тихо, так благостно…

«Как хорошо им здесь живется», — подумала Оля и в тот же миг обратила внимание, как увлажнились глаза Марии и Гельмут крепко сжал ее руку.

«В каждом шкафу свой скелет…»

Утром Гельмут снова уехал и вернулся только вечером.

— Твои данные, Моника, подтвердили опасения Центра. Приказано: продолжить сбор информации в этом направлении. Завтра утром ты поедешь обратно.

Путь домой был всегда тягостным. В этот раз особенно. Мария подарила Оле большой пакет нужных мелочей. А еще, как всегда, кофе, шоколад… Гельмут дал двести марок. «Что ж, — думала Оля. — Хоть что-то будет на черный день».

Она добиралась дальней дорогой и приехала только поздно вечером. Дверь открыла своим ключом.

— Густав, — позвала она снизу. — Это я.

Муж стоял на лестнице.

— Ты все-таки вернулась? — спросил он.

— А ты надеялся, что я исчезну? — спросила Оля, поднимаясь к нему. — Как ты?

— Нормально. Моника! Не уезжай больше. Мне плохо!

До Оли донесся запах спиртного.

— Ты выпил, дорогой? Замечательно! Что отмечал? — а про себя Оля подумала, что не представляет, что ей делать с мужем.

— Ко мне приходил один тип. Он сказал, что ты можешь уехать и не вернуться.

— Ты его знаешь? Того, кто приходил к тебе?

— Да.

— И кто же он?

— Это неважно. Он сказал, что ты не вернешься. Понимаешь? Я не могу больше жить здесь один. Не могу! — почти закричал Густав.

— Я же вернулась. Видишь? Я привезла тебе папиросы. И кофе. И шоколад. Завтра утром купим курицу. Я сварю тебе бульон. Ты же любишь, правда?

Оля говорила ласково и очень тихо. Она с трудом уговорила мужа пойти спать. И впервые поставила стул возле двери — она больше не доверяла Густаву.

Утром он был спокоен и даже умиротворен.

— Никаких булочек, Моника! Я куплю все, что скажешь. Я могу пожарить яичницу.

— Спасибо, дорогой. Лучше посиди со мной. Я устала. У тебя есть хлеб? Больше ничего не надо.

«Кто-то хорошо поработал, — подумала Оля. — Густав присмирел. Главное, не перегнуть палку. Иначе…»

Густав неожиданно улыбнулся, что сделало его лицо молодым и симпатичным. Удивительно как иногда улыбка меняет облик человека.

— Знаешь, об этом, конечно, нельзя говорить, но я решил, что ты должна знать… — Густав подумал немного и продолжил: — Про это никто здесь не знает. Когда я учился, сама понимаешь чему, нас было четыре пары. Нас долго перетасовывали, потому что никто из девушек не хотел быть со мной. Да-да. Я все понимаю и тогда, и сейчас. И вдруг одна из девушек — самая красивая — выбрала меня. Знаешь почему? Я быстро сообразил: у нее был роман с нашим командиром. А ко мне трудно ревновать…

— Зачем ты так, Густав? — мягко перебила Оля.

— Я один раз тебе расскажу, Моника, и мне станет легче. Работал я лучше всех. А вот моя напарница вечно запаздывала. Я выучил шифр. И мы стали лучшими. Потом начались прыжки. Это очень страшно. Инструктор вечно ругался, командиру доставалось за нас. Ты не представляешь, что бывало на борту. Однажды ночью первую группу отправили на задание. Мы все тряслись от страха: за них, за себя… И вдруг моя напарница говорит: «Не бойся. Это тренировка». Ребят выбросили, а потом на машине довезли до другой базы. Следующими были мы. Она мне сделала знак, и мы спокойно выполнили задание и вернулись. Так повторялось несколько раз. Мы стали самыми лучшими. Командиру, инструкторам вынесли благодарности. Красота! Однажды ночью нас снова погрузили. Нас двоих. В воздухе старший группы сказал: «Ребята! Это серьезно. Вот квадрат, где вас будут ждать. До него пятнадцать километров. Идете врозь». И моя напарница отказалась прыгнуть.

— Испугалась? — спросила Оля.

— Нет. Она объявила, что ждет ребенка. Старший рассвирепел и приказал мне прыгать с рацией. И я прыгнул. А потом Центр сообщил, что я нарушил приказ.

— О господи! Тебе не повезло. Просто не повезло, — Оля не знала, что еще можно сказать в ответ на такое признание.

— Нет. Мне повезло — я ведь еще жив. Но я сам во всем виноват, понимаешь? Я знал, что надо сообщить командованию про напарницу и нашего командира. А я ее пожалел. Я к чему тебе все это рассказываю? Не жалей меня. Понимаешь? Ты выполняешь задание, я твой радист. Если надо — твое прикрытие. И это все. Говори прямо: мне надо! И я все сделаю. Иначе будет как с парашютом — открылся только запасной. Я ведь рацию наспех натягивал. Вину взял на себя. И сижу теперь в этой дыре.

— Густав, это не дыра. Бывает и хуже. Поверь мне. Я знаю. Уже знаю. И… спасибо, что рассказал.

После завтрака Оля ушла к себе в комнату: ей хотелось побыть одной и разобраться в своих мыслях.

Телеграмма пришла на следующее утро, и Оля начала собираться.

— Густав, что я могу купить в Берлине, чего нет у нас?

— Реактивы. Я дам тебе адрес. У них дешевле, а у нас вообще нет.

— Пиши. Адрес и список. Они тяжелые?

— Как сказать. Купи немного. Это ты здорово придумала. И посмотри, что у них нового появилось. Ты же разбираешься, я знаю. И фантазия у тебя богатая.

Встреча с Отто произошла в вагоне.

— Я теперь знаю твое расписание, — рассмеялся Отто. — Слушаю тебя.

— Ваши данные подтвердили опасения Центра. Продолжить сбор информации в этом направлении.

— Еще бы не подтвердили, — усмехнулся Отто. — Я держал оригинал в руках. Хорошо. Теперь о Густаве.

— Он золотой… Я вам так благодарна! — воскликнула Оля.

— Мне не за что. Хочу предупредить тебя: не доводи ситуацию до крайности. Густав почти сорвался. Это опасно. Скажи…

Отто испытующе посмотрел на Олю.

— Густав знает обо мне?

— Нет. Ничего. И никогда не спрашивает.

— Замечательно. А ты знаешь, что он пару раз ездил за тобой на машине?

— Не может быть! Он никогда далеко не отходит от дома. Он…

— Это так. Сам признался. У него навязчивая идея про этого капитана.

Оля едва смогла перевести дыхание.

— Все просто, Моника. Густав влюблен в тебя. Ты не отвечаешь взаимностью. Ему объяснили ошибки. Он, вероятно, понял. В противном случае — уедет. Это он тоже понял. Выйдешь сейчас. Напротив, станции есть кафе. Закажи марципаны. Уедешь другим поездом. Из Берлина возвращайся вечером.

Оля выскочила из вагона и пошла к кафе.

«Марципан, — думала она. — Я даже не знаю, что это. А деньги? Я берегу каждую марку. Мне еще нужны реактивы. Мужчины такие беспечные».

Она на всякий случай огляделась: Густава нигде не было.

Марципаны ей не понравились, она едва заставила себя съесть. Кофе был так себе. Зато в магазине реактивов ее ждал просто подарок.

— А что в этой баночке? — спросила она, указывая на чернильницу.

— Это состаренные чернила, фрау, — гордо ответил хозяин. — Чудесные, я вам скажу.

— А для чего они?

— Представьте, что у вас есть старинная фотография. Вы можете надписать ее. Когда чернила высохнут, вы сможете смело утверждать, что это автограф Гете.

— И сколько стоит это сокровище? — уточнила Оля.

— Восемь марок. И я подарю вам два листа старой почтовой бумаги. Настоящей, заметьте.

Мысли Оли были сейчас о Матильде.

«Теперь я точно передам от тебя привет старому Альфреду. И он ничего не заподозрит».

Густав терпеливо ждал жену в дверях дома.

— Я уже начал волноваться, дорогая. Что так долго?

— Выбирала реактивы. И привезла чудесные чернила. Теперь ты можешь переснимать старые фотографии наших соседей и надписывать их.

— Моника! Твоей фантазии хватило бы на троих.

Весь следующий день Ольга сочиняла письмо жениху Матильды.

«Я насыплю ему соль на все раны. Пусть вспомнит мою Матильдочку. Ему полезно».

Утром она дважды переписала черновик, и только после обеда начала выводить крупные буквы на старой почтовой бумаге, подражая почерку Матильды.

«Дорогой Альфред! Если ты получил это письмо, значит, меня уже нет на этом свете. Мне давно хотелось написать тебе. Сейчас, когда дни мои сочтены, откладывать больше нельзя.

Всю жизнь я вспоминала тебя. И это самые добрые мои воспоминания о милой родине и молодости. Ты был прав, женившись на Рут: именно такая жена была нужна тебе.

Немцы, которые взяли меня на работу, много путешествовали. У них было двое чудесных детей, которых я полюбила всей душой. Позже я вышла замуж за брата хозяина. Мы прожили с ним прекрасную жизнь. У нас есть дочь. Мы назвали ее Моникой. Врачи запретили мне иметь еще детей. Ты же помнишь, у меня всегда было больное сердце.

Я рассказала мужу о тебе, и он меня понял. В прошлом году его не стало. Позже я осознала, что ты — это мечта, которая есть у каждой девушки. А моя настоящая любовь — это моя семья.

Если моя дочь найдет это письмо, то уверена, она перешлет его тебе.

Живи долго.

Твоя Матильда».

«Вот тебе, старый козел, — думала Оля, запечатывая письмо в конверт. — Ты променял самую верную, самую преданную женщину на клочок земли. Вспомни о моей Матильдочке. Тебе полезно».

Адрес она знала наизусть, как код сейфа, как день рождения бабушки, как лицо мамочки, залитое слезами в миг расставания, как последние слова отца…

— Моника, ты что-то загрустила, — заметил Густав. — Может, что-то случилось?

— Нет, дорогой. Все, как всегда. И работы опять нет.

— Не волнуйся. Мне оставили сто марок на расходы. Ты можешь купить себе что-нибудь. А хочешь, сходим вечером в ресторан?

— Где пьяные офицеры будут приглашать меня танцевать. Нет, спасибо. Лучше посидим дома.

До Сочельника от Отто не было ни одного задания. Зато от Генриха Оле передали посылку: шоколад и кофе, а еще короткое поздравление.

— Этот капитан никак не может отстать от тебя, — только и сказал Густав.

Оля пожала плечами и спрятала кофе на кухне — подальше от глаз мужа. Она напекла множество печенья и щедро раздавала его всем соседским детям, которые приходили к ним в дом по несколько раз.

— Я надеюсь, что в следующем году дорогая Моника подарит вам наконец малыша, — провозгласила фрау Юта.

— Вы так добры к нам! — растроганно произнесла Оля, по привычке поднося руки к груди. — Надеюсь, к вам вернется сын, и вы счастливо заживете все вместе.

— Как у тебя хватает терпения на всех этих фрау? — удивлялся Густав.

— Как и у тебя, дорогой. Как и у тебя.

Самой себе Оля пожелала возвращения.

«Я пойду доучиваться в институт, — мечтала она, осознавая, что это вряд ли осуществимо. — Буду жить с Анной Семеновной. Читать газеты. Сварю борщ. Куплю черный хлеб и съем целую буханку…»

О чем думал Густав, она не уточняла, подозревая, что их мечты во многом сходны.

В середине января Оля, как всегда неожиданно, съездила к «дяде». Отто подарил ей портсигар — дорогой серебряный, для двух типов папирос.

— Если у тебя в кармане найдут коробку, то могут попросить закурить. Отказать невозможно. А так ты достанешь портсигар и предложишь на выбор. Не носи больше трех-четырех папирос, тогда все будет выглядеть логично. И не забывай спички или зажигалку.

— Хорошо. Спасибо.

— Как Густав?

— Все в порядке. От капитана пришла посылка — кофе, шоколад и открытка нам обоим.

— По почте? — уточнил Отто.

— Нет. Передал с каким-то офицером — невзрачный тип. Фотографироваться отказался.

— Будь предельно осторожна! Если что-то заметишь, сразу уезжай к «дяде». Мгновенно.

— А как же Густав? — обеспокоенно спросила Оля.

— Он знает, что надо делать, поверь мне. Удачи!

Поездка прошла без приключений. Ольга купила себе в подарок стильную зажигалку.

«Все равно денег нет, — думала она по дороге домой. — Так хоть воспоминания останутся».

Дома ее ждала новость: в ее отсутствие приезжал Генрих.

— Он так любезно поболтал со мной и уехал. Думаю, скоро снова появится, — сообщил Густав.

— Что ты ему сказал обо мне? — уточнила Оля.

— Исключительно правду: тебе скучно, «тетя» болеет, ты ее навещаешь. Я поблагодарил его за посылку. Сказал, что ты припрятала кофе для него. Он рассмеялся и уехал.

— Мило, — насмешливо сказала Оля.

— Не то слово. Я чувствовал себя полнейшим идиотом. Надеюсь, что он тоже.

Через неделю Генрих снова появился в городе. Звук его машины Оля узнала за квартал и успела причесаться у зеркала, где ее и застал капитан.

— Вы хорошеете, фрау Моника. Зеркала скоро будут говорить вам об этом вслух.

— О! Герр капитан! Вы смутили меня. Спасибо за посылку. Это так трогательно!

— Мы немцы, как известно, сентиментальны. Мне было приятно доставить вам маленькую радость и напомнить о себе.

— Я и не забывала, — Оля почти прошептала это и, вопреки желанию, густо покраснела.

Генрих просиял. Ему нравилась Моника. Обычно девушки приедались ему уже на второй встрече. С Моникой все было наоборот. Его тянуло к ней все сильнее. В его представлении она была настоящей арийкой: тонкой, но крепкой, светлоглазой, но с темными ресницами и бровями. Во всем ее облике было столько очарования, что даже муж-калека не мог испортить этого.

— А где Густав? — поинтересовался капитан, который привык, что муж все время топчется рядом.

— Я отправила его прогуляться. Но думаю, он пошел за папиросами. Хотите кофе?

— Тот, что я прислал вам? Нет. Это для вас. Хотя…так вы, может быть, все-таки откроете пачку.

В кофе Оля нашла крохотную плоскую серебряную коробочку с зеркальцем внутри.

— О! Я не приму этот подарок, если только вы не возьмете у меня…

Ольга лихорадочно соображала. У нее было всего две вещи: портсигар и зажигалка. Она сбегала к себе в комнату и принесла зажигалку.

— Я ее только что купила. Надеюсь, вам понравится.

Генрих взял в руки зажигалку.

— Надеюсь, вы будете вспоминать меня каждый раз, глядя в зеркало, — прошептал капитан.

— А я надеюсь, что вы просто будете иногда держать зажигалку в руках.

Густаву она ничего не рассказала. А вот Отто от души посмеялся.

— Думаю, это с Генрихом впервые. Немецкие девушки не щедры на подарки. Ленточка, засушенный цветок — это все, на что может надеяться влюбленный. Что ж, начало положено. Что рассказывал?

— Обмолвился, что скоро начнется настоящая война. Что ему надоели все эти выродки, которые сдаются через неделю.

— Неужели двинутся к нам? Не в Америку же? — задумчиво проговорил Отто. — Береги зеркало. Он будет проверять его наличие каждый раз. И не говори Густаву — взбесится как в прошлый раз.

Отто вертел в руках зеркальце, которое неожиданно раскрылось еще в одном месте.

— Смотри. Это на французском. «Дорогой дочери от любящего отца. Сентябрь 1914». Твой капитан побывал во Франции. Записку уничтожь — это лишнее.

— Какая мерзость! — Олю передернуло от отвращения. — Отнял у кого-то…

— Не обязательно. Купил у старьевщика. Кстати, вещица занятная. Капитан или проверяет тебя, или подарил первое, что попалось ему в руки.

— Все равно. Противно! Омерзительно!

— Согласен. Но пока придется хранить. А вот это, — Отто протянул, как всегда, коробку папирос, — отвези в тайник.

В Швейцарии было уже тепло. Оля положила коробку в тайник и поехала в Берн. Она давно не выезжала оттуда. Ей казалось, что оттуда она как-то спокойнее доезжает домой. Она вкусно пообедала. Потом купила шоколад и новую зажигалку — гораздо скромнее прежней и поехала обратно самым длинным путем.

«В следующий раз наведаюсь в банк, — думала она. — Деньги нужны постоянно. Интересно, их кто-то считает? Если да, то код сменят. Значит…»

Что это могло означать, Ольга не знала.

В Гордендорф она приехала рано утром, и первое, что увидела, была машина Генриха.

«Надеюсь, он еще не наведался к Густаву, — поспешила она домой. — Иначе мы можем попасть в неловкую ситуацию».

Муж завтракал в одиночестве.

— Тебе кофе? — спросил он угрюмо.

— Лучше чай. Я видела у вокзала машину Генриха.

— Он приехал еще вчера. Но не зашел. Я видел его в окно. Он ехал в санаторий. Устала?

— Очень. Но сэкономила десять марок…

— Я не знаю, куда деваться от этого напыщенного баварца. Он мне…

— И мне, дорогой, — ласково проговорила Оля. — Но разве ты не хочешь узнать, на какую страну они собрались напасть?

— Я и так знаю. И ты знаешь. И все вокруг. Только наши этого не понимают. Мы им нужны. И больше никто. Все остальные будут рукоплескать им за это.

Густав резко встал из-за стола.

— Скажи, Моника, что мы делаем здесь? — грозно спросил он.

— То, что нам приказывают. Сядь, Густав. Приказы не обсуждают. Ты знаешь это лучше меня. И не надо каждый день терзать себя. Каждый выполняет свой долг.

— Долг! Долг!

— Лучше придумай, как я могу сообщать тебе, что уехала на несколько дней?

— Голубя присылай. Шучу. Не знаю. Если ты волнуешься о капитане, то все просто. Я буду закрывать ателье. Постучится и уйдет, — уже спокойнее проговорил Густав.

— А если это почтальон. Ты откроешь, а сзади — капитан?

Они так ничего и не решили, потому что пришел Генрих.

— Как съездили, фрау Моника? — с порога спросил он. — Когда вас нет дома, ваш муж не зашторивается на ночь.

— О! Густав надеется, что какая-нибудь симпатичная соседка заглянет к нему на ужин. Спасибо, что сказали. Я прослежу за ним.

Они все трое весело рассмеялись, как будто им было смешно. Пожалуй, капитану было.

Потом пили кофе — из запасов капитана и съели почти весь швейцарский шоколад.

— Вы знаете толк в еде, фрау Моника. Вашему мужу повезло, — похвалил Генрих.

— Да, господин капитан. Вы правы. Моя жена — хорошая хозяйка. Попросите ее как-нибудь сварить какао.

— Не люблю. Приторно, — отрезал капитан: он хотел услышать Монику, и она поняла это.

— Кофе и шоколад — это неотъемлемая часть жизни той страны, где я так долго жила…

— Долго — это не про вас. Вы еще слишком молоды для такого слова.

Они снова рассмеялись.

— Я, вероятно, надолго исчезну, — спокойно сказал капитан. — Но надеюсь привезти вам хороший сувенир.

— Вы нас балуете, господин капитан. Я до сих пор берегу ваш кофе, — сладко произнесла Оля и улыбнулась.

— Я надеюсь украсить вашу гостиную шкурой медведя, фрау Моника.

— Белого? — уточнила Оля, и ее сердце застучало часто-часто.

— Нет. Не белого. Но огромного. Там, где мы скоро окажемся, полно всякого зверья.

— Это замечательно, но разве вам не жалко этих зверей? — простодушно спросила Оля, надеясь, что Густав не вскипит.

— Моника, — снисходительно произнес муж. — Господин капитан говорит совсем о других зверях. Не так ли?

— В точку. Скоро начнется охота. А под Новый год прикончим медведя в кремлевской берлоге.

Когда капитан наконец ушел, Оля была близка к истерике.

— Что будем делать? Радируем сегодня?

— Нет. Завтра. Хочу убедиться, что он убрался из города.

Густав отправил следующую радиограмму: «Центру. Из достоверного источника. Ожидается нападение на Москву в ближайшее время. Ландыш».

Через четыре дня Оля получила письмо. Конверт был без ландыша, но на бумаге кто-то нарисовал букетик. Текст был недвусмысленным.

«Дорогая Моника! Твой последний рецепт пирога никуда не годится. Тете пришлось краснеть перед гостями. Мы надеялись, что ты сама уже пекла этот пирог. Любящие тебя, дядя и тетя».

— Не поверили! Слышишь, Густав? Нам не поверили!

Следующая встреча с Отто была короткой.

— Детка, с чего ты взяла, что на нас нападут? Капитан рассказал?

— Да. Совершенно определенно. Он даже похвастался, что будет встречать Новый год в Кремле.

— Что еще сказал?

Ольга торопливо передала содержание разговора.

— Про белого медведя ты хорошо придумала. У меня тоже всплывает подобная информация. Но давай договоримся: ты все докладываешь мне, а я принимаю решение. Иначе нас с тобой будут считать в лучшем случае паникерами.

— А в худшем?

— Предателями. Я выйду здесь. Съезди к доктору, запишись на прием и возвращайся домой.

Отто был зол. Почти как в первую встречу.

«Он прав, — подумала Оля. — Я поддалась эмоциям. Это было опасно и глупо. А если нападут? Что тогда?»

Доктор был занят, сестра недовольна.

— Я хочу записаться на прием на следующую неделю, — сладко улыбаясь, попросила Оля.

Медсестра дала ей карточку с датой и временем приема и проводила злым взглядом.

В почтовый ящик на вокзале Оля опустила два письма: Альфреду и «дяде». «Мне так жаль, что у тети не получился пирог. Моему дорогому Густаву он очень нравится. Думаю, что все дело в муке: я использовала свежайшую» — написала она в надежде, что ее поймут.

Через неделю пришел ответ: «Дорогая Моника! Тетя надеется, что ты приедешь к нам и испечешь пирог при ней. Подобные рецепты уже попадались ей, но она всегда считала, что в них есть какая-то ошибка. У нас уже зацветают ландыши, очень рано в этом году».

— Нам нигде не поверили, Густав, — сообщила Оля мужу. — Но я уверена, что капитан не хвастал.

— Не расстраивайся. И будем надеяться, что он солгал, — утешил Густав.

Олю передернуло от одной мысли о войне. Победы немцев ее как-то мало волновали. Но то, что надвигалось на беспечную родину, было ужасно.

— Я спрошу у первого же офицера, — предложил Густав.

— Не надо. Это ведь тайна. Почему ты считаешь, что ее все знают?

Мысли о войне объединили супругов. Они теперь были одним целым в океане чужой ненависти к их «берегу».

В мае Отто отправил ее к «дяде».

— Предупреждаю, тебе влетит по первое число. Слушай и не кипятись. Иначе отправят домой, где тебя будут пытать как немецкую шпионку. И если война задержится, — продолжал Отто, — то, дай бог, просто расстреляют. Пойми это, наконец! Домой надо возвращаться с победой, а не с дезинформацией, которую ты дала в эфир.

Гельмут встретил ее радушно.

— Ну что, Моника? Заварила кашу? И что теперь?

— Ждать, наверное, — рискнула предположить Оля. — И я…

— Такая информация приходит со всех сторон. Но Центр, увы, верит этому Пакту, как… Ладно. Отдохни. Завтра все обсудим.

За ужином «тетя» подала яблочный пирог.

— Получилось, как видишь, — рассмеялась она. — Мы тебе верим. Но лучше, если информация будет исходить не от тебя. Не рискуй так больше.

— Я не буду. Я все поняла. Но мне же хотелось…

— Да понятно, что тебе хотелось, — перебил Гельмут. — Но тогда все должно быть четко: такие-то части, тогда-то, там-то. Все конкретно. Иначе это ерунда.

Ночью Оле приснилась Матильда.

— Спасибо тебе, детка, — проговорила она. — Ты так хорошо все написала. Ты и правда была моей дочкой. У тебя теперь красивое имя. Так звали мою старшую сестру.

Матильдочка что-то еще хотела рассказать про сестру, но солнце из-за штор уже разбудило Олю, и она проснулась.

— Будем считать, что мы провели с тобой беседу и ты раскаялась, — объявил за завтраком Гельмут. — Теперь рассказывай подробности.

Оля снова подробно пересказала разговор с капитаном.

— Боюсь, что он говорил правду, — Гельмут сразу погрустнел. — Но мы, дорогая, бессильны что-то изменить. Если ты узнаешь еще что-то, действуй по инструкции. Береги свою голову, она нам еще пригодится.

На обратном пути Оля заглянула в банк. Записки по-прежнему не было. Деньги лежали в тех же конвертах. Она взяла тысячу марок — огромную сумму и пятьсот франков. Все это разменяла и побаловала себя обновками: купила новые туфли, потому что старые имели ужасающий вид. А еще симпатичные наручные часики — определять время по часам с кукушкой ей уже надоело. Часы она купила не новые, но очень красивые.

«Скажу, что мамины. А то соседи поднимут шум. Да и Густав расстроится».

Мужу купила бутылку шнапса и папиросы.

«Я буду молиться, чтобы на нас не напали. Пусть лучше я окажусь идиоткой».

Но в глубине души она знала — Генрих не шутил. Он приезжал попрощаться с ней и хотел объяснить, почему его долго не будет.

«На что он надеется? — спрашивала себя Оля. — Что я рано или поздно паду к его ногам? Или он чувствует какую-то фальшь, не приведи господи?»

В Гордендорф она приехала днем. Город был залит солнцем, и было трудно поверить, что существуют ненастья, голод, войны.

— Хорошо, что ты вернулась, Моника, — улыбнулся ей с порога Густав. — Представь, у меня было много работы. Офицеры приходят каждый день и щедро платят. Тебя очень не хватало.

— Ты имеешь в виду кофе, пока ты проявляешь? Кстати, надо купить в Берлине. Нечего им пить лучшие сорта.

Только перед сном Густав спросил.

— Очень ругали?

— Так себе. Но самовольничать мы с тобой точно больше не будем. Иначе…

— Отправят домой? — усмехнулся муж.

— Хуже. Расстреляют на месте.

Оля рассмеялась, но Густав все понял правильно.

Глава 3

То, что началось двадцать второго июня сорок первого года, разделило жизни многих миллионов людей на «до», «в войну» и «после».

«Что же теперь будет?» — спрашивала себя Оля, узнав о нападении фашистов, и не могла представить.

Вокруг ликовали немцы. Казалось, что сам факт войны уже подарил им победу.

«Вы еще захлебнетесь в собственной крови. Вы… Вы забудете эту радость. Мы сотрем ее», — думала Оля.

Все-таки прожив несколько лет в Германии, она понимала, как богата эта страна, как все в ней отлажено и продумано.

«Хорошо, что наши люди не представляют здешнюю жизнь. Иначе им было бы еще тяжелее».

Оля вспомнила свой первый день в Москве.

«Между Германией и Россией такая же разница, как между нашим поселком и Москвой. А то и больше».

Уверена она была только в одном — ее родина не покорится. Теперь у них в доме не выключалось радио, из которого, перемежаясь с бравурными маршами, доносились новости.

— Русские крестьяне встречают своих освободителей хлебом и солью. Ликование населения не имеет границ.

— Нашими доблестными войсками уже заняты…

И шло бесконечное перечисление населенных пунктов. Названия эти ничего не говорили Ольге, а вот Густав вздрагивал от каждого исковерканного слова.

— Это Белоруссия, Моника. Моя родина. Я знаю там каждый поселок, каждый город. Они вот-вот будут в Минске.

Ольга больше не думала о немцах как о нации. Она представляла их всех диким зверьем, огромными пауками, которые вырвались на свободу и пытались растерзать ее родину.

«Это вы варвары. Вы, а не мы. Только варвары могут нападать на мирных людей, бомбить их, убивать и радоваться».

Через две недели Оля встретилась с Отто. Он был заметно подавлен.

— Ты была права. Но это не утешает.

Они оба не представляли себе, сколько людей, рискуя жизнью, сообщили Москве о готовящемся вторжении.

— Как вы думаете, это правда, то, что они передают?

— Преувеличенная, конечно, но — правда. У границ мы их точно не остановили.

У Отто была подробная информация, и он знал, что почти все, что фашисты передавали в сводках, было действительностью. Но зачем рассказывать это напуганной девочке?

— Что у тебя с документами? — перевел он разговор на другую тему.

— Швейцарский паспорт и вид на жительство здесь. Отмечаюсь в полиции.

— Я постараюсь сделать тебе документы. И надо подумать о новой явке — моего знакомого призвали в армию. Они готовят кинологов. Он специализировался на охотничьих собаках, но, думаю, что его быстро переучат на овчарок. Обещал мне писать — тоже информация.

Отто усмехнулся.

— А что делать нам? — уточнила Оля.

— Ждать. И еще. Если меня не будет в течение месяца, съезди к «дяде». Эти сволочи станут еще бдительнее.

Связь договорились держать через аптеку.

— Я буду звонить туда и говорить, что лекарство для тебя готово. Аптекарь передаст это тебе. А вот рецепт на эту гомеопатию возьми у доктора. Ты у него давно не была.

— Поняла. А дальше?

— Я буду высылать тебе лекарство на почту. Эти горошинки пьют горстями, поэтому всегда прилагается схема. Выглядит примерно так: по 5 горошинок через каждые 2 часа до 12 часов. Это будет означать пятый день недели в два часа дня. Двенадцать — это вокзал в Берлине.

— А это лекарство может быть в аптеке? — все еще сомневалась Оля.

— Маловероятно. Но даже если и будет, то без твоей схемы приема. А для тебя…

— Именно это и важно, — закончила мысль Оля.

— Умница. Выходи здесь. Купи в кондитерской печенье и уезжай домой.

Оля прошла мимо заветного дома, где теперь были расшторены окна, что еще раз подтверждало — хозяин сменился. Она купила печенье и, подходя к станции, увидела Отто, который шел ей навстречу.

«Интересно, — подумала она, почти не глядя на Отто. — Это получилось случайно или он меня проверяет?»

По дороге домой она решила, что Отто все-таки проверял ее, вернее, убеждался, что за нею не следят. А Отто, встретив ее, подумал, что только нелепое стечение обстоятельств превратило эту девушку в жену скромного фотографа.

«Надо было подождать и найти ей лучшее применение, — размышлял он. — Есть в ней аристократизм, манеры, шарм».

Дней через десять, когда радио захлебнулось от описания успехов фашистов, Отто передал Оле текст для радиограммы.

«Центру. По данным Ъ готовится крупномасштабная операция под Москвой. Ландыш».

Оля понимала, что эти слова должны просто напомнить Центру об их существовании. Как Отто получал ответ, она до сих пор не знала. Густав был счастлив, что оказался полезным и нужным.

— Радиограмму приняли. Все не так плохо, Моника, — радостно сказал он, отстучав шифровку.

— Поехали домой.

— Подожди…

Впервые Центр дал задание напрямую.

«Ландышу. Время связи плюс два часа. Подтвердите положение Лис. Каналы прежние. Кентавр».

Кто был Кентавр, Оля не знала. Сообщение она передала Отто на следующий день.

— Надо придумать вам с Густавом другое занятие. Вы слишком далеко расположены от меня. И санаторий себя не оправдал, — задумчиво сказал Отто. — Еще не знаю, что. Но у нас с тобой есть нестыковки. Подумай и ты.

— Густав слишком приметен, — растерянно произнесла Оля. — И не мобилен. Но вы правы — мы живем далеко. И связь у нас многоступенчатая. У вас есть новости?

Весточка с родины — вот единственное, что интересовало Олю.

— Да. И ничего хорошего. Кроме того, что их план все равно сорвался. И они в бешенстве. И еще одно. Мне пришло письмо от кинолога. Он служит где-то у границы с нами. Пишет, что работы очень много. Собаки взрослые. Натаскивают их на взрывчатку, оружие. Знаешь, о чем это говорит?

Оля покачала головой.

— У нас работает подполье. Собаки в действующей армии нужны совсем для других целей — охрана объектов, в основном. То есть мы сопротивляемся и у них в тылу.

Отто не стал рассказывать, что иногда ловит советские радиостанции. Он боялся, что Оля последует его примеру — ей это было делать крайне опасно.

— Отто, у вас есть человек, который смог бы поселиться вместо нас?

— Пока нет. Но это хорошая мысль. И подозрений будет меньше. И твой капитан сможет тебя найти.

Олю передернуло об одной мысли об этом фашисте.

— Тебе надо съездить к «дяде». Расскажи, что собак натаскивают искать оружие в продуктах. Это, конечно, мелочь, но все-таки…

Густав к очередному отъезду отнесся смиренно.

— Я уже привык. Будь осторожней. И возвращайся, если возможно.

Дорога к «дяде» прошла без сюрпризов. Война для Европы началась несколько лет назад. И новое направление удара фашистов ничего не изменило в жизни маленькой Швейцарии.

Гельмут и Мария не ждали ее. Они, как и Оля, и Отто, и Густав, были подавлены.

— Я понимал, что война неизбежна, но не думал, что так скоро, — сокрушался «дядя». — И очень… быстро они продвигаются.

— Отто считает, что нам надо перебраться поближе к нему.

— Мы давно прорабатываем такую возможность. Но пока ничего подходящего…

— Моника, — неожиданно спросила Мария, — ты понимаешь, что ваша рация — почти единственная наша связь с родиной?

Оля задумалась.

— Девочка моя, — Гельмут печально улыбнулся, — у нас больше ничего нет, потому что нет поезда ни в Москву, ни в Варшаву.

— Как? — До Оли впервые дошел смысл некоторых фашистских сводок. — Вообще нет поездов?

— Разумеется. Вся Белоруссия захвачена, — Гельмут явно нервничал. — А если учесть, что у нас здесь нет даже нашего посольства, то сама понимаешь.

— Я не думала об этом… А как же мы будем передавать документы?

— Через наши южные границы, если Иран не присоединится к фашистам, — вступила в разговор Мария.

Ольга «въехала» во вселенский ужас той катастрофы, что случилась с ними.

— Все, что у нас было до войны, — это детские игры по сравнению с тем, что нас ждет. Надо быть готовым ко всему. Поэтому мы обговорим с тобой разные варианты. И ты думай. Тебе кое-что виднее, чем нам, — продолжал Гельмут. — Центр многое предвидел, но, как ты помнишь, двое связных провалились. А ты, не обижайся, не заменишь нам троих. Поэтому главное — не рискуй, как ты это уже сделала однажды. Все должно быть согласовано до мелочей. И еще. Через пару дней мы познакомим тебя с одним господином. Возможно, он возьмет тебя на работу.

— Это наш человек? — уточнила Оля.

— Нет. Он владелец крупного концерна. Мы с Марией помогали ему наладить связь в здешних банках. Он наш должник.

— Но это, детка, не означает, что он просто так возьмет тебя на работу. Ты должна ему понравиться, — объяснила Мария.

— Личный секретарь? Помощница в доме? — начала предлагать Ольга.

У нее при мысли, что она вырвется из Гордендорфа, дыхание перехватило.

«Будет сложнее, — думала она. — Но лучше так, чем жить в этом противном городишке».

Оля долго не могла заснуть, пытаясь представить себе, что стало с той частью ее родины, по которой она ехала вместе с Ангелиной Васильевной.

«Поезда больше не ходят. Какой ужас. Все-все у нас там захвачено».

— Моника, — разбудил ее голос Марии. — У тебя час на сборы. Мы пригласили на обед Клауса фон Бергхофа. Я отпустила прислугу, помоги мне на кухне. Надеюсь, он сам предложит тебе работу.

Господин Бергхоф был типичным немцем из Восточной Пруссии. Его деловитость в сочетании с традиционной сентиментальностью были просто неотразимы и вызывали невольное восхищение. Он просил называть его «просто Клаусом».

«Как будто бензин смешали с одеколоном, — думала Оля, светло улыбаясь гостю. — Такого трудно обвести вокруг пальца. Но сам себя он может загнать в любой угол».

За обедом говорили о погоде, в деталях разбирая ее разницу между двумя близкими странами. Потом перешли на политику.

— Наш фюрер сказал, что этого дикобраза мы прихватим на обратном пути. И все ждали, что мы присоединим к себе Швейцарию после Франции, — разглагольствовал Клаус. — Но я был уверен, что он имел в виду совсем другое.

— Вы дальновидны как всегда, дорогой Клаус, — восхищался Гельмут. — Сказать по правде, я думал, что мы воссоединимся гораздо быстрее.

— О! Вы были неправы. Сейчас, как никогда, нам нужна нейтральная Швейцария. И, как вы уже поняли, мы используем это в своих интересах. Надеюсь, молодая фрау понимает меня?

— Полагаю, что да, — вступила Ольга в разговор. — Нам, немцам, нужны «чистые» банки, в которые весь мир сливает свои деньги. Очень скоро все это станет исключительно нашим.

Оля почти дословно повторила то, что ей сказал «дядя» — и попала в точку, естественно.

— Замечательно точно, — почти прослезился Клаус. — Ваше здравомыслие еще раз доказывает — я в кругу друзей. Поверьте, Германия не забудет тех, кто помогал ей, подобно вам.

— Наш долг — помогать своей родине, — провозгласил Гельмут.

А Оля подумала, что говорить обо всей Германии Клаусу явно не стоило.

После обеда мужчины ушли в курительную, после чего Ольге действительно предложили работу.

— Мне нужен надежный человек, который сможет представлять мои интересы здесь. Я подумывал о вас, Гельмут. Но вы слишком известны в определенных кругах. А вот племянница вашей супруги — это совсем другое дело. Тем более, вы всегда поможете ей советом.

Оля с трудом выдавила из себя слезы «радости» и договорилась встретиться с Клаусом утром в гостинице.

— Будь осторожна, детка, — напутствовала ее Мария. — Он большой фантазер. И ничего не подписывай, не посоветовавшись с Гельмутом.

Господин Клаус остановился в приличной, но скромной гостинице. Утром это был совершенно другой человек — высокомерный, немногословный. Они пили кофе в маленьком кафе и разговаривали.

— Итак, фрау Моника, со слов вашего дяди я понял, что у вас еще нет немецкого паспорта.

— Да. Это так. Но скоро я все сделаю.

— Вот вам мой номер телефона. Как только вы получите наше гражданство, звоните. Думаю, вам не составит труда получить въездную визу в Швейцарию.

— Вы правы.

— В таком случае вы будете работать у меня. Скажем, в качестве секретаря. Условия мы обговорим позже. Кстати, у вас дорогие часы. Подарок мужа?

— Нет. Это мамины, — впервые улыбнулась Оля, сидевшая до этого со строго-деловым выражением лица.

Оля понимала, что Клаус уже тяготится ею.

— Я бы не хотел, чтобы ваш муж находился где-то поблизости. Мне будете нужны только вы.

— Да, конечно.

— И еще. Я полагаю, вы понимаете, что все, что вы будете делать, строго конфиденциально. Поэтому никто, даже ваш дядя, не должен ничего знать.

Оля спокойно кивнула.

— Имейте в виду, я буду контролировать каждый ваш шаг. И… Жду звонка.

Паспорт помог сделать Отто.

— «Дядя» вышлет тебе приглашение, и я расскажу, куда тебе надо обратиться. Главное, что ты сохранила свой швейцарский паспорт. Будь осторожна. Если у тебя найдут его, то отберут оба.

Густав к будущей работе жены отнесся с недоверием.

— Как ты это себе представляешь? — спрашивал он. — Где ты будешь жить?

— Еще не знаю. Но поверь, так надо.

После недолгих проволочек им позволили установить телефон.

— Если бы можно было позвонить… — грустно сказал Густав.

«А мне даже звонить некому», — подумала Оля.

Клаус позвал ее в Берлин.

— Очень хорошо, — начал он, едва Оля переступила порог его кабинета. — Мне необходимо, чтобы вы время от времени ездили на вашу бывшую родину. Я не могу бывать там так часто, как мне необходимо. Вы будете там моими ушами и глазами. Будете возить мои письма, уточнять некоторые детали. В остальное время — вы абсолютно свободны. За каждое выполненное поручение вы будете получать пятьдесят марок плюс покрытие дорожных расходов.

— Я согласна, — кротко ответила Оля, поражаясь скупости Клауса.

— Через два дня мы с вами встречаемся в Кенигштайне у входа в банк. За эту поездку я вам ничего не заплачу. Только билеты и гостиница. Разумеется, скромная. И никаких контактов!

— Разумеется.

Оле начинало казаться, что она играет уже слишком много ролей. Работа открывала перед ней дверь в совершенно другой мир. А еще появлялась возможность избавиться хоть ненадолго от душного Гордендорфа, от Густава и от мыслей. Впрочем, последние не исчезали ни при каких обстоятельствах.

Управляющий банком принял их радушно. Ольга была представлена и… предоставлена сама себе, пока господа обсуждали свои вопросы. Делали они это достаточно громко, поэтому через час Оля уже имела представление о том, чем занимается ее хозяин. Она сидела в приемной, где, кроме нее, никого не было. За соседней дверью мужской голос активно предлагал кому-то срочно скупить акции никелевого завода, которые росли в цене. Разговор явно шел по телефону.

«Мне надо как-то аккуратно предложить эти акции Клаусу. И Гельмуту рассказать про это. Я должна стать нужной, а не скромной служащей», — думала Оля.

Когда Клаус наконец освободился и вышел, сопровождаемый управляющим, Оля встала и деловито произнесла:

— Вы просили напомнить об акциях никелевого завода. Они поднимаются в цене. Вы хотели уточнить, сколько вы можете приобрести.

Клаус перевел взгляд с управляющего на нее, потом обратно.

— Это хорошая мысль, — произнес управляющий.

И они снова исчезли в кабинете.

Только за обедом Клаус высказал свое отношение к происходящему.

— Сегодня вы были мне полезны, Моника. И сделали все весьма изящно. Старайтесь и впредь быть в курсе событий. Бедность хороша для подагры[12]. Надеюсь, никель принесет мне ощутимый доход. Я и сам подумывал об этом.

Вскоре Клаус уехал домой. Предполагалось, что Оля отправится следом.

«Возможно, кто-то следит за мной», — наивно подумала она.

Пришлось идти на вокзал. Только оттуда она рискнула позвонить «дяде».

— Мы рады за тебя, — ответила Мария. — Кстати, Клаус уже приезжал к нам. Мне показалось, что он ждал тебя. Гельмут повез его на вокзал.

«Значит, не следит, — поняла Оля, — но не доверяет. Что ж это закономерно».

Она добиралась до дома самой короткой дорогой, опередив Клауса на полтора часа. Он позвонил ей и передал привет от «дяди».

— Я доволен вами, Моника. Думаю, вы мне понадобитесь недели через три.

Через два дня в Гордендорфе появился мужчина. В маленьком городке все было слишком явно и заметно. Мужчину интересовали Густав и Моника. Соседи охотно рассказали все, что знали, и он исчез.

— Как ты думаешь, Моника, кто бы это мог быть? — поинтересовался Густав. — Он расспрашивал обо мне и о тебе. Значит…

— Это кто-то от Бергхофа. Я уверена, он меня проверяет. Гарантий от дяди ему маловато.

— Хочется верить. Я все равно не понимаю, зачем тебе эта работа? — немного раздраженно спросил Густав.

— Я уже объясняла. И потом, я всегда могу отказаться, — в этом Оля не была уверена. — Кстати, в банке он утратил свое баронство. Я имею в виду, он там был просто Бергхоф.

«Если я действительно буду нужна Клаусу, то смогу перемещаться, не вызывая подозрений. И теперь Отто сможет звонить мне», — подумала она.

Очередная встреча с Отто произошла в подъезде приемной доктора.

— У меня есть новости, — сказала Оля, поравнявшись с Отто.

— Жду тебя в гостинице в двух кварталах направо отсюда.

Оля привыкла доверять Отто, поэтому, когда с ключами от номера она поднялась на второй этаж, то не удивилась, что на лестнице он уже ждал ее.

В номере они зашли в ванну, где Отто открыл кран, из которого под хорошим напором полилась вода.

— Я начала работать на Клауса фон Бергхофа. Его заводы выпускают какие-то станки для обработки металлов.

— Твои обязанности?

— Связь с банком. Познакомил Гельмут. Теперь у меня есть телефон. Вы можете звонить мне.

— Ты сделала визу на год?

— Да. Все как вы сказали. Второй паспорт у меня.

— Хорошо, Моника. Постарайся быть независимой, насколько возможно. Чтобы ездить и по своим делам так же. У меня ничего нет. Пока. Если объявится твой капитан, постарайся разговорить его. Если будет что-то интересное, договорись о встрече с доктором. Он позвонит мне.

— Вы знакомы? — удивилась Оля.

— Заочно. Я представляюсь твоим дядей, который очень волнуется за тебя. У нас оказался общий знакомый, поэтому доктор мне доверяет.

Отто усмехнулся. Он собрал огромное досье на врача, чтобы найти «общего» знакомого.

— Сводки ужасные, — прошептала Оля.

— Увы. Но мы держимся.

Отто уточнил номер Олиного телефона и исчез за дверью.

Господин Клаус позвонил через неделю.

— Приезжайте в Берлин, фрау Моника. Мне надо с вами кое-что обсудить.

Господин фон Бергхоф жил, по немецким меркам, на широкую ногу. У него был большой дом в пяти километрах от столицы рядом с чудесным парком. Ольгу пригласили во флигель.

— Прежде всего меня интересует, как вы узнали про никель? Вам подсказал дядя? — начал без предисловий господин Клаус.

— Не совсем, — созналась Оля. — Дядя посоветовал мне быть внимательной. Я слышала ваш разговор с управляющим.

— И?

— В соседнем кабинете кто-то говорил о повышении цен на никель. Я решила, что если вам будет неинтересно, то вы просто не обратите внимания на мои слова.

У Оли забилось сердце: неужели ловушка?

— Мой отец всегда говорил, что то, что не увидит один, может услышать другой. Вы попали в точку. Уже сейчас цена на акции удвоилась. А главное — у меня появилось преимущественное право на покупку никеля. Крупп в ярости. Теперь он будет покупать никель у меня. Браво!

— Скажите, а почему господин управляющий не предложил вам это сам? — спросила Оля: ей было важно поднять себя в глазах этого жадного немца.

— Вот об этом я и хотел с вами поговорить. Я для них если не враг, то уж точно не друг. Мои деньги — вот что им нужно. Поэтому важно, чтобы вы понимали свою задачу правильно. Вы не курьер. Вы мой представитель. Я дам вам список того, что меня интересует. Вы должны каждый раз уточнять, что мы можем купить, в том числе в резерв.

Оля кивнула.

— Мне стало известно, — продолжал Клаус, — что Португалия добилась окончательного нейтралитета. Их премьер, этот старый лис, убедил Адольфа не трогать его. Когда-нибудь он очень пожалеет об этом. Но сейчас нам нужны их никель, молибден, вольфрам, медь, марганец. И они будут нам это продавать. А я получил огромный заказ. И должен бесперебойно поставлять станки. Вы меня понимаете? Никто не спрашивает меня, где я достану все необходимое. Интересует только результат.

— Я понимаю, господин Клаус.

— Надеюсь. Итак. Я дам вам список того, что меня интересует в первую очередь. Выучите его наизусть. И действуйте. У вас получится.

Оля была ошеломлена.

— Вы спросите, почему я доверяю вам такое непростое дело? Отвечу. Вы умны и сообразительны. И вы женщина. Вам трудно отказать. Но! Я буду следить за каждым вашим шагом. И все проверять!

— Как я буду отчитываться перед вами?

— В этом нет нужды. Право подписи я оставляю за собой. Просто теперь мне не нужно будет часто ездить к вашему дяде, — твердо ответил Бергхоф. — И звоните мне в любое время суток. У меня все. Возможно, у вас есть вопросы?

— Господин Клаус, — попросила Оля. — если вы не против, я могла бы останавливаться у родных и не тратить деньги на гостиницу. И, если позволите, я бы хотела еще раз уточнить, сколько вы мне будете платить?

— Это разумно. За никель я выплачу вам сто марок сейчас, и столько же, если это принесет мне ощутимый доход. Кроме пятидесяти марок за поездку вы будете получать по сто марок за каждую удачную сделку. Это большие деньги, Моника.

— Благодарю вас, — Оля произнесла это почти благоговейно.

— Начните со стали. Мне показалось, что в Португалии она дешевле. Если так, то готовьте договор. А я приеду его подписать.

Это был неожиданный поворот. Оля с трудом представляла, что ожидало ее впереди. Зато в бумагах, которые ей вручил Клаус, было много интересного.

«Гельмут не зря пристроил меня к этому Клаусу».

Через три дня она снова побывала в банке и могла рассказывать «дяде» о проделанной работе.

— Клаус получил колоссальный заказ на свои станки. С ним расплатились… золотом в слитках. Золото он уже переправил в банк. Мне показалось, что у Клауса есть счет еще в одном банке, на жену.

— Это ценно. Уточни, откуда у него золото?

— Я уверена, оно от евреев. Клаус не обсуждает это. И еще. Португалия добилась окончательного нейтралитета. За это они обещали продавать свои металлы. Клаус готов подписать бумаги по стали. Ему столько не нужно. Думаю, он продаст большую часть в Германии. Он упомянул Круппа.

— А это значит, что они будут выпускать самолеты, танки. И что им нужно их еще больше. Это важно. И не забывай, что здесь, в Швейцарии, есть своя промышленность. И ее продукцию нужно сбывать…

— Я ничего не понимаю в банковских операциях. Вы бы не могли просветить меня?

До глубокой ночи Гельмут учил Олю азам политэкономии. Она узнала о прибавочной стоимости, основах договоров, кредитов, финансовом обеспечении и о многом другом.

— Девочка устала, Гельмут. Завтра дорасскажешь, — попросила Мария.

Но на рассвете Ольга уже ехала домой.

Через два месяца напряженной работы она уже не была нужна Клаусу, что он недвусмысленно дал ей понять.

«Я поторопилась, — поняла Оля. — Надо было тянуть с закупками годы. Но зато у меня появились хорошие связи. И… все возможно».

Густав был рад.

— Отдохни. Я уверен, скоро у нас будет работа. Ведь понятно, что их план провалился.

Ольга, как всегда, кивала. Она действительно очень устала, но по-прежнему ненавидела этот маленький городишко.

Через неделю появился Генрих. Он изменился. Что-то новое, пугающее, появилось на похудевшем лице.

— Рад видеть вас, фрау Моника, — приветствовал он Ольгу, кивнув Густаву.

— О! Я счастлива. Вы живы, — почти прошептала Оля.

— Да. Это так. Но я не привез обещанный подарок. Эти выродки давно съели последнего медведя. Господин Густав не откажется выпить со мной шнапс? — спросил капитан.

— Это будет честь для меня. Мы угощаем. Дорогая, развлеки нашего гостя, пока я схожу в магазин.

Густав вышел из ателье, тяжело опираясь на палку.

— Я все время спрашиваю себя, как ваши родные дали согласие на этот мезальянс, — проговорил Генрих, глядя в спину удаляющегося Густава.

— Они и не давали, — печально произнесла Оля. — Это я настояла. Я ведь дала слово. Немецкая девушка не может быть легкомысленной.

— Вы правы. Я слышал, вы начали работать?

— Да. Я хочу быть полезной Германии, — гордо ответила Оля, улыбаясь Генриху глазами.

— И что же это за работа?

— Я выполняю поручения одного промышленника. Нужна только добросовестность и честность.

— Надеюсь, толстяк не пристает к вам? — Генрих говорил насмешливо и даже язвительно.

Ольга встрепенулась: Клаус был действительно крупным мужчиной. Совпадение? Или?

— Он женат. И это знакомый дяди.

— Я тоже женат. Но, к счастью, не знаком с вашим дядей.

Они рассмеялись.

— Вы очень похудели, Генрих, — сочувственно произнесла Оля.

— Война. А это, я вам скажу, настоящая война. Но мы скоро будем у цели. Я не хочу говорить об этом. Все эти долгие месяцы я мечтал увидеть вас, Моника. Правда, я надеялся, что ваш муж куда-нибудь исчезнет.

Оля залилась румянцем. Она не представляла, как избавиться от этого гестаповца, который не хотел говорить о войне. Ее выручил телефонный звонок.

— Моника, завтра в десять у доктора, — прозвучал голос Отто.

— Хорошо, господин Бергхоф, — ответила Оля сладким голосом и повесила трубку.

— Только не говорите, что вам надо срочно уехать, — сказал Генрих.

— Не скажу. Не срочно. Мы ведь должны выпить за победу и за вас.

— Я бы предпочел за нас, Моника. Я снова уезжаю, но ненадолго. Думаю, что через три-четыре дня я снова загляну к вам. Постарайтесь быть дома.

И он ушел, не дожидаясь Густава, который вернулся через несколько минут с пустыми руками.

— Я видел, как он выскочил от тебя, — буркнул он. — Что ты ему сказала?

— Ничего. Мне позвонил Клаус. Завтра я снова уеду, дорогой.

Отто ждал Олю на лестнице.

— Вот это надо срочно передать в Центр. На тайник времени нет.

Оля вычислила, что тайником можно пользоваться только дважды в месяц: шестого и двадцать второго. Шестое уже прошло. До двадцать второго было далеко.

— Отдать Гельмуту? Хорошо. Я сегодня же уеду.

— Ты можешь сказать Клаусу, что завод никеля на днях будет национализирован. Пусть срочно продает акции.

— Вы уверены? — встревожилась Оля.

— Абсолютно. В Португалии свои проблемы. Многие там недовольны тем, что их правительство сотрудничает с немцами. А у тебя будет повод поехать к «дяде». Новости есть?

Отто говорил отрывисто и быстро.

— Появился Генрих. Разговорить не удалось. Сказал, что придет через три-четыре дня.

— Значит, возможно, прилетел за приказом. Имей в виду, документы будут запечатаны. Не пытайся их вскрыть. Он может сказать больше. Привяжи к себе этого вояку, Моника. Надеюсь, ты не сказала мужу?

— Нет, конечно.

— Прекрасно. Вернешься домой, отправь Густава в Берлин. Пусть считает это заданием. А ты поговоришь с капитаном. Он может быть очень полезен. Кстати, доктор занят. У меня все.

Оля позвонила Клаусу из автомата на вокзале.

— Надо срочно продать все акции завода никеля, господин Бергхоф. Сегодня же, — торопливо сказала она.

— Вы уверены, Моника? — голос Клауса выдавал его неуверенность.

— Да. И я уже на вокзале. Прошу вас, пожалуйста, не звоните в банк, по крайней мере часа четыре.

— О-о! Я пришлю за вами машину. Вас довезут до границы. И позвоню вашему дяде. Помните, я доверяю вам.

Ольга значительно сократила дорогу и уже через три часа сидела в машине у Гельмута.

— Что случилось? У Клауса пожар? — пошутил «дядя», пристально глядя на дорогу.

— Лучше. Вот это надо срочно передать в Центр. А я в банк.

Управляющий банком был крайне удивлен.

— Вы знаете, откуда дует ветер, фрау Моника? — поинтересовался он.

— Отдаленно. Но необходимо сегодня же продать все акции, — решительно потребовала она.

— Хорошо. Тем более что у нас есть покупатели. А вам господин Клаус доверил право подписи по согласованию. Думаю, вы в курсе. Однако я хотел бы кое-что уточнить у вас.

Он замолчал.

— Скажите, имеет ли смысл банку купить эти акции? — наконец произнес он.

Оля задумалась.

— Мне бы хотелось доверять вам, — сказала она через несколько долгих секунд. — И я готова поделиться некоторой информацией, но в обмен на ваше расположение ко мне лично.

О таком повороте событий Ольгу предупредил Гельмут: «Люди не верят в чистоту помыслов, запомни это, Моника. Они заподозрят тебя в самых нелепых намерениях. Поэтому всегда предупреди, что ты хочешь взамен».

— Согласен, фрау Моника, — оживился управляющий.

— Завод никеля будет национализирован в ближайшее время. Господин Клаус не должен пострадать.

— Сердечно благодарю вас, дорогая фрау. И в знак доброй воли мы продадим половину акций немедленно, а остальные поменяем на ценные бумаги с условием, что в ближайшее время их выкупят у вас по хорошей цене.

Оля кивнула.

— А лично вам я выделю небольшую сумму на покупку облигаций. Сегодня они не в цене. Но поверьте, через несколько лет они будут дороже золота.

Домой она вернулась на рассвете. Густав спал.

«Он счастливый человек, — подумала Ольга, — жаль только, что сам не понимает этого. Надеюсь, Отто не ошибся. Клаус начнет больше доверять мне. А я попробую изъять документы о золоте».

Она проснулась поздно утром и была совершенно разбита.

— Я даже не услышал, когда ты вернулась, дорогая. Я сварил тебе яйца, как ты любишь. И у нас остался кофе.

— Отлично, дорогой. Как ты?

Муж рассмеялся.

— Завтра тебе придется съездить в Берлин. Заедешь за реактивами. Пообедаешь в кафе. Купишь себе что-нибудь. Вернешься поздно вечером.

— Я ничего не понял, — сознался Густав.

— Я тоже. Думаю, хотят проверить есть ли ты в наличии, а ехать к нам некому. Видишь ли, я теперь часто отлучаюсь… Наверное, это как-то связано.

— Ладно. Хорошо. Тем более что мне нужны реактивы. Хотя…

«Если капитан не появится завтра, — размышляла Оля, проводив на следующий день мужа, — придется снова куда-нибудь отправлять Густава. Куда бы? Еще не знаю».

Однако капитан появился сразу после обеда.

— Я боялся не застать вас дома, Моника, — сказал он, едва переступив порог фотоателье.

Это снова был другой человек: прежний вальяжный офицер. Даже интонации в голосе появились прежние.

— Вы навещали семью, не так ли, Генрих?

— Как вы догадались? — рассмеялся капитан. — Я был дома, если это можно назвать домом. Если бы не было слова «если»…[13]

— Вы правы, это «если» очень многое меняет, Генрих. Сейчас вы тот самый капитан, с которым я когда-то познакомилась.

— Э-э… Я не пойму, нравится вам это или нет? — уточнил Генрих.

Он сел в кресло, положил ногу на ногу, явно красуясь.

— Сама не знаю, — призналась Моника. — Хотите кофе?

— Из ваших рук даже яд. А где ваш Густав? Неужели до сих пор покупает шнапс?

Оля погрозила капитану пальчиком. Улыбнулась. Она тянула время.

«Значит, приказа у него нет, — думала она, пока варила кофе. — Интересно, куда он едет?»

Оля вынесла поднос с двумя чашками и начала накрывать столик, делая это не спеша, красивыми плавными движениями.

— Скажите, Генрих, — произнесла она дрожащим голосом. — Там, куда вы едете, очень опасно?

Капитан погрустнел.

— Умоляю вас, Моника, не будем говорить об этом. Сейчас опасно везде. Там, куда я возвращаюсь, немного больше. Мне приятно ваше внимание. Тем более что супруга забыла задать этот вопрос. Впрочем, как все остальное семейство. Даже сын смотрит на меня как на путешественника.

— Сколько ему?

— Скоро семь. Тихий послушный мальчик. Ни капли моего упрямства. Думаю, его дед счастлив. Он всегда мечтал о таком ребенке.

Генрих резко встал и подошел к Оле.

— Оставьте ваш кофе. Он, как всегда, чудесный. Я вам верю. Куда запропастился ваш муж? Вы не ответили.

— Он уехал в Берлин.

— И вы до сих пор молчали? А я скоро час как сижу и разглагольствую, вместо того, чтобы…

Он развернул Олю к себе и обнял так крепко, что у нее перехватило дыхание.

— Я ухаживаю за вами, как хотел в юности ухаживать за невестой.

Генрих зарылся лицом в Олины волосы.

— Ваш запах сводит меня с ума. Я ощущаю его еще на въезде в город. Вы совершенно не похожи на других женщин…

— Еще одна победа в донжуанском списке? — насмешливо спросила Оля, стараясь отвлечь Генриха.

— О чем ты? Я ухаживаю за тобой годы. Без намека на взаимность. На меня это не похоже. Я ревную тебя к мужу. К этому дому. К кофе. Я ношу с собой твою зажигалку.

Оля осторожно подняла голову, и Генрих тотчас поцеловал ее в губы.

«Твою мать, — выругалась про себя Оля — впервые в жизни. — Только этого не хватало».

Ей стало очень обидно.

«Лучше бы это был Отто или Густав. Но не…»

— Я понял, — прошептал Генрих, прервав поцелуй. — Ты живешь с этим… своим мужем, поэтому так скованна. Тебе не повезло, поверь мне, это бывает чудесно.

Он снова и снова целовал ее, пока не добился ответной реакции. У Оли закружилась голова.

«Не хватало только в обморок упасть, — думала она. — Мне надо отдышаться…»

— Генрих, прошу тебя. Я сейчас задохнусь, — прошептала девушка.

Капитан разжал руки.

— Прости. Я должен уехать. Если бы я знал, то примчался бы еще утром. Моника, — позвал он тихо, — прошу тебя, дождись меня.

Оля улыбнулась.

— Я был в отпуске. Следующий будет не скоро. Но я обязательно приеду к тебе.

— Береги себя, Генрих, — прошептала Оля.

— Если бы ты знала, какие они варвары! И фанатики. Какие у них зимы! И как мне это надоело. Я… Я люблю тебя, Моника.

И Генрих выскочил из ателье.

«Господи! Сломай ему, пожалуйста, шею! — подумала Оля. — Сделай это ради меня. Тем более что он ничего не рассказывает».

Густав вернулся ночью.

— Ты быстро управился. Все в порядке? — спросила Оля, спускаясь на первый этаж. — Хочешь поесть?

— Не знаю, зачем я им понадобился, — падая на стул, ответил Густав. — Но это было мерзко.

У Оли задрожали руки.

«Его никуда нельзя отпускать», — лихорадочно думала она, а вслух ласково спросила:

— Что-то случилось?

— Ничего. Абсолютно. Потратил море бензина. Скажи, для чего все это надо?

— Я же тебе говорила: на тебя хотели посмотреть. Наверное…

— Чушь. Я никому не нужен. Я имею в виду, чтоб смотреть на меня. Ладно, я пошел спать.

Ольга заснула только под утро. В девять позвонила господину Клаусу.

— Вы в Берлине? — сухо поинтересовался он.

— Уже дома. Все в порядке. Половина акций продана, половину поменяли на другие акции с правом дальнейшей продажи, — отрапортовала Оля.

— Информация была из банка?

Оля на несколько мгновений помедлила с ответом.

— Да, господин Клаус.

— Я так и думал. Они должны были посоветоваться со мной. Приезжайте ко мне, Моника.

Оле не понравился тон Клауса, не предвещавший ничего хорошего.

— Я буду через три часа, если вас это устроит.

И она помчалась в Берлин.

— Я постараюсь вернуться сегодня, но не обещаю, — на ходу бросила она мужу, почти выбегая из дома.

Всю дорогу она думала, что скажет Клаусу.

«Чем он недоволен? Неужели акции снова поднялись в цене? Не понимаю».

Все оказалось проще.

— Я разочарован, Моника, — трагично произнес Клаус, едва Ольга переступила порог его кабинета. — Да-да. Именно разочарован. Вы думали, что сможете обмануть меня, не так ли?

— Я не понимаю, о чем идет речь? — ошеломленно ответила Оля, и это была правда.

— О! Вы прекрасно все понимаете. И вы все блестяще разыграли. Акции упали в цене, и вы их срочно продали. А зачем, позвольте спросить? Я уже говорил вам — банки играют не на моей стороне. Вы попались на их удочку, или сыграли с ними…

— Вы ошибаетесь, господин Клаус. Я…

— Довольно. С этого дня я не нуждаюсь в ваших услугах. Ваш дядя был мне полезен, я хотел оказать ему ответную любезность. Но вы не справились со своими обязанностями. Вы свободны.

Оля встала и, сухо попрощавшись, ушла.

«Я сама виновата! — думала она по дороге домой. — Этот пруссак решил, что все очень просто. Я слишком быстро все сделала. Надо было потянуть время. В банк он не звонил. Ситуацию с никелем не знает. Надо написать Гельмуту».

Ольга так устала за последние месяцы, что испытала даже некоторое облегчение.

«Денег все равно нет. Клаус жаден даже для немца. Он, возможно, пожалеет обо мне, когда ситуация с никелем прояснится, но меня это уже не касается. Гельмут, наверное, расстроится».

Когда Оля добралась до дома, ей хотелось только одного — спать!

— Ну что? Опять позвали на работу? — раздался голос Густава в темноте.

— Ты… о чем? Нет. Наоборот.

Ольге не хотелось говорить, она устала, и муж замолчал, по голосу поняв, что разговора не будет.

Утром их разбудил телефонный звонок.

— Моника! — почти кричал Клаус. — Завод никеля национализирован, акции аннулированы.

— Я знаю, — сухо ответила Оля.

— Но вы сказали, что вам позвонили из банка. Я не понимаю, каким образом…

— В мире много банков, господин Клаус. А у моего дяди, как вам известно, есть связи в некоторых из них. Мне оставалось только уговорить его знакомого задержать информацию на несколько часов до моего приезда.

— Но вы ничего не рассказали мне вчера. Думаю, нам надо встретиться и все хорошо обдумать. Вчера я не был готов к разговору.

— К сожалению, мне сегодня нечего вам предложить. Я должна подумать, господин Бергхоф.

Оля села на стул и поняла, что не в состоянии принимать решения ни по какому вопросу.

«Мне нужен отдых, — подумала она. — И как можно дальше от Густава. К Гельмуту, наверное, нельзя — я и так слишком зачастила к ним».

Муж что-то делал в проявочной, постоянно роняя какие-то предметы, что было свидетельством плохого настроения. А на Ольгу навалилась такая тоска, что слезы выступили на глазах. В такие мгновения человеку хочется побыть одному, если уж невозможно прижаться к родному плечу.

«У меня никого нет, — отчаянно размышляла Оля. — У Марии есть Гельмут, Отто, видимо, живет один. И только мне достался Густав за какие-то страшные грехи, которых я еще не совершила…»

Вечером ей позвонил Отто.

— Думаю, тебе следует навестить «дядю». Побудь там, пока не поправится «тетя».

— Да, господин Клаус. Я так и сделаю. Спасибо.

Она мгновенно собралась в дорогу, и, чтобы не потерять последние силы, уехала на машине.

— Цель визита? — спросил пограничник на «той» стороне.

— Лечение, — кратко ответила Оля, понимая, что в машине воспринимается гораздо лучше.

— Желаю скорейшего выздоровления, фрау, — козырнул офицер.

Гельмут с Марией были на месте.

— Один из нас почти всегда остается здесь, — успокоил Олю Гельмут. — Мы еще не получили ответ. Так что поживи у нас.

— Ты очень бледная, — заметила Мария. — Ты не беременна?

— Нет. Я просто устала.

И Ольга начала рассказывать, оживляясь по мере того, как груз информации покидал ее.

— Клаус — типичный немец, — смеялся Гельмут. — Ты, конечно, напрасно все так быстро сделала. Но мы гордимся тобой. Завтра ты с Марией поедешь к доктору. Ты действительно плохо выглядишь. Доктор порекомендует тебе санаторий, и ты спокойно дождешься ответа.

— Немцы трепетно относятся к своему здоровью, — добавила Мария. — У тебя появится чудесный повод для поездок. А с Клаусом поговорит Гельмут, не волнуйся. Кстати, почему ты на машине?

— Устала… от поездов и вокзалов.

Утром они с Марией поехали к врачу.

— Мы спрятали твою машину — немецкие номера здесь уже никого не радуют, — рассказывала «тетя». — Ты что-то очень грустная, моя девочка.

— Я поцеловалась с капитаном, — выпалила Оля, не решившаяся произнести это при Гельмуте вчера вечером.

— Сочувствую. Но что поделаешь? Поверь, твой капитан еще пригодится нам. Только не форсируй. Пусть созреет сам. Тем более что Густав всегда под рукой.

Доктору было лет сорок. Он быстро определил у Ольги малокровие, прописал усиленное питание, сон и прогулки.

— Жду вас через неделю. Вам должно стать лучше. Конечно, у нас теперь карточки. Но яйца, мясо, молоко в достатке. Полноценное питание и свежий воздух быстро вернут вас в норму.

Ободренные Мария и Ольга зашли в кафе, где с удовольствием выпили кофе.

«Она еще совсем ребенок, — думала Мария. — Сколько ей? Чуть больше двадцати. Дома, наверное, остался жених. Мама…»

А Оле хотелось спросить, давно ли Мария живет здесь, но она твердо усвоила урок — нельзя задавать лишних вопросов.

Чуть больше недели длилось Олино счастье. Снег уже почти сошел, на лыжах никто не катался. А значит, было малолюдно. В отеле не было клиентов. Мария прекрасно готовила, Гельмут был приятным собеседником. Но самое главное — было спокойно. Где-то шла война. Но в этих горах время остановилось. Об ужасах окружающего мира свидетельствовали только карточки на некоторые продукты.

Мария многому успела научить Ольгу, ко многому подготовить.

— Ты должна быть уверенной в себе. Это придаст силы и тебе, и Густаву. Старайся все продумывать, все предвидеть. Конечно, у тебя непростая ситуация, но бывает гораздо хуже, — повторяла она изо дня в день, вселяя в Олю желание выжить и победить.

Доктор остался доволен своей пациенткой.

— Ты должна на словах передать Отто: ему поверили, и просят уточнить ситуацию насколько возможно и назвать фамилии. Он поймет. И еще. Рекомендовали не рисковать. Потому что заменить его некем. А вот тебя ждут перемены. Теперь ты связная. Никто, кроме тебя, не знает Отто. Поэтому для усиления вашей группы уже прибыла шифровальщица. Нам поручено внедрить ее к вам. Вы давно выходили на связь?

— В начале войны. Ответ подписал другой человек, — неожиданно для себя сказала Оля.

— Это странно. Обычно позывной остается прежним. Я должен подумать. Ты мне не рассказывала об этом. Густава не насторожило это?

Гельмут был озадачен.

— Нет. Абсолютно.

— То, что ты еще многого до сих пор не поняла — это неудивительно, хотя уже пора. Но Густав… Это странно.

— Ты думаешь, их запеленговали? — спросила Мария.

— Не приведи господи. Но не исключено. Так… Скажи, количество букв в позывных совпало?

Оля быстро считала: Дербент — семь букв, Кентавр — тоже семь.

— Да, — сказала она.

— Что вам конкретно ответили?

— Перенесли время связи.

— Я должен подумать. Ты рассказала об этом Отто? — задавал один за другим вопросы Гельмут.

Ольга покачала головой.

— Почему? — закричал он. — Ты обязана все ему докладывать. Ты живешь ради него. Неужели это до сих пор непонятно?

— Не кричи, Гельмут. Девочка не виновата, — перебила мужа Мария.

— Эта девочка только что провернула хитроумные банковские операции. — не успокаивался Гельмут.

— Вы же меня сами всему научили, — стараясь не заплакать, сказала Оля. — А про шифры я почти ничего не знаю. Мне кое-что рассказал Отто. У нас детский шифр. Его школьник может освоить.

— Как бы господа из разведки его тоже не освоили. Вы хотя бы в разные места ездили?

— Да! — воскликнула Оля.

Она пыталась и не могла вспомнить, почему не рассказала подробностей Отто.

«Потому что не придала этому значения. И Густав тоже. Он был горд, что оказался полезен. Неужели он не знает элементарных вещей? Или это я должна знать?» — думала Оля.

— Хорошо, в смысле плохо, — подытожил Гельмут, успокоившись немного. — Мы найдем выход. Я бы давно все уточнил, если б знал. Моника, ты своевольничаешь.

— Надо было отправить меня домой, — сказала Оля и прикусила язык. — Простите. Я вас подвела.

— Нет, детка. Не нас. Себя, — возразила Мария, снова став грустной. — Пора спать. Утром решим, что делать.

Оля заснула мгновенно: ее так истощил разговор, что никакие муки совести не могли победить желания спать. Утром она чувствовала себя гораздо лучше, а главное, знала ответ на вчерашний вопрос.

— Гельмут, Мария, — начала она за завтраком. — Шифровку мы отправляли в июле сорок первого. Ответ пришел мгновенно. Это был скорее сигнал — мы живы. У нас ведь нет точного дня выхода на связь. Поэтому вероятность того, что нас расшифровали, сводится к нулю.

— Мы согласны, Моника. Не волнуйся, — ласково сказала Мария. — Мы с тобой прогуляемся сейчас, а Гельмут еще подумает.

Вечером Гельмут подвел итоги.

— Нам нужна шифровальщица.

— А почему она не вышла с нами на связь? — перебила Оля. — Что она делает одна?

— А кто тебе сказал, что она одна? Мы не можем этого знать. Пока. Но… Связной и шифровальщик — это два разных лица. И надо, чтобы у нас под рукой были люди…

Они помолчали.

— Для начала позвони Клаусу. Думаю, он предложит тебе более выгодные условия. Что еще. Приезжай к нам на машине. Это вызывает меньше подозрений, потому что свидетельствует о твоем благополучии, — продолжил Гельмут.

— Это так, — согласилась Мария. — Немцы очень чувствительны к этому. Для них бедняк — это неудачник. Симпатичная молодая дама в машине — это другой уровень.

Отто давно получил информацию из Центра: у него была своя односторонняя связь с Москвой. Он отправил Монику на отдых, потому что видел, как она устала. Остаться без связной было невозможно — это ставило всю его работу под угрозу. Он имел возможность убедиться в этом после смерти Ангела. При ней связными были разные люди, за которых она несла ответственность. Потеряв координатора, приходилось дорожить Моникой. Кроме того, Отто успел привязаться к девушке и по-человечески жалел ее. Информация, которой он располагал, была интересной, но не уникальной. И он не считал нужным «сотрясать эфир» по мелочам. Опыт позволял ему безошибочно отделять важное от второстепенного и терпеливо ждать новостей. Тех, что позволят Центру идти к победе, подскажут что-то столь необходимое для этого. Отто в сотый раз упрекнул себя за то, что позволил Монике поселиться с Густавом. Она нужна была в Берлине, рядом. И Клаус был бы чудесным прикрытием ее поездок. Но… Нужен был шифровальщик. И надо было думать еще и об этом.

Ольга не знала, кто принимает решение о внедрении к ним шифровальщицы, но то, что она услышала от Гельмута, ее потрясло.

— Итак. Шифровальщица уже на месте. По легенде, она жила в Данциге. Сирота. Перебралась в Германию. Ее жених воюет. Она сейчас учится на курсах в Потсдаме. Будет профессиональной сиделкой. Понимаешь, Моника?

— Не совсем, — призналась Оля.

— Все просто. Ваш санаторий в ближайшее время преобразуют в госпиталь для долечивания. Она устроится туда работать. Местных кадров явно будет не хватать. Жить она будет при госпитале, потом «подружится» с тобой и переедет к вам.

— Это будет странно, — задумчиво проговорила Оля. — Молодая женщина рядом с нами…

— Придется пожертвовать удобствами ради нее. Придумаешь что-нибудь, — равнодушно бросил Гельмут.

— Зато тебе не придется шифровать и рисковать, — уговаривала Мария.

— Вы не понимаете, — упорствовала Оля. — Я часто отлучаюсь из дома. Весь город будет стеречь Густава, если у нас дома появится другая женщина. Это невозможно! Поверьте!

— С каких это пор тебя интересуют такие мелочи, Моника? — спросил Гельмут.

— Знаешь, Гельмут, а девочка права, — произнесла наконец Мария. — Из этих мелочей складывается жизнь. И вряд ли в Центре это понимают.

— И что? — завелся Гельмут. — Ты предлагаешь игнорировать приказ?

На Ольгу снизошло откровение.

— Она знает, куда ей надо приехать?

— Нет. Ты сама должна найти ее, — рассказал Гельмут. — Каждый вторник с четырнадцати до пятнадцати она обедает в кафе на площади. Молодая светловолосая девушка. Ты должна подойти и сказать: «Мне кажется, мы встречались с вами в Мюнхене», ответ: «Нет, я недавно переехала сюда. И никогда не была в Мюнхене».

— Как ее зовут?

— Анна. Все будет хорошо, Моника. Не волнуйся. Она нужна нам как воздух, пойми это. И успокойся.

Перед отъездом Мария нашла возможность остаться с Ольгой наедине.

— Ты подозрительно быстро сдалась. Что ты задумала? — спросила она.

— Ничего особенного. Я доложу Отто свои соображения. Пусть он сам примет решение, — твердо ответила Оля. — Простите, но Центр не всегда бывает прав. Мы с вами это хорошо знаем. А я не могу рисковать Отто.

А Гельмут, усаживая Ольгу в машину, сказал.

— Я знаю, тебе кажется, что мы живем в раю и раздаем поручения, ничем не рискуя сами.

— Я так не думаю…

— Думаешь. Я уверен. И это естественно. Но это не так. Всегда помни, что в нашем деле неизбежен риск. И что его необходимо сводить к разумному минимуму. Съезди и посмотри на эту Анну. И ты все поймешь сама. Уверен, что с ней все в порядке. Хотя…

Дорога в Германию была утомительной уже потому, что Оле не хотелось возвращаться.

«Гельмут прав. Я мечтаю о такой жизни, как у них. Конечно, я ничего не знаю о них. Но их двое. Это дорогого стоит. И живут они здесь ужасно долго».

Густав был счастлив.

— Без тебя, Моника, жизнь останавливается. Ты чудесно выглядишь.

Оля улыбнулась. Отдых не прибавил ей сил. Он расслабил ее. Предстояло встряхнуться.

Отто назначил встречу в лесу. Две собаки бежали спереди, призывая хозяина заняться делом.

— Ответ из Центра я знаю, — сказал Отто. — Что-то еще?

Он шел по лесу, глубоко вдыхая воздух, наслаждаясь им. Казалось, ничего в мире сейчас не волнует его.

— Нам прислали шифровальщицу. Завтра поеду на встречу с ней. Предполагается, что она поселится у нас.

— Это невозможно. Вы же не в лесу живете.

Отто грустно усмехнулся.

— Одно из двух, Моника: или в Центре кто-то сошел с ума, или все там забыли про Густава.

— Гельмут был непреклонен. Он считает, что никто ничего не заподозрит, если у нас поселится сиделка из госпиталя.

Отто посмотрел на Олю.

— Им, конечно, всем виднее. Но держать в одном месте вас троих — нерезонно. Мы сделаем так…

Каждый вторник в течение месяца Оля ездила в Потсдам. Она приглядела симпатичный шляпный магазинчик и, под предлогом затруднения выбора, навещала город в разных нарядах. В результате в ателье появилось две новые шляпки, в которых фотографировались многие молодые женщины. А девушки, из тех, что принимали приглашения офицеров, даже брали их напрокат за полмарки в день.

Анна на встречу не приходила. Это тревожило.

С Клаусом Ольга формально договорилась о продолжении работы, но прежние отношения между ними не восстановились.

«Противный скряга не хочет платить мне, — догадывалась Оля. — Подождем. Однажды я еще понадоблюсь ему».

Отто встревожило отсутствие Анны после третьего «пустого» вторника.

— Сегодня вечером отбей радиограмму от себя. Сообщи, что шифр до сих пор не получен. Боюсь, что он уже в чужих руках. Надо, чтобы Центр это понимал. Добавь от меня: Лис сохраняет нейтралитет, продолжает поставки, оплата через банки Швейцарии. Подпишись сама. Им там надо напомнить о вашем существовании.

— Хорошо. В прошлый раз в ответе был указал другой позывной. Количество букв совпало, — решилась на признание Оля.

— И ты сообщаешь мне об этом только сейчас?

Они сидели в вагоне, только это и помешало Отто выругаться.

— Если сегодня снова будет не тот позывной, через неделю уточнишь. Это плохо, Моника. А еще хуже, что ты этого не понимаешь.

— Уже понимаю. «Родственники» объяснили.

Отто рассмеялся и указал Оле на выход.

«Лис, — думала Оля, — это, наверное, Лиссабон. Отто занимается Португалией. Скорее всего, он работает… Где?»

Радиограмму отстучали в прежнее время. Ответ пришел мгновенно: «Время связи плюс два часа. Дербент».

«Вероятно, меня это должно успокоить, — решила Ольга, когда еще раз с шифром в руках прочитала ответ дома. — Но не успокаивает».

Отто получил шифровку и по своему каналу. Центр был озабочен исчезновением Анны и требовал информации.

«Где я им достану эти данные? — думал он. — Можно подумать, что я составляю планы и просто ленюсь сообщить о них».

Он пытался представить, во что фашисты превратили его родину. Он видел хроники — они ужасали. Но он делал все возможное и невозможное. Еще ни разу он не дал ложной или непроверенной информации. Хотя, справедливости ради, продуктивностью похвастаться не мог. Он закинул широкую сеть в министерстве иностранных дел, где работал уже много лет. Но то, что ему по крупицам удавалось собрать, надо было многократно проверить. И слишком часто то, что ему доверительно рассказывали коллеги, было, мягко говоря, преувеличением. Сотрудники некоторых отделов вообще были недосягаемы — их контролировали, за ними следили. Оставалось ждать. И делать выводы, учитывая «поведение» страны его направления. Это была нейтральная Португалия.

«Надо помогать Монике в делах с Клаусом. Вот от кого мы сможем получать интересную информацию. Косвенную, конечно, но все же. А еще этот гестаповец. Один раз он уже проговорился. Значит, когда-нибудь расскажет о чем-то другом. Если бы в Центре тогда приняли во внимание его слова… Но в это было трудно поверить».

У Отто было еще несколько информаторов, которые помогали ему, не догадываясь об этом. Эти «незначительные» люди часто знали очень много, надо было только умело направить разговор в нужную сторону. И в этом деле Отто был непревзойденный мастер.

Ольга продолжала посещать Потсдам. На какие только уловки она не шла, чтобы снова и снова возвращаться в этот город по вторникам. Один раз она «забыла» портсигар, который ей любезно вернули через неделю.

— Вы положили на него салфетку. Хорошо, что клиентка заметила и показала мне, — весело разглагольствовал официант, тяжело переступая с ноги на ногу.

На мгновение в Оле затрепетала надежда. Но в портсигаре лежало прежнее количество папирос и не было записки.

«Где же ты, Анна? — бесконечно задавала этот вопрос Оля. — Что с тобой? Ведь ты уже была здесь. Кто тебя спугнул?»

Почти слово в слово повторил ее опасения Отто.

— Если ее поймали, то скоро начнут радиоигру. И тогда мы должны будем проверять ее информацию. А это очень непросто, потому что в целом все правда, и только небольшая доля лжи, которая, по сути, все определяет. Понимаешь?

— А как они выйдут на Центр? — решила уточнить Оля. — У них же нет наших раций, позывных…

— Не хочу тебя пугать, но у НИХ, я думаю, коллекция наших передатчиков. А вот «свежий» шифр — это редкая удача. Понимаешь? Арестовать радиста не так уж сложно. Нужен шифровальщик с шифром. Как Клаус?

— Молчит. Мне ему тоже нечего предложить. Редкий жмот.

Отто и Оля снова ехали в поезде. Была среда.

— Думаю, нам надо сменить тактику, — предложил Отто. — Тебе опасно появляться в Потсдаме. Мы еще несколько недель попасем ее. А там видно будет. У меня есть на примете человек. Скажи, в кафе всегда были разные люди? Ты ни на кого не обратила внимания?

— Днем там малолюдно. Место, в принципе, выбрано неудачно. Все на виду. Окна просматриваются с трех сторон.

— Это же хорошо. Ты все видишь, перед тем как зайти. И видишь, кто заходит, — наставлял Отто. — Я сам когда-то рекомендовал это место. Поэтому и был относительно спокоен. Все сходилось. Я надеюсь, ты поняла, что нельзя спорить с Гельмутом? Может сложиться впечатление, что ты все это подстроила специально. Понимаешь? В конце концов, решение принимаю я. Вот и оставь это мне.

— Да, конечно, — почтительно ответила Оля, про себя подумала: «О ужас! Отто прав. Во всем этом теперь могут обвинить меня!»

— Я, конечно, надеюсь, что Гельмут не передаст по инстанции содержание вашего спора. Хотя может. Кстати, о машине. Не вздумай разъезжать ТАМ с немецкими номерами. Тебя будут останавливать на каждом перекрестке. У меня все.

И Оля побрела домой, где ее ждал муж, который молчал остаток дня. Только перед сном, когда они уже выключили свет, он неожиданно произнес.

— Я знаю, Моника. Ты отправила меня в Берлин, чтобы встретиться с этим гестаповцем. Я его запах почувствовал сразу как вернулся. Но это твое дело.

Они оба вздохнули и разошлись по спальням.

«Поганая жизнь, — думала Оля. — Я на ощупь переодеваюсь, чтоб никто, не дай бог, не понял, что мы спим раздельно».

Утром она между делом попросила мужа уничтожить «лишние» фотопленки, если что-то пойдет не так.

— А может? — спокойно спросил Густав.

— Не знаю, дорогой. Надеюсь, что нет.

Ольга собиралась в дорогу, когда ей позвонил Отто. Они встретились на вокзале в Берлине.

— Коробку положишь в тайник. Для Клауса у меня ничего нет. Но я думаю, что ты должна позвонить ему. Просто так. Скажи, что едешь к Гельмуту.

Оля позвонила с вокзала. Клаус был не в духе. Разговор не получился.

— Я не буду оплачивать ваши поездки к родственникам, дорогая Моника, — сухо ответил Клаус.

— О-о! Я не хотела этого, поверьте. Всего доброго, господин Клаус.

Возле тайника кто-то дежурил. Но Оля даже головы не повернула, почувствовав движение за спиной. Она позвонила Гельмуту и в двух словах рассказала об Анне.

— Странно, что твоя подруга до сих пор не появилась. Надеюсь, она здорова, и вы скоро встретитесь. Кстати, зайди в банк. У них для тебя могут быть новости.

Новость действительно была. Неожиданная.

— Господин Клаус лишил вас права подписи, моя дорогая фрау, — грустно сообщил управляющий. — Он недавно навещал нас.

— Он говорил мне. Я только хотела убедиться, что все в порядке.

«Старый козел, — подумала она, — мог бы сказать мне по телефону. А Гельмут, вероятно, знал».

Она возвращалась в Германию из Женевы, потому что ей везде мерещилась слежка. Она знала, что все в порядке, но все равно перестраховывалась. Не понравился ей и тон Гельмута.

«Нельзя было с ним спорить, — думала она в вагоне. — Провал этой Анны ляжет на меня — ведь это я не хотела жить с ней рядом. Мне надо быть осторожнее даже с ним».

На Олю навалилась тоска — гнетущее, почти осязаемое ощущение. Дома ее тоже ждали новости.

— Звонил доктор, Моника. Он ждет тебя завтра в полдень. Посетовал, что ты редко его навещаешь, — с порога объявил Густав.

— Звонил мужчина? — на всякий случай уточнила Оля.

— Да. Картавый берлинец.

Отто встретил Олю в подъезде приемной доктора.

— Я снял тебе квартиру. Вот адрес. Я буду через час, — сказал он. — Доктора сегодня нет.

Малюсенькая квартирка в сером доме напоминала чулан. Оля прошлась по ней, даже не снимая плаща. А потом упала на диван. Отто вошел из коридора. Оля даже не поняла откуда.

— Ты не слишком внимательна, Моника. Моя квартира через стену. Вход в нее из другого подъезда. Очень удобно. Добралась без приключений?

Отто говорил без малейшего выражения. Это всегда немного обескураживало.

— Да. Спасибо. Клаус лишил меня права подписи. Мне сказали в банке.

— Это замечательно. Для него есть новости. Об этом позже.

Отто подвинул стул к дивану и начал рассказ.

— Анна вышла на связь. То есть шифр ее. Сообщила, что еще в Польше примкнула к какой-то группе антифашистов. Центр в шоке. С ней начали игру. Возможно, это правда. Но риск крайне велик. И еще. Она не вышла на связь в Польше. Ее там, оказывается, безрезультатно ждали почти месяц. В последнем донесении она сообщила, что они захватили какого-то немца. Хотят переправить его нашим. Ты, Моника, должна будешь встретить нашего человека из Москвы.

Ольга кивнула.

— Центр подчеркнул, что ты знаешь связного. Запомни, ты должна опознать этого человека. Понимаешь?

— Да. Но я знаю трех-четырех человек, — растерянно протянула Оля.

— Тебе так кажется. Ты знаешь значительно больше людей. Но будь осторожна. Тебя не должны увидеть до того, как ты убедишься, что это знакомый. Потому что группа Анны тоже не будет дремать. Если это подпольщики — у них мало шансов опередить тебя. А вот у немцев… несравнимо больше.

— Я понимаю. Где назначена встреча?

— Возле магазина готового платья Вейлера. Среда с двенадцати до часа. Потом у них перерыв. Ты попьешь кофе в кафе напротив магазина…

— Пароль? — перебила Оля Отто.

— Нет пароля. Ты должна узнать нашего человека. Встретиться с ним взглядом. Все. Потом наблюдай. Если ты увидишь слежку, повяжи платок как пионерский галстук. И уезжай домой.

— Как вы думаете, — откашлявшись, спросила Оля. — Что будет?

— Не знаю. Это очень рискованная игра. Центр не хочет рисковать нами. Но мы должны хоть что-то понять. И мне нужен этот шифр. Наш — очень слабый и ненадежный. Но боюсь, что шифр Анны уже побывал у врага.

Перед заданием Оля пыталась оживить в памяти всех московских знакомых. Их действительно оказалось больше. Но часть не владела немецким.

«Или я не знаю об этом», — поняла она позже.

В среду в двенадцать она зашла в кафе, где долго и придирчиво выбирала себе пирожное. В час дня, когда из магазина вышли покупатели, она увидела знакомое лицо. Это была женщина, работавшая в паре с Олегом Михайловичем. Обладательница чудесного берлинского акцента. Та, что с легкостью определила Олин диалект.

«Конечно, она здесь как рыба в воде. Все знает. Прекрасные манеры, чудесно одета. И главное, кто бы мог подумать, что на встречу пришлют женщину?»

Гостья из Москвы зашла в кафе и уверенно направилась к Ольге, изобразив на лице радостное удивление.

— Дорогая! Рада тебя видеть, — довольно громко произнесла она.

Оля тоже засветилась улыбкой, встала и женщины обнялись.

— Я — Эльза.

— Я — Моника, — так же тихо ответила Оля.

— Я должна сегодня же уехать отсюда. У тебя есть более спокойное место для беседы? — Эльза так очаровательно улыбалась.

— Да. Выйдем вместе. Поедем на такси.

Ольга была уверена, что Отто ждет их на квартире. Но сомневалась, что он покажется им.

«Вероятно, просто послушает нас», — думала Оля, называя таксисту адрес, а вслух спросила:

— Может быть, купим пирожных? Отпразднуем нашу встречу.

— Было бы чудесно. Но у меня мало времени….

В квартире царил полумрак, шторы почти не пропускали света. Они сели на диван и несколько мгновений разглядывали друг друга.

— Я была почти уверена, что увижу именно тебя, дитя мое, — растроганно произнесла женщина. — Ты повзрослела и похорошела.

Ольга смущенно улыбнулась.

— Кажется, у меня есть чай, — сказала она, потому что понимала, что из кухни Отто лучше их услышит.

— Да, если можно.

На кухне Оля нашла пакет с колбасной нарезкой, свежий хлеб и печенье.

«Отто уже побывал здесь», — подумала она, ставя чайник на огонь.

Она позвала Эльзу, и та с наслаждением принялась за еду.

— Как я скучаю без этого, — произнесла женщина. — Как вы, вероятно, без селедки.

Ольга рассмеялась.

— Я проследила за Анной. Из магазина открывается чудесный вид почти на весь район. В Центре были почти уверены, что встреча не состоится. Ее привезли на машине, она прошла полквартала в сопровождении двух мужчин, а потом снова села в ту же машину и уехала.

— Почему она не вышла на связь в Потсдаме? — перебила Ольга.

— Анна знала только пароль. Место вашей встречи ей должны были указать в Польше. Но, к счастью для нас, она поторопилась сдаться…

— Вы привезли новый шифр? — снова перебила Оля рассказ Эльзы.

— Увы. Это было опасно. Вам также временно запрещено выходить в эфир.

— Связь?

— Я привезла адрес в Вене. Будете телеграфировать. Код есть у Ера. Сегодня же сообщите о том, что встреча не состоялась.

— Хорошо. А… Как там у нас? — дрогнувшим голосом спросила Оля.

— Тяжело. Но все верят в победу. Эту коричневую чуму надо уничтожить. Мне стыдно, что я немка, — с горечью произнесла Эльза, которой было запрещено касаться этой темы. — Чем больше горя выпадает на нашу долю, тем сильнее желание бороться. Фашисты не учли это. Голод, разруха, страшно, бомбят. Но люди совершают подвиги. Каждый день. Каждое мгновение жизни.

Эльза встряхнулась.

— Так. Центр благодарит за данные о никеле — они бесценны. Теперь необходимо знать точное расположение заводов Бергхофа, его складов.

Оля перечислила все, что знала.

— Постарайся достать оригинал документов о происхождении немецкого золота. Центр заинтересован в том, чтобы ты продолжала работать на этого Клауса. Передай Еру, что его семья эвакуирована и ни в чем не нуждается. Насколько это возможно в наших условиях.

— Спасибо. Я передам.

— А для тебя грустные новости.

Ольга вопросительно посмотрела на гостью.

— Твой дядя погиб. Я не знаю точно, что случилось. Твои документы после его смерти переслали в Москву.

Эльза не стала уточнять, что, вскрыв конверт, поседели сразу два человека: начальник отдела и Олег Михайлович.

— Центр уточняет, что Кентавр — это позывной моего напарника. Помнишь его?

— Конечно. Скажите ему, что он многому научил меня и я благодарна ему за все.

Оля думала о дяде Николае. Оборвалась последняя ниточка, связывающая ее с родителями. Если, конечно, он не передал в Центр…

— Если бы не ты, детка, профессор до сих пор работал бы в учебном центре, — продолжала Эльза.

— Вы не пострадали?

— Как сказать? Я никому не интересна сама по себе. Кентавр несколько раз докладывал о недочетах в работе. Это его и спасло. А остальных нет. Центр надеялся, что Анна заменит тебя.

Ольга рассмеялась.

— Предполагалось, что ты переедешь в Берлин. Но, как видишь, из этого ничего не получилось. Дербент настоятельно просит тебя беречь Ера. Он крайне нужен. Но и ты должна быть осторожной и осмотрительной. Это личная просьба Дербента и Кентавра.

— Спасибо, Эльза. Мы не многое можем. Но стараемся. Я не представляю, что творится на родине…

— И не надо. Ольга! Мне пора уходить.

— Я посмотрю на лестнице, — у Оли все задрожало внутри, когда она услышала свое имя.

— Не стоит.

Они обнялись в прихожей и перекрестили друг друга, каждая на свой лад. Отто появился, как только за гостьей захлопнулась дверь.

— Не волнуйся. Ее подстрахуют, — сказал он. — Я все слышал. Центр больше интересовался тобой, это очевидно. С Анной все и так было понятно. Причем работали топорно. Текст телеграммы я продиктую тебе по телефону. Все, Ольга.

Оля с улыбкой посмотрела на Отто, который знал теперь ее имя.

— Представляете, она уедет сегодня домой…

— О-о! Она поколесит по всей Европе, пока доберется. Думаю, она поедет сейчас в Вену. Проверит нашу связь. И нас это здорово выручит. Не забудь продукты. Что нового в вашем санатории, или что это там у вас?

— Уже госпиталь. Может, мне стоит напроситься на дежурства? — спросила Оля, перед чьим взором до сих пор стояло лицо Эльзы.

— Ни в коем случае. Ты должна быть свободна. Лучше сходите туда с Густавом и пофотографируйте этих вояк. Они будут поразговорчивее в твоем присутствии.

Оля кивнула, и, забрав колбасу, поехала домой. Она пыталась представить, что происходит на родине. В ее сознании слились картинки фашистских хроник, фотографий из газет и несколько слов Эльзы…

Текст телеграммы был прост. Пришлось, правда, съездить в соседний город. Но Оля воспринимала теперь поездки как данность. Ко всему можно привыкнуть. Даже к жизни на колесах.

Оле очень хотелось рассказать Густаву об Эльзе, но она знала, что этого нельзя делать.

Поход в госпиталь принес плоды, причем неожиданные. Офицеры с удовольствием фотографировались. И хвастались боевыми заслугами, естественно.

— Мы отправляем на Волгу румын. Пусть понюхают пороху, — рассказывал раненный в ногу офицер. — Они ортодоксы. Это такая религия. Им объяснили, что они идут в крестовый поход. И они полны решимости уничтожить тех, кто разоряет их церкви.

— А что, русские воевали с румынами? — простодушно спросила Оля.

— Нет. Но у них одна религия. А эти красные выродки, как известно, верят в своего Сталина, а не в Господа Бога.

— Это замечательно, — порадовался Отто рассказу Ольги. — Наши служители культа, я думаю, смогут объяснить своим румынским коллегам, что большая часть населения страны верующие люди. По крайней мере, попытаются объяснить. А немцы хотят прикрыться. Это очевидно. А это значит, что дела у них идут далеко не блестяще. Умница!

Вся остальная информация офицеров сводилась к одному: не хватает оружия, танков и прочего.

— Очень хорошо! Теперь я у тебя шифровальщик, Моника. Не ходите в госпиталь слишком часто. Утратится новизна. И позвони Клаусу. Скажи, что ему скоро поступит новый заказ.

— Будем помогать немецкой армии? — у Ольги все похолодело внутри.

— Конечно, нет. У твоего Клауса скоро начнутся проблемы, поверь мне.

Клаус, в кабинет которого Оля пробилась только через два дня, отнесся к ее сообщению холодно.

— У меня крупный заказ. На нас работает вся Европа. Что вы предлагаете? Закупить еще сырья? — насмешливо спросил он. — Я понимаю, вам нужны деньги. Но я не стану платить за ваши гипотезы.

— Вы просили меня сообщать вам все новости. Я и не предполагала, что вы станете платить мне за гипотезы, как вы изволили выразиться. Однако хочу напомнить, что мои предыдущие предположения оказались верны.

— О, мой Бог! Протрите глаза. Наши войска уже на Волге. Не сегодня завтра все закончится!

— Вам виднее, господин Клаус.

Ольга ехала домой и размышляла над тем, что немцы, вероятно, плохо знают историю.

«Они забыли не только Наполеона, но и своего Вильгельма. Русские могут отступать, благо есть куда. Но мы ничего не оставим врагу. Волга, — при этом сердце Оли сжалось, — очень далеко. Кто будет ремонтировать их технику? Способны ли они на это? Клаус еще будет кусать локти».

Дома томился от безделья Густав. Его снедала тоска, делая злым и раздраженным.

— Ты все время занята, — ворчал он. — А я… Мне надоело…

— И что ты предлагаешь? — Оля сразу переходила в наступление. — У тебя есть ценная информация? Ты можешь ее достать?

После этого Густав обычно замолкал. Но однажды его прорвало.

— Ты никогда не задумывалась, как нам будет стыдно после войны? Все воевали, а мы сидели…

— В тылу врага, ты хотел сказать? Ты не о том думаешь. Для начала надо просто выжить. И потом. Ты не прилетел сюда сам. Тебе приказали. Ты выполняешь свой долг. Густав, дорогой, не терзай себя. Дома тебя не взяли бы на фронт. Сидел бы переводчиком в штабе и завидовал всем вокруг. Прости, но это так.

— Интересная у нас с тобой жизнь, Моника. Будет что вспомнить.

В этот момент Ольга отчетливо поняла, что вряд ли они оба доживут до воспоминаний. Она не поделилась своими сомнениями, но избавиться от них уже не могла.

Через неделю утром ей позвонил Отто.

— Жду тебя в квартире с двух до трех. И почитай газеты.

— Да, господин Клаус, — безмятежно ответила Оля и бросилась на кухню, где читал утреннюю прессу Густав.

— Есть новости, дорогой? — вместо «доброго утра» спросила она.

Густав пожал плечами. На второй странице «Берлинского экспресса» Оля нашла интересную заметку.

— У Клауса взорвался склад и несколько цехов завода, — радостно сообщила она мужу.

— Ловко. Поедешь его утешать?

Оля кивнула и пошла собираться.

— Как ты поняла, наша гостья уже передала информацию, — начал Отто, едва Оля появилась на пороге.

— Вы думаете? — начала она.

— Уверен. Таких совпадений не бывает. Она не зря расспрашивала тебя, где и что у него расположено. Надеюсь, он не сам дал тебе адреса?

— Конечно, нет. Кое-что видела в банке, кое-что у него на столе, — успокоила Оля, в деталях воспроизведя в памяти момент, когда, опустив глаза в кабинете Клауса, «наткнулась» на документ с адресом.

— Отлично. Значит, подозрений не вызовешь. Центр поступил разумно. Станки Клауса очень нужны. А он теперь не скоро восстановится. И ему понадобятся новые закупки.

— Я рада, что хоть чем-то смогла помочь, — Оля произнесла это и задумалась.

— Это лирика. Запомни текст телеграммы. Отправь из Берлина.

Текст был длинным. Что он означал, Оля не знала.

— И еще. Центр благодарит за подсказку о румынах. Наши вышли на связь с их иерархами. Ты понимаешь, что это значит? Теперь это не крестовый поход, а война с братьями по вере, — убежденно произнес Отто. — Немцы просчитались. И, поверь, им это дорого будет стоить. Клаус звонил?

— Нет. Ему не до меня.

— Позвони сама. С почты, например. Посочувствуй. А при встрече напомни ему о страховке. Если он признает факт диверсии, то ему ничего не выплатят. Пусть взвесит все «за» и «против». Иди на почту.

Клаус был подавлен. Говорил отрывисто и почти сразу бросил трубку.

«Ничего. Ты еще сам позвонишь мне, — злорадно подумала Оля. — Интересно, что было в телеграмме?»

Клаус перезвонил через два дня и пригласил к себе.

— Я практически разорен, — сказал он при встрече. — И теперь у меня нет шансов получить заказ. Да-да. Мне уже намекнули на это.

— Но ведь склад, его содержимое и завод застрахованы? Вам должны выплатить большие деньги, — спокойно сказала Оля.

Она разглядывала Клауса и думала о том, что ее босс не так ловок и хитер, как кажется ему самому.

— Диверсия не входит в страховку, — поучительно произнес толстяк.

— Но вы можете договориться. Вы снизите сумму убытков, а за вас замолвят слово при госзаказе. Тем более что у вас есть возможность пару месяцев продержаться на оставшихся запасах.

— А это мысль! Ваш дядя дает вам ценные советы.

Клаус переходил от горечи к радости и обратно почти молниеносно.

— Это так. Не забывайте, он немец. И он хочет быть полезным.

Они расстались почти по-дружески.

— Если я получу заказ, то вас, Моника, ждет новая работа, — в порыве щедрости заявил Клаус.

— Буду рада. Хочу напомнить, что вы лишили меня права подписи. И я полностью согласна с этим, — улыбаясь, ответила Оля, подчеркнув, что не так нуждается в работе и в Клаусе, как может показаться.

Очевидно, заказ Бергхоф все-таки получил, потому что через несколько дней он по телефону попросил Олю съездить к дяде.

— Вы понимаете, что я имею в виду? — уточнил он.

— Да, господин Клаус. Конечно.

Теперь и Клаус перешел на язык Эзопа.

«Бедный “дядя”. Мы все пользуемся его добротой. Он должен непрерывно икать, как сказала бы бабушка».

Она приехала в банк до обеда и более часа просматривала документы, которые без нее подписал босс.

— Скажите, фрау Моника, у господина Бергхофа есть счета в других банках? — неожиданно спросил управляющий.

— Да, — быстро ответила Оля. — В двух немецких банках. Так сказать, для личных нужд.

— Меня заинтересовал этот вопрос, потому что недавно господин Бергхоф попросил обналичить круглую сумму. На днях он должен приехать за ней.

Настал черед Ольги вопросительно посмотреть на собеседника.

— У нас нет формальных причин отказывать ему в этом. Но если он собирается перевезти их через границу, у нас могут возникнуть проблемы. Вы меня понимаете?

— Думаю, да. Скорее всего, господин Клаус перенесет деньги в другой банк и положит их на счет жены.

— Вы меня успокоили. Вам известно, что это за банк? — почти ласково спросил управляющий.

— Нет. Но я почти уверена, оттуда свяжутся с вами.

— Благодарю вас. И позвольте дать вам один совет. Господин Клаус попытается скрыть то, о чем я вам только что рассказал. Внимательнее подписывайте документы. А лучше сохраните свой статус.

Из банка Оля отправилась в «свой» банк. Ей очень нужны были деньги.

«Мне надоело жить, считая каждую марку. И…»

Весточки от родителей по-прежнему не было.

«Скорее всего, они посылают кого-то положить деньги в сейф. Кому можно доверить такое? Не представляю. Или это давно не их сейф. Тогда почему не сменили пароль?»

Она взяла пятьсот марок и сто швейцарских франков, обратив внимание, что в ячейке появился третий конверт. В нем оказались доллары, которые Ольгу не заинтересовали.

Разменяв деньги, Оля позвонила Гельмуту, и вскоре они встретились на вокзале.

— Клаус хочет взять крупную сумму из банка. Думаю, хочет пополнить счет жены.

— Хорошо придумал. И это значит, что дела идут не блестяще. Деньги фрау будут неприкосновенны, а вот его — под большим вопросом. Война не будет продолжаться вечно. Кто захочет помогать пособникам фашизма после войны? Счета заморозят. Или национализируют. Я знакомил Клауса с двумя управляющими. Вряд ли он нашел третьего. Попытаюсь намекнуть, что его «попросили» из банка… Анна не появлялась?

— Нет, — Оля понимала, что это «скользкая» тема, и не хотела ее развивать.

— Я сообщил в Центр твои опасения, — признался Гельмут.

— Я знаю. Отто получил ответ. У нас опять провал.

Гельмут вздохнул.

— Я понимаю, это неизбежно, — произнес он. — Но привыкнуть не могу. У тебя все?

Оля кивнула и пошла к зданию вокзала. Она знала, что «дядя» смотрит ей вслед, но не оборачивалась. И только в дверях слегка повернула голову: Гельмут улыбался.

В следующий свой приезд, который состоялся только через месяц, Оля узнала, что Клаус принес деньги обратно в банк.

— Не скрою, мне позвонил мой коллега и спросил напрямую, как идут дела у господина Бергхофа? И я дал ему понять, что есть проблемы. Думаю, они потребовали присутствия супруги. Или ее подпись. Впрочем, не знаю, — спокойно рассказал управляющий.

Его отвлекли, и Оля сумела перефотографировать документ, в котором указывалось количество золота из Освенцима, переданное господину Бергхофу. Теперь у нее было неоспоримое доказательство того, откуда Клаус получил партию золота.

А тогда на вокзале она спрашивала себя, надо ли было рассказать об Эльзе. И пришла к выводу, что приезд гостьи из Москвы никакого отношения к Гельмуту не имел.

Этот теплый сентябрь сорок второго года Оля запомнила навсегда. Между двумя поездками к «дяде» многое изменилось в ее жизни.

Седьмого августа неожиданно нагрянул Генрих. Он был уже майором. На вид ему можно было дать лет сорок. Хотя Ольга знала — он гораздо моложе. От прежнего Генриха ничего не осталось. Прежняя маска снисходительного благодушия сменилась ожесточением, высокомерие — презрением.

— Рад видеть вас, Моника, — небрежно произнес он, не глядя на Густава, который застыл в нелепой позе посередине ателье.

— Схожу за шнапсом, — наконец выдавил из себя Густав.

— Сделайте одолжение, — процедил Генрих.

Он разглядывал Ольгу, как будто видел ее впервые. В его взгляде не было ни нежности, ни страсти. Ничего не было.

— Послезавтра я жду тебя в Берлине, — решительно сказал он. — На вокзале в двенадцать.

— Но… — задохнулась Оля.

— И никаких «но», Моника. Мне надоело. Это уже игра…

— Рада вас видеть, Генрих. Вас можно поздравить с новым званием, — лепетала Оля.

— Оставь это. Если ты не приедешь, я сам, слышишь, примчусь сюда. Ты поняла меня?

— Да, господин майор, — с улыбкой ответила Оля, у которой дрожали коленки.

— Не дерзи мне. До завтра. Долго не задержу.

И он, по обыкновению, выскочил из дома.

«Любовь не терпит принужденья[14]. Боже, что же мне делать? — думала Оля. — Он устроит скандал. Нам придется уехать отсюда. Какой стыд!»

Увидев мужа в окно, она бросилась к телефону. Ей срочно нужен был доктор.

— Фрейлейн, если можно завтра в девять часов. Хорошо, в десять. Благодарю вас.

— Ты куда-то собралась? — спросил Густав, уверенный, что поймал жену с поличным.

— Звонил доктор. Мне надо завтра съездить к нему, — любезно проговорила Оля.

— Твой новоиспеченный майор вылетел от тебя…

— Ему помешал звонок. Доктор меня просто спас. Надеюсь, ты не купил бутылку? — встревоженно спросила Оля.

— Нет. Только папиросы. Кстати, у нас есть шнапс, если ты помнишь? — заметно успокоился Густав. — Ладно. Иди собирайся.

«Только бы Отто появился, — молила Ольга, собирая сумочку. — Иначе… Что?»

Отто ждал ее в подъезде дома доктора.

— Что случилось? — спросил он.

— Появился Генрих. Уже майор. Злой. Назначил мне на двенадцать встречу на вокзале. Грозил скандалом…

— Понятно. Когда уезжает? — перебил Ольгу Отто.

— Сказал, что надолго не задержит. Отто, что мне делать? Я не хочу…

— Понятно, что не хочешь. Но навредить он может, поверь мне.

Отто задумался, смотря куда-то вдаль.

— Поступим так. Реши свои проблемы у доктора. Я так понимаю, они у тебя есть.

Оля кивнула.

— Не сказал, куда повезет? Значит, снял номер в гостинице. Откажись. Это твое право. Ты не… вот тебе ключи от моей квартиры. Там все так же, как в твоей, но есть спальня. Скажи, что эту квартиру для тебя снимает Клаус. Или сама снимаешь. Сообрази сама.

— А…

— Не волнуйся. На кухне стоит заправленный кофейник. Сразу поставь на огонь. Верхние куски сахара пропитаны успокоительным. Он не заснет, но большого вреда тебе причинить не сможет.

Оля молчала.

— Девочка моя! Конечно, ты можешь не ходить к нему. Но тогда надо искать новое жилье. Снова устраиваться. И, поверь мне, этот майор окажется очень нужным. Что у тебя в сумочке? Он все проверит. Даже если он уснет, не лезь в его карманы. Убьет. Просто разговори его. Спроси, как он, что с ним? Ты умеешь, я уверен. И… издавай побольше звуков…

Ольга грустно кивнула и пошла к врачу.

Доктор был, как всегда, приветлив и любезен.

— Я надеялся, что вы порадуете меня, — было первое, что он сказал Ольге. — Вы давно меня не посещали.

Оля развела руками.

— Я хотела кое-что уточнить. Видите ли, мой муж, он, как бы сказать…

— Прямо, — улыбнулся врач.

— Он не слишком часто…

— Выполняет свой долг, вы хотите сказать?

— Да. Поэтому мне важно знать, в какие дни я могу забеременеть. Вы меня понимаете? — Оля говорила робко и тихо.

— Это нетрудно. Что-то еще? — доктор смотрел на Олю с явной симпатией. — Ваш дядя намекал на какие-то проблемы. Итак?

— Мой муж недавно снова ходил на призывной пункт. И его направили к хирургу. Доктор намекнул, что, возможно, мой муж не совсем…

— Не до конца выполняет свой долг, — продолжил Олину мысль доктор. — И мой коллега порекомендовал вам обратиться ко мне. Так? Я считал, что вы посещаете врача у себя на родине.

— Не совсем. Мне как-то неудобно, — с облегчением произнесла Оля.

— Что ж. Давайте посмотрим.

Через полчаса Оля ехала в такси на вокзал.

«Все ЭТО, — думала она, — мне должны были сделать в Москве. А не рассказывать, как шевелить пальцами. Значит, сегодня и завтра у меня относительно безопасные дни. Через два дня — полная гарантия беременности. Надеюсь, он уберется к этому времени?»

Она подъехала к главному входу, и еще в такси убедилась, что ни Генриха, ни его автомобиля поблизости нет.

«Вряд ли он приехал на своей машине. На перроне он меня тоже ждать не будет».

Она ошиблась. Генрих в темно-синем костюме стоял возле газетного киоска. Когда минут через пять он начал выбирать газеты, Оля подошла к нему сзади.

— Я не узнала вас, Генрих. Вам идет гражданский костюм, — тихо сказала она.

Он вздрогнул и обернулся.

«Так тебе и надо! — злорадно подумала Оля. — Это тебе не девушек пугать».

При этом она улыбалась грустной всепрощающей улыбкой Мадонны, что на всех мужчин действует одинаково.

— Моника… Я пропустил тебя. Это непростительно.

— Моему герою можно простить все.

Оля замолчала, наслаждаясь замешательством Генриха, у которого, видимо, был заготовлен план действия, только что провалившийся.

— Я снял номер в гостинице, — наконец произнес он, забирая газеты.

— Могу предложить более интересный вариант. Вы же не поведете меня в номера, как… — она сделала паузу, подражая Отто, не употребляя бранное слово, неуместное в данной ситуации. — А у меня есть ключи от квартиры. Вы не голодны?

— Нет. Квартира? Твоя? — удивился Генрих: работа мысли отчетливо читалась на его лице.

— Конечно, не моя, — рассмеялась Оля, уводя Генриха в здание вокзала. — Ее арендовал дядин знакомый для меня.

— Для чего? — внезапно охрипнув, спросил мужчина. Его терзало множество подозрений. Это было понятно.

— Дядя считает, что мне не следует ездить по ночам.

Они шли в ногу к остановке такси. Олю удивило, что Генрих не предложил ей руку.

«Боится встретить знакомых», — решила она.

— А ты часто ездишь по ночам?

— Скажем, поздно вечером. Но иногда у меня бывает пара свободных часов днем, когда господин Клаус…

— Кто это? — Генрих даже остановился.

— Мой шеф. Клаус фон Бергхоф. Я рассказывала вам о нем, — Оля как бы вела светскую беседу, делая вид, что не замечает напряженности Генриха.

В такси они молчали. На третий этаж поднялись тоже в тишине. Едва Оля открыла дверь, Генрих бросился ее целовать.

— Прошу тебя, — отстранилась Оля на мгновение.

— В чем дело? — рявкнул Генрих. — Ты… ты….

— Я хочу пить. Просто глоток кофе, если ты не возражаешь. Умоляю! Я мечтаю об этом с шести утра, — Оля посмотрела мужчине в глаза.

Ее взгляд говорил: дай мне собраться с духом, дай мне…

— Ванна рядом с кухней, — почти пропела она. — Кофе будет через минуту. Тебе два кусочка сахара, как обычно?

— Я выбрит, дорогая. И сгораю от нетерпения.

Генрих вошел на кухню голым по пояс, залпом выпил кофе и буквально поволок Олю в комнату, из которой виднелась спальня.

— О-о! — простонал он, увидев узкую кровать. — Это же… Дорогая, я все сделаю сам, позволь мне.

И он начал расстегивать бесконечные пуговки на ее атласной блузке.

«Правильно. Не спеши, — думала Оля, которую бил озноб, что Генрихом воспринималось неправильно и еще больше возбуждало, — лишь бы сахар не подвел».

Он стащил с себя брюки, как шкуру, так и оставшись в черных высоких носках, из которых вылезали белые ноги, напоминавшие своим цветом опарышей. Он был хорошо сложен, но явно не усердствовал с физическими нагрузками.

Впрочем, все эти детали Ольга рассмотрела позже. А в тот момент она лежала придавленная, вжатая в кровать под елозящим над ней Генрихом. Когда-то на уроках «обольщения» ей внушили, что следует просто уступить натиску мужчины, если не удалось избежать контакта. Вот Оля и уступила, стараясь ни о чем не думать, позволяя совершить над собой это святотатство.

— О-о! — застонала она, когда Генрих особенно сильно сжал ее.

Возглас был воспринят абсолютно неправильно, и вскоре он «покинул» ее, обессиленный.

Генрих был счастлив. Именно о такой, немного холодной и отстраненной женщине, он мечтал. Ему давно надоела жена, чьи мускулистые ноги, натренированные верховой ездой, крепко сжимали его бедра. Ему претили многочисленные доступные женщины, чьи крики оглушали его. Он презирал пышнотелых самок, чье лоно могло вместить троих. Он давно всем пресытился…

— Знаешь, Моника, таких, как твой муж, называют членистоногими.

— Генрих! — укоризненно произнесла Оля, расставшаяся с девственностью несколько часов назад в кабинете врача.

— Прости. Я счастлив, дорогая, — проникновенно сказал Генрих.

— Я тоже, — прошептала Оля, ей хотелось добавить: «Потому что все уже позади».

Она улыбнулась сквозь проступившие слезы.

— Ты… — начала она.

— Спасибо, дорогая. О, Моника!

Кровать была очень узкой, поэтому Оля подвинулась вплотную к стене и лежала на боку, положив голову на согнутую в локте руку. Генрих лежал на спине, закинув руки за голову. Обычно он вставал и уходил. Но сейчас ему захотелось поговорить.

— Эта война длится бесконечно, — начал он. — Я верю, что все скоро кончится. Но… Мой отец был прав. На всякий план должен быть еще план. А мы ведем себя так, будто только вчера пересекли их границу. Они очень вероломны, эти русские. Они калечат нашу технику, понимая, что нам негде ее чинить, они жгут наши танки. Нам не хватает оружия. Конечно, у нас все равно его больше, чем у них. Но мы не привыкли экономить. Мы прогулялись по Европе и решили, что везде будет так. Командующий направил меня в Берлин, потому что надеялся на мои старые связи. Я двое суток проболтался в штабе, выклянчивая дивизию. Мне обещали полк. Полк! Один генерал, которого я считал умным человеком, сказал, что армия, которая завоевала Париж, легко возьмет Сталинград. Я чуть не расхохотался. Париж?! В него мы вошли, как в парк на прогулку. А теперь мы отвоевываем каждый метр, по два раза входим в какие-то городишки и деревни без названия. Вешаем, расстреливаем, отступаем, снова атакуем. Эти варвары не жалеют никого и ничего. Они взрывают мосты, заводы, поджигают хлеб. А эти партизаны. Дети, старики. Мы вешаем, но их становится все больше. У нас в штабе служил русский. Он ненавидел большевиков. Они все отняли у него. Так этот негодяй помог бежать схваченной партизанке и выдал наших агентов. Перед тем как его повесить, я спросил, почему он это сделал? Ведь он все равно останется для всех предателем. Знаешь, что он мне ответил? Что это неважно. Главное, что его родина никогда не будет немецкой. Какой бессмысленный фанатизм! Я не понимаю. Отказываюсь понимать. А в Берлине до сих пор пользуются картами прошлой войны. И верят, что все осталось таким, как было двадцать лет назад. Как будто эти старые придурки дошли до Волги. Нам нужно по крайней мере еще сто танков. Но их нет. Их просто нет. Никто в штабе даже не посмотрел на мой список. Меня упрекали чуть ли не в трусости. Им всем здесь кажется, что мы недостаточно решительны, что мы размякли… Посмотрел бы я на их рожи там…

Монолог затянулся. Все, что Оля смогла вынести из разговора, сводилось к двум фразам: вместо дивизии дадут полк, не хватает ста танков.

«Это не стоило того», — печально думала она.

А Генрих продолжал говорить, вернее, жаловаться. Любовный пыл угас под натиском невзгод. Это радовало.

Только к пятнадцати часам Генрих выдохся и засобирался.

— Дорогая…. Я надеюсь, мы встретимся. И… Если родится ребенок, я смогу позаботиться о тебе. Я буду счастлив вдвойне…

Оля проводила Генриха, посмотрела на него в окно и побрела в спальню.

— Все прошло хорошо, — раздался голос Отто. — Ты молодец.

Ольга не знала, радоваться ей, что Отто все слышал, а значит, не надо пересказывать или стыдиться.

— Я сфотографировал письмо генерала и список Генриха. Это богатый улов, Моника.

— Как?

— Твой майор оставил одежду в коридоре. Если ты заметила, там стоит вешалка. Первые пункты списка я успел прочитать. Сейчас ты поедешь домой с моей пленкой. Пусть Густав поработает. Телеграмму в Вену я отправлю сам. Если письмо окажется интересным, утром поедешь к «дяде». Имей в виду, майор может позвонить тебе вечером. Подумай, что скажешь. Густаву ни слова.

Отто был уже у двери, когда Оля поблагодарила за сахар.

— Девочка моя! Это был обычный сахар. Я солгал, и ты успокоилась.

Он рассмеялся, а потом, видимо, желая подбодрить Ольгу, назвал ее настоящим именем.

Густав обрадовался работе.

— Не знаю, где ты взяла это, Моника. Но это бомба. Завтра уедешь?

— Да. Сколько у нас осталось денег?

На рассвете она уехала к «дяде», увозя с собой стыд и пленку.

Она вышла на второй станции после границы и позвонила Гельмуту.

— Если срочно, то поезжай в Женеву. Зайди в магазин ковров. Я предупрежу хозяина. Он даст тебе денег… на платье.

Ольга мечтала сбросить с себя этот груз, и ей было все равно, куда ехать.

Хозяин магазина почти не изменился.

— Рад вас видеть, фрау Моника, — ласково произнес он. — Это срочно?

— Очень!

— Сразу же поедете домой? — продолжал мужчина.

— Завтра.

— Остановитесь в хорошей гостинице. Сделайте покупки. Двести франков вам будет достаточно? — протягивая деньги, улыбнулся он.

Оля улыбнулась в ответ и ушла.

Звонить Марии после того, как ей четко дали понять, что ее не ждут, было неловко. И Ольга осталась в Женеве, где купила новую блузку и провела ночь в хорошем отеле. Многое бы в ее жизни сложилось иначе, вернее, многого бы просто не произошло, если бы ей удалось поговорить с «тетей».

Только на следующий вечер она приехала домой. Утром ей позвонил Отто.

— Тебе придется съездить в Вену, дорогая, — приятным голосом произнес он. — Твоя «тетя» присматривает для себя хорошую клинику. Адрес, я надеюсь, ты помнишь?

— Да, конечно, — обреченно ответила Оля.

— Обрати внимание на обстановку. Ты же знаешь, она любит комфорт.

— Разумеется. На каком этаже она хочет разместиться? — Оля пыталась понять, что требуется от нее.

— Это неважно. Просто посмотри, что у них и как. Мне бы не хотелось, чтобы там было много людей. Лучше, если ты поедешь через Мюнхен.

Оля задумалась. Вероятно, в ее отсутствие что-то случилось. Опять и опять.

На рассвете следующего дня она окружными путями доехала до Мюнхена, а оттуда в Вену. У нее было немного денег.

«Отто мог бы давать мне хоть чуть-чуть. Густав почти не зарабатывает. В банк я боюсь даже заглядывать».

В Вену она добралась только к шестнадцати часам.

«Хорошо бы уехать сегодня же, — подумала она. — Иначе или гостиница, или обед».

На трамвае она доехала до театра, возле которого купила симпатичный буклет о го-роде. Улица, которую она искала, находилась почти на краю города.

«Придется ехать в такси. Они бы еще дальше забрались. Что там может быть рядом?»

Здание, которое ее интересовало, было оцеплено. Окна второго этажа выбиты. На стене — следы пожара.

— Фрау не знает? Здесь был взрыв. Уже месяц назад. Говорят, двое погибло.

— Мой Бог! А что случилось? — тоном любопытной домохозяйки спросила Оля.

— Говорят — газ. Дом старый. Накануне, рассказывают, был сильный запах. Вот и рвануло.

— Какой ужас! Мне вот к этому магазину, пожалуйста.

До вокзала Ольга добиралась на трамвае. Ночью ехала домой. Снова через Мюнхен. Снова долго кружила, тратила последние деньги, мечтая попасть домой к Густаву.

— Девочка моя! — взволнованно произнес муж. — Ты похожа на привидение. Тебе звонил доктор. Он ждет тебя завтра в одиннадцать или послезавтра в десять.

Оля упала на стул и согласно кивнула.

— Когда ты в последний раз ела?

— Не помню, — честно ответила она. — И не хочу. Только пить. И спать.

Во сне она чувствовала, как Густав гладит ее волосы, но проснуться не было сил…

Отто ждал ее на лестнице в доме доктора.

— Я снял новую квартиру. Вот ключи и адрес. Поезжай на такси, — спокойно сказал он.

Квартира была, как всегда, маленькая. Окна выходили во двор и на улицу.

— Есть черный ход, но он заколочен, — объяснил Отто, который уже ждал Ольгу в квартире. — Свои вещи не оставляй. Но можешь здесь появляться. Хозяйка убирает с девяти до одиннадцати по понедельникам. Слушаю тебя.

«Он знает, новости плохие, — подумала Оля. — Поэтому не спешит их услышать».

— Квартира взорвана. Погибли два человека. Дом оцеплен, — отрапортовала она. — Примерно месяц назад там взорвался газ. Проехала мимо два раза. Внутрь не заходила.

— Плохо. Очень плохо, — отрешенно произнес Отто. — Я заподозрил неладное, но не думал, что все так…

— А…

— Наша гостья до сих пор не добралась до Москвы.

— Но вы сказали…

— Да. Сказал. Она, вероятно, была не одна. Информацию о Клаусе успела сбросить. Центр уже решил, что она сбежала. Но это невозможно. А потом догадались проверить Вену. И, как видишь, попали в точку. Кто-то мог опознать в магазине. Или выследили. Не знаю.

— Но кто ее мог опознать? — удивилась Оля. — Я понимаю, она немка, но…

— Не знаю, Моника. Но она ведь не случайно оказалась в Москве. Это был огромный риск отпускать ее сюда.

Они помолчали.

— Мы снова без связи. А эта Анна шлет шифровку за шифровкой. И проверить очень трудно. А главное, незачем, но приходится. В Центре снова не доработали. Хотя… Где ты найдешь сейчас подходящего человека? Это почти невозможно. А внедрить сюда, где все следят друг за другом за пару марок?

Отто замолчал. Он чем он думал, можно было легко догадаться.

— Ты поедешь к «дяде». Все ему расскажешь. У нас должен быть выход на Центр! С радиограммами придется еще подождать. Пусть поверят, что у нас нет рации. Вот тогда они и провалятся окончательно.

— Я не представляю, если взрыв был месяц назад, как мы успели…

— Думаю, за квартирой следили. Им ведь нужен был шифр. И потом. Откуда ты знаешь, кто были убитые? Если они вообще были. Квартиру могли заминировать. Или открыть газ. И уйти. Хочу надеяться, что это так. Корреспонденцию могли забирать на почте. Но последнее письмо точно не дошло. Надеюсь, шифр не перехвачен. Сейчас там, на родине, решается судьба всего человечества. А мы не смогли вовремя отправить то, что было у нас в руках. Непростительно!

— Кое-что успели. Когда ехать? — уточнила Оля, стараясь отвлечь Отто.

— Завтра. И еще. Никому, слышишь? Никому не рассказывай, как к тебе попали эти документы. Понимаешь? Это наша с тобой тайна. И… подумай о Густаве.

О муже Ольга думала постоянно. Ей не с кем было посоветоваться. И она решилась.

«Относительно безопасный день, что это? Я никогда не думала об этом. Если я забеременела от этой фашистской гадины, то я лучше брошусь под поезд. Нужен Густав. Может, это и нечестно, но другого выхода у меня нет».

Дома она долго возилась с уборкой, что-то готовила, а потом спустилась в ночной рубашке вниз.

— Я лягу пораньше, дорогой. Зажги свечу, когда будешь подниматься.

Густав вздрогнул.

— Я… — начал он. — Не волнуйся. Выспись перед дорогой. Конечно…

Он смотрел, как Оля поднимается по лестнице, как струится шелк по ее бедрам. И пошел за ней.

— Прости… Я только… — мямлил он, обнимая ее, почти не касаясь.

Оля не отстранилась. В ту ночь они по-настоящему стали мужем и женой.

Густав был трепетно нежным. Даже раздеваясь, он держал ее за руку, боясь, что она исчезнет. Оля отдалась легко, не раздумывая, не проявляя никакой инициативы. Когда Густав понял, что его не прогонят, он стал смелее и настойчивее.

«А он меня любит, — подумала Оля, закрывая глаза. — Он такой ласковый».

— Прости меня, — сказал Густав. — Я совсем забылся. Но мы ведь… И потом… ты такая красивая… Ты…

Они проспали вместе всю ночь. Вернее, Оля спала, а Густав смотрел на нее в темноте, не веря в счастье, свалившееся на него так неожиданно. Мысли, одна грязнее другой, стали одолевать его позже, когда он узнал, что жена беременна.

После обеда Оля была уже в Кенигштайне. Она решила посетить банк, где на входе встретила молодого служащего. Его звали Ганс Федер. Она это точно помнила. Она видела его уже несколько раз и всегда приятно улыбалась ему.

— Хочу предупредить вас, фрау, что цена на наши облигации резко упала. Но вам не следует их продавать. Поверьте, они еще будут в цене.

— Спасибо. Вы так добры ко мне, — улыбнулась Оля.

— Вы приносите нам дорогие новости. И всегда приятно поговорить с такой красавицей.

Оля понимала: мужчина что-то хочет спросить, и не уходила.

— Скажите, разрушения на складе вашего босса… они значительные? — наконец решился Федер.

— Как вам сказать, — замялась Оля. — Страховка покрыла почти все расходы. Но…

— Я вас понял. Благодарю. Дело в том, что сейчас многие пытаются, как бы вам сказать, запугать нас.

Оля понимающе покивала головой.

— Что скажете, фрау Шеринг?

— Я выросла в Швейцарии и привыкла считать деньги.

Они понимающе посмотрели друг на друга и разошлись.

Гельмут заехал за Ольгой в Вилле-Халле. Разговор с ним был долгим. Им никто не мешал: санаторий пустовал. Мария не вмешивалась в беседу.

Оля рассказала про гостью из Москвы, про связь через Вену, про свою непростую жизнь.

— Хорошо, что Отто передал пленку нам. Такой ценной информации у меня в руках не было с начала войны, если не считать Клауса с его никелем и золотом. У нас был запасной канал, и я воспользовался им. Так что информацию в Центре получили вовремя. К сожалению, другой такой возможности у нас не будет. Но оно того стоило.

Гельмут вздохнул.

— Нас обложили продуктовыми карточками. Если даже нам повезет и клиенты хлынут к нам, я не очень представляю, чем их кормить, — жаловался «дядя».

«Он оправдывается, — подумала Оля. — Ведь понятно, что мне нужны деньги».

— Нам нужна связь. Рация сейчас исключается. Ездить к вам часто…

— Понимаю. Все передам. И сам подумаю, чем можно помочь. К сожалению, я не знаю, как уходила информация из Вены. Если будут новости, кто-то из нас приедет к тебе.

На рассвете, так и не решившись зайти в родительский банк за деньгами, Оля уехала домой. Густав ждал ее в темноте.

— Я надеялся, что ты приедешь сегодня, — сказал он, обнимая ее. — Теперь я еще больше боюсь потерять тебя.

— Я здесь, дорогой. У тебя есть какая-нибудь еда? — Оля старалась перевести разговор.

— У меня есть пирожки от фрау Юты. Она приводила фотографировать своих мальчишек. У нее была одна марка. Я не мог ей отказать.

— Ты правильно сделал. Пирожки вкусные?

— Очень. Только я не понял с чем…

Густав ждал продолжения отношений, это было ясно. Отказывать ему было бессмысленно.

«Как им не надоедает? — думала Оля, выпроваживая счастливого мужа из своей комнаты. — Одно и то же. Одно и то же».

Она уснула и видела чудесный сон.

— Доченька, — говорила ей едва различимая мать. — Мы так скучаем без тебя. Я молюсь за тебя каждый день. Хоть бы издали тебя увидеть…

«Может, я поэтому и держусь, — подумала Оля утром. — Где-то за меня молится моя мамочка, с которой, даст бог, мы когда-нибудь встретимся».

Отто позвонил через два дня.

— Жду завтра в одиннадцать, — сказал он и бросил трубку.

Снова квартира, сомкнутые шторы, приглушенный свет.

— Гельмут сказал, что мог бы частично выполнить функции Вены, если вы уверены, что шифр…

— Уверен, не уверен, — раздраженно проговорил Отто. — Мы снова без связи. Что еще?

— Гельмут сказал, что если придет информация из Центра, то ко мне приедет гость. Хотят посмотреть, что и как.

— Будь осторожна. Если позвонят и ты не узнаешь голос, спроси что-нибудь и отправь Густава с машинкой в лес.

Оля думала, что на встречу приедет Штерн. Его легко было бы узнать по голосу. Но гораздо труднее что-нибудь навязать.

— И еще, — продолжил Отто. — В ближайшее время у меня будет информация. Поэтому мне нужна связь.

Ольга безвылазно провела две недели дома. Но гость — это действительно был Штерн — появился без звонка. Он приехал на хорошей машине с немецкими номерами.

— Мне сказали, у вас есть автомобиль, — произнес он, входя в фотоателье. — Мне кажется, у меня пробито колесо. Ваш муж не поможет мне?

Пока мужчины возились с машиной, в дом незаметно вошла Мария.

— Здравствуй, Моника. Рада тебя видеть. Я привезла тебе кофе, — это было первое, что она сказала, показав рукой на второй этаж.

— О-о! — радостно выдохнула Оля.

«Тетя» привезла много новостей.

— Главное. Твоя московская гостья вернулась живая и невредимая. Добиралась через Тунис. Ее кто-то узнал в Вене. Это долгая история. В тридцать четвертом ей удалось бежать из Германии. Их бригаду кто-то предал. Предатель и встретил ее в Вене. Видимо, надеялся, что она его не узнала. Она успела позвонить нашим людям и исчезнуть. А в той квартире взорвались гестаповцы. Шифр по-прежнему у наших людей. Но они в подполье. Запомни адрес в Дрездене. Один из них начал работать в доме ветеранов. Телеграммы будешь отправлять на имя генерала Тарленберга. Он в переписке со всем миром, это не вызовет подозрений. Но наш человек работает через день — по четным числам до двадцати часов. В остальное время телеграммы будут доставляться самому генералу. Это пока все, что есть.

— Уже хорошо, — порадовалась Оля. — А наша информация?

— Центр получил вовремя. Совершенно уникальные документы. Это должно помочь.

Оля перевела дух.

— Я привезла тебе одежду. Не совсем новую, чтоб не бросалось в глаза, но в твоем стиле. И новое задание…

Оля слушала Марию и думала о том, что все-все здесь происходящее не вполне реально. Где-то шла война, погибали люди, а они здесь пытались достать очередную песчинку, из которой в далеком Центре выложат огромную мозаику реальности.

— Сейчас все зависит от Сталинграда. Ваша информация дает надежду, — Мария подумала и добавила: — Мне так кажется.

Когда Штерн и Мария уехали, Оле показалось, что она снова потеряла родителей.

«Я люблю Марию, Гельмута, Штерна. У меня нет никого ближе их. У них кто-то остался на родине. А у меня… А еще они часть моей земли. Странно, что я не думаю так о Густаве…»

Подъехавшего на велосипеде полицейского интересовало, куда направлялась машина Штерна.

— Номера у него берлинские, ехал в Бреслау. Решил сократить дорогу. Сказал, здесь раньше была грунтовка в лесу, — спокойно рассказывал Густав, угощая полицейского папиросой.

— Была дорога. Это верно. Теперь по ней никто не ездит. Он был один? — продолжал расспросы полицейский.

— Нет. С женой. Она попросила воды…

— Надеюсь, тебе заплатили?

— За такой пустяк? Он предложил пять марок, но я взял папиросы. Моя Моника не любит, когда я курю, — рассмеялся Густав.

— Женщины — они все такие. Только попадись им в руки.

Эти незамысловатые шутки обычно выводили Ольгу из душевного равновесия. Но сейчас ее даже позабавил этот разговор.

«Какое счастье, — думала она. — Эльза жива. А у нас снова есть связь. Нашу информацию получил Центр. Отто будет рад».

— Полагаю, это была проверка? — проговорил Густав, отделавшись от полицейского, которому пришлось отдать почти все папиросы.

Оля пожала плечами.

— Я даже не заметил, как появилась женщина. Я только понял, что вы все знакомы.

Оля улыбнулась.

— Хорошие новости? — продолжал разговор Густав.

— Да, дорогой. Замечательные. Спасибо, что помог им с машиной.

— У них все было в порядке. Этот мужик так посмотрел на меня…

Оля вспомнила взгляд Штерна.

— Я тебя понимаю, Густав.

Ей не хотелось обсуждать гостей с мужем. Потому что по опыту она уже знала: чем меньше информации, тем спокойней.

Отто порадовался новостям.

— Что ж. У меня готова шифровка. Отправишь с почты рядом с вокзалом и поедешь в Дрезден. Убедись, что дом ветеранов существует. И возвращайся домой.

Именно в Дрездене Оля поняла, что, возможно, беременна.

«У меня задержка. Какой кошмар! Что же мне теперь делать?»

Дом ветеранов стоял там, где и предполагалось. Но Ольгу волновало другое.

«Если я обращусь к доктору в Берлине, то… Я так долго “ждала” ребенка. Что сказать? Надо срочно ехать к Марии. Повод? Только Клаус».

Отто позвонил через сутки.

— Все в порядке, господин Клаус, — пролепетала Оля. — Я скоро поеду навестить «тетю», могу я что-нибудь для вас сделать?

Отто помолчал несколько секунд.

— Можешь съездить на пару дней.

«Какая я глупая! Мария была у меня на днях. Как же я раньше не сообразила?»

Она уехала в тот же день. Всю дорогу она читала женский журнал, не понимая ни слова. Гельмуту позвонила из Вилле-Халле.

Весть о беременности огорошила Марию не меньше, чем Ольгу.

— Ты изменилась, я заметила. Надо было тебя расспросить. Но ты уверена?

Ольга кивнула.

— Густав?

Оля снова кивнула.

— Формально аборты запрещены. Только больным и пожилым иногда разрешают. Завтра поедем к моему доктору, — грустно сказала Мария.

Врач подтвердил беременность.

— Полагаю, десять — одиннадцать недель. Фрау прекрасно сложена. Не вижу причин для опасений.

— Я сама поговорю с Гельмутом, — сказала Мария, поглаживая плечо Оли. — До войны тебя бы просто отправили домой. Ребенок от врага — аборт, от нашего человека — родила, отдала, вернулась.

— Кому отдала? — на всякий случай уточнила Ольга, вытирая слезы.

— Родным, если они согласны. В детский дом. По-разному. Я не хочу навредить тебе. И Центру сейчас не до твоей беременности. Так что решение примем на месте.

Вечером Гельмут вынес свой приговор.

— Рожай, детка. А там видно будет. Я не хочу, чтоб тебя искалечили.

— Спасибо! — едва смогла проговорить Оля сквозь слезы.

— Но… Окончательное решение остается за Отто. Просто скажи ему, что способов избавиться от ребенка у нас, увы, нет. Гуманных, я имею в виду.

Разговор с Отто состоялся за два лестничных пролета от врача, которого Оле предстояло «обрадовать».

— Что ж, — усмехнувшись сказал Отто. — За все надо платить. Жаль, что делать это приходится тебе. Но я тоже не вижу способов помочь тебе. Надо было сказать врачу, что у твоего мужа врожденное уродство. Но где гарантия, что он бы не донес на вас? Иди, детка. Я позвоню.

Доктор был счастлив.

— Вот видите, моя дорогая фрау Моника, терпение — залог успеха во всем.

Осмотрев Олю, он вынес вердикт.

— Итак, одиннадцать недель. Я думал, вы появитесь раньше. Сомневались? Никаких причин для тревог не вижу. Но хочу предупредить. Вы правильно сложены, но крупный плод родить сами не сможете.

— У нас в роду, — зачем-то сказал Оля, — всегда рождаются крупные дети.

— Вот видите! Жду вас раз в месяц на прием. Если, конечно, не будет жалоб. А там посмотрим.

Медсестра пожелала Оле сына. Она явно смягчилась, узнав, что Оля беременна.

— Немецкая женщина всегда идет к своей цели… — начала она.

— Как наши солдаты, — закончила фразу Оля, оскалившись.

Ей была невыносима мысль, что отцом ее ребенка мог быть Генрих. Но вероятность отцовства Густава все-таки существовала. Это обнадеживало.

Муж отнесся к ее беременности сдержанно. Впрочем, Оля и не ожидала другого. Главное, что Густав не задавал лишних вопросов.

Они еще пару раз сходили в госпиталь, но ничего нового не узнали.

— Простите, фрау, — обратился к Ольге доктор. — Мне кажется, вы ждете ребенка?

— Да.

— Тогда не приходите сюда больше. Вы можете заразиться чем-нибудь и навредить малышу.

— О, спасибо, доктор. Но мне так хочется быть полезной!

— Это похвально, но излишне в вашем положении. Я бы не советовал вам даже ходить в кино. Наши доблестные вояки привезли много заразы от этих варваров. Родина ждет от вас здорового малыша. Будьте осторожны!

Фильмы и хроники в их городе показывали только в госпитале.

«Какое счастье, что я не буду больше видеть этого, — подумала Оля, которая обычно сидела в зале зажмурившись, чтобы ужас на экране не снился ей по ночам. — Эти звери считают нас варварами. Животные недовольны людьми».

У Оли появилось «оружие» против раздражения Густава: она брала мужа за руку и вела в спальню. Густав был нежен, ласков, предупредителен, но… Оля не испытывала ничего такого особенного. Впрочем, противным или неприятным она это тоже не считала.

Когда живот стал заметен, фрау Юта прослезилась.

— Наконец-то! Я так молилась за вас. И Бог услышал мои молитвы.

Оля улыбнулась. Вся Германия ждала победу на Волге. И беременность молодой фрау Моники не стала сенсацией в их городе.

Отто несколько раз просил отправить телеграммы, содержание которых Оле не было доступно, а текст был не слишком связным.

Доктор давал общепринятые советы и всячески подбадривал Олю. Только во время беременности Ольга поняла, что все это время Отто платил за нее врачу.

«А я еще сетовала на его жадность», — корила она себя.

Газет она больше не читала, Клаусу не звонила. Все вокруг замерло в радостном предвкушении сокрушительной победы на Волге, которую, хоть уши затыкай, ждали все. Разумеется, каждый свою.

В день, когда Паулюс сдался в плен, у Ольги зашевелился плод.

— Ты русская, — сказала Оля, поглаживая живот. — Ты радуешься вместе со мной.

С этого момента она полюбила ребенка, надеясь, что это будет девочка, похожая на нее.

Густав смотрел на живот жены с тревогой. Его терзали и подозрения, и страхи, и неясность будущего.

— Я так понимаю, тебя с ребенком отправят домой? — спросил он однажды за ужином.

— Куда, дорогой? Мой дом теперь здесь. Рядом с тобой. Мы что-нибудь придумаем.

Она запрещала себе мысли о будущем, потому что боялась его, как никогда и ничего прежде.

— Как скажешь, Моника. Я… рад. Правда. Просто…

— Неожиданно? Для меня тоже. Я думала, ты… Ты думал, я…

Они рассмеялись.

— Я точно не думал тогда, — повеселел от воспоминаний Густав.

«Это я заметила, — подумала Оля. — Ты точно не думал. Отто был прав. Хорошая бы у нас была сейчас обстановка дома, если бы не…»

Она погладила мужа по щеке.

— Я люблю тебя, Моника. Давно люблю. Ты меня нет. Может, когда появится ребенок…

Только в феврале она встретилась с Отто.

— Да… Теперь заметно. Рожать поедешь к «дяде». У них все-таки спокойнее. Я уже подготовил твоего доктора.

— Спасибо!

— Я не представляю, как нашим удалось остановить их. Знаешь, в этом есть крупицы наших усилий. Помни об этом. Когда роды?

— В апреле, — бодро отрапортовала Оля.

— Я постараюсь к этому времени что-нибудь раздобыть. В твое отсутствие телеграфировать будет Густав. Объясни ему, что и как.

Отто был в хорошем настроении.

— Скажи, пусть держит бумагу с карандашом рядом с телефоном. Если рядом с ним кто-то будет, он должен сказать, что примет мой заказ позже. И только один лист. Поняла?

— Про бумагу нет.

— На втором листе останется след. Черновик не просто порвать, а измельчить, а лучше сжечь. По обстоятельствам. И учти, Густав заметен. И, прости, несколько неуклюж. Поэтому объясни ему все очень подробно. Чтобы он выглядел естественно. Да. И еще. Нам разрешена радиосвязь. У меня все.

Оля потратила несколько вечеров, объясняя мужу, когда и как нужно отправлять телеграммы.

— Легче радировать, честное слово, — в конце концов сказал он.

— Не знаю. Я только передаю тебе приказ. И потом, ты что, знаешь шифр?

Только это примирило Густава с необходимостью ездить на почту.

— К тому же, возможно, никаких новостей не будет.

Оля уехала к Гельмуту на две недели раньше, чем планировала, потому что надо было кое-что передать в Центр.

— Будь предельно осторожна. Я не удивлюсь, если твой живот вызовет подозрения. Они могут даже обыскать тебя. Вызовут женщину. Теперь у них все будет вызывать подозрения. И самое главное. Оформи ребенка в Швейцарии. А потом и здесь. Это незаконно, но возможно. Кстати, я сделал тебе документы на один год. Потом сама оформишь на ребенка. И… не спеши возвращаться.

Отто пожелал ей удачи, как будто она шла в бой. С Густавом Ольга простилась накануне. Он все еще не верил, что она вернется, и был подавлен и растерян.

— Мой дорогой, запомни. Теперь только смерть может разлучить нас. Но я постараюсь выжить.

Шутка не получилась смешной.

Гельмут встретил ее на вокзале в Берне.

— Нечего тебе таскаться с чемоданом по вокзалам, — пробурчал он.

— Спасибо. Я с подарком, — постаралась объясниться Оля.

— Уже вижу, — в тон ответил Гельмут. — Что сказал доктор?

— Плод крупный. Сама не рожу.

Гельмут вздохнул.

— Мы скажем, что в детстве у тебя была русская няня. Бог знает, что ты будешь говорить под наркозом.

Ольга любовалась видом из окна. Уехав из Германии, она чувствовала себя в полной безопасности.

— Какая странная трава на газоне. Похожа на…

— Это картофель, Моника. По всей стране запрещено сажать цветы и траву. Вся земля — это одно большое картофельное поле, — Гельмут рассмеялся. — Должны же у них быть хоть какие-то трудности? Теперь и шоколад выдают по карточкам. Здесь это вызвало шок.

Дома разговоры были только про Сталинград.

— Как немцы отнеслись к поражению?

— Те, у кого кто-то погиб, клянут Паулюса. Остальные молчат.

— Понятно. Ты знаешь, что Красный Крест отказал в помощи пленным немцам? — спросила Мария.

— Нет…

— Такого еще никогда не было за всю историю. В этот котел никто не сунулся. Понимаешь, детка, фашизм нарушил все мыслимые человеческие законы. Поэтому от них наконец-то начали потихоньку отворачиваться, — объяснил Гельмут.

— Мы кое-что сделали для этого, — с тихой гордостью сказала Мария. — Мы объяснили, что гуманизм не может быть односторонним. Что нельзя оказывать помощь пленным англичанам и не помогать русским, евреям, цыганам… Медленно, но доходит. Хотя пошли по наипростейшему пути: перестали помогать англичанам. Мы видели хроники. Это был не кошмар, там, в Сталинграде. Не ужас, а настоящий ад. Да, мы победили. Но какой ценой. Сколько жертв. Какие разрушения.

— «Они погибли, чтобы Германия жила», — процитировала Оля. — Можно подумать, что мы на них напали, а они защищались. Звери!

— Не волнуйся, детка. Тебе нельзя. Твой ребенок ни в чем не виноват. Ему нужен мир, — проворковала Мария. — Кого ты ждешь?

— Девочку. Хочу заплетать ей косички, играть с ней в куклы…

Гельмут и Мария с улыбкой переглянулись.

Время в горах тянулось медленно. Оля немного гуляла, вкусно ела, долго спала и наслаждалась покоем. Единственный клиент отеля с утра уходил в горы, обедал у себя в номере. Оля старалась не думать, что вот-вот должно произойти, потому что мысли эти омрачали сразу все. Мария была ласковой и предупредительной. Гельмут был чем-то занят и постоянно куда-то уезжал.

— У нас есть важная информация, — сообщил он через неделю. — Но как ее отправить, не представляю.

— Я могу позвонить Густаву, — предложила Оля. — Другой связи у меня нет.

— И скажешь открытым текстом? — улыбнулся Гельмут.

— Смотря что.

Гельмут ушел к себе и вышел только к обеду.

— Послушай, Моника. Это очень серьезно. Ты действительно можешь помочь?

— Да, конечно, — спокойно ответила Оля.

— Ты нас очень выручишь. Скажем так: «Группа “Цейс” сообщает — объект у цели».

Оля задумалась.

— Давайте уточним. Мы отправим это от моего имени?

— Да. Так проще, — ответил Гельмут после секундной паузы.

— Можно убрать слово группа?

— Конечно.

— Тогда будет так: «По данным Цейс объект у цели».

— Отлично.

Оля ушла к себе и начала составлять шифровку. Получилось следующее: «Центру. По данным Цейс объект у цели. Ландыш».

Потом она позвонила мужу.

— Густав, милый! Как ты?

— О, Моника! Я так рад…

— Ты один?

— Нет, конечно. Привел двух фрау, не знаю, правда, что с ними делать.

В этот момент сильно толкнулся плод в животе. А этот родной голос наполнил Олю счастьем.

— Ты такой милый, — изменившимся голосом сказала Оля. — Помнишь, ты хотел снова работать в лесу?

— Да…

— Запиши, пожалуйста, телефоны. Думаю, тебе стоит позвонить сегодня же. Ты помнишь во сколько?

— Конечно, — твердо ответил Густав. — Диктуй.

Оля знала этот тон мужа. Значит, он все понял. И она продиктовала ему цифры, делая долгие паузы между зашифрованными словами.

— Хорошо, дорогая. Я все понял, — спокойно ответил он.

— Повтори, пожалуйста. Правильно. Я позвоню тебе утром. Ты расскажешь мне все новости. Береги себя.

— И ты.

Оля, не поужинав, ушла спать. Она представляла, как Густав грузит рацию, заводит машину, едет по проселочной дороге…

— Господи! Хоть бы все обошлось. Он же там совсем один. Не отнимай его у меня, у нас, — молилась она, пока не провалилась в сон.

В шесть утра она уже снова звонила мужу.

— Как ты, Густав?

— Чудесно поговорили. Они дали другой номер телефона. Запиши, пожалуйста.

Оля писала дрожащей рукой.

— Спасибо, дорогой. Я очень скучаю без тебя…

Густав рассмеялся.

— Ты позвонишь мне еще? — спросил он.

— Конечно. Я не говорила тебе раньше. Мне будут делать операцию. Поэтому позвоню, когда будет можно.

— Это опасно? — строго спросил муж.

— Нет, дорогой. Не волнуйся. «Дядя» и «тетя» передают тебе привет. Если что, они сами позвонят тебе.

Текст был коротким: «Ландышу. Брать живым. Дербент».

Оля еще раз проверила.

«Все правильно», — подумала она.

— Гельмут, — постучала она в спальню «дяди» и «тети». — Можно вас на минутку?

— Ответ? — спросил он, плотно прикрывая двери.

— Брать живым, — с улыбкой ответила Оля, запахивая халатик на животе. — Я еще поваляюсь, если вы не возражаете?

— Конечно. А я ненадолго отлучусь.

Оля ушла в спальню и осторожно легла на кровать. Ребенок в животе снова заворочался.

— Прости меня, доченька. Так получилось. Маме надо работать. Когда ты вырастешь, я все тебе объясню. Ты же у меня умница…

— С кем ты разговариваешь? — спросила Мария, заглядывая к Оле.

— С ней, — указывая на живот, прошептала Оля.

Мария понимающе улыбнулась.

— Хочешь, я накрою на веранде? Укутаешься в плед, попьешь чаю. Я испеку пирог…

Оля предоставила себя заботам Марии, стараясь не думать, кого и где надо «брать живым».

Гельмут вернулся вечером.

— Я хотел спросить тебя, Моника, ты возишь шифр с собой?

Оля улыбнулась и постучала себе по лбу.

— Не ожидал. Ты полна сюрпризов. Спасибо тебе, детка. Ты нас здорово выручила. Только не забывай есть. Ты волновалась, я понимаю. Но тебе нужно питаться.

— Простите, я…

— Все хорошо, Моника. Мы вчера переволновались за тебя. Съешь немного рыбки, — заворковала Мария, — и не думай ни о чем плохом.

Ночью начались роды. Несколько раньше срока.

«Надеюсь, это не доктор ошибся в сроках. А я переволновалась, — думала Оля собираясь. — Это должен быть ребенок Густава. Только его и никого другого».

Подъезжая к клинике, она решилась на разговор.

— Гельмут, если меня не станет, обещайте, что не бросите ребенка.

— С тобой все будет хорошо, — ласково сказала Мария, не дав мужу открыть рот. — Мы все продумали. Даже если ты заговоришь на русском, мы…

— Я не об этом. Пусть мой ребенок останется с вами. — Оля всхлипнула. — Если меня не станет.

— Стоп! — прервал ее Гельмут. — Мы не оставим твоего ребенка. Даю слово офицера. Кончится война, переправим на родину. Или заберем с собой. Успокойся. Все оплачено. Мария уже купила приданое для ребенка. Ты нужна нам…

Когда все было позади, к Марии вышел врач.

— Чудесная девочка. Мой коллега был прав: крупный плод, мало воды… Мы с трудом достали ее. И я перевязал обе трубы. В ближайшие годы фрау нельзя рожать.

Глава 4

— Ребенок? — шепотом спросила Мария.

— Жива и здорова. Закричала сразу. Вам ее сейчас покажут. Фрау Моника проснется и побудет пару часов под наблюдением. А потом мы привезем ее к малышке.

— Спасибо, доктор! — с чувством сказала Мария.

— Это моя работа. Наймете сиделку? — уточнил доктор. — Рекомендую не отказываться. И кстати, вы говорили про русскую няню? У вашей племянницы явно была гувернантка из французского кантона. Она даже считать начала по-французски.

Мария заулыбалась, соглашаясь с доктором.

Когда через несколько часов доктор проведывал счастливую Ольгу в палате, то снова спросил про языки, которые она знает.

— Мне было лет пять, когда мне наняли пожилую даму из Монтре, — сказала Оля.

— Мадам был нужен горный воздух. Она жила у нас несколько лет, — продолжила Мария, подумав, что их подопечная, прав был Гельмут, — живой сюрприз.

— А еще я учила английский, — добавила Оля.

— На нем вы говорили, просыпаясь. Причем говорили тоненьким детским голосом. Вы настоящая швейцарка. Моя мать из Монтре. Я сразу узнал этот диалект. Забавно… А теперь давайте посмотрим на нашу маленькую красавицу. Давно мне не приходилось видеть таких детей.

Доктор подумал, что такого крупного первенца он видел только раз, когда в далекие двадцатые принимал роды у русской эмигрантки.

А Оля задохнулась от счастья, когда ей дали наконец подержать завернутый в одеяло кулечек с малышкой. Это было ее сокровище. Маленький носик, большой лобик, круглый подбородок.

— Как ты ее назовешь? — спросила Мария, забирая ребенка.

— Наверное, Лена. Или Хелена, — быстро ответила Оля. — Густаву все равно. Он хотел сына.

— С сыном придется подождать, — спокойно произнес доктор. — Я вам позже объясню причины.

Он откланялся и вышел.

— Тебе придется лежать несколько дней, дорогая. Я побуду с тобой. Потом ты месяц проживешь у нас. Тем более что и здесь ты отлично справляешься со своей работой.

«Ни минуты счастья, — подумала Оля. — Долг превыше всего».

А вслух попросила, чтобы Гельмут и Мария стали крестными ее малышки.

— Мы можем покрестить ребенка сами. Это разрешается при чрезвычайных обстоятельствах. Девочке нужна крестная мать. А крестным отцом будет… Кого ты выберешь? — сказала Мария.

— Отто или Штерн, — предложила Оля. — Один из них. Больше некому. Кого вы посоветует, Мария?

— Штерна, дорогая. Это надежнее. Отто вряд ли подходит для этой роли.

— Хорошо. Я немного посплю, пока малышка спит.

Оля надеялась, что ей приснится мама, но она спала без снов и очнулась только утром следующего дня.

— Моника, я уеду домой на несколько часов. С тобой побудет сиделка. Тебе еще нельзя есть. И… постарайся не спать.

— Я что-то говорила во сне? — уточнила Оля на всякий случай.

— Почти нет. И действительно на французском. А вот Ленхен немного покапризничала. Ее уже покормили. Дай бог, чтобы у тебя было молоко.

Ольга посмотрела в колыбель, где сладко спала ее малышка.

«Теперь в моей жизни появился смысл, — подумала она. — Я буду хорошей матерью, Лена. И теперь мне все равно, чья ты дочь. Ты моя радость».

Месяц пролетел быстро.

— Прости, детка, я не хочу, чтоб твой муж видел меня, — сказал Гельмут, довозя ее до границы. — Держись.

— Спасибо вам за все, Гельмут. Вам и Марии.

— Иди. Кто-нибудь из пограничников поможет тебе с чемоданом. Надеюсь, твой Густав не опоздал.

Муж шел ей навстречу медленно, будто раздумывая.

— Какая она маленькая! — сказал он. — Я рад, что ты вернулась. Вернее, что вы обе.

— Как ты, дорогой? — у Оли исчезло то щемяще-нежное чувство, которое она испытывала к мужу еще совсем недавно.

— Так себе. Отбил две телеграммы. Работы почти нет. Денег тоже.

— Мне дали сто пятьдесят марок. На первое время нам хватит. Тетя сказала, что все соседки принесут мне вещи своих детей. Только успевай дарить пряники. Ты уже угостил мужчин?

— Только полицейского и фрау Юту.

Они сели в машину и медленно поехали в сторону дома. Оля видела в зеркале, как удалялся автомобиль Гельмута. Ей так хотелось вернуться под крыло Марии, но это было невозможно. Почти всю дорогу они молчали.

— Я подумал… Нам нельзя больше, ты понимаешь? Не представляю, что мы будем делать с девочкой…

— Почему ты называешь ее девочкой? Она Лена. Твоя дочь. Ты чем-то недоволен?

— Я счастлив. Только это такое странное счастье. Мне трудно объяснить.

— Знаешь, Густав, если у тебя на родине есть жена, то я ведь ни на что не претендую. А в том, что случилось… Прости, я надеялась на другой прием.

«О, этот Густав, — думала она. — Спроси прямо: чей ребенок? Нет. Он будет портить мне настроение. Как будто застал меня с Генрихом в постели. Скажу соседям, что Густав очень хотел сына».

Соседки приходили парами. Любовались малышкой, дарили какую-нибудь распашонку, чаще всего ужасно маленькую, пили кофе и уходили сплетничать.

— Тебе не надоели эти жабы? — спросил Гельмут на четвертый день.

— Здесь так принято. Ничего не поделаешь, дорогой. Не волнуйся — весь кофе не выпьют.

Мария научила ее солить зерна перед помолом, а потом хорошо сдабривать сахаром.

— Кажется, что крепкий ароматный кофе, а на самом деле — пустяк, — учила она Олю. — Большинство людей здесь так и делают. Они умеют экономить. И этому надо учиться. Например, знаешь, почему в чай кладут соду? Нет, не для цвета. А чтобы молоко не свернулось. Забавно, правда?

Про чай Оля знала много. Она до сих пор помнила вкус чая из Китая, последнюю пачку которого они с бабушкой растянули на два года.

Отто позвонил через неделю.

— Не представляю, как мы будем теперь работать, — после краткого поздравления задумчиво сказал он.

— Послезавтра я еду к врачу. Он ждет меня в десять.

— Отлично. После него поезжай на квартиру. Если до двенадцати меня не будет, уезжай.

Оставить ребенка с Густавом было невозможно: он боялся брать Ленхен на руки даже сидя на диване. Пришлось идти к фрау Юте.

— О, дорогая Моника. Я с радостью побуду с вашей крошкой. Я понимаю, к доктору надо обязательно съездить. Три марки? Это чудесно. Чем вы кормите малышку?

— Я немка, фрау Юта, — гордо ответила Оля. — И я кормлю ребенка своим молоком. Я сцежу на два раза.

— У меня дома есть колыбелька. Может быть, вы принесете девочку ко мне?

Доктор был всем доволен.

— Вы прекрасно справились, моя дорогая. Молока хватает? Отлично.

Отто ждал ее на квартире.

— У меня мало времени. Хорошо выглядишь. Это ты передала в Центр о группе «Омега»?

— Густав. Шифр наш.

— Рискованно, но правильно. Больше было некому, — Отто был озабочен и все время смотрел на часы.

— Связь с вами? — уточнила Ольга, которая спешила домой.

— Я буду регулярно звонить сам. Если что, как всегда, доктор. Ты знаешь, кто был объектом «Омеги»?

Ольга не сразу поняла, о чем идет речь.

— Не-ет. Кто?

— Анна и ее шеф. Подробностей не знаю. Их взяли на живца. Это очень важно! Предательство не имеет срока давности. У меня все.

Дома Ольгу ждали неприятности. Фрау Юта доверила малышку своим внукам. А те разрисовали Ленхен все лицо акварельными красками. Молоко, которое оставила Оля, выкипело, пока «добрая» хозяйка пыталась смыть краску.

— Если бы ты, Густав, был хоть чуть-чуть расторопней, я бы не оставляла ребенка этой старой дуре. Прости, но ты просто… — высказывала Оля, оттирая краску со щечек дочери.

— Лучше бы ты сидела дома, — огрызнулся муж.

— Конечно, мы оба об этом мечтаем. Мы ведь здесь с тобой именно для этого. Ты попал в самую точку. Не плачь, доченька. Мама сейчас тебя покормит. Твой папа…

Раз в месяц Ольга ездила к доктору. Несколько раз Отто передавал текст телеграмм. На почту ездил Густав. Очередная встреча с Отто была назначена в квартире.

— У нас проблемы, Моника. Густав отправил телеграмму поздно вечером. И она попала в руки к генералу.

— О боже! — ахнула Оля.

— Это не все. Генерал по журналу уточнил, что ему часто приходила почта, о которой он и не ведал. Он провел собственное расследование, то есть позвонил на почту, где ему подробно описали твоего мужа. Наш человек срочно уволился.

— Я не знаю, что сказать, — пролепетала Оля.

— Тут нечего говорить. Теперь я телеграфирую генералу почти каждый день. И при этом хромаю. Надеюсь, он примет это за глупую шутку. Но… Что с Густавом? Объясни ему, наконец. Встряхни. Или, наоборот, успокой. Наши успехи на фронте еще не победа. Идет война. А мы опять остались без связи. И знаем почему. Моника, — добавил Отто почти ласково, — я не изверг. Но если твоя дочь будет мешать нашей работе, я лично отнесу ее в приют.

У Ольги на мгновение остановилось сердце. Несколько секунд, которые показались ей часами, она не могла вдохнуть.

— Ну-ну, детка, — похлопал ее Отто по плечу. — Постарайся, чтобы этого не случилось. Это в твоих руках.

И он ушел в свою квартиру. А Оля бросилась на вокзал.

Поздно вечером она добралась к себе.

— Решила вернуться? — насмешливо спросил Густав.

— Да, дорогой, — спокойно ответила Оля.

Она кормила дочь, стараясь не думать о том, что скажет сейчас мужу, которому срочно понадобились папиросы.

— Не волнуйся, малышка. Мама не будет кричать и волноваться. Мама…

Густав вернулся через час.

— Как мило с твоей стороны, — промурлыкала Оля.

— Ты прекрасно обходишься без меня, — гордо сообщил Густав. — Неужели я не могу перекинуться парой слов…

— Вероятно, из-за этого ты не смог отправить вовремя последнюю телеграмму. Ты перепутал время. Хотя уехал утром. И у нас провал. И мы снова без связи.

Густав молчал.

— Но хуже всего, что ты был на машине. Молись, чтобы никто не запомнил ее номер. Иначе…

— Иначе что? — насмешливо спросил Густав.

— У меня заберут дочь и отдадут ее в немецкий приют. Потому что она мешает мне работать.

Оля заперлась у себя в комнате, стараясь успокоиться. Ленхен крепко спала.

— Спи, доченька. Я не знаю, что ждет нас завтра, через час, через пять минут. Прости меня, если можешь.

Утром мрачный Густав изрек только одну фразу:

— Я — радист.

И ушел из дома, тяжело опираясь на палку.

Очередную телеграмму по другому адресу Оля отправляла сама.

— Прошу тебя, дорогой, просто побудь дома, пока я не вернусь, — попросила она мужа.

— А ты вернешься через пару месяцев? — уточнил Густав. — Спасибо, что предупредила.

В сентябре жизнь в доме превратилась в кошмар. На очередную встречу с Отто Оля ехала, оставив дочку одну: Густав ушел за папиросами и не вернулся к десяти, как они договаривались.

Отто ждал ее на квартире.

— Я не представляю, что нам делать? — спросил он. — Может, ты что-нибудь подскажешь?

Оля молчала.

— Девочка моя, вам нужна няня. И ты нужна мне где-нибудь поближе. Я не могу так рисковать, пойми меня правильно.

Оля кивнула. Она получила текст очередной телеграммы: длинный и странный.

— Спишешь на почте, — разрешил Отто. — И прошу тебя… Придумай что-нибудь. Я позвоню.

Помощь пришла неожиданно. Дома ее ожидала маленькая посылочка.

— Принес какой-то немец, — небрежно сказал Густав.

Оля бросилась в спальню, где ее ждала дочь. На лице девочки было написано недетское удивление, смешанное со страхом и чем-то еще.

— Что, малышка? — спросила Оля. — Папа не поднялся к тебе? Ты плакала, а потом просто лежала и ждала, когда же вернется мама? Я сейчас тебя покормлю, моя дорогая. Дай мне одну минутку.

В пакете была одежда для Ленхен: теплая кофточка и ползунки, пачка сухого молока, короткое письмо и целое состояние — двести марок.

«Моника! Тебе помогут эти деньги. Найми няню. Мы с тобой. Мария, Гельмут».

В тот же день Оля договорилась с женой мясника.

— Пять марок в день, дорогая фрау Моника, и я всегда буду рада вам помочь. Деньги, разумеется, вперед. Я вырастила троих детей. И в моем доме, поверьте, никто не разрисует щечки вашей дочурки.

В день, когда Оле позвонил Отто, она была на седьмом небе от счастья.

— У меня есть няня. Слушаю вас, господин Клаус! — звенел ее голос.

— Что ж отлично. Тогда завтра поедешь в Линц. Адрес ты знаешь. Посмотри на дом. Оттуда же отправь телеграмму. Постарайся увидеть, кто ее получит. Я позвоню в среду.

Жена мясника, которую по иронии судьбы звали Анной, забрала Ленхен в шесть утра.

— Давайте договоримся сразу, — предупредила она, укладывая деньги в карман. — Если вы не вернетесь к девяти вечера, то я отнесу ребенка отцу.

— Конечно, дорогая фрау Анна.

Оля представила, как «обрадуется» Густав, и помчалась в Линц.

Телеграмму она отправила с вокзала и поехала искать дом. Почтальон появился почти одновременно с ней. Оля не увидела того, кто получил ее телеграмму, но отчетливо слышала слова почтальона: «Вам опять телеграмма».

Минут через пятнадцать невысокий мужчина вышел из дома.

«Что ж, — подумала Оля. — Связь действует. Но телеграмм должно быть меньше. Это уже привлекает внимание».

Домой она добралась к двадцати двум часам. Дочь ждала ее в коляске на первом этаже. Густава рядом не было.

— Дорогой! — окликнула Оля мужа. — Я вернулась. У тебя все в порядке?

— У меня? Да, — неохотно ответил Густав из спальни.

— Тогда спустись, пожалуйста.

Когда муж наконец появился на лестнице, Оля уже кормила дочь грудью.

— Будь добр, сделай мне чай и бутерброд, — ласково попросила она, хотя внутри нее бушевала ярость. — Ты так добр, что оставляешь дочь одну. Вероятно, надеешься, что она сама поднимется в спальню?

Густав молча пошел на кухню.

— Если бы ты не перепутал время, когда можно отсылать телеграмму, я была бы сегодня дома.

Муж рассмеялся.

— Тебе не кажется, Моника, что я один всегда и во всем виноват? Только я. Может…

— Извини, дорогой. Я очень устала. И это я, конечно, во всем виновата. Ты уж прости меня, если сможешь. И ты, доченька. И вы, остальные люди…

Густав сел на стул и протянул к малышке руки.

— Иди, поешь. И не бойся. Пока мы вместе, я смогу защитить тебя и Ленхен.

Он ловко взял малышку на руки.

— У меня была младшая сестренка. Я ее нянчил. Так что… вполне справлюсь. Хотя… Фрау Анна нас здорово выручила сегодня. Я сходил в госпиталь. Ничего не узнал, правда. Они все стали другими. Сникли. И это так приятно! Смотри. Засыпает. Завтра искупаешь. Ложись спать.

Ленхен проснулась через час, и больше не засыпала ни на минуту. В три часа ночи Олю сменил Густав.

— Иди в мою комнату, поспи. Эти няньки… После них одни проблемы…

В восемь позвонил Отто.

— Ты сделала документы на ребенка? — сразу начал он.

— Не успела, — покаянно произнесла Оля, которая забыла об этом начисто.

— Я так и думал. Сегодня же иди к бургомистру. Проси срочно. Как съездила?

— Все неплохо. Но почтальон… В общем, телеграммы вызывают удивление.

— Понятно. Так и сообщи. Сегодня же. И скоро поедешь к «дяде».

Договорив, Отто мгновенно отключился. Это делало звонок еще более емким.

— Густав, мне надо срочно оформить документы на малышку. Я совсем забыла.

— Я схожу сам. Я уже всем рассказал, как мечтал о сыне. Продолжу.

— Спасибо. И еще. Вечером будет работа.

Густав снисходительно улыбнулся. Ольга знала, в такие минуты муж чувствует себя героем.

Документы сделали быстро — помогли бутылка шнапса и коробка папирос. А вечером Густав уехал один.

— Вы мне будете только мешать, — твердо отверг он попытку Оли поехать всем вместе. — В конце концов, это моя работа.

Радиограмма была короткой: «Центру. Телеграммы вызывают подозрения. Ландыш». Ответ был длиннее: «Ландышу. Замените на письма. Ускорьте сбор данных по объекту. Дербент».

Все это Оля рассказала Отто на второй станции от ее дома, где они встретились на следующий день.

— Будь готова к отъезду. Документы передам на вокзале в Берлине. Поедешь с ребенком. В Цюрихе тебя встретят. Можешь неделю пожить у «дяди». И, если нужно, используй Густава. По обстоятельствам.

Отто быстрыми шагами ушел к машине, а Оля еще минут двадцать ждала свой поезд.

Через неделю она уехала к Гельмуту. В Цюрихе ее никто не встретил. И Оле пришлось добираться самой.

— Гельмут ждет тебя в Женеве, — ахнула Мария, увидев на пороге Олю с ребенком и чемоданом. — Если бы ты знала, как мы скучали без Ленхен.

Оля благодарно посмотрела на Марию, пытаясь таким образом выразить всю полноту своих чувств.

— Девочка моя! — мягко сказала Мария. — Не плачь. Вы с Ленхен вошли в нашу жизнь. И мы рады этому.

Только в этот момент Ольга поняла, что по щекам у нее струятся слезы. Мария взяла малышку на руки, нежно прижала к себе.

«Наверное, точно так сделала бы сейчас моя мама, — грустно подумала Оля. — Спасибо, что у меня есть Мария и Гельмут. С ними я чувствую себя защищенной. И мне так хорошо от этого».

На следующий день началась работа.

— Моника! — за завтраком ее дожидался Гельмут. — Надо кое-что отправить в Центр.

— Хорошо, — покорно ответила Оля.

— Скажем так. Клиент готов к внедрению. Это сложно для тебя?

— Пусть девочка поест, Гельмут, — строго сказала Мария. — Потом…

— А как же документы Отто? Их же надо… — начала Оля.

— Ты не очень внимательна, девочка моя. Мы передали их еще вчера. Не волнуйся.

Когда шифровка была уже готова, Гельмут внес коррективы.

— Подпись «Брат». Так будет лучше.

«Брат? — подумала Оля. — Это точно не Гельмут. Наверное, Штерн».

Она позвонила Густаву с почты.

— Я сегодня же позвоню, дорогая. Не волнуйся. Ты правильно записала последний номер телефона? — спросил он.

— Да. Все правильно, — про себя Оля отметила, что Густав помнит ее позывной. — Я позвоню тебе завтра.

Весь день она не находила себе места.

«Странно, — думала она. — Я почти люблю Густава, но только когда его нет рядом. Я переживаю за него, волнуюсь. Куда все это исчезает потом?»

Ответа она не знала.

Ленхен очень понравилось внимание Марии. Девочка улыбалась, протягивала ручки, и неожиданно произнесла первое слово: собственное имя.

— Умница! — похвалил Гельмут. — Никого не обидела. Лена. И все тут.

К вечеру настроение у ребенка изменилось, даже температура появилась. Ночью выяснилось, что это прорезываются сразу четыре зуба.

— Малышка напомнила, что мы ей не подарили ложечку, — радостно сказала Мария. — Я думаю, Гельмут, Моника может позвонить от нас.

Ответ был коротким: «Начать операцию клиент. Сокол».

Густав, как всегда после эфира, был горд и самоуверен. В такие моменты Ольга любила его меньше даже на расстоянии.

— У Ленхен режутся зубки, — радостно сообщила она, но Густав уже положил трубку.

— Гельмут, — осторожно спросила она «дядю», — вы знаете, кто такой Сокол?

— Да.

Оля прочитала ему ответ. И Гельмут буквально испарился из дома. А Оля подробно рассказала Марии о своей жизни и о странном поведении Густава.

— Тебе стоит сказать мужу, что у вас больше не будет детей. Он сразу успокоится, поверь мне, — утешила «тетя». — Если Ленхен будет тебе очень мешать, привези ее нам. Мы наймем ей няню. А приютом Отто просто пугал тебя. Я отчасти могу понять его.

Через два дня Оля уезжала домой.

— Мы будем заняты в Рождество. А вот весной постараемся помочь тебе, — утешила Олю Мария. — Скорее бы второй фронт, будет полегче. Но они все тянут и тянут.

Гельмут довез Ольгу с дочкой до последней станции на своей стороне. В Берлине она пересела на свой поезд, так и не дождавшись Отто.

«Значит, ему нечего передать. А лично я никому, кроме Ленхен, не нужна».

Как и предполагала Мария, новость о невозможности новой беременности обрадовала Густава.

— Ты для этого ездила туда? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

— И для этого тоже, дорогой, — нежно сказала Ольга.

«Боже, как все просто, — подумала она. — Как же я сама не догадалась».

В ту же ночь Густав постучал к ней в спальню. Он был так взволнован, так счастлив, что Ольга едва не зарыдала от возмущения. К счастью, муж этого не заметил.

Надвигалось Рождество. Немцы вокруг уже не были так радостны и беззаботны. Почти в каждой семье кто-то воевал. Были убитые, раненые… Всех объединяло одно желание — победить. И как можно быстрее. Вера в победу была еще сильна. А Оля злорадствовала, но внешне вела себя как образцовая немка, что очень забавляло Густава. Работы у него не было. Деньги таяли. Клаус не звонил. Отто тоже не объявлялся. Соседи почти не докучали Оле, понимая, что она занята ребенком. Фрау Юта обходила их дом стороной.

Наконец, наступил 1944 год.

— Густав, давай выпьем за то, чтобы закончилось эта война, — предложила Оля в полночь. — И чтоб все были живы.

— Прозит, детка. Пойдем спать, пока Ленхен не проснулась.

Теперь это была любимая фраза Густава, означавшая, что он придет к Ольге.

«Если ему это нравится, — думала она. — Я не против».

«За» она тоже не была.

«Но долг превыше всего, — смеялась она про себя. — Любой долг. Даже этот».

С января она начала отправлять письма «До востребования». Писем было немного. Главное, что приходилось каждый раз ехать в другой город.

В марте Отто назначил встречу в квартире.

— Тебе придется на днях поехать в Линц. А сегодня отправь из Берлина вот это. На почте в Линце спросишь письмо для себя. Постарайся посмотреть, что у них лежит в ящике.

— Спросить на мою фамилию или Густава?

— Лучше Густава. Пусть поищут. Мне кажется… да что там. Я уверен. Наши письма больше не доходят. Но надо убедиться. Рядом с их домом есть кафе или магазин?

— Нет. Только трамвайная остановка.

— Тогда прокатись на трамвае. Сообрази сама.

Отто был погружен в свои мысли.

— Когда ехать?

— Сегодня вторник. Поезжай в четверг. Письмо отправь сегодня. В четверг оно точно будет на месте.

Густав — о счастье! — согласился остаться с дочкой. В десять утра Оля была уже на почте в Линце.

— Мужу предлагали здесь работу, а мой брат лежал в госпитале. Я дала ему этот адрес на всякий случай, — грустно рассказывала она женщине, которая тщетно пыталась найти несуществующее письмо. — Брат часто пишет «s» как «с» с закорючкой внизу. Посмотрите, пожалуйста, на букву «с».

Мужчина с газетой сидел напротив окна выдачи корреспонденции. Он шумно перелистывал страницы, закидывал ногу на ногу.

«Следит, — подумала Оля и в то же мгновение, слегка наклонившись вперед, увидела три последних письма, которые она отправила. — Вот и все. Опять провал. А этот с газетой ждет, кто придет за нашими письмами».

Она поблагодарила и пошла к вокзалу пешком. За ней никто не шел. У вокзала она села на трамвай и проехала мимо нужного дома. Все шторы на окнах были спущены. Возле подъезда курил мужчина в штатском.

Оля вышла на следующей остановке, потому что увидела булочную. Пришлось купить два пирожка и ехать на вокзал. Мужчина у подъезда теперь читал газету.

«Все правильно. Пасет. Верит, что кто-нибудь придет. Надо срочно уезжать», — напряженно думала Оля.

На вокзале она купила билет на ближайший поезд и приехала домой только поздно вечером, убедившись, что за ней нет «хвоста».

На следующий день она встретилась с Отто.

— Я так и думал, — грустно ответил он на Олин рассказ. — Текст они не расшифруют, я уверен. Но что с ними опять случилось, не понимаю. Кто-то выследил. Или донес. Если бы их схватили, то писем на почте не держали бы. Мы опять без связи, Моника. Собирайся к Гельмуту. Думаю, что надо воспользоваться тайником. Обратно поедешь другой дорогой. И… одна, разумеется.

Через день Густав снова остался с дочкой.

— Ты зачастила, Моника, — грустно сказал он.

— Увы, дорогой. Снова провалена связь.

— Я же могу…

— Отстучать огромный текст? — оборвала мужа Оля, подумав, что в «мире» Густава все предельно просто.

Поездка оказалась сложной. Олю впервые подробно расспрашивали сперва немцы, потом швейцарцы.

— Цель поездки, фрау? — спрашивали и те и другие.

— Посещение врача. Доктор, который меня наблюдает, живет в Берне. У меня…

Обычно дальше ее не слушали. В этот раз уточняли, к кому именно едет Ольга. Вероятно, с ребенком было бы проще. Можно было сослаться на то, что родственники давно не видели малышку.

У тайника все прошло гладко. После этого можно было вздохнуть свободно.

Домой Оля вернулась глубокой ночью. У нее не было сил пошевелить рукой.

«Я напугана, — думала она. — Это пройдет. Надо успокоиться. Отто прав: нам нужна еще одна связь. Часто ездить к тайнику нельзя».

— Если связи не будет еще месяц, — тебе придется переехать к самой границе, — предупредил Отто. — Наши люди испарились. А они нужны мне.

Связной появился в доме Оли внезапно. Вместо пароля у него был букетик ландышей в петлице.

— Фрау Моника? — окликнул он Ольгу в дверях ателье. — Вам привет от Штерна.

Оля едва не уронила дочь, которая к тому времени умела замечательно ходить и потому постоянно пыталась выйти из дома, ухватившись за палец матери.

— Я родня твоего мужа. Кофе угостишь?

— Да, конечно. Господин?..

— Рудольф. Просто Рудольф. Работаю в автомастерской недалеко от вас. Твой муж может заезжать ко мне. Но лучше ты. Я живу напротив мастерской. И почти всегда на месте.

Рудольфу было лет сорок. Грузный мужчина с помятым лицом профессионального боксера.

— У меня ранение еще с Испании. Так что меня не тронут. Где твой муж?

Рудольф присел на табурет.

— Муж пошел за папиросами. Сейчас вернется, — Оля вопросительно посмотрела на гостя.

— Думаю, я встретил его по пути сюда. Давай условимся: звонить мне будешь ты. Если трубку возьмет хозяин, то начинай говорить о ремонте, он, скорее всего, позовет меня. Встречаться будем на станции, которую ты мне назовешь.

Оля молчала. Цветы и привет от Штерна — этого было маловато, чтобы поверить человеку, которого она видела впервые. Тем более, что в Линце из подъезда выходил другой мужчина. Оля понимала: любой вопрос скомпрометирует ее, если перед ней враг.

— У нас старая машина. И ей часто нужен ремонт, господин Рудольф. Ваше предложение очень кстати, — наконец произнесла она.

Мужчина рассмеялся.

— Штерн сказал, что ландышей будет достаточно. Но ты вправе сомневаться.

Оля улыбнулась. Что делать, она не знала.

— Если бы твой муж, мой, так сказать, племянник, не прислал бы телеграмму в воскресенье, я бы и сейчас работал в доме ветеранов, — сказал мужчина.

— А где вы были потом? — уточнила Оля, продолжая улыбаться.

— Некоторое время ездил по стране, потом жил в Линце. Пока соседка-старуха не написала на меня донос. Пришлось послать самому себе телеграмму и срочно уехать к заболевшей тетке.

— Это очень интересно, господин Рудольф. Надеюсь, в мастерской вам нравится? — Оля твердо решила, что не пойдет на контакт с этим человеком, по крайней мере сейчас.

— Что сказать? Работа есть работа. Я рад, что буду рядом с вами и всегда смогу помочь. Мой хозяин пожилой человек, думаю, он скоро продаст свой сарай. Дела идут неблестяще. А у него больное сердце. К тому же он овдовел, а сестра зовет его к себе.

— Я рада за вас, господин Рудольф.

Мужчина залпом выпил кофе, который Оле удалось сварить с дочкой на руках.

— Хорошо, Моника. Вот мой адрес и телефон. Звони, когда понадоблюсь. У тебя симпатичная дочка.

И он вышел из дома, на ходу натягивая шляпу.

«Главное сейчас, — соображала Оля, — ничего не предпринимать. Если это наш человек, о нем должен знать Отто. Я себя ничем не выдала. Ничем. Абсолютно. Надо было спросить, чей он брат, отца или матери Густава? Это моя ошибка. В остальном…»

Она ничего не рассказала Густаву, радуясь, что Ленхен еще не умеет говорить.

«У меня впереди еще много проблем, — думала она. — Надо будет все время отвлекать Ленхен. Как же все сложно! Кто это был? Кто? Мужчина из Линца — худощавый. Лица я не разглядела, конечно. А надо было».

Только через четыре невыносимо долгих дня Оле позвонил Отто.

— Это более чем странно. Такие люди никогда не выходят на прямой контакт с нами. Никогда. Это абсурдно. Надеюсь, ты не сотрясала эфир по этому поводу? Уже хорошо. Кто этот Штерн?

— Связной Гельмута. Я давно его знаю, — рапортовала Оля. — И цветы — наш с ним условный знак.

— Ты связана с большим числом людей, Моника. Это опасно. Для тебя. И для меня. Что ж…

Отто на мгновение задумался, по привычке глядя куда-то поверх головы Оли.

— Что ж. Пора навестить Гельмута. Поедешь с дочкой. На месте все узнаешь. Ты рассказала Густаву?

— Нет.

— Расскажи. Если это враг, то он придет еще раз. И Густав должен быть готов. Договорись с мужем, чтобы он по твоему звонку перепрятал рацию в надежное место и уехал в Берлин. Снял там квартиру и ждал бы тебя. Адрес пусть вышлет письмом «до востребования» в Дрезден. Ты меня поняла?

— Да. Вы думаете, это был…

— Не знаю. Но все возможно. И еще. Оставь ребенка там. У нас будет много работы.

— А как я свяжусь с вами? Через доктора? — Оля предположила первое, что ей пришло в голову.

— Да. Я буду ему звонить. Через неделю после твоего отъезда. Завтра же уезжай.

Разговор с Густавом был непростым.

— Почему ты молчала? — возмутился муж. — Ты не доверяешь мне? А если бы он пришел на следующий день? Что бы мы делали, ты не знаешь?

— Успокойся. Мне надо все проверить. Запомни, любой мой звонок — это сигнал к твоему исчезновению.

— Это я понял. А как же Ленхен?

— Я возьму ее с собой. Спрячь инструмент. И уезжай в Берлин. Я тебя найду.

Дорога к «дяде» была привычной, осложнений не было.

«Как легко ездить с пустыми руками, ничего не скрывая, — думала Оля, укачивая дочь. — Просто счастье. Если бы не…»

Из Кенигштайна она позвонила Гельмуту, и он быстро приехал.

— Штерн на месте? — сразу же спросила Оля.

— Не совсем, но в ближайшие дни появится. Что-то случилось? — Гельмут всегда был молчалив за рулем.

— Еще не знаю. Но он мне нужен. Вы часто с ним общаетесь?

— Только по мере необходимости. Лена выросла. Мария будет рада ее увидеть. Мы оба скучаем без малышки. С годами, видишь ли, становишься сентиментальным.

Штерн появился только через двое суток. Оля встретилась с ним в Цюрихе, где просто пересела к нему из машины Гельмута.

— Привет, Моника! Я так понимаю, тебя напугал Рудольф? — непринужденно начал Штерн.

— О, да! — облегченно вздохнула Оля.

— Не волнуйся. Это наш человек. Твоя осторожность делает тебе честь. Но… почему ты так встревожилась? Он упомянул меня, знал ваши имена — кто ему мог сказать? И пришел с ландышами, не так ли?

Оля откашлялась и начала:

— Я видела человека из Линца. Это был не он.

Штерн помолчал, а потом спросил.

— То есть ты была в Линце? И уверена, что видела там нашего человека?

В этот момент Штерн превратился в сжатую пружину.

— Я дала телеграмму. Ее принесли при мне. Я слышала разговор с почтальоном. А потом видела, как какой-то мужчина вышел из подъезда. Это явно был не Рудольф. А как он вышел на вас?

— Его данные привезли из Центра. Я позвонил ему и рассказал, как тебя найти. Пароля не было. Теоретически наш человек мог попасть в гестапо, выдать шифр, и нам прислали дезу. Увы, такое возможно. Дай мне сутки подумать. Ничего пока не предпринимай. Ты уже рассказала Гельмуту?

— Нет.

— Запомни, Моника, ты можешь ему рассказывать все, что касается меня. Я его связной.

Оля покивала головой и пересела в машину к «дяде». После ее рассказа Гельмут пришел в ярость.

— Мы потеряли несколько дней! Ты это понимаешь?! Твоя скрытность граничит с глупостью, Моника. Хорошо еще, что ты привезла ребенка. Ленхен — это первое за что они ухватятся. Надо подумать.

Вечером, когда малышка уже крепко спала, разговор начала Мария.

— Детка, ты права. Надо все проверить. Но только делать это придется тебе.

— Я понимаю, — спокойно отозвалась Оля. — Мне хотелось посоветоваться и оставить вам ребенка. Я заберу ее как только смогу.

Гельмут протестующее поднял руку.

— Разумеется, — прервал он Ольгу. — Надо решить, как проверить этого Рудольфа. И что с ним делать.

— А главное, как уберечь тебя, — перебила мужа Мария.

После долгих споров они выработали план действий.

— Помни, Моника, у тебя есть козырь: Рудольф не знает, что ты видела другого мужчину. Поэтому он сочтет, что ты просто перестраховываешься. Это твой шанс. Но с другой стороны, если он подконтролен, то может подать знак, решив, что у тебя письмо. Надо сберечь Густава, рацию и не дать выхода на Отто.

Утром Ольга уже была в дороге. Она старалась не думать о дочке и о том, что ждет ее в случае провала.

Муж был рад ее возвращению.

— Знаешь, я спрятал рацию в лесу. Конечно, если будут искать с металлоискателем, то найдут. Но это лучше, чем держать ее дома.

— Ты умница, — похвалила мужа Оля. — Утром мы поедем с тобой в сторону Берлина. Захвати все свои документы и фотоаппарат.

— То есть еще ничего не известно? — Густав сразу помрачнел. — Давай я схожу к нему… сам.

Они выехали в десять утра.

— Запоминай, Густав. Если меня не будет через тридцать минут, ты должен уехать в Берлин. Поставь машину в любой гараж. Заплати за неделю. И сними квартиру.

— Это я уже понял. Что дальше?

— Через два дня отправь телеграмму со своим адресом в Дрезден «до востребования». Отправь на свое имя. На тебя выйдут. Я могу дать тебе сорок марок. Больше у меня нет.

— А ты?

— За меня не волнуйся. Я им нужна на свободе. А ты объедешь эту станцию по проселочной дороге и остановишься с другой стороны. Ты все понял, Густав? И не волнуйся, пожалуйста, за меня. Сейчас ты важнее. Ты и рация.

Оля вышла из машины и быстрым шагом пошла к мастерской. Она слышала, как уехал Густав, и порадовалась, что он не ослушался.

Первым, кого она увидела возле дома напротив автомастерской, был мужчина из Линца.

«Их двое! Слава богу!» — облегченно подумала Оля и зашла в мастерскую.

— Простите за беспокойство, — обратилась она к пожилому мужчине, который вышел ей навстречу. — У меня тут недалеко машина…

— У фрау сломался автомобиль? — любезно уточнил старик.

— Не совсем. Появился какой-то стук. Может быть, вы посмотрите, что случилось? Я побоялась ехать дальше.

— Рудольф! Поезжай с фрау. У нее неполадки с машиной, — крикнул старик.

И тут появился Рудольф.

— Это совсем близко, мы можем дойти, — предложила Ольга.

Садиться в машину к Рудольфу ей все-таки не хотелось, но пришлось.

— Визит вежливости, Моника? — насмешливо спросил мужчина в машине. — Куда едем?

— Отъедем чуть подальше. У вас есть напарник? — строго спросила Оля.

— Да. Вы его только что видели, — Рудольф стал серьезным. — Я понимаю, в это трудно поверить, но у меня не было другого доступа к вам.

— Где вы жили до дома ветеранов?

— В Вене. Пока не появилась связная. Ее кто-то узнал. Она позвонила и сказала, что нам надо срочно уехать. Мой напарник поехал сюда, а я нашел работу в другом месте.

— Почему именно сюда? — удивилась Оля.

— Потому что часть телеграмм приходила из этого района и из Берлина. Здесь оказалась работа. Потом он переехал ко мне в Линц. Вернее, так. Он приезжал по моему звонку на пару дней. Хозяин уверен, что мы не были знакомы раньше.

— Почему вы мне сразу не рассказали? — Оля испытывала одновременно облегчение и досаду.

— Кто ж знал, что вы так хорошо осведомлены? Теперь все в порядке? — мужчина снова улыбался.

— Да. Вот вам пять марок. А мне пора уходить.

— Скажу, что поменял вам колесо. Удачи, Моника.

Ольга вышла из машины и почти побежала на станцию. Она перебралась через насыпь и увидела Густава, который стоял у машины и курил.

— Все в порядке, дорогой. Мы можем ехать домой, — громко сказала Оля, не дойдя до машины.

— Тогда иди спокойно, — ответил Густав, затаптывая окурок. — Я уже не знал, что думать, когда увидел, как ты бежишь.

— Спасибо, что не уехал.

— Я и не собирался. Как же я мог тебя бросить? Ты что? Действительно думала, что я уеду?

Пожалуй, только в этот момент Оля осознала, что рядом с ней все это время был преданный и надежный человек. И ей стало легче. Это ощущение быстро покинуло ее, но оставило в душе что-то очень хорошее.

В тот же день она позвонила доктору и через два дня встретилась с Отто на квартире.

Доктор был удовлетворен своей пациенткой.

Отто ждал ее в квартире с чашкой в руках.

— Я уже понял, что все в порядке, — начал он. — Итак?

Он внимательно выслушал Олю и сделал неожиданное заключение.

— Им, этим двоим, нельзя жить вместе и в такой близости от тебя. Ты ведь понимаешь, что они работают не только на нас?

Оля задумалась.

— Да. Представь себе, — продолжил Отто. — Поэтому пусть ищут другое место. Хотя бы один из них. Тот, кого ты видела в Линце, скорее всего, шифровальщик. А Рудольф… Как тебе сказать? Все остальное. Их надо хорошо спрятать. Это очень важно!

— Я передам. Я могу забрать дочь?

Этот вопрос очень тревожил Ольгу. Тем более, что Гельмут и Мария пребывали в неведении.

— Пожалуй. Я договорился с твоим доктором о клиентке для твоего, так сказать, «дяди». Она совсем скисла и очень надоела доктору. Надо его выручить. И, конечно, надеюсь, что она разговорится там.

— Это хорошо, — задумчиво сказала Оля.

— Муж клиентки — интендант. Она может многое знать. На воздухе ей, возможно, захочется поговорить. Я почти уверен. Да, и передай Гельмуту на словах, что я держал в руках документ, который его интересует. К сожалению, ничего больше не могу добавить. Он поймет.

Оля вышла из квартиры первой. На лестнице она встретила женщину, и ей показалось, только показалось, что та шла к Отто.

«Кто это может быть? — думала Оля по дороге домой. — Квартирная хозяйка? Соседка? Прислуга?»

Ответов не было.

Дома ее терпеливо ждал Густав.

— Опять уедешь? — спросил он, едва она переступила порог.

— Да, дорогой. На этот раз просто за Ленхен.

Густав пожал плечами, что означало: это твое дело, все равно правды не скажешь.

— Я думаю, ты можешь вернуть инструмент, — переменила тему Оля.

— Уже сделал. Ты надолго?

— Надеюсь, что нет. Ты кого-то ждешь?

Оля знала, что Густав никого не может ждать. Но надо было продолжить разговор. Странные у них были отношения. Уезжая, Оля скучала. А рядом с мужем что-то пропадало. Иногда ей казалось, что с Густавом происходило аналогичное.

Снова дорога. Оля привычно улыбалась пограничникам, пересаживалась с поезда на поезд, звонила. И все это она делала почти автоматически, не задумываясь.

Гельмут с Марией были ей рады. Дочка уже спала.

— Знаешь, мы были уверены, что все будет хорошо, но волновались. А Ленхен ждала тебя каждый день. И только сегодня успокоилась, — рассказывала Мария.

Весть о клиентке их обрадовала.

— У нас почти нет постояльцев. Надеюсь, она заплатит. Ну и поговорим, конечно, — шутил Гельмут. — Мы ждем второй фронт. Иногда мне кажется, что нам никто не собирается помогать. Или вступят в войну в последние дни, чтобы оторвать кусок получше.

Оля слушала «дядю» и думала о том, что этот человек совмещает в себе столько разных качеств, что хватило бы на десятерых. С этими мыслями она и ушла спать.

— Дочку получишь утром, — постановила Мария. — Мы привязались к ней. Она славная.

Утром Ленхен немного недоверчиво смотрела на мать.

— Дети в ее возрасте быстро отвыкают, — утешала Олю Мария. — Через час она уже не пойдет ко мне на руки.

У Ольги все переворачивалось в душе: она вспомнила, как в детстве пыталась воспроизвести в памяти лицо матери. Как постепенно остались только слезы и руки, зажимающие рот от вырывающегося крика. И ни одной фотографии родителей. Ни одной вещи.

Рано утром на следующий день Оля с Ленхен уехали к Густаву. Гельмут довез их до вокзала.

— Запомни, Моника. Мы всегда готовы забрать Ленхен. И еще. Будь осторожна!

Оля улыбнулась. Ей хотелось рассказать о седых волосах, которые появились у нее после встречи с Рудольфом. О том, что она спит только под крылышком у Марии. Но сочла это лишним.

Снова поезд и дорога в то место, откуда ей так хотелось выбраться один раз и навсегда.

Густав встретил их у дома. Девочка спала на руках у матери.

— Звонил твой доктор. Он ждет тебя завтра или послезавтра от двенадцати до часа, — это первое, что сказал Густав. — А еще звонили из автомастерской. Спрашивали, в порядке ли твоя машина? Они ждут твоего звонка в любой день в десять утра. Ты у меня нарасхват, Моника.

Ольга отнесла дочку к себе в спальню и с трудом спустилась вниз.

— Ты, наверное, не знаешь, — сдержанно сказал Густав. — Англичане и американцы вступили в войну.

— О! — только и смогла произнести Оля. — Это счастье!

Густав долго говорил о том, что войне быстро придет конец. Радовался, рассуждал, а Оля, почти не вникая в смысл слов мужа, думала, что она всего лишь связная, а иногда шифровальщица. Что, возможно, завтра она снова двинется в путь. Что ее тошнит в вагонах. Что она устала бояться и не знает, что с ней будет через пять минут.

С Отто она встретилась в подъезде приемной врача.

— Запоминай адрес. У нас новая квартира. Недалеко отсюда. Я выйду первым. Третий этаж, лифта нет. Вот ключи.

Квартира была однокомнатной и очень-очень маленькой. Оба окна выходили на улицу.

— В прошлый раз я встретила в подъезде какую-то женщину, — начала Оля.

— Да. Это хозяйка приходила проверить меня. Эту квартиру я снял на твое имя. Так проще. Я твой родственник. Тебе, может быть, иногда придется ночевать здесь. Про англичан уже знаешь?

Оля кивнула.

— Это замечательно. Не сомневаюсь, потом они будут считать себя победителями. Но сейчас это неважно. Мы обескровлены. Нам нужна помощь. И это лучшее подтверждение тому, что мы на пороге победы. Иначе они откладывали бы этот десант еще годы, — он помолчал, а потом добавил: — Съездишь к Рудольфу, передашь письмо. Сядь и перепиши своим почерком.

Оля писала не вдумываясь. Текст не отличался смыслом и походил на длинную телеграмму.

— Аккуратно поговори с Рудольфом о переезде. Если он заартачится, смени тему. Он нам с тобой не подвластен.

— Он просил звонить ему в десять. Вернее, кто-то позвонил Густаву. Спрашивал про мою машину и просил звонить по утрам в десять.

— Вряд ли хозяин проверяет Рудольфа. Тем более, ты же не оставила там свой номер телефона. Значит, это был Рудольф. Вероятно, он в это время один в мастерской. Но все может быть, — Отто любил расставлять все по местам. — Начни разговор о машине. Если вас подслушивают, то успокоятся. Значит, письмо отдашь завтра. Кстати, скажи номер его телефона. На всякий случай. Побудь здесь около часа и поезжай домой. Если появится хозяйка, скажи, что работаешь у Клауса.

Ольга не решилась прилечь на диван, чтобы не уснуть, хотя ей этого очень хотелось. Минут через двадцать у магазина напротив начали что-то разгружать. Она смотрела на людей и думала о муже и дочери.

«Я уже привыкла считать Гордендорф своим домом. У меня и нет другого. И я не знаю, легче мне от этого или нет», — думала она.

Только под вечер она вернулась домой.

— Что-то ты долго, Моника! — пробурчал Густав. — Ленхен капризничала. Ты не могла оставить ее там?

Ольга только посмотрела на Густава.

— Завтра мне снова надо уехать, дорогой. Мы будем оставлять дочку у жены мясника, если тебе тяжело. Вчера я не успела договориться.

Оля говорила это обычным тоном хорошей жены и примерной хозяйки. По опыту она знала, что это лучший способ успокоить мужа. И оказалась права.

В десять часов она позвонила в мастерскую. Трубку снял Рудольф.

— Как дела, Моника? — с ходу начал он.

— У меня есть письмо для вас, — ласково сказала Оля.

Они встретились на ближайшей станции, куда Рудольф приехал на машине.

— Садись в машину, — предложил он.

— Есть мнение, что вы живете слишком близко от меня. Это опасно. И еще. Вы уверены, что это правильно — жить с напарником? — Про себя Оля подумала, что эту речь трудно назвать аккуратной.

— Согласен. Но мы с ним живем врозь и даже не общаемся. А вот место скверное. Нам нужен город с несколькими почтами. Мы ищем.

Оля заметила, что Рудольф обращался к ней то на «ты», то на «вы». А еще она подумала, что он из тех, кого в России называют «тертым калачом».

Появление второго фронта ожесточило немцев. Те, кто верил в скорую победу, а таких было большинство, отчаянно ругали англичан и американцев. Количество раненых в госпитале увеличилось. И далеко не все отправлялись обратно на фронт: несколько смертей в неделю стало обычным делом. Густав радовался каждой.

— Еще одна сволочь сыграла в ящик, — сообщал он жене. — Теперь они в госпитале уверены, что надо успеть сфотографироваться.

Оля усмехнулась: ее Густав верил в свое высокое предназначение, в душе предпочитая винтовку своему фотоаппарату.

— Старайся соответствовать моменту, — просила она его. — Ты скоро начнешь радоваться на улице.

Впрочем, это было не страшно — ведь с ним рядом почти всегда шагала дочка.

— Она любит меня, — почему-то угрожающе говорил Густав.

Ольга улыбалась: ее дочь любила весь мир, всем была довольна, и, если у нее ничего не болело, была воплощением радости.

Лето сорок четвертого года промелькнуло удивительно быстро. В конце сентября Олю вызвал Отто.

— У нас проблемы, Моника, — начал он грустно. — Меня отсылают в Уругвай. Дали несколько дней на сборы, — и глядя на удивленное лицо Ольги, добавил: — Немцы, разумеется. Мое начальство сочло, что я буду полезней в Уругвае. Видимо, готовят себе лежбище. Мы ведь вот-вот будем в Германии, как ты понимаешь.

— Что же делать?

— У меня есть два выхода: выполнить приказ или перейти на нелегальное положение. Видишь ли, я вдовец. Это мой тесть устроил меня в министерство. Центр настоял, чтобы я женился. Казалось, что это наикратчайший путь к цели. Мы были женаты два года. Она была антифашисткой. Но когда начались массовые аресты, ее отец предпочел жизнь. Вступил в партию, получил повышение, продвинул меня… Я воспринимал это как вынужденную меру, удобную для меня. Но уже через месяц моя жена начала активно посещать собрания нацистов. У нее появились поклонники из их числа. Мы, наверное, развелись бы. Но…

Отто вздохнул.

— Тесть по-прежнему помогает мне. Думаю, это его идея — убрать меня из страны. Радируйте сегодня: «Срочно командирован Уругвай. Действия. Ъ». Ответа не ждите.

Оле очень хотелось попросить Отто взять ее с собой, и он, будто прочитав ее мысли, сказал.

— Я бы с радостью забрал тебя и Ленхен с собой. После войны переправил бы на родину. Но я не знаю, что меня ждет. А ты нужна здесь.

— Для чего? — понуро спросила Оля.

— Для дела. Ты связная. Почта в Германии скоро перестанет работать вообще. А информацию надо будет передавать.

— Мы еще встретимся? — спросила Оля, заранее зная ответ.

Отто промолчал.

— Будь внимательной и осторожной. Все проверяй. И главное. Не бросайся к нашим, когда они войдут в твой город. Жди команды. Действуй по обстоятельствам. Если объявится Генрих, постарайся понять, куда он направляется.

— Зачем? — мысль о Генрихе была неприятна.

— Затем, что нам надо знать, где они спрячутся. Я имею в виду тех, кто избежит правосудия. Понимаешь? Это очень важно. Считай это моим последним заданием.

Отто обнял Олю на мгновение и подтолкнул к двери.

— Я заплатил за квартиру до конца месяца. Если она будет нужна тебе, просто оставь деньги на столе.

Ольга заставила себя уйти из квартиры не оборачиваясь. Ей хотелось… Кому интересно, что ей хотелось в тот момент?

Никогда еще дорога в Гордендорф не казалась ей такой омерзительной. Она не представляла, как войдет в дом, зная, что Отто ей больше не позвонит. Она теперь ничего не знала, не понимала, не умела. Начиналась новая жизнь. Без Отто.

Впрочем, она ошиблась. Отто позвонил ей на следующий день.

— Передай Рудольфу…

И он произнес три непонятные фразы, которые Оля едва успела записать.

— Прощай, Моника.

Гордый и довольный собой после ночной радиосвязи Густав едва успел подхватить ее: у Ольги подкосились ноги, как только она услышала голос Отто.

— Ты в порядке? — Густав посадил ее на стул.

— Да. Все хорошо. Мне надо позвонить.

Что означали слова Отто, она узнала через два дня, когда ее вызвал к себе Рудольф.

— Теперь, Моника, ты моя связная, — сообщил он, открывая капот машины Густава. — Твои задачи прежние. На днях поедешь к Штерну.

— Надолго?

Рудольф удивленно посмотрел на Олю.

— Мне нужно знать: с ребенком или без? — уточнила она.

— С ребенком. Мне, возможно, понадобится твой Густав. Мне больше не звони. Только в крайнем случае. Я сам буду. Как ты меня будешь называть?

— Клаус. Это мой хозяин из Берлина.

— Отлично. Пусть будет Клаус. А сейчас отвезешь письмо. Даю тебе неделю. Если нужно будет больше, позвони Густаву.

Перед Ольгой был совсем другой Рудольф. Что именно изменилось во внешности мужчины, понять было трудно. От экс-боксера не осталось и следа. Тонкое лицо интеллигента. Не хватало только очков.

«Нос, — поняла Оля чуть позже. — У него был накладной нос».

С отъездом Отто в жизни Ольги образовалась пустота. Она понимала, что Рудольф тоже всего лишь связной. Что он вряд ли сможет ей что-то посоветовать и подсказать, объяснить, наставить и прочее, что так умело делал Отто, с которым она прошла школу работы в разведке, да и просто взросления. Она знала, что ей будет плохо без Отто, потому что он нравился ей. Но она не представляла, какая тоска навалится на нее. Ее не радовала даже дочь. Вернее, не в той мере, как бывало раньше.

Письмо ТУДА Оля везла, осознавая, что теперь и с документами ей никто не сможет помочь. И это было ужасно.

Гельмут с Марией восприняли новость об отъезде Отто менее трагедийно.

— Что делать, Моника? — утешала ее «тетя». — Значит, Центр приказал ему уехать. Оставаться в Германии ему было опасно.

— И откуда ты знаешь: может, его отправили домой? — подхватил Гельмут. — Главное, мы уже в Германии!

Оля покивала головой.

— И ты успела разобраться с Рудольфом. И не забывай, ты по-прежнему связана в Германии с одним человеком. А он, вероятно, со многими.

— Как клиентка Отто? — перевела Оля разговор, который был для нее мучительным.

— О! Это настоящее сокровище! — насмешливо произнесла Мария. — Она выпила половину наших запасов алкоголя. И говорила, не закрывая рта. По утрам, правда, пыталась узнать, что наговорила. А я требовала повторить какую-нибудь шутку.

— Ты бы видела, как она сразу успокаивалась! — рассмеялся Гельмут. — Она так не хотела уезжать от нас. Но ее муж был неумолим. Она называет его — мой хомячок. Трогательно!

На следующий день Мария повела Олю с дочкой на прогулку.

— Я понимаю, Моника, тебе никто не заменит Отто. Но таковы реалии. И с этим надо смириться. Радуйся, что он жив. Пусть это утешает тебя в трудную минуту.

— Я понимаю, — тихо сказала Оля. — Но все равно больно. А еще через месяц у меня закончится виза. И я даже не представляю, как ее сделать.

— Думаю, Отто позаботился об этом. Не верю, что он оставил тебя без документов. Поищи в квартире.

Такая мысль не приходила Оле в голову.

Ленхен было решено оставить у Марии.

— Тебе сейчас несладко придется. Постарайся вернуться до Рождества. Мы ждем клиентов. Кстати, Клаус обещал приехать. Ты с ним общаешься?

Оля отрицательно покачала головой.

— Мне нечего ему предложить, а теперь…

— У тебя есть Гельмут. Он всегда сможет помочь. Нам важно знать, куда банк попытается «увести» деньги. Да и сам твой доверитель при первой возможности постарается исчезнуть, я уверена.

На четвертый день Оля уехала к себе. Дочка спокойно отпустила ее, уверенная, что увидит завтра.

«Ленхен любит и Марию, и Гельмута, — утешала себя Оля всю дорогу домой. — Ей будет хорошо у них. Через месяц я заберу ее».

Мария оказалась права: работы прибавилось. Оля отправляла письма из разных городов. Густав почти каждую неделю радировал.

— Нам надо уезжать еще дальше, — говорил он, когда они возвращались. — Мы не должны крутиться на одном пятачке.

— Ближе к Берлину опасно. Надо в другую сторону. Но там сплошные деревни. Думай, Густав, — все, что могла сказать Оля.

Ей удалось заглянуть в берлинскую квартиру. Отто явно побывал там после нее. На кухне она нашла две пачки галет, банку кофе, сахар… В кофе лежал маленький кусочек папиросной бумаги, на котором было что-то нацарапано. Оля заштриховала карандашом отметинки и смогла прочитать слово: «Библия».

«Это явно для меня. Только что это значит?»

Библию она нашла в комнате: огромный фолиант в кожаном переплете, а внутри — продленная на год виза и открытка с изображением ландыша.

«Мария была права. Отто все предусмотрел, ничего не забыл. Как же мне плохо без него!»

Жизнь без дочери была проще и скучнее. По ночам Оля отчетливо слышала детский плач и долго не могла заснуть. Но отправляясь на очередное задание, она бывала счастлива, что не надо думать о ребенке.

Успехи русских, которые так ожесточили всех вокруг, приносили огромную радость Густаву.

— Скорее бы наши раздавили этих гадов, — скрежетал он зубами, — осталось совсем недолго.

Оля соглашалась. Она мало думала о будущем, ее разъедали бесконечные заботы.

«Я уже забыла, что такое мир, — думала она. — Эта война длится вечность».

Она вспоминала хроники, и все равно не могла представить, во что превратили ее родину фашисты. А еще — напуганных русских девушек в доме Магды.

«Главное, победить, потом разберемся», — думала она, отчетливо сознавая, что все, что она любила там, дома, уже не существует в том виде, что прежде.

В декабре она получила открытку от Штерна — это был знак, что пора забирать Ленхен. И Оля поехала за дочерью, впервые показав на границе новые документы. Ее сумку обыскали.

«Все изменилось, — подумала Оля. — Если война не закончится к ноябрю сорок пятого, у меня не будет шансов пересекать границу. Или однажды меня не впустят в Германию».

И тут же подлая мысль заползла в сознание: «Каким было бы счастьем остаться у Марии».

Ольга сразу одернула себя, но сладкая идея поселилась в ней.

Лена очень выросла за полтора месяца. Она с удовольствием пошла к матери, с не меньшим — к Марии.

— Мы ждем Клауса с женой, — рассказывал Гельмут за ужином. — Поэтому ты поживешь с Ленхен в городе. Может быть, сходишь в банк. Их политика резко изменилась.

— Ждут перемен? — догадалась Оля.

— Естественно. Их единственное желание сейчас — сохранить капитал. Помоги им в этом. А я постараюсь объяснить Клаусу, что Германия не та страна, где сейчас можно и нужно прятать деньги. И возможно, именно Клаус — твое будущее прикрытие для поездок. Не уверен, правда.

Гельмут и Мария многозначительно переглянулись. Смысл сказанного был неясен Ольге, но переспрашивать она не стала.

«Все в свое время, — подумала она. — Конечно, Рудольф не заменит мне Отто, но теперь он отвечает за все, что происходит с нами».

Мысль была правильной, но радости не принесла. Оля неожиданно вспомнила, как Отто отреагировал на смерть Ангела.

«Я не заменила ее. Рудольф не заменит Отто. Кто это сказал, что незаменимых нет?»

— Ты устала, Моника. Ложись спать, — предложила Мария. — Ленхен сегодня побудет с нами. А завтра вы уедете. Если ты понадобишься Клаусу, я приеду за тобой.

Оля уснула мгновенно. Ей ничего не снилось в последнее время. Так было и в ту ночь. На рассвете ее разбудил тихий стук в дверь.

— Вставай, детка. Вы сейчас уедете.

Оле показалось, что к «дяде» кто-то приехал. Кто-то, кого она не должна была видеть. Спящую дочь Мария подала ей в машину. Девочка, вероятно, спала одетая.

«Гельмут точно кого-то ждал, — убедилась Оля. — Пожалели отправить нас ночью. Или еще что-то».

В городе «дядя» дал последние наставления.

— Вы можете гулять. Но не дольше одного часа. Ты можешь понадобиться в любую минуту. На кухне есть продукты. И вот тебе сто франков на расходы. Мария купила Ленхен много одежды. Не трать на это деньги.

— Гельмут! Есть новости от Отто? — спросила Ольга на прощание.

Гельмут покачал головой.

Оле оставалось только вздохнуть. За окнами было еще темно. Она обошла всю квартирку, поражаясь тому, как все было продумано и обустроено на каких-то сорока квадратных метрах. В маленькой спаленке еще спала Ленхен.

«Моя маленькая путешественница, — подумала Оля. — Я обрекла тебя на странную жизнь. Что ты мне скажешь, когда вырастешь? А что бы сказала родителям я?»

Проснувшаяся Лена не очень удивилась тому, что оказалась в новом месте. Первым делом она начала знакомить мать со своими новыми «друзьями» — плюшевыми игрушками.

— Смотри, мама. Это мишка. Его зовут Фридрих. Он умеет рычать, но совсем не страшно.

Олю поразило, как хорошо говорит девочка. Она оставила ее Марии совсем бессловесной, а теперь Лена знала множество слов, легко складывала их в предложения. Это было удивительно. Марию девочка называла тетей и часто вспоминала ее.

Погода стояла хорошая, и Оля с удовольствием гуляла с малышкой. Она думала, что Германию бомбят, везде не хватает продуктов, но в Швейцарии ощущаются только некоторые неприятности и мало что напоминает войну.

Через два дня появилась Мария.

— Клаус не приехал. Но тебе все равно придется сходить в банк.

В банке Ольгу встретил Ганс Федер.

— Управляющий занят, фрау Моника. Ваш доверитель озабочен, куда пристроить деньги.

— Поэтому от него все прячутся, — догадалась Оля.

— Я бы сказал — все слишком заняты, чтобы уделить ему время. Хотите кофе? У меня есть полчаса.

В кафе Ганс разговорился.

— Вы же понимаете, у нас нет желания помогать господину Бергхофу. Он уже должен нам некоторую сумму, а ему хочется распорядиться какими-то будущими деньгами.

— Мне казалось, что господин Клаус скрупулезно платил по счетам. Вернее, у него было достаточно денег, чтобы…

— Все так. Но его золото упало в цене. Когда мы предлагали ему приличные деньги за него, он отказывался. Теперь нам невыгодно покупать то, что и так находится у нас.

— Я вас хорошо понимаю. Полагаю, господин Клаус в отчаянии?

Оля постаралась произнести это максимально сочувственным тоном.

— Вы правы. Это так. Но… песенка Германии уже спета. И нам не нужны неприятности. Могу посоветовать только одно: купить у нас облигации и ценные бумаги. И положить их в сейф. Таким образом, и его и наши интересы будут соблюдены. После Рождества это будет невозможно.

— Я поняла вас, господин Федер. И постараюсь повлиять на господина Клауса. Однако это будет нелегко, — задумчиво сказала Оля, ей очень хотелось, чтобы Федер был с ней откровенен.

— В будущем нам никто не простит тот факт, что мы купили себе нейтралитет, помогая Германии закупать оружие, металлы и многое другое. Теперь мы должны будем откупиться от победителей. В конце концов, деньги решают все или почти все, согласитесь фрау Моника?

Оля привычно кивнула.

— После войны мы начнем помогать другой стороне, что мы, впрочем, делали все это время. Деньги — наш единственный козырь. Нет денег — нет швейцарца. Если господин Клаус примет наше предложение, то три процента в облигациях получите лично вы. Только в отличии от него сможете сами воспользоваться ими после войны, потому что вы — наша соотечественница. И, насколько я понимаю, никто из вашей семьи не замешан в этой войне.

— Разумеется, господин Федер. Именно про таких, как мой дядя, говорят: верен, как швейцарец.

Оля расплатилась и ушла к себе, терзаемая противоречивыми мыслями.

— Победа совсем близка. Такие как Клаус ничего не получат после войны. Если их вообще пощадят. А банки нажились и будут процветать. У них всегда будут просить денег. И получат их только победители. Прекрасно все продумано. И кто же они после этого? Вся Европа лежит в руинах. А здесь продуктовые карточки исчезнут, как только откроют границы. Потому что только здесь есть деньги, чтобы за все заплатить.

На Марию рассказ Оли не произвел никакого впечатления.

— Это было очевидно с самого начала, детка. Швейцарцы — гордый народ. Они веками собирали свое богатство и не расстанутся с ним. И им всё и все простят, потому что у них есть деньги. Пусть Гельмут сам объяснится с Клаусом.

Мария помолчала, а потом добавила:

— Через пару дней ты уедешь. Прости, но мы не можем оставить у себя Ленхен.

Оля поняла, что никакого Клауса «тетя» с «дядей» не ждали. Что была какая-то причина, по которой ее не сразу отпустили в Германию. Задавать вопросы было некому и неуместно.

Через два дня Мария зашла попрощаться.

— Гельмут отвезет тебя до границы. Тебе будет очень трудно сейчас. Мы хотим, чтобы вы уцелели. Ты и Ленхен. Но ты очень нужна сейчас там. Мы почти у цели. Почта — это слишком долго, и скоро ее не будет. А координаты частей и заводов нужны будут срочно. Понимаешь?

— Да, — тихо ответила Оля, впервые осознав, что надвигается на них.

— И никаких инициатив. Вспомни как ты жила до войны. Все останется по-прежнему. Немцы так же будут доносить друг на друга. Они привыкли к этому, понимаешь? Ты должна быть осторожна за себя и за Густава. И ради бога, не вздумайте обращаться к нашим. Потому что обычному человеку невозможно поверить в вашу историю. И еще. Предатели есть везде и всегда. Вот их надо больше всего бояться.

Мария крепко обняла Олю, поцеловала Ленхен и ушла.

По дороге в Германию в машине Гельмута Ольга думала о том, что ее мечты оказаться дома после войны рассыпаются в прах, что с приходом наших войск проблем не станет меньше, что…

— Нам важно, чтобы на границе ты была в темноте. Тебе охотней помогут, — врезался Гельмут в ее размышления. — Мария достала сухое молоко — редкая гадость, но кашу сварить можно. Следи за Густавом. Пусть сидит дома. Придумай, куда он ездит по ночам.

— И куда же? — насмешливо спросила Оля.

— В деревню за продуктами, например. Кстати, найдите кого-нибудь. Ленхен ведь надо кормить. Что еще? Спрашивай!

— Клаус?

— Я ему позвонил. Аккуратно объяснил. Дальше — его дело. Сама понимаешь, помогать ему я не буду.

— Связь с вами? — Оля давно так не беспокоилась — раньше все было проще.

— Не вижу необходимости. Ты в распоряжении Рудольфа, — отчеканил Гельмут. — Я догадываюсь, он не лучшая замена Отто, но никого другого у нас нет. Передай ему, что его опасения подтвердились. Он поймет.

Желание задавать вопросы у Оли исчезло. И Гельмут понял это.

— Девочка моя! Мне не нравится твое настроение. Ты всегда была смелой и решительной. Оставайся такой. Если Рудольф решит, что Ленхен мешает, мы, конечно, заберем ее. Но поверь, тебе будет проще с нею. Да-да. Кто поверит, что у шпионов есть ребенок? Это абсурд.

Перед самой границей он протянул Оле какой-то документ.

— Это виза для Густава. Как ею воспользоваться, ты решишь сама.

Что это означало, Оля поняла чуть позже.

— Будь готова, если к этому можно подготовиться, что в Германию войдут обозленные люди, для которых все немцы — фашисты. Не попадайся никому под горячую руку. А лучше не высовывайся вообще. Я донесу твои вещи до границы. Надеюсь, дальше тебе помогут. Если найдут визу Густава, скажи, что муж остался на лечение. Иди.

Ольге действительно помогли с вещами обе стороны. Ленхен крепко спала у нее на руках. Готовность показывать свои вещи всегда срабатывала, да и ребенок отвлекал.

Только перейдя границу, Оля поняла, что не знает, кто ее будет встречать. Это был Густав.

— Давай чемодан. Машина здесь рядом, — буркнул он. — Я здесь неделю живу. Думал, ты не вернешься.

— А как же…

— Не волнуйся. Все закрыл как приказали. Так что, можно сказать, отдохнул. Ел, спал. Только выходить не разрешали. Здесь продуктов больше. Мне понравилось.

«Кто-то, — подумала Оля, — переходил границу по документам Густава. Неужели Отто?»

Они ехали молча, каждый думал о своем. Километров за пятьдесят до дома на бензоколонке к ним напросился мужчина.

— Мне тут недалеко. Поссорился со своей фрау.

Густав с какой-то странной готовностью согласился помочь. Только когда мужчина поставил в багаж знакомый чемодан с рацией, Оля поняла, что перед ними Рудольф.

— С приездом, Моника! Что нового? — спросил, едва они отъехали.

— Ваши опасения подтвердились.

— Плохо. Даже очень. Зато теперь знаем, — погрустнел Рудольф. — Мне передали, что исчезли радист и шифровальщик. Надеялся, что переехали. Эти гады теперь пеленгуют и едут следом до самого дома. Берут сразу обоих. Так что любые фары сзади считайте провалом. У них теперь людей много, могут позволить себе «поиграть». Мы же их выдавили отовсюду. Теперь они все здесь. Опыт у них большой. Вот и работают.

У Оли все похолодело внутри. Она боялась посмотреть на мужа.

— Донесения должны быть очень короткими. Тогда не успеют. И время надо менять, и место. И… и как повезет.

Рудольф вышел возле своей станции.

— Порадовал, — усмехнулся Густав. — Многому научил. Не бойся, Моника. Это как повезет. Он тебе, кстати, текст оставил.

Оля вздохнула.

До Рождества они отправили четыре радиограммы. Оба раза Густав ездил один, и Ольга до утра не находила себе места. Все, на что хватило их фантазии — это банка разведенного сухого молока, которую возил с собою в машине Густав.

— Ты всегда сможешь сказать, что ездил менять вещи. Нюхать его никто не станет.

— В чемодане у меня взрывчатка. Откроют — взорвутся. Это надежней, — успокоил Олю муж.

— А если тебя заставят открыть?

— Еще надежней, — серьезно ответил Густав.

Что тут ответишь?

— У меня в подвале есть лампы. Могут пригодиться, — поучал Густав жену.

— Ради бога! Не говори так. Все будет хорошо.

Рождество было грустным. Оля жалела только детей, которые на глазах повзрослели, перестали играть и чего-то напряженно ждали, подражая матерям.

— Вам повезло, фрау Моника. Ваш муж с вами, — повторяли одна за другой соседки.

Оля соглашалась. Хотя ее раздирало желание сказать этим «добрым» фрау, что их мужчины тоже могли оставаться дома. Ее больше волновало, где раздобыть продукты и как обезопасить Густава.

Несколько деревень, которые они объехали втроем, встречали горожан враждебно. Им удалось выменять только немного муки и масла на детские вещи. Деревенским женщинам Олины наряды были малы. У Густава не было ничего лишнего.

В Новый год город замер. Оля с мужем выпили по чашке кофе и пожелали друг другу скорейшей победы.

Радиограмм становилось все больше. Нередко это были координаты каких-то объектов. Густав иногда брал с собой Олю с Ленхен. Делалось это ради соседей, которых частые отъезды Густава могли насторожить. Война приближалась к ним все ближе. Взрывы еще не были слышны. Но уже летали самолеты.

— Глупо погибнуть от своих, — говорил при этом Густав. — Но я счастлив видеть эти напуганные рыла.

— Говори тихо. Ленхен может повторить. Не забывай про это, — предостерегала мужа Оля.

Ленхен любила повторять за матерью понравившееся слово. Приходилось тщательно продумывать каждую фразу.

Ситуация ухудшилась, когда Ленхен начала кашлять от угольной пыли.

— Дома я бы нашел дрова. Здесь это невозможно. Я места себе не нахожу, когда она начинает задыхаться, — волновался Густав.

Пришлось обратиться к врачу в госпиталь.

— Попробуйте оборачивать угольные брикеты в газету. И возите девочку в лес. Да. Холодно. Но воздух чистый. Пусть подышит…

Теперь на задания они ездили вместе: в машине кашель быстро проходил, и Ленхен засыпала. В конце января их догнала полицейская машина.

— Откуда едете? — спросил полицейский, освещая по очереди их лица.

— Из деревни, господин полицейский. Хотели кое-что поменять…

— Какую-нибудь машину встречали по дороге? — продолжал расспросы полицейский.

— Да. Ехала за нами, потом свернула в лес. Я немного отвлекся, а их уже не было.

— Что в багажнике?

Густав открыл багажник, где лежал чемодан с рацией.

— Дорогой, — жалобно позвала Густава Оля. — Возьми малышку. У меня руки онемели.

Густав знаком предложил полицейскому открыть чемодан и, хромая, пошел к задней двери.

«Сейчас рванет», — подумала Оля.

Но полицейский смилостивился.

— Ладно, солдат, поезжай домой. Нечего по ночам болтаться.

Оле показалось, что ей только что отменили смертный приговор. Всю обратную дорогу они молчали. Только дома Оля решилась спросить.

— Нас запеленговали, как ты думаешь?

— Вряд ли, — в голосе мужа не было уверенности, это Оля хорошо поняла.

— Я поменяю уголь на дрова. Сегодня же съезжу в деревню, — решительно сказал Густав. — Набью багажник. Найди мне мешок.

«Не хочет больше брать нас с собой», — поняла Оля, но промолчала: все, что касалось рации, не обсуждалось.

Через два дня Густав действительно уехал один и вернулся под утро.

— Я нашел хорошее место на обратном пути. Если ехать медленно, можно не включать фары. Никто не увидит.

— А шум мотора?

— В деревнях рано ложатся. Обратно я поеду по другой дороге. Эти гады наставили постов на каждом километре.

«Я поговорю с Рудольфом, — решила Оля. — Он не понимает…»

В глубине души она знала, что ей нечего сказать. Потому что…

Через два дня Рудольф снова позвонил.

— Телефоны вот-вот отключат, мне кажется. Запиши, дорогая, новый заказ, — тоном, не терпящем возражений, произнес он.

«Если нас прослушивают, то очень удивятся», — подумала Оля.

Противоречить она не решилась.

Вечером Густав долго возился с машиной.

— Я поеду попозже, — ответил он на безмолвный вопрос жены. — Дай мне старый свитер. Холодно.

Он устало упал на стул и бесцельно смотрел перед собой.

— Мы поедем с тобой. Сейчас одену Ленхен…

— Нет. Ложись спать. Я приеду утром. Ночью опасно.

— Густав, послушай, — снова начала Оля.

Но муж остановил ее движением руки.

— Прошу тебя, Моника. Не паникуй!

Они просидели в тишине минут двадцать, потом Густав решительно встал. Уже подойдя к двери, он как-то совершенно буднично спросил, не поворачивая головы:

— Ленхен — моя дочь?

— Конечно.

Тысячу раз вспоминая потом это слово, Оля благодарила Бога, что смогла ответить уверенно и спокойно, без тени сомнения.

Так и не повернув головы, Густав вышел из дома. Оля послушала как отъезжает машина, заперла дверь и пошла спать. Вернее, лежать под одеялом в ожидании мужа. Разные мысли крутились у нее в голове. Она вспоминала Отто, Марию. Пыталась представить, что будет, когда русские войдут в Берлин.

«Говорят о зверствах наших солдат. Эти гады уничтожили половину нашей земли. Убивали и продолжают убивать. И ждут, что их расцелуют в обе щеки? Странно, что просто не жгут всех и все».

Она не помнила, как заснула. Ей даже что-то снилось, а потом ее обдала горячая волна ужаса. Оля проснулась, и не могла понять, что ее разбудило.

«Густав, — внезапно поняла она. — Что-то случилось».

Через мгновение раздался телефонный звонок.

— У тебя три минуты. Ничего лишнего не бери. Один чемодан. Поедете в гости к Штерну.

Оля лихорадочно собиралась.

«Густав, вернись, — молила она. — Где же ты?»

Машина Рудольфа приехала быстро. Оля и проснувшаяся Ленхен сели на заднее сиденье. Чемодан лег рядом. Рудольф из машины не вышел. Только когда девочка снова заснула, Рудольф тихо сказал.

— Густав взорвался.

Оля зажала рукой рот, чтобы не закричать.

— Я ездил за вами. У меня такой же «опель». Я надеялся, что отвлеку, если что. Сегодня Густав свернул в лес, я остался на дороге. Он пытался выехать с другой стороны. Они его там уже ждали. Я не видел, что произошло. Но слышал взрыв.

— Боже!

— Им понадобится пару часов, чтобы понять, кто он. Соседи скажут, что вы уехали в три часа. Наверное, к родне. Тебе нельзя оставаться. Да и незачем больше. Держись, Моника.

Оля не могла даже заплакать — не было слез.

— Наши совсем скоро будут в Берлине, — тихо сказал Рудольф. — Я сам найду тебя, когда ты понадобишься.

Границу переходили пешком. Желающих помочь не нашлось. Пришлось разбудить Ленхен.

— Удираете от русских? — спросил немец.

Оля промолчала.

— Что-то забыли в Германии? — уточнил швейцарец.

— Старую тетку, которая не хочет бросать свой дом, — горестно сказала Оля.

Они долго шли пешком. Потом ехали в поезде. Только в вагоне Оля поняла, что им практически уже нечего бояться.

Гельмут встречал их в Кенигштайне.

— Что случилось? — спросил он в машине.

— Потом расскажу, — показывая на дочь, ответила Оля.

— Густав?

Оля кивнула.

Мария ждала их в прихожей.

— Ленхен, детка! Ты хочешь поесть? И поспать? Правда? Пойдем, дорогая.

«У Марии редкий дар все понимать», — с благодарностью подумала Оля.

— Рассказывай! — приказал Гельмут.

— Сегодня ночью Густав подорвал себя, рацию и машину. Рудольф довез меня до границы. Сказал, что в Германии мне больше нечего делать.

«Дядя» большими шагами прошелся по гостиной.

— Сочувствую тебе, — наконец сказал он. — Счастье, что ты успела уехать. Не представляю… Откуда Рудольф узнал?

— Он ехал за Густавом. Нас один раз уже останавливали…

— Мужайся, Моника. Густав погиб на боевом посту. Ты должна гордиться им.

Мария зашла в гостиную, ее лицо искажала такая мука, будто это она только что потеряла мужа. Она без слов обняла Ольгу.

— Знаете, он всегда мечтал убить хотя бы одного фашиста, — начала Оля. — У него было предчувствие, что он не вернется. Он не говорил, но я поняла. И он перестал брать нас с Ленхен.

И не в силах больше сдерживаться она говорила и говорила.

— Ему не везло все время. Его предала напарница. Его оболгали. Он годами жил один. Ему никогда не верили. Не представляю, как он все это вынес. Он был очень смелым, этого никто не знал, кроме меня. Он…

Только в этот момент у Оли появились слезы, не приносящие облегчения, они лились по щекам, падали на кофточку, и, казалось, им не будет конца. Ольга не помнила, как оказалась в постели. Очнулась она только на следующий день. И сразу все вспомнила.

— Моника, приведи себя в порядок. Не надо пугать Ленхен, — попросила Мария, которая, видимо, уже не раз заглянула к ней в комнату. — У тебя впереди целая жизнь, чтобы оплакать Густава. А сейчас ты нужна дочери и всем нам.

Ольга послушно кивнула.

— Что мне надо делать? — спросила она.

— Для начала успокоиться и поесть. Потом будет работа.

В пятнадцать часов Оля уже была в банке. Ее принял управляющий.

— Этот ваш господин Клаус совсем потерял голову. То, что мы предлагали ему в прошлом году, уже невозможно сегодня.

— Согласна с вами, господин управляющий.

— Ваш дядя объяснял этому упрямцу его выгоду, но безрезультатно. А теперь он грозит нам и требует проценты. С чего, я вас спрашиваю? Мы оплачивали его счета. Он забыл это. А теперь ему нужны деньги. А они нужны всем. Но время упущено. Хорошо, что вы вырвались оттуда. Как там?

— Ужасно, господин управляющий. Население в панике. Продукты на исходе. Но все продолжают верить в мифическую победу.

— Русские вот-вот займут Берлин. Мы бы предпочли, чтобы это были американцы. Но русские не уступят им это. Их можно понять. Надеюсь, их зараза не поразит всю Европу. Впрочем, нас это мало интересует. Наши партнеры, я имею в виду американцев, англичан, французов, никогда не допустят этого, я уверен. Им чужды любые идеи, не основанные на реальных ценностях.

Глава 5

Ольга хорошо усвоила стратегию банков после разговора с Федером.

Гельмут выслушал ее отчет без замечаний.

— Нам важно, Моника, будет ли Европа поддерживать поверженную Германию. Да, я заглядываю в будущее. Но оно вот-вот наступит. Поверь мне, как только мы победим, союзники снова станут теми, кем они были всегда: нашими идеологическими врагами. А мы с тобой знаем, что идеология, на которую сегодня никто не обращает внимания, завтра может привести к новым войнам.

Ольга не могла представить, что кто-то задумывается о новой войне, когда еще не закончен этот ужас.

Разговоры с Марией отвлекали ее от воспоминаний. Ленхен радовалась возвращению, как ей казалось, домой. Девочка не вспоминала отца. Только иногда прислушивалась к шагам в других помещениях, но быстро отвлекалась.

На слезы оставались только ночи, ставшие бесконечными. Одно и то же воспоминание не давало ей заснуть: Густав у двери их дома, высокий и прямой, и его вопрос о дочери.

«Его волновало это с тех пор, как он узнал о моей беременности. Но он молчал. Не хотел меня обидеть. Он погиб, чтобы Ленхен жила. Я верю, что она его дочь. Его. Его. А не этой фашистской гадины».

— Девочка моя, — говорила Ольге Мария. — Не терзайся. В конце концов, у тебя есть дочь. Значит, Густав всегда будет рядом. Главное, что ты сберегла ее. И…

Оля знала, Мария хочет сказать про долг, который они честно выполняли. Но это не утешало.

«Здесь я впервые что-то почувствовала к Густаву. Он так тепло говорил со мной по телефону. Всегда один. Господи! За что нам это?»

У нее сжималось сердце, когда она слушала новости о продвижении войск.

— Густав мечтал о победе. Мы все мечтали, — говорила она себе. — Он был бы счастлив сейчас.

Через две недели Гельмут отвез ее в Неон.

— Я съезжу в Женеву, а ты пока прогуляйся вон с тем господином, — и он указал на Штерна, который неторопливо шел им навстречу.

— Добрый день, Моника! — приветствовал он ее. — Мне жаль Густава.

Оля кивнула, стараясь сдержать подступившие слезы.

— У нас с тобой есть два часа. Давай пройдемся по набережной. Тебе полезно.

Они шли молча минут пять, потом Штерн заговорил.

— Рудольф узнал подробности. Они запеленговали его, но донесение было слишком коротким. Если бы он поехал обратно той же дорогой, они схватили бы его у дома. И тебя с дочкой тоже. Густав, видимо, все рассчитал. Он выехал на дорогу из леса и почти сразу понял, что за ним едут две машине. Они догнали его. Он остановился. Двое подошли к его машине. И тогда раздался взрыв. Неизвестно, какая у него была взрывчатка, но от его машины практически ничего не осталось. Эти сволочи так и не поняли, кто это был. Номера он, видимо, снял еще в лесу. Ваши соседи уверены, что вы сбежали. Кто-то видел, как ты с ребенком ночью садилась в машину.

— Это важно? — спросила Ольга, которую в этот момент волновал только тот факт, что Густава не схватили раненым и его не мучает гестапо.

— Представь себе, это важно. Для нас с тобой война не окончится в день победы. Увы, детка, но это так. Мы нужны были до войны, пригодимся и после. Я хочу, чтобы ты не настраивала себя на отъезд. Твою дочь мы, естественно, сможем перевезти на родину.

Оля усмехнулась.

— Неужели у тебя никого не осталось на родине? — удивился Штерн. — Хотя… Война. Твой муж погиб за родину как солдат. Ты должна им гордиться. И жить дальше. Рудольф переехал в другое место поближе к границе с нами. Оставаться в мастерской было опасно. У нас больше нет ни рации, ни радиста. Но все появится в ближайшее время, если будет нужда.

— Мы же вот-вот победим?

— Разумеется. Но, если помнишь, нам было что передавать в Центр и раньше.

Штерн успел хорошо рассмотреть Олю. На его глазах молоденькая девушка превратилась в интересную женщину. Он с трудом представлял, как они вдвоем когда-то ликвидировали предателя.

— Извини, кое-что вспомнил. У нас с тобой боевое прошлое, детка. Всего несколько лет, и весь мир перевернулся, — сказал он Оле.

«Похоже, я никогда не вырвусь сосуда, — отрешенно подумала Оля в этот момент. — Я нужна этим людям. А для них долг превыше всего. А я просто часть механизма для его исполнения».

— Шифр у тебя с собой? — ворвался голос Штерна в ее размышления.

— Да. Конечно.

— Тогда составь донесение о смерти радиста. Отдашь Гельмуту, — распорядился Штерн.

Оля кивнула, как делала всегда, получая задание. Ее не удивил изменившийся тон Штерна, к этому она привыкла. Она не представляла, как можно использовать шифр без рации. Но не стала уточнять.

Они простились, когда увидели машину Гельмута.

— Держись, Моника. В конце концов, ты не одна. Я имею в виду не только твою дочь. У тебя есть все мы. Тебе было куда скрыться. Вспомни время, когда к тебе никто не подошел на набережной, — почти ласково сказал он на прощание.

— О-о! — Оля давно вычеркнула из памяти это время, вернее, настоящее высветило ее прошлое, превратив в сон.

Весь вечер она продумывала текст шифровки. Хотелось коротко и ясно, а получалось коряво. Наконец удалось сформулировать. «Центру. Рация уничтожена. Радист погиб. Жду указаний. Ландыш».

Оля решила, что в далекой Москве вряд ли кто-то помнит имя радиста. «Брат», вероятно, означало «Штерн». Спрашивать у Гельмута, как его называть в шифровке, ей не хотелось. Кроме того, она была уверена, что Штерн просто отвлекал ее от грустных мыслей. Но ослушаться его она не могла. Уложив дочку спать, она вышла с листком бумаги к «тете».

— Вот шифровка, — просто сказала она. — Не знаю, правда, зачем?

Мария бережно взяла бумагу у Оли.

— Мы перешлем, Моника, не волнуйся. Ситуация изменилась. Поезда, конечно, еще не ходят. Но эшелоны идут. И мы уже многое можем. Не слишком быстро, но все же.

Строгий распорядок дня в доме Марии и Гельмута подчинял Ольгу полностью. Она была бесконечно чем-то занята. Если это делалось нарочно, то очень незаметно. Ленхен нравилось жизнь у тети, так она называла Марию. И хотя продуктовые карточки никто не отменял, рацион стал богаче и разнообразнее.

В середине марта Гельмут отдал Ольге ответ на шифровку. Это был ее шифр: «Ландышу. Густав удостоен медали „За боевые заслуги“ (посмертно). Дербент».

У Оли задрожали руки. Ответ слишком много значил для нее. Она была уверена, что ее шифр никто не знал, кроме группы людей в Москве. Следовательно, шифровку реально передали в Центр. И она гордилась Густавом.

— Как ты понимаешь, Моника, ничего не изменилось. Ты по-прежнему нужна. Наша система работает.

— Спасибо, Гельмут. Я рада, что… Густав… Он всегда хотел взорвать хотя бы одного фашиста. Его мечта сбылась. И…

Рыдания не давали ей говорить.

«Все. Достаточно, — сказал ей внутренний голос. — Соберись».

Оля встрепенулась, слезы высохли. Гельмут улыбнулся.

8 мая 1945 года радиостанции всего мира сообщили о победе. Казалось, ликует весь земной шар.

— Ну, немцы, положим, в глубоком трауре. Но это не омрачает нашу радость, — сказал Гельмут.

— Я накрыла стол. После полуночи отметим все сразу.

Мария весь вечер хлопотала на кухне. И теперь на столе красовался высокий кулич.

— С победой вас! Ну и с Пасхой! — провозгласил Гельмут. — У нас, конечно, есть шампанское, но я предлагаю выпить красного вина. Символично, как мне кажется.

Они встали и выпили.

— Не смейте при ребенке называть это куличом. Кекс. Договорились? — спросила Мария.

— Победа! А ты…

Мария строго посмотрела на мужа.

— Девочка все повторяет. Надо быть осторожнее.

У Оли от радости текли по щекам слезы.

— Давайте выпьем за тех, кто не дожил до победы. За миллионы советских людей, за Густава, за Ангелину… Они всегда будут с нами.

Голос Гельмута напоминал голоса дикторов. Ольга впервые это заметила. Они просидели за столом несколько часов. Их переполняла радость и ощущение причастности к великой Победе народа, частью которого они были. Каждый из них думал об этом, но вслух не произнес.

— Дорогой Густав! — уже в постели обратилась Оля к мужу. — Мы победили! Ты, наверное, уже встретился с моей бабушкой и Матильдочкой. И все про меня знаешь. А я даже не представляю, как тебя зовут по-настоящему. Мы с тобой так законспирировались, что ты только пару раз выругался по-русски. Прости меня за все, Густав. Я не знаю, кто отец Ленхен. Так уж получилось. Но она твоя дочь. И только твоя. Когда она вырастет, я расскажу ей о тебе. И она будет тобой гордиться. И еще. Ты был настоящим. Наверное, таким и должен быть мужчина. Только я этого раньше не знала. Прости меня за все.

Через день Гельмут послал Ольгу на прогулку. Их уже ожидал Штерн.

— Иди к нему, Моника.

Оля покорно подошла.

— С победой! — улыбаясь, сказал Штерн. — Не вижу радости.

— Я очень рада. И вас с победой!

— Все понимаю и разделяю, Моника. Но жизнь продолжается. Думаю, что ты скоро понадобишься, — по-прежнему ласково сказал Штерн. — Эти крысы побежали в разные стороны. Мы это ожидали. Наша задача — уточнить местоположение некоторых людей. Теми, кто убегает от правосудия, занимаются другие люди. Нам поручено найти нескольких ученых.

— Вы хотите сказать…

— Да. Нам нужны те, кто конструирует самолеты, оружие и так далее. Если их не найдем мы, то они окажутся у американцев. Другими словами, есть люди, которые должны быть у нас или их не должно быть вообще. Поняла?

— Да, но…

— Ты очень подходишь на роль жены, которая ищет пропавшего мужа. Все сходится. И подозрений ни у кого не вызовет. Согласна? — бодрый тон Штерна не соответствовал тому, о чем он говорил.

У Ольги резко испортилось настроение. Она была, конечно, предупреждена о том, что для нее война еще не окончена. Но оставалась крохотная надежда на то, что эту чашу пронесут мимо.

— Я все понимаю, детка. Но у нас нет другого пути. И потом. У тебя есть еще время. Месяц, может быть, два-три, еще не знаю. И подумай о дочери. Бабушка? Тетя?

— Дядя погиб в сороковом. О тете ничего не знаю.

— Хорошо. Иди.

Оля поняла, что Марии и Гельмуту неудобно было задавать такие вопросы. И вечером она сама завела об этом разговор.

— У меня на родине никого не осталось, — сказала она Марии. — Я понимаю, что пора Ленхен отправить домой. Но…

Мария жестом остановила Олю.

— Девочка моя. Все в порядке. Я надеюсь, что вы вдвоем уедете домой. Когда-нибудь.

— Спасибо. Я все понимаю.

Ольге очень захотелось рассказать Марии про родителей. Бесспорный факт их существования подтверждался сейфом банка, код от которого знала бабушка.

«Если бы я была уверена, что родители наши люди, — подумала Оля. — А если не совсем? Тогда получится, что я их предала».

Она твердо решила, что оставит в сейфе записку перед отъездом. Всего пару слов. Чтобы они знали: она жива…

Через два месяца снова появился Штерн. Они опять встречались в Неоне.

— Итак, Моника. Ты станешь волонтером Красного Креста. Это я организую. Первое задание. Посмотри на фотографию.

Мужчине на фотокарточке было около сорока.

— Опиши его, — попросил он.

— Не очень симпатичный господин. Взгляд твердый. Лоб высокий, нос обычный, прямой. Губы узкие…

— А теперь представь, что этой фотографии около 15 лет. Мужчина полысел, поседел, похудел. Узнать его будет трудно. Но необходимо. Ты поедешь в лагерь для военнопленных немцев. С тобой будет несколько человек. Мужчины будут осматривать бараки. Тебе предложат картотеку.

Через неделю в составе группы волонтеров Красного Креста Оля проникла в лагерь, где содержались пленные немцы. Ее отвели в кабинет начальника лагеря и дали стопку личных дел.

— Фрау может ознакомиться с документами. Если пожелаете, мы вызовем людей для разговора. Прошу вас не предлагать никому свою помощь, не брать записки и прочее.

— Я знаю, меня проинструктировали, — кротко ответила Оля, глядя в глаза местному начальнику. — Я могу только предложить папиросы, галеты и сахар. По инструкции, я могу рекомендовать вам перевести больного в лазарет. Но решение принимаете исключительно вы, господин начальник.

Мужчина благосклонно кивнул. Оля не читала личные дела, она торопливо просматривала фотографии, наклеенные в правом верхнем углу. Знакомых, к счастью, не было. Только четвертая с конца папка оказалась с фотографией инженера, который так интересовал Штерна. Фамилия в личном деле значилась другая, так же как имя и возраст.

— Я бы хотела увидеть вот этих четырех господ, — попросила она дежурного офицера. — В любой последовательности.

— Чем они заинтересовали вас? Если не секрет, конечно? — улыбаясь, уточнил офицер.

— Соотношением роста и веса.

Оля знала ответы на почти все возможные вопросы администрации лагеря. Ее успели хорошо подготовить.

Первым вошел молоденький солдатик. Оля вручила ему папиросы и печенье, пожелала удачи и отпустила. Вторым был мужчина лет пятидесяти. Он явно был офицером, хотя по документам числился ефрейтором. Его Оля также быстро отпустила. Третьим снова был молоденький солдатик. Он был напуган, отвечал невпопад. Оля продержала его четверть часа, задавая разные вопросы. Она тянула время. Ее «клиент» должен был занервничать. Так и случилось.

— Проходите. Присаживайтесь. У вас есть жалобы? — ласково спросила она того, кто был ей нужен.

Мужчина односложно ответил и сделал движение рукой, будто приглаживал волосы.

— Вы служили в Польше? — продолжила Оля.

— Да. Там все написано, — торопливо ответил мужчина.

— Вы помните почерк своей жены? — не меняя тон, спросила Оля. — Да или нет?

Немец застыл. Оля достала из сумочки лист газеты.

— Смотрите внимательно. Вчерашняя газета. Вы знаете, какое сегодня число?

Мужчина кивнул.

— Смотрите на полях. Это почерк вашей жены, не так ли? — Оля говорила властно и строго, не спуская глаз с мужчины. — Это писала ваша жена?

Мужчина кивнул.

— Не понимаю. Это писала ваша жена? — снова спросила Оля.

— Да. Это ее почерк, — выдавил из себя немец.

— Вы понимаете, что она находится у нас?

— Да. Кто вы?

— А вам не все равно? Я знаю, вам уже предложили работу. И вы согласились. Подумайте, ваша жена навсегда останется у нас. Итак? — Оля говорила очень четко, почти грубо.

— Я согласен, — прошептал немец.

— Когда вас должны забрать из лагеря?

— Ночью. Я откажусь… Я… — прошептал мужчина.

— Будет поздно. Поднимите рубашку.

Оля приклеила длинную полоску бумаги в третьем межреберье справа и позвала дежурного офицера.

— Не выпускайте никого из корпуса, господин офицер. И, пожалуйста, срочно позовите врача.

Недоумевающий доктор пришел довольно быстро.

— У этого человека открытая форма туберкулеза, — четко сказала Оля. — Он долгое время лечился. Почему он скрыл это от вас, я не понимаю.

— Этого не может быть, это неправда, — взволнованно сказал врач. — Он обманывает вас.

— Прикажите ему поднять рубашку. Видите?

Прилипшая бумага имела вид рубца — всего лишь удачная бутафория, но кто бы стал разбираться?

— Мы переведем его в тюремный лазарет. Вы же не хотите, чтобы у нас началась эпидемия? Я оставлю вам чистый бланк. Заполните его сами.

Красный Крест не справлялся со своими задачами и легко выдавал чистые бланки в надежде на порядочность и честность своих сотрудников и волонтеров.

— Пожалуй, я оставлю вам несколько бланков, доктор. Уверена, они вам понадобятся.

Они вынесли немца на носилках, укрыв простыней по глаза — так было надежней.

В двадцати метрах от лагеря в машине с Красным Крестом их ждал Штерн.

— Срочно уезжай домой, Моника. Мы позаботимся о твоем больном.

Оле было неинтересно, зачем понадобился этот человек. Она была рада, что сможет вернуться к дочке.

— Поздравляю, Моника, — сказал Гельмут. — Ты умница. Штерн сказал, что ты была неподражаема.

— Я старалась, — вяло сказала Оля. — Было несложно. И господин не очень изменился за это время.

Оля так устала, что собралась спать почти одновременно с дочкой.

— Ты устала. Тебе надо выспаться. Знакомых не встретила?

Оля помотала головой, однако ночью она вспомнила чей-то пристальный взгляд. Кто-то смотрел на нее из соседнего сектора. Кто?

«Я не оглянулась. Я боялась оглянуться. Это мог быть мой сосед. Да кто угодно. Но взгляд я почувствовала».

Ольга была частью большой игры, которую вели две страны, недавние союзницы.

— Мы следим за американцами, — рассказал Гельмут позднее. — Наши интересы совпадают. Главное, успеть первыми. Человек, которого ты опознала, занимается огнестрельным оружием. Он нужен нам. И он уже у нас. Разумеется, не все ученые достанутся нам. Но мы будем бороться за каждого.

Оля согласилась.

«Второй раз этот трюк не пройдет, — думала она. — Надо что-то новое. Что? И кого?»

Следующие полгода Оля была связной между людьми, которые неожиданно появлялись, а потом так же неожиданно исчезали. Им надо было передать иногда деньги, иногда документы, на чаще всего приходилось слово в слово повторить то, что сказал Гельмут или Шмидт. Мужчины, а это всегда были мужчины, слушали не перебивая, кивали и уходили. Оля даже не пыталась запомнить их лица. Ее радовала возможность быть полезной, но еще больше — возвращаться к дочке.

Ленхен исполнилось три года. Она уже бойко говорила на немецком, Мария учила ее и французскому. Девочка была способной, но непоседливой. Если она и мешала «тете», то вслух никто не жаловался. И у Оли постепенно исчезло чувство вины.

Летом сорок шестого года Штерн вел непрерывное наблюдение за маленьким аэродромом возле города Констанц, занятого французскими войсками.

— Идеальное место, — повторял он. — Озеро. Пограничников нет. То есть они есть, но на другой стороне. Если с ними договориться или как-то обмануть, то дорога свободна.

Тогда же Ольга впервые услышала о «крысиных тропах».

— Они давно приготовили эти пути, — говорил Гельфанд. — Еще во время войны. А теперь вспомнили, что они ревностные католики. И этот Перрон, объявивший, что примет у себя всех католиков. И папа римский, который забыл, что в заповедях написано: «не убий». И Красному Кресту все равно, кому давать индульгенцию. Зараза, которую посеяли фашисты, продолжает давать свои всходы. И, помяните мое слово, все это еще много раз отзовется.

Жизнь вокруг возрождалась с каждым днем. Не верилось, что за кулисами этого надвигающегося благополучия вершатся дела, определяющие погоду на многие десятки лет.

Оля постепенно успокаивалась. Она с трепетом ждала, что в один прекрасный день ее с дочерью отпустят на родину. Но… Однажды на рассвете ее разбудил Гельмут.

— Собирайся, Моника. Поедешь со Штерном. Он по дороге все объяснит.

Задание было простым.

— Ты поедешь в Италию, документы готовы. Найдешь там нашего человека. Он покажет тебе фотографии людей, которые ждут отправки. Нас интересуют…

И Штерн показал несколько снимков.

— Если встретишь этих людей и в Риме, то передашь им пустые бланки Красного Креста. Это, как ты знаешь, практикуется. Таким образом, ты узнаешь, под какими именами они там скрываются. Дальше по обстоятельствам.

— Я не знаю итальянского, — сказала Оля.

— Там сейчас в ходу немецкий.

Штерн на мгновение задумался.

— Я не знаю, что для нас лучше: упустить человека или с риском для жизни вытащить того, кто нам не нужен. Я не нашел золотой середины. Понимаешь? Поэтому ты должна быть очень внимательной и осторожной. Теперь за нами следят американцы. Они, конечно, всегда это делали, но после войны им море по колено.

До Рима Оля доехала с группой людей из Красного Креста, которые буквально испарились в воздухе, когда машина въехала в центр города.

Связным оказался немец. Он встретил Олю в условленном месте и отвел к каким-то итальянцам на квартиру. Трое суток она сидела в маленькой комнате, разглядывая фотографии.

— Нам было трудно добыть эти снимки. Поэтому не все лица четко видны. Но лучшего не будет. Обратите внимание вот на этого мужчину. За ним следят американцы.

Ольга рассматривала фотографии, но никого не узнавала. Ее тошнило от этих лиц: испуганных, угасших, поникших…

Только на третий день Оля обратила внимание на человека на втором плане. В момент съемки он с кем-то разговаривал.

— Вот этот, — сказала Оля. — Я уверена. Следят за ним. Вам необходимо передать ему карточку. Пусть заполнит при вас. Запомните имя и фамилию…

— Я знаю, что мне нужно делать, — перебил ее мужчина.

— Простите, но я хочу обсудить все детали. Он скорее всего откажется — сошлется на то, что уже заполнял такую карточку. Тогда это точно тот, кого мы ищем. Скажите, что так надежнее. Припугните его.

Мужчина снисходительно улыбнулся. И Ольга уехала к дочери, уверенная, что сделала все возможное. И только доехав до Швейцарии, она узнала от Штерна, что инженера удалось перехватить на границе с Хорватией.

— Хороший улов, Моника! — похвалил Штерн. — Еще день, и он навсегда ушел бы от нас.

В редкие выходные дни Ольга любила гулять с Ленхен по городу. Однажды в витрине магазина девочка увидела симпатичных плюшевых лисят.

— Хочешь мама купит тебе лисенка?

— Да, — радостно ответила Ленхен.

В маленьком магазине было много игрушек и всего двое лисят: рыжий и черный с белыми крапинками. «В каждой стране свои безделушки»[15], — думала Ольга, пока Лена выбирала лучшего. Купили обоих.

— У меня будет рыжий Лис, у тебя пестрый, — сообщила матери девочка.

— Хорошо. Думаю, они подружатся и будут вместе играть.

Пестрый Лис перекочевал в сумку к Оле. Своего рыжего Ленхен несла в руках. Сердце Оли переворачивалось от боли.

«На что я обрекла тебя, моя девочка?» — думала она.

— Знаешь, мама, дядя Гельмут разрешил называть его папой, если мне захочется, — неожиданно сказала девочка и вопросительно посмотрела на мать.

— Конечно. Если ты хочешь, ты можешь его так называть. Папа не обидится.

— Хорошо. Тогда я буду так называть его. Он хороший. Как этот Лис. Даже еще лучше.

Лисят решили назвать Рыжий и Пестрый.

Через две недели Ольгу ожидал новый приказ. На этот раз от Гельмута.

— Моника, у нас нет другого выхода. Если бы это мог сделать кто-то другой, поверь, я не стал бы… Ты поедешь сейчас вместе с Ленхен на аэродром рядом с Констанцом. Тебя встретит Штерн. Вас пропустят внутрь. Ленхен — это пароль для нашего человека.

— Я не понимаю, — пыталась воспротивиться Оля.

— Дослушай. Наш агент «пасет» генерала больше года. Сегодня ночью они улетают. У нас нет даже фотографии нашего человека, понимаешь? Он уговорил генерала дать ему возможность попрощаться с семьей. По легенде, вы не виделись два года.

— Но Ленхен? — снова перебила Гельмута Оля.

— Никто не привезет чужого ребенка, пойми. Это стопроцентное доверие. Он подойдет к тебе. Вы обниметесь. Он возьмет на руки Ленхен. И улетит. Все. Его генерал будет абсолютно спокоен.

— А если…

— Самолет военный. Скорее всего, американский. Агента зовут Роберт. Фамилию тебе скажет Штерн. Ты все поняла? И поверь, у нас нет другого выхода. Агент и генерал будут одинаковы одеты — маскировка. И еще. У Роберта есть небольшой акцент. Твое появление успокоит генерала. Они улетят. Вы вернетесь.

Гельмут довез Олю и Ленхен почти до аэропорта. Потом за руль села Ольга.

Было уже совсем темно, когда они подъехали на место.

Штерн ждал их метрах в пятидесяти от назначенного места.

— Нам повезло. Генерал не взял Роберта. Я его хорошо рассмотрел. Он меня тоже.

— Мы больше не нужны? — Оля не могла поверить своему счастью.

— Пока нет. Самолет мы посадим на свой аэродром. Так даже проще. В последний момент генерал решил взять своего офицера. А Роберта отправили за следующей группой.

Все были довольны, кроме Оли и Ленхен.

— Я думала за мной прилетел папа, — сказала девочка в машине. — Я опять буду называть тебя папа Гельмут. Мама разрешила.

А Ольга представляла, что бы она испытала, если бы самолет не улетел.

«Генерал мог сам взять Ленхен на руки. Об этом никто не подумал. Я бы сошла с ума. Я не знаю, что бы со мной тогда было».

На следующий день Гельмут снова завел разговор об отъезде.

— Моника! Неужели у тебя никого не осталось дома? Печально. Это означает — детский дом. Потому что заменить тебя трудно.

— Тогда не спеши. Пусть девочка еще чуть-чуть подрастет, — попросила Мария.

А Ольга решилась наконец высказаться.

— Я поступлю так, как вы скажете, — твердо заявила она.

Мария взяла Олю за руку и крепко сжала.

— Хорошо. Я подумаю, — смягчился Гельмут. — Возможное решение Центра нам известно. Но не забывайте, что исчезновение ребенка вызовет вопросы. Мы ведь с вами не в поле живем. За нами наблюдают. Надеюсь, не враги.

Оля перевела дыхание. У нее было время — несколько недель и, возможно, месяцев — пожить с ребенком.

Через неделю Штерн показал Оле несколько фотографий.

— Это новая группа, которую собрал Роберт. Еще непонятно, как они собираются выбираться и куда. Посмотри, нет ли твоих знакомых?

Оля рассеянно взяла снимки в руки. С первой же фотографии на нее смотрел Генрих…

В жизни почти каждого человека есть момент, когда необходимо сделать выбор: смалодушничать или, вопреки инстинкту самосохранения, сказать правду. Увидев Генриха, Оля заколебалась. Она понимала, что ложь спасет ее и ребенка от новых испытаний. Но тот, кто, рискуя жизнью, занимался в этот момент «крысами», мог провалить задание. И сотни фашистов устремятся в разные уголки земли, чтобы продолжать сеять зло, которое уже однажды дало свои страшные всходы.

— Скажите, этот Роберт живет по документам Густава? — уточнила Оля.

— Нет. Сейчас нет. Генерал знал его под твоей фамилией. Но он уже у нас. А что?

— Вот на этой фотографии — мой хороший знакомый. Он майор, может быть, уже полковник. Служил в гестапо. Он, возможно, не в курсе, что Густава уже нет. Но он хорошо его знал.

— Это ценная информация. Надеюсь, мы не опоздали. Он есть в вашей картотеке? — Штерн мгновенно преобразился.

— Да. Один из первых. Это от него мы получили информацию о начале войны и о недостатке техники под Сталинградом. Отто был в курсе.

— Тогда мы все переиграем. Готовься к встрече. Мы придумаем легенду. И… спасибо тебе.

От Штерна не укрылось волнение Ольги. И он хорошо представлял, какие чувства боролись в ней.

Уже через два дня Роберт перевез группу офицеров в Швейцарию. Сделать это было непросто, но только таким образом можно было, если не пресечь, то, по крайней мере, значительно сузить «крысиную» тропу, которую еще до конца войны организовали для себя немцы. Теперь им активно помогали американцы, благословляли из Ватикана, и многие страны открыли доступ «добрым христианам». Действия таких, как Роберт, связывали руки тем, кто был готов тысячами отправлять фашистов в безопасные уголки планеты. Безусловно, это была лишь капля в море, но и она была нужна в тот момент, чтобы не обесценить бесчисленные жертвы фашизма, не превратить победу над этой чумой в фарс.

— За вами, — сообщил Роберт «своей группе», — не прилетит самолет американских ВВС. — Но у нас есть другие пути. Вполне легальные, между прочим.

— Мы слушаем, — первым отозвался тот, кого надо было просто ликвидировать.

— Все просто. Двое могут прямо сейчас улететь в Лиссабон. Оттуда на корабле — куда угодно.

— Остальные?

— Еще двум-трем я смогу достать документы Красного Креста. После этого можно въехать хоть в Германию. Хотя лучше в Уругвай или Аргентину. Пока ситуация не изменится. Остальных я надежно спрячу. Через неделю у них будут документы.

Тот, кого необходимо было «убрать», не хотел рисковать.

— Как скажете, — равнодушно ответил Роберт. — Фотографии сделаем сегодня же.

— Мы должны обсудить это между собой.

Роберт бросил на стол паспорт Густава. Он видел, как изменился в лице Генрих. «Рыбка» клюнула. Этого было достаточно.

Глава 6

Оля проснулась на рассвете от жары, совершенно нестерпимой для нее. Уже шестой год она жила в Аргентине, куда прибыла с Генрихом еще тогда — в сорок шестом. Они жили в просторном белом доме, как и все вокруг. Два чужих человека, заброшенных судьбой на другой континент.

Каждое утро Ольга просыпалась на рассвете, чтобы оплакать оставленную дочь. Первые годы — слезами, которые просто кончились однажды. Теперь она вспоминала дочь, свой срочный отъезд в Лиссабон, прощание с Ленхен и твердую уверенность, что вернется через неделю-другую. Дочка легко отпустила ее. Оля вспоминала улыбку девочки, ее маленькие теплые ручки, обнявшие ее в последний раз.

— Моника, — заверил Гельмут, — скоро за тобой приедет Роберт или Штерн. Ты вернешься к нам. Группа Роберта должна быть уверена, что все работает, и их спасут, иначе у нас будет провал. Ты же все понимаешь. Рядом с Генрихом обязательно кто-то будет. Уплывет Генрих, а этот соглядатай успокоит остальных.

— А я? — допытывалась Ольга.

— Возможны два варианта: в последний момент ты просто исчезнешь с корабля или доплывешь до Аргентины или куда-то в те края, дождешься Роберта со следующей партией и благополучно вернешься. Если придется плыть, следи внимательно, с кем общается твой полковник. Все фотографируй. Нам пригодится.

«Они с Марией обо всем догадывались еще тогда. Они же опытные разведчики», — размышляла Ольга. И она начинала перебирать в памяти мельчайшие детали тех лет.

«Мне нельзя было приезжать к Марии после смерти Густава. Надо было спрятаться в каком-нибудь маленьком городке и выжидать».

Она понимала, что у них с Ленхен не было тогда другой возможности выжить. Да и грех винить Марию и Гельмута, которые столько для нее сделали. Для нее и ее дочки.

«Я могла “не узнать” Генриха. Но тогда провалилась бы вся операция. И погиб бы Роберт. Но могла же я не уточнять, что близко знаю Генриха? Могла. И должна была. А я…»

Тогда в Лиссабоне они с Генрихом почти две недели ждали корабль. И Ольга надеялась, что в последний момент он отпустит ее к малышке. Тем более, что к ним больше никто не приехал из Швейцарии. Но Генрих был неумолим.

«Я была его заложницей. Он все верно рассчитал: если я вернусь, его жизнь повиснет на волоске. Он зря волновался — его никто бы не тронул. Но он трус. И дрожит за свою бессмысленную жизнь. А уж тогда…»

Оля вспоминала корабль, уплывающий все дальше, безумные мысли броситься за борт. И мерзкую радость Генриха: все позади. Они поселились в крохотном городке со странным названием: Вилла Генерал Белграно. Три странных слова, из которых второе точно отражало ситуацию — каждый седьмой житель их города был генералом или не успел им стать. В городе жили только немцы. Небольшая группа обосновалась еще до войны. Остальные, как и они, прибыли в сорок шестом. Жизнь в Вилле Генерал Белграно напоминала скучные будни провинциального немецкого города. Эдакое довоенное счастье. Именно такой осталась Германия в воспоминаниях этих лощеных фашистов. Они «забыли» разруху конца войны или не застали ее. Старая добрая Германия возродилась для них в Аргентине, откуда никто из них не мог выехать. Правда, и въехать в их город тоже почти никто не мог.

«Настоящая резервация, — думала Оля. — Или концлагерь, да простят меня узники».

Для нее этот город был тюрьмой. Она быстро надоела Генриху (это было счастьем), но не настолько, чтобы отпустить ее к дочери.

— Я оставил сына! — пафосно заявлял он, отвергая все мольбы Ольги отпустить ее к дочери или дать возможность хотя бы позвонить ей. — Каждый принес какую-то жертву. И надо быть мужественной, Моника.

Спорить было бессмысленно. Постепенно все их разговоры свелись к двум-трем фразам за столом. Ужинать Генрих уходил к себе подобным — в бар, где за кружкой пива велись бесконечные мужские разговоры.

Нередко, возвращаясь под утро, он рывком открывал дверь Олиной спальни. И тогда надо было изображать сон, иначе… О, Генрих умел и любил ругаться.

У них давно были раздельные спальни. И только обед, длинный, как зной в этих местах, еще как-то доказывал, что они живут вместе.

Пестрый Лис — все, что осталось у Оли на память о дочке, «прятался» в шкафу. С ним Ольга разговаривала, когда была уверена, что она одна в доме. И снова прятала подальше от глаз Генриха. Тем более что в его чреве в черной тряпке хранилась пленка с лицами всех обитателей их скверного города.

— Я никогда не буду до конца уверен, что Ленхен моя дочь, — любил повторять Генрих. — Ты должна знать это. И у нее есть любящие родственники. Поверь мне, она давно забыла о твоем существовании. Это закон природы.

Ольга понимала, Генрих утешает самого себя. Он скучал без сына. Возможно, теперь он совершенно иначе относился и к жене. Но больше всего он тосковал по своему дому, по баронскому замку, титулу и свободе. И, конечно, мечтал увидеть Германию. Лишь однажды Ольга не выдержала и прокричала в ненавистное лицо, что принесла огромную жертву, которую никто не оценил.

— Я помню, — сухо ответил Генрих. — Это тебе я обязан своим спасением. Можешь не напоминать мне об этом.

— Я о другом, — мгновенно успокоилась Оля. — Убили Густава. Густава, который поднимал вместе со мной твою дочь. Который знал, что это не его ребенок. Понимаешь? Знал, но ни разу не упрекнул меня ни в чем. И ты не первый, кому я помогла выбраться из той дыры, где мы все оказались. Я работала в Красном Кресте. Ездила по лагерям военнопленных. Я рисковала, потому что верила, что если помогу незнакомым мне людям, то кто-то поможет тебе. Тебе!

Генрих надолго замолчал.

«Так тебе и надо, — думала Оля. — Пусть тебе будет больно до конца твоих дней. Скорее бы они кончились. Мы вместе шагали, нас вместе поймали, все вместе были повешены»[16].

В то утро было все как обычно. Ольга завтракала в одиночестве. Вышла в сад, когда услышала, что проснулся «господин».

— У нас будет гость к обеду, — сообщил ей Генрих, допивая кофе. — Закажи шницель. А лучше сделай сама.

Малочисленная прислуга была из числа эмигрантов: поляки, украинцы. Реже появлялись аргентинцы. Никто не задерживался в их доме надолго. Генрих был груб и скуп одновременно, что вытерпеть было сложно.

Украинцы были из тех, кто не мог вернуться домой. Здесь, на чужбине, они, как и их бывшие хозяева, тоже старались жить колониями, придерживаясь старых традиций. Поляки, их было много во всех странах после войны, жили более разобщенно. Вернуться в Польшу им мешал победивший в их стране социализм. Их язык Оля почти не понимала. С украинцами было проще. От них она узнавала все новости. Кто ж мог догадаться, что молчаливая немка неплохо понимает, о чем говорят между собой кухарка и садовник. От прислуги Ольга узнавала, с кем проводит время Генрих. А еще о том, что ее считают слепой и глухой. Она пыталась учить испанский и уже через пару лет неплохо понимала и аргентинцев.

— Я им плюнула в суп, — хвасталась красавица-повариха. — Посмотрим, как они его будут хлебать.

«Лучше бы я тебя не понимала, — думала Оля, отодвигая от себя тарелку. — Меня сейчас стошнит».

Но надо было улыбаться и делать вид, что она всем довольна. Абсолютно всем.

Голос гостя заставил Олю вздрогнуть. Она даже не пыталась понять, о чем говорят между собой мужчины. Ей пришлось задержать дыхание, чтобы не вскрикнуть.

«Отто! Неужели он? Откуда?»

Медленно вошла она в гостиную. Мужчина повернулся к ней и улыбнулся.

— Господин Отто Берг, — представил ей гостя Генрих.

— Рада знакомству, — тихо ответила Оля.

Отто продолжал улыбаться.

— О красоте вашей жены ходят легенды, Генрих. И они не преувеличены.

Генрих гордо усмехнулся.

За обедом Оля молчала. О чем только она не передумала за тот долгий час.

— Дорогая, мы в бар, — констатировал Генрих, вставая из-за стола.

— Ты не хочешь переодеться, дорогой? — спросила Оля, в надежде остаться с Отто наедине.

— Ты права. Покажи нашему гостю сад.

На негнущихся ногах Оля вышла из дома.

— Рад тебя видеть, — тихо сказал Отто. — Ты стала настоящей красавицей. Тебя трудно узнать.

— Отто?!

— Знаю мало. Твоя дочь по-прежнему живет у Гельмута. Это все.

— Я пыталась…

— Знаю, Оля. Отсюда нет выхода. Но могу подсказать. Посмотри на срок своего паспорта. Ты можешь поменять его в швейцарском посольстве. Две фотографии и пара дней.

— Еще три года, — простонала Оля.

— Убеди мужа, что у тебя есть личный счет. Немцы любят деньги. Не вздумай возвращаться из Буэнос-Айреса прямо домой. Тебя встретит конвой. В лучшем случае отправят сюда же. Поняла?

Ольга кивнула.

— На какие деньги они здесь живут?

— Перевели заранее — те, кто поумнее. Генрих меньше других. Подробностей не знаю.

— Ладно. Меня интересует генерал по фамилии Танк.

Отто говорил с Олей как когда-то в Берлине.

— Не знаю такого. Но в баре они приветствуют генералов стоя. У меня на микропленке есть все местные мужчины.

— Прекрасно. Отправишь по почте, когда поедешь в посольство. Я приехал с пустыми руками, мой пиджак обыщут. Испанский выучила?

— Разговорный.

— Учи. Пригодится. Если получится, то мой человек сравнит тебя с бутоном розы. Ландышей здесь нет. Пристрой его садовником. Он сможет забрать пленку.

— Отто! Я не могу здесь больше находиться.

— Я совершил ошибку. Мне надо было отправить тебя домой еще в сорок четвертом. Гельмут так просил об этом. Идет…

После этой встречи у Ольги на несколько дней улучшилось настроение. Она была почти счастлива. Однако человек от Отто так и не появился. Возможно, таким образом Отто хотел ее подбодрить. А может быть, отпала необходимость.

А через несколько месяцев бесследно пропал один генерал. Его жена была уверена, что он сбежал с любовницей. А Ольга надеялась, что его «убрал» человек Отто.

«Мне надо что-то придумать, иначе я сойду здесь с ума. Откуда деньги у Генриха? У остальных? Что еще? Сын Генриха».

Оля вспоминала каждую мелочь, вскользь упомянутую Генрихом о его семье.

«Лошади. Марки. Марки, скорее всего, о лошадях. Надо поискать. Здесь могут быть редкие для Европы. Лошади…»

Ольга начала искать способ добыть марки. Это было невероятно сложно: в их городе была одна почта, и выбор марок там был невелик. Но у нее было много времени, и через год четыре чудесные марки были куплены, наклеены на конверт и посланы самой себе.

В пятьдесят пятом, когда до окончания срока паспорта оставался месяц, Оля сумела уговорить Генриха разрешить ей съездить в посольство.

— Зачем тебе это? Собралась к дочери? Чтобы весь мир узнал, где мы? — равнодушно спрашивал Генрих в начале.

— Ты прав, дорогой, — притворно вздохнула Оля. — И пусть пропадут мои деньги.

— Не смеши. Они достанутся твоей дочери.

— Эти деньги лежат на моем личном счету. Они достанутся банку, потому что про них никто не знал. Значит, их никто не будет искать.

Генрих задумался.

— Возможно, ты права. Но одна ты не поедешь. У нашего соседа есть дела в столице. Поедешь с ним.

Альфонс, так звали их ближайшего соседа-рогоносца, охотно согласился прокатиться с «прелестной фрау Моникой». Всю дорогу он рассказывал старые как мир анекдоты, заставляя Ольгу смеяться.

— Вы прелесть, — повторял он. — Теперь я понимаю, почему Генрих держит вас за забором.

В посольстве Швейцарии Ольгу встретили удивленно-равнодушно.

— Мы можем продлить вам паспорт максимум на два года. А потом вам либо придется выехать на родину за новым, либо попросить гражданство у местных властей. Ваш муж немец?

— Нет. Он француз.

— Хорошо. Через два года вы сами решите, что и как.

Ольга чуть не зарыдала: она надеялась, что паспорт продлят только на год. Из посольства она побежала на почту, которая располагалась всего в двухстах метрах. И отправила там маленькую посылочку, уложив в коробку из-под сигар свой платок и пленку. На клочке бумаги написала несколько слов: «Мария, Гельмут! Я в западне. Ленхен!!! Пленка. Моника». Большим временем она не располагала.

Альфонс терпеливо ждал Ольгу в баре.

— Вы быстро. Я даже не успел соскучиться. Я уже решил свои дела. Вернее, узнал, что их нельзя решить. Вы умеете водить машину, фрау Моника?

Смысл вопроса был понятен. Уже в машине Альфонс почти проплакал грустную историю своих отношений с местным банком.

«Ты хотел растоптать весь мир, а потом жить богатым и счастливым, — думала Оля. — Так не бывает».

Альфонс погружался в опьянение все больше, что противоречило здравому смыслу. Он жаловался на жизнь, и складывалось впечатление, что кто-то перевернул пластинку. И теперь вместо комических куплетов звучала немецкая опера, почему-то исполняемая одним голосом.

— Я экономил всю жизнь. Я, мой отец, дед — все мы были бережливы. Нам все доставалось с трудом. У меня не было замка, как у счастливца Генриха. Так почему теперь я не могу тратить то, что досталось мне с таким трудом? Объясните мне?

К концу поездки Оля знала, в каких банках Альфонс держал деньги до, во время и даже после войны. А также, что он думал об Аргентине, Генрихе и прочем.

— Я знаю, фрау Моника, вы не жена Генриха. Хотя вы очень подходите друг другу. Думаю, вы живете под чужой фамилией…

Оля замерла.

— Вы тоже какая-нибудь фон. Это сразу видно. Скорее всего, сбежали от мужа. Возможно — да, а может, и нет. Моя Марта тоже не моя жена. Но она уехала со мной, а жена — нет. Изображает вдову. Я каждый день вспоминаю ее. Ее и моих девочек. У меня четыре дочки. Генрих счастливец. У него сын. Правда, он его никогда больше не увидит, но все равно. А мы будем гнить здесь всю жизнь. Вы заметили, почти все наши генералы перебрались сюда с семьями? А почему? Потому что уже в сорок четвертом отправили сюда жен. А мы не догадались. Мелкие сошки всегда проигрывают, вам не кажется?

— Все еще может измениться, герр Альфонс, — ласково ответила Оля. — Надо только…

— Что? Выждать? Чего? Вы сами в это не верите, если не глупы. А вы не глупы. Мы просто существуем. А это все труднее и труднее. Потому что денег больше ни у кого нет. Живем на подачки.

В этот момент на Олю снизошло откровение.

«Деньги! Банк! Вот единственное, что может заставить Генриха отпустить меня. Не мои, а его деньги. Начну с Альфонса, потом подберусь к Генриху».

Спящего соседа Оля привезла к себе, уверенная, что застанет там его «жену».

— Как хорошо, что вы зашли к нам, фрау Марта. Генрих поможет вам отвести вашего мужа.

Пока парочка возилась с Альфонсом, Оля успела спрятать паспорт.

— Где он успел так надраться? — ворчал Генрих уже дома.

— Успел. Его плохо встретили в банке. Он очень расстроен.

— Этот осел до сих пор верит, что получит свои деньги обратно. Уму непостижимо! Он…

— Из тех, кто верил в золотого тельца и держал деньги в чистом виде, — продолжила мысль Генриха Ольга.

— А что он мог еще сделать, находясь на фронте? — разозлился Генрих.

— То, что делали многие немцы. Поверь мне.

К разговору о банках они вернулись примерно через месяц, когда пришлось рассчитать прислугу. Деньги, которые выделили Генриху и ему подобным, подошли к концу в прямом смысле.

— Вряд ли мне помогут еще раз, — рассуждал Генрих, — наверное, придется переехать. Я поговорю кое с кем. И…

«И» не случилось, потому что неведомый Оле хозяин всего, что у них было, оказывается, сдал дом Генриху на двадцать лет.

— За это время произойдет много интересного, — приободрился Генрих, который, как в свое время Клаус, легко переходил от полного разочарования к великому оптимизму.

Кроме того, у них снова появились деньги. Вернее, кредит.

— Мы — великая нация, — разглагольствовал Генрих за обедом. — А значит, всегда будем победителями. А я из тех мужчин, которые всегда могут содержать свою женщину.

В этот момент Оля поняла, почему Генрих так остыл к ней физически. Ее он, может быть, и мог содержать, а вот детей точно нет.

«Какое счастье», — подумала она.

На самом деле это была только одна из многих причин, отворачивающих Генриха от почти супружеской постели с Ольгой. Его отталкивал от нее шрам на животе. Эта женщина стала теперь для него просто самкой, а он предпочитал холодную молодую женщину, какой она была в самом начале их знакомства. Дух соперничества жил в нем, не угасая ни при каких обстоятельствах. На его женщину никто не мог посягнуть, и ее чопорность отталкивала большинство мужчин. Поэтому соседка Марта была гораздо желанней. Она не плакалась. Ничего не требовала. Была веселой и… у нее был другой мужчина.

В дни, когда ему надоедала соседка, он утешался с прислугой, поэтому никто не задерживался в его доме надолго.

Он ни разу не пожалел о том, что привез с собой Ольгу, потому что испытывал патологическое удовольствие от того, что не он один страдает о потерянном навсегда ребенке. А еще он плохо переносил одиночество. И в его доме должна была жить хозяйка: аккуратная, преданная женщина. Почти ровня ему. Почти.

Два последующих года прошли для Оли как один нескончаемый душный день перед надвигающейся грозой, которая никак не начиналась, потому что даже намека на ветер не было в их проклятом городке.

Все мысли Ольги были заняты дочерью. Это приводило ее в исступление, но и заставляло держаться.

Генрих пару раз поинтересовался Олиным паспортом, но она неизменно делала удивленное лицо, уверяя, что отдала его в день приезда из посольства и больше не видела. Генриху было лень искать этот ненужный для него документ, и он успокаивался.

Однажды вечером, когда он изнывал от жары и безделья больше обычного, а идти к друзьям было еще рано, он начал привычную игру, целью которой было разозлить Ольгу.

— Тебе не кажется, что все швейцарцы мнят себя знатоками банковских тайн?

Генрих произнес это с улыбкой, которую хорошо знала Оля. Выдать реакцию сразу было небезопасно — у Генриха могло испортиться настроение. Надо было дать ему возможность покуражиться.

— Согласна, дорогой, — ласково сказала Оля.

— А большинство женщин уверены, что могут давать советы по любым вопросам. Особенно, когда речь идет о деньгах, — продолжал Генрих.

— Не согласна.

Генрих поднял бровь.

— Абсолютно все женщины уверены в этом. Все до одной.

Они одновременно рассмеялись.

— Однако согласись, что есть женщины, которые лезут не в свои дела и даже предполагают, что могут знать больше, чем остальные.

Намек был очевидным.

— Увы, Генрих. Есть и такие, — со вздохом произнесла Оля. — Стоит ли осуждать их за это?

— Нет. Что ты, дорогая. Их надо хвалить за это, — голос Генриха набирал силу. — Сколько у тебя денег на счету, Моника? Тысяча? Полторы?

— Денег? Ты сказал — денег на счету?

— Да! — почти закричал Генрих. — Именно так я сказал. Все эти годы ты рвешься забрать какие-то деньги. Ты уже забыла?

— Только тупые люди держат деньги на счетах, — спокойно ответила Оля. — Тебя уже ждет господин Альфонс. Не пей слишком много.

Генрих ушел. Оля надеялась, что его терзают вопросы и сомнения.

«Теперь мы поиграем в мою игру. Посмотрим, понравится ли она тебе?»

Генрих вытерпел неделю. А в воскресенье, когда у прислуги был выходной, он начал прежний разговор.

— Откуда у тебя деньги, Моника? Густав едва сводил концы с концами. Твоя родня не слишком баловала тебя. Итак?

— Я работала, если ты помнишь.

Оля сидела в кресле с книгой в руках, изображая полное благодушие.

— И что же ты делала для своего промышленника, хотел бы я знать? Ты, честная и добросовестная женщина.

— Выполняла его поручения. Только и всего, дорогой.

Оля тянула время. Ей необходимо было вывести Генриха из душевного равновесия, иначе ее план мог провалиться. А второго шанса могло и не представиться.

— И что же это были за поручения? — вкрадчиво уточнил Генрих.

— Я занималась его банковскими делами. Продавала, покупала, договаривалась. Кое-что поняла. Конечно, немного.

Генрих молчал.

— Он хорошо платил тебе? — наконец спросил он.

— Не очень. Но работа дала мне возможность понять суть некоторых банковских процессов. Опыт в таких вопросах бесценен. Особенно, если ты не вкладываешь собственные деньги.

— Так что же у тебя есть, если не деньги?

Настал миг, от которого так много зависело. Оля досчитала до трех, и начала.

— Ценные бумаги, которые поднимаются в цене год от года.

Генрих расхохотался.

— Ты думаешь, что открыла Америку? Нет, Моника. Ты купила бумажки, которые и сегодня ничего не стоят. Знаешь, а я почти поверил тебе…

— Эти бумажки, как ты выразился, достались мне практически даром. В сорок пятом они стоили немного больше номинала. А сегодня их осталось очень мало. И банк с радостью купит их у меня. Если, конечно, продавать с умом…

— Что ты имеешь в виду? — Генрих проявил открытый интерес.

— Все просто. Если продавать все и сразу, то цена будет не слишком высока. Потому что нельзя показывать, что ты нуждаешься в средствах. Если продать пакетом, то цена возрастет. И так далее. Это долго объяснять. Можно отнести их в другой банк, но тогда будет скандал.

— Но ты же можешь потребовать их сюда. И продать здесь.

Как большинство немцев, Генрих был практичен.

— Эти бумаги представляют ценность для моего банка, они в какой-то степени олицетворяют его собственность, если так можно выразиться. Продавая их мне, банк заключил со мной обоюдовыгодное соглашение. Так что у меня связаны руки. Если я нарушу контракт, то должна буду выплатить неустойку. Но и банк обязан выкупить у меня эти бумаги. А еще эти бумаги лежат в сейфе, открыть который могу только я.

— Не смеши. Несколько цифр, ключ, и бумаги в руках у любого, — цинично рассмеялся Генрих.

— Нет ни цифр, ни ключей. Я, мой паспорт и человек, который знает меня лично.

Они проговорили весь день. Оля старалась быть спокойной, всем видом показывая, что доверяет своему собеседнику. Она знала — это подкупает.

— Если бы я предвидела, что уеду с тобой, то оставила бы распоряжение. Но…

В этот момент Олино сердце екнуло: она в сотый раз вспомнила, что не оставила записку в ячейке родителей.

— У тебя, дорогой, тоже есть шанс получить часть денег даже в Германии. Для этого твой сын должен доказать, что счет открыт до войны. А еще лучше, что ты погиб. Дети за отцов не отвечают. Ему отдадут часть твоих денег.

— Я должен подумать.

Генрих походил по гостиной. Потом сел напротив Оли.

— Ты можешь пообещать, что не увидишься с дочерью? Подумай. Не торопись с ответом.

У Оли задрожали руки, а по щекам потекли слезы. Она давно забыла их вкус.

— Да, Генрих, я обещаю.

Генрих попытался что-то сказать, но она жестом остановила его.

— Я просто не смогу с ней встретиться через столько лет молчания. Но ты должен обещать мне, что через несколько лет мы позовем ее к нам. Здесь она сможет понять меня. Там — нет.

Оля видела: Генриха терзают сомнения.

— Я думаю, — собралась она с силами. — Что ты можешь передать через меня своему сыну… письмо. Или сделать ему подарок. Это будет правильно. А потом ты позовешь его сюда.

— Я подумаю, — сухо ответил Генрих.

Оля понимала, ее победа близка. Надо еще что-то чуть-чуть добавить, и враг падет.

— Знаешь, Генрих, я всегда благодарю Бога за нашу встречу. За то, что у меня есть Ленхен. За то, что мы вместе. Ты столько сделал для меня. Ты даже сам не представляешь этого. Позволь мне один раз в жизни доказать тебе мою любовь.

Оля попала в точку. Генриха беспокоил вопрос о том, что будет, если он воспользуется деньгами женщины.

— Я куплю несколько машин, застрахую и сдам в аренду. Через год я отдам тебе деньги с процентами.

Оля благодарно улыбнулась. В этот момент она была счастлива.

Теперь они вели бесконечные разговоры о поездке. Генриха интересовали все детали. В глубине души он был ошеломлен знаниями своей Моники, ее логикой. И это не настораживало его. А Ольга, в свою очередь, советовалась с Генрихом по многим пустяковым вопросам, понимая, что не должна выглядеть слишком подготовленной.

Генриху казался подозрительным тот факт, что Ольга легко согласилась не встречаться с дочерью.

— Дорогой, если бы мой дядя по-прежнему жил дома, то, поверь, в посольстве меня бы ждало его письмо.

— Каким образом?

— Дядя знал, что я провожаю тебя в Лиссабон, откуда ты уплывешь сюда. Если родные не искали меня, значит, у них были неприятности. И мое возвращение было бы некстати. Я это недавно поняла, — грустно сказала Оля. — Дядя был на подозрении еще в сорок шестом. Он ведь всю войну активно помогал немцам. Скрыть это трудно. Вероятно, они уехали из страны. И потом… Я же дала тебе слово.

Самым сложным оказалось договориться о маршруте. Генрих настаивал на корабле. И Ольга сдалась. Они заказали билет на корабль и начали искать подарок сыну Генриха. Сошлись на марках. Тем более что они уже имелись в наличии.

— Ты это хорошо придумала. Он уже взрослый. Но ему будет приятно. Он догадается, что это я послал их ему.

— Разумеется. А потом ты напишешь ему письмо. И он приедет к тебе.

Ночь перед отплытием Оля не спала. Корабль уходил вечером, и Генрих проводил ее до столицы. В порт он не поехал. По дороге он задал Ольге вопрос, который волновал его больше всего.

— Когда ты вернешься, Моника?

— Думаю, десяти дней там мне будет достаточно. Прибавь дорогу туда и обратно. Я могу отправить тебе часть денег оттуда. Только не знаю, куда лучше?

Договорились, что Генрих на пару дней остановится в гостинице в соседнем городе.

— Только не раньше, чем через две недели, Генрих. Не трать деньги…

В сумочке у Ольги были спрятаны деньги на билет в один конец, которые ей любезно дал «ее господин». Паспорт она подбросила ему в спальню. Так что он сам нашел его. Все сходилось.

— Когда ты вернешься, Моника, — на прощание сказал Генрих, — мы будем жить, как жили раньше. Я имею в виду, у нас снова будет общая спальня. И… вообще.

— О-о! — изобразила восторг Ольга, чье сердце выстукивало только одно слово: Лена.

Таксист повез ее в порт самой дальней дорогой.

— Что, сеньора? — спросил он ее, уверенный, что его пассажирка не понимает ни слова. — Сбегаешь? Правильно. Этот сеньор не для тебя.

— Я тоже так думаю, — ответила Оля на испанском. — Вы не могли бы ехать быстрее?

Дорога после этого явно сократилась.

Знание языка помогло ей и в порту.

— Я хочу отказаться от заказанного билета и забрать внесенный аванс, — попросила она кассиршу. — Я буду вам очень благодарна.

Оля достала из сумки пять долларов.

— Я предложу вам другой вариант, сеньора, — сразу оживилась девушка. — Вы купите билет, а я позову вон того господина. Он заплатит вам в два раза больше, а мне даст двадцатку, чтобы я быстро переоформила билет на него.

Это было явное везение, которое продолжилось в аэропорту, куда Ольга добралась на такси.

— Вы будете лететь почти двое суток с четырьмя пересадками. Но вы можете долететь прямым рейсом до Лиссабона — это немного дороже, потом купить там билет, куда вы хотите.

Шесть часов в аэропорту в ожидании рейса были бесконечными.

Маленький самолет был забит до отказа. Ольга заснула еще до взлета. Но спать долго ей не пришлось: самолет болтало и трясло. Но это было лучше, чем жить в Вилле Генерал Белграно.

«Я все стерплю, только бы добраться до моей доченьки, — думала Оля всю дорогу. — И чтобы никогда больше не видеть этих фашистских рож и Генриха — худшего из них».

Люди вокруг молились, шумели и роптали. Но путь к свободе не мог быть простым. В этом Ольга была уверена.

Глава 7

В Цюрих прилетели днем. Проблемы начались незамедлительно. Во-первых, ей сразу указали, что срок действия ее паспорта истекает.

Пожилой пограничник покачал головой, отдавая ей документы.

— Фрау должна сразу поменять паспорт.

— Именно для этого я и прилетела, — спокойно ответила Оля, подумав, что прием был бы еще холоднее, если бы она прилетела не из Лиссабона.

Господин, который сидел с ней рядом в самолете, вызвался подвезти ее в город.

— Я еду в центр. Надеюсь нам по пути.

Всю дорогу он рассказывал жене о своих делах, и Оля чувствовала себя крайне неуютно: она все понимала, но в самолете они разговаривали на французском.

Центр города заметно преобразился за годы. Все было узнаваемо, но гораздо лучше, чем сохранила память Оли. Казалось кто-то неведомый стер пыль с каждого здания. Пожалуй, даже до войны город не выглядел так импозантно. Серые краски после белоснежной Аргентины смотрелись респектабельно и благородно.

«Я люблю Европу, — думала Оля. — А вот и банк».

Обменяв деньги, она почти бегом бросилась к телефону-автомату.

«Только бы номер не поменялся. Только бы Ленхен была дома», — молила она, дрожащими пальцами ворочая диск.

Ей ответили довольно быстро: незнакомый женский голос.

— Я могу услышать господина Гельмута или его супругу? — спросила Оля, надеясь, что говорит с прислугой.

— Вы ошиблись номером.

— Простите, я ищу господина Шеринга. Ему принадлежал этот санаторий.

— Теперь понятно. Они уехали. Отель продали. У нас идет ремонт, — голос стал мягче.

— Они не оставили записку для Моники Шеринг?

— Нет. Хотя не знаю точно. Я могу дать вам номер телефона конторы, в которой мы оформляли документы.

У Оли подкосились ноги. Она понимала, что произошла катастрофа, потому что вряд ли посреднику оставили записку для нее.

По указанному телефону никто не ответил.

«Это мог быть Штерн. Продал и исчез. И я не знаю, где его искать».

Оставалась только одна надежда — хозяин ковров в Женеве. И почти не было денег, и надо было где-то переночевать и решить, что же делать, и многое другое… Она выбрала поездку в Вилле-Халле, потому что оставалась надежда на банковскую ячейку родителей. И гостиницы там были дешевле.

Даже в отеле Ольге сказали, что ее паспорт пора менять. Но это уже не имело для нее значения.

«Мне надо выбираться из этой страны. Потому что здесь больше нет моей Ленхен. Моей чудесной маленькой девочки. Надеюсь, ее увезли домой, куда давно пора вернуться и мне».

Оля мгновенно заснула, и спала очень долго, наслаждаясь утренней прохладой.

«Вот чего мне так не хватало там. Жара душила меня. Жара… Где моя девочка? Неужели…»

К знакомому банку Оля пришла вскоре после открытия. Сейф был на месте. Сменился только шифр.

— Господи! За что! — почти прокричала Оля, выйдя из банка. — Почему я не оставила записку родителям еще в сорок пятом? Чего я так боялась? Два слова, и мы были бы вместе. Я бы уехала к ним с Ленхен. В конце концов, не все ли мне равно, кто они? Враги? Кому? Точно не мне. Я — идиотка. Я обрекла дочь на несчастья…

Потом Ольга поехала в банк Клауса.

«Свобода, — думала она по дороге, — это еще не счастье. Это возможность выбора. Выбор у меня “огромный”. Нельзя расслабляться. Нельзя сдаваться».

До «своего» банка она добралась к обеду.

— Я бы хотела видеть управляющего, — сухо сказала она на входе. — Скажите, а господин Федер по-прежнему работает здесь?

— Разумеется. Он наш директор, — ответил ей клерк.

— Тогда спросите у господина Федера, не найдется ли у него время для фрау Моники Шеринг.

Это была первая удача, маленькое везение с момента ее приземления.

Ганс изменился. Из худощавого молодого мужчины он превратился в импозантного господина.

— Моника! Не видел вас сто лет, — приветствовал он Ольгу в своем кабинете, том самом, где когда-то так долго вел переговоры Клаус.

— Я так рада за вас, господин Федер, — очаровательно улыбнулась Оля.

— Если вы подождете меня пятнадцать минут, то мы сможем вместе пообедать. Я ваш должник, если помните?

Оля рассмеялась и ушла в приемную.

«Здесь я когда-то подслушала разговор о никеле, — вспоминала она. — Как давно все это было. И я не уверена, что со мной».

Они обедали в маленьком ресторанчике рядом с банком.

— Возраст пошел вам только на пользу, Моника. Это большая редкость.

«Кто не живет, тот не стареет», — хотелось сказать Ольге, но она только улыбнулась.

Она заказала окуньков и жареный картофель, Ганс — кусок мяса, который после Аргентины вызывал у Оли приступ дурноты.

— Я очень рада вас видеть, господин Федер, — начала Оля.

— Ганс. Для вас просто Ганс.

— Спасибо. Расскажите о себе. Вы женились? У вас есть дети?

— Да. Все так. Два сына, — ответил Федер, показывая на свое обручальное кольцо. — Где вы пропадали столько лет, Моника?

— Путешествовала. В Европе мне было душно.

— Понимаю вас, — задумчиво произнес Ганс. — Вы знаете, что случилось с господином Клаусом? Сердечный приступ в сорок пятом, когда русские вошли в Берлин. Семья спаслась. Его вдова дважды судилась с нами за счета мужа. Проиграла, конечно.

— Я не очень ей сочувствую, — призналась Ольга.

— Я тем более. Если бы ее покойный муж внял нашим советам, мы смогли бы найти способ помочь его семье. Но он…

— Мне не удалось уговорить его, — Оля вспомнила свое желание отомстить Клаусу — судьба сделала это за нее. — Мне жаль господина Клауса.

Ганс задумчиво жевал.

— Вы знаете, Моника, мне удалось почти утроить ваш капитал. Да-да. Несколько раз я крупно рискнул и выиграл. Так что у вас на счету — приличная сумма.

— Благодарю вас от всего сердца, Ганс. Это так великодушно с вашей стороны, — растроганно произнесла Оля.

— Наш банк в долгу перед вами. Прежний управляющий всегда помнил и ценил вас. Он ушел в отставку два года назад, я занял его кабинет. Теперь это называется директор.

— Но это выше управляющего, не правда ли?

— Да, вы правы. А еще у вас есть акции нашего банка. Их стоимость возросла в десять раз. И банк с удовольствием выкупит их у вас. Часть ваших ценных бумаг я продал и купил другие. Так что вы весьма обеспечены.

— У меня нет слов, чтобы выразить вам свою благодарность, Ганс, — прослезилась Оля — она была безмерно благодарна человеку, который просто вытаскивал ее сейчас из трясины.

А Ганс не стал уточнять, что за это время Ольгин счет дважды закрывали за связи с фашистами. Вот в такие моменты он и начинал проворачивать дела, потому что в случае неудачи ему не перед кем было отчитываться. Но ему крупно везло. И тогда решением «свыше» признавалось, что Моника — швейцарка, которая не имела никакого отношения к Германии.

— Я бы хотела получить часть денег, — решилась сказать Оля.

— Это возможно. Но вам придется принести справку из полиции с данными вашего прежнего паспорта. Это всего лишь формальность, но она необходима, — любезно произнес Федер, расплачиваясь за обед.

— Представьте, у меня все тот же паспорт. Я продлевала его в посольстве. Так что проблем, видимо, нет.

«Мне нужны деньги, — думала Оля. — Как никогда. Мне надо найти дочь. Мне надо выбраться отсюда».

Мысли о дочери она теперь гнала от себя, чтобы не потерять остатки самообладания. Она понимала, что только Гельмут и Мария знают, где Ленхен. И ей надо найти их. А еще надо есть, пить, платить за гостиницу. А еще у нее скоро закончится срок паспорта.

На счету оказалось четырнадцать тысяч франков. Оля взяла две. И продала треть своих акций. Ей показалось это правильным. А деньги… Их никто не отменял. С шестью тысячами франков она вышла из банка и пошла в магазин готового платья — ее аргентинский наряд странно смотрелся в Швейцарии. Кроме того, она боялась быть узнанной. Ей не верилось, что Генрих послал кого-то присматривать за ней. Но такая вероятность существовала. Костюм, туфли и сумочка делали ее похожей на служащую, и, как ни странно, в строгом наряде она казалась моложе.

На следующий день она перебралась в Женеву. Магазин ковров был открыт, но его хозяин был в отъезде.

— Может быть, я смогу быть вам полезен? — предложил продавец — молодой мужчина восточного типа.

— Не сомневаюсь, если ваш хозяин оставил для меня образцы. Для Моники Шеринг.

Ни записки, ни письма — ничего не оставили для нее Гельмут или Штерн.

— Не волнуйтесь, хозяин вернется через две недели. Он с женой улетел в Иран.

— Что ж, — погрустнела Оля, — я зайду через неделю.

«Только бы он вернулся, — думала она, — Иначе… Не в посольство же мне идти? Что я им скажу?»

Оля вспомнила, как однажды уже бродила бесцельно по этим улицам в надежде, что к ней подойдет «наш» человек.

«Теперь у меня нет даже пароля. Я никто и ничто».

Из Женевы она переехала в Вилле-Халле и даже съездила к отелю Гельмута. Но там действительно шел ремонт.

«Мария обещала мне не бросить Ленхен. Но им могли приказать. И тогда безымянную девочку, мою доченьку, отправили в детский дом».

Целую неделю Оля ездила из города в город, останавливаясь в разных гостиницах на ночь.

«Я так и не научилась арендовать квартиры. За меня это делал Отто. Отто и Гельмут. Было бы проще жить на квартире. Но… паспорт…»

Рассчитав время, когда должен был приплыть корабль из Аргентины, прибавив еще три дня, Ольга отправила Генриху триста франков. Странно было указывать Густава Шварцпина в качестве адресата, как будто ее восставший из мертвых муж мог получить эти деньги.

Ольга надеялась, что деньги успокоят Генриха.

«Попозже вышлю ему еще».

Хозяин магазина не появлялся.

«А если он исчез так же, как остальные? Меня учили всегда иметь запасной выход. Я должна что-то придумать. Но что?»

Когда в середине третьей недели Ольга в четвертый раз зашла в магазин, за прилавком стоял хозяин. Он постарел. Только теперь стало понятно, что тогда, до войны, ему не было и сорока.

«А мне он показался стариком. Молодость глупа», — пронеслось у нее в голове, а вслух она сказала по-немецки:

— Мы с мамой заказали у вас ковер для моей спальни. У вас не осталось образца?

И сделала движение рукой, будто что-то пишет. Как и в тот раз, хозяин протянул ей карандаш и подвинул лист бумаги.

«Я Моника Шеринг. Ищу Гельмута, Марию или Штерна. Помогите!» — написала она.

— Очень хорошо. Я посмотрю, что у меня осталось. Где вы остановились?

Оля написала: «Нигде».

— Понятно. Отель «Вена». Это совсем недалеко. Я позвоню вам, если что-то найду.

Ольга умоляюще сложила руки и пошла к выходу. В дверях она обернулась. Хозяин смотрел на нее.

Гостиница находилась в квартале от магазина. Оля сняла номер и, не раздеваясь, бросилась на кровать.

— Кто-нибудь! Умоляю! — просила она беззвучно. — Помогите мне.

Утром, когда она завтракала в кафе напротив отеля, к ней подсел незнакомец.

— Прогуляйтесь по набережной, — сказал он тихо, а громко спросил: — Вам не мешает моя сигара?

— Нет, господин.

Ольга вышла из кафе и направилась к набережной озера. Она шла на восток, давая возможность следить за собой с параллельной улицы. Она ни разу не оглянулась, шагов за собой не слышала, и в ее поле зрения никто не попадал.

«Следят профессионально, — подумала она. — Я видна как на ладони. Если бы за мной был хвост, было бы заметно. Но я вряд ли кого-то интересую. Если Генрих смог бы послать за мной кого-то, я давно бы заметила. И потом…»

— Фрау Моника, — окликнул ее кто-то из машины. — Садитесь, я подвезу вас.

Оля покорно села на заднее сиденье. За рулем был тот же незнакомец. Только теперь он был без очков и с усами.

— Я вас слушаю, Моника, — сказал он сухо.

— Я ищу Гельмута Шеринга, его жену или Штерна. Отель продан. Прямого выхода на Штерна у меня никогда не было.

— Зачем они вам?

«Мне нужно уехать домой к дочери», — хотела сказать Оля, но пересилила себя:

— Я подчиняюсь Гельмуту. По легенде, он мой дядя.

— Почему вы не спросили, кто я? — тем же тоном поинтересовался мужчина, заводя машину.

— Отель мне посоветовал хозяин магазина. Никто, кроме человека от него, не может искать меня здесь.

— Логично. Вы давно приехали?

— 27 сентября. Это сейчас. А вообще… очень давно. Думаю, мне пора вернуться на родину. Но такой приказ я могу получить только от Гельмута или Штерна. Где они?

Мужчина проигнорировал ее вопрос. Он спрашивал Ольгу, откуда она приехала, чем там занималась все эти годы. И все бесстрастно и строго, будто принимал экзамен у отстающей.

— Мы запросим Центр, решение сообщим, — наконец изрек он.

— Сколько времени это займет? — сменив тон на такой же бесстрастный, уточнила Оля.

— А вы торопитесь? — усмехнулся в приклеенные усы мужчина.

— Да. Очень. Через две недели истечет срок моего паспорта.

— Ну а что бы вы делали, если бы не нашли нас? — насмешливо спросил он.

— Полетела бы куда-нибудь с посадкой в Москве, сдалась бы пограничникам. Это крайняя мера, конечно, — невозмутимо сказала Ольга, которая приготовила за считаные секунды достойный финал их разговора.

— Что ж. На ваше усмотрение, Моника. Я не совсем понимаю, почему мы должны помогать вам?

— Мой муж понимал, почему надо радировать за месяц до победы, а потом взорвать себя и рацию. Я понимаю, почему мне надо вернуться…

— И почему же? — немного сменив тон, уточнил мужчина.

— Потому что я одиннадцать лет не видела дочь, которая живет у Гельмута и Марии. Потому что в сорок шестом я не спрашивала, почему именно я должна разбираться с «крысиной тропой». Я поняла, вы не будете запрашивать Центр. Что ж…

— Почему вы так решили, Моника?

— Вы не спросили мой оперативный псевдоним. Я — Ландыш.

— С этого надо было начинать, — облегченно вздохнув, сказал мужчина. — Все остальное — это мелодрама.

— Как мне называть вас? — не меняя ожесточенного тона спросила Оля.

— Штерн. Вы назвали меня. Не меня, конечно, другого. Только поэтому я здесь.

— Неужели хозяин магазина не узнал меня? Я назвала пароль…

— Он вспомнил вас. Но прошло много лет, что мы могли думать? То, что вам пора домой, не вызывает сомнений. Кроме отелей, где вы еще засветились?

— В банке. Мне нужны были деньги, — теперь, когда Ольга успокоилась, ей казалось, что она готова к любым поворотам.

— Это ошибка. У Гельмута начались проблемы именно из-за банков, — задумчиво произнес новый Штерн. — Об этом мы поговорим в другой раз. Сейчас отправляйтесь в отель. Заберите вещи. Скажите, что уезжаете в Италию. На всякий случай. Пойдете в сторону вокзала. Через два квартала я заберу ваш чемодан. Погуляйте до шести вечера: магазины, кафе. Встречаемся на том месте, где стояла утром моя машина.

— Хорошо, — покорно согласилась Оля.

— Если заметите слежку, ко мне не подходите. Если вас схватят, требуйте депортацию в Аргентину, где живет ваш муж…

— Только не это! — взмолилась Оля, сразу представив лицо Генриха.

— Из Буэнос-Айреса переедете в Бразилию, там отправляйтесь в наше посольство. Просите встречи с советником посла. Все ему можете рассказать, он свяжется с Центром, и вас отправят в Москву. А пока в отель.

В гостинице Ольга первым делом переложила Пестрого Лиса в сумку. Затем она вышла на улицу и пошла в сторону вокзала. Весь день она бродила по городу, пытаясь понять, что могло случиться с Гельмутом.

«Он помогал немцам открывать счета, ему припомнили это. Подло», — решила она, и сердце сразу превратилось в комок: она была в такой же ситуации.

После обеда она купила себе пальто, в надежде на холодную Москву, и почти заставила себя выпить чашку шоколада.

«Когда-нибудь я буду вспоминать это. Пусть лучше останется вкус шоколада, а не аргентинского мяса».

Слежки за собой она не обнаружила. Поэтому вечером спокойно села в машину.

— Жить будете на квартире. Выходить не стоит. Продуктами обеспечу. Если заглянет квартирная хозяйка, скажете, что муж приходит поздно вечером.

Квартира была маленькой и неуютной, как почти всякое жилье, которое снимали для нее. На кухне ее ждал стандартный набор продуктов: кофе, сахар, галеты.

«Я ненавижу галеты, — подумала Ольга. — Терпеть их не могу».

Она думала о дочери, представляла ее в Москве, но у нее одинаково плохо получалось вообразить, какой стала Лена и как изменился город.

«Ленхен уже тринадцать. Как ей живется там?»

Она старалась не думать, куда определили ее Гельмут с Марией.

«Они не могли отдать ее в детский дом. Я не верю, что могли. Они обещали…»

На третий день появился Штерн.

— Картина прояснилась. Вам сделают советский паспорт. По нему вы доедете до ГДР, оттуда вас переправят в Москву. Для подстраховки с вами поедет супружеская пара из нашего консульства. Наши умельцы уже переделывают паспорт одной дамы. Поедете поездом. В аэропорту опасней. Владелица паспорта прилетела в Берн всего месяц назад. Ее могли запомнить или сфотографировать.

Пока Штерн фотографировал Олю, он успел рассказать про группу Гельмута.

— Штерна пришлось вывозить в сорок седьмом — его начали пасти американцы. Я занял его место. В пятьдесят третьем начались неприятности у Гельмута. В начале незаметные, но в пятьдесят шестом уже разгорался скандал.

— Это из-за банков? — рискнула предположить Ольга.

— Из-за немцев, которым он якобы помогал. Мир узнал об их лагерном золоте, а это трудно простить. В банке как-то смогли связать его протекцию и утечку информации. Он сумел закрыть свой счет и уехал. А вот Марию с девочкой мы переправляли через Италию. Очень хлопотно. Отель после их отъезда выставили на продажу. Нам ведь нужны деньги, как вы понимаете.

— Вы видели Ленхен?

— Пару раз. Симпатичная, умная девчушка. Училась в школе.

Оле захотелось плакать.

«Все видели мою девочку. И только я уже забыла ее лицо», — думала она.

— Через пару дней я зайду. Будьте готовы в любую минуту уехать.

Окончательный план Ольга узнала только через четыре дня по дороге на вокзал.

— Вот ваш билет до Бонна. Поезд в восемь двадцать. Сядете в третий вагон. Я имею в виду вагон, на котором будет написан этот номер. Нашу пару узнаете сразу: он — полноватый мужчина, похож на профессора, она — шатенка, типичная наша женщина. Свистунов видел вашу фотографию, так что узнает. Сядете рядом с ними. На границе постарайтесь плохо говорить на немецком. Чтоб не вызвать подозрений. Поезд проезжает Восточный Берлин. Остановка — одна минута. На платформе увидите два патруля. Поэтому будьте внимательны. Смотрите, в какую сторону идти.

— А в какую надо? — прервала Штерна Оля.

— Вас встретят. Скорее всего, мужчина. Назовет вас по имени-отчеству. Теперь вы Ольга Васильевна Скоробогатова.

Было ли совпадение имен случайным, Оля никогда не узнала.

— Потом, очевидно, посадят на военный самолет. Так надежнее и проще, — закончил Штерн.

Они простились в машине. Ольга отдала почти все свои деньги, чему Штерн откровенно порадовался.

На душе у нее было легко.

Свистуновых Оля увидела сразу: они выделялись среди пассажиров. Особенно женщина, рядом с которой Оля села, поздоровавшись кивком. Мужчина ответил. У женщины испортилось настроение. Ехали молча. Оля смотрела в окно противоположной стороны, мысленно прощаясь со страной и прежней жизнью. Она столько раз ездила по этому маршруту и никогда — с таким удовольствием. Если бы только она не чувствовала взгляд мужчины, сидящего через два ряда от нее.

Швейцарские пограничники быстро прошли по вагону. Их заинтересовали только Свистуновы и Ольга. Дипломатические паспорта успокоили их.

— За нами всегда смотрят, — тихо сказал Свистунов. — Мы привыкли. — Хотите сесть к окну?

Оля с радостью пересела. Теперь она чувствовала этот взгляд затылком и подавляла желание повернуться.

— Сейчас придут немцы. С ними будьте осторожны, — предупредил Свистунов.

— Фрау едет в отпуск? — спросил один из пограничников у Оли.

Свистунов перевел.

— Я понимать, — ответила Оля на немецком. — Плохо говорить. Отпуск.

Немцы козырнули и пошли дальше. В вагоне их больше никто не интересовал.

— У нас дети в школе за год лучше язык учат, — зашипела Свистунова. — Я преподавала язык и знаю…

Свистунов взял жену за руку, видимо, призывая замолчать.

А Ольга неожиданно вспомнила, как выглядели учительницы в ее школе: такие же прически, взгляд, манера говорить. Завернутые на затылке тяжелые косы оттягивали им головы назад, придавая горделивость всему облику этих простых, в принципе, добрых женщин.

«Мне будет трудно выйти из вагона, — подумала Оля. — Этот господин может помешать».

Словно почувствовав ее тревогу, Свистунов неожиданно мягко сказал:

— Мы, если потребуется, выйдем все вместе. Не волнуйтесь.

— Это еще для чего? — возмутилась его жена. — Не маленькая. Не заблудится.

Оля улыбнулась. Свистунов тоже, правда, несколько натянуто.

— Когда я скажу «да», — произнес он по-немецки, — вы быстро встанете, возьмете чемодан и пойдете к выходу.

— Хорошо. Спасибо, — так же по-немецки ответила Ольга, что ей было гораздо легче. — Вы знаете человека, который будет меня встречать?

— Нет. Он должен назвать вас по имени. Если к вам никто не подойдет, запомните адрес нашего посольства. С нашим паспортом вас пропустят. Спросите советника Петровского. Он в курсе.

— Почему мы говорим… — начала Свистунова.

— Чтобы на нас не обращали внимания, дорогая. Если что, выйдем вместе.

У женщины порозовели щеки.

— Рада была с вами познакомиться, — ласково сказала ей Оля. — Спасибо за помощь.

Ольга выскочила из вагона в последнюю секунду и, оглянувшись в окно, увидела, как Свистунов и тот мужчина садятся на свои места.

«Молодец! Он его задержал», — с благодарностью подумала она.

— Ольга Васильевна! — окликнул ее мужской голос сзади.

Оля обернулась. Перед ней стоял мужчина с газетой в руках.

— Степанов, — представился он, забирая у нее чемодан. — Как доехали? Мы с вами на аэродром. Полетите военно-транспортным самолетом. В Москве вас встретят.

Успокоилась Оля, только когда самолет набрал высоту. Кроме нее летело несколько офицеров. Но они сидели отдельно. Ольга не заметила, как заснула.

— Девочка моя, — явственно услышала она голос. — Собери все силы. У тебя впереди еще много испытаний.

— Бабушка? — удивленно спросила Оля: она только слышала слова, но даже не видела силуэта того, кто с ней разговаривал.

— Да, Олечка. Это я. Будь умницей. И береги себя.

Глава 8

Пробуждение не было радостным. На борт за Ольгой никто не поднялся. Из самолета ее выпустили последней. У трапа стояла черная машина — Оля еще не видела таких. Вместо приветствия мужчина, стоявший у трапа, молча открыл заднюю дверцу.

— Куда мы едем? — спросила Оля, стиснутая двумя провожатыми с двух сторон.

— Э-э… Некоторые формальности, — промямлил мужчина на переднем сиденье.

Оля затихла. Она смотрела в лобовое стекло, потому что боковые были задернуты подобием занавесок. Это угнетало.

«Моя секретность закончилась в Берлине, — подумала Оля. — Незачем меня так странно…»

Они въехали во двор какого-то здания, и ворота за ними закрылись.

— Выходите! — скомандовал мужчина. — И идите прямо. Не оборачивайтесь.

Перед Олей открылась дверь — одна из трех во дворе-колодце, и она вошла в ярко освещенное помещение. Офицер в странной форме повел ее по коридору. При этом он шел сзади, а Ольга с чемоданом впереди.

— Стойте! — снова раздалась команда.

Офицер постучал в дверь, открыл ее и знаком показал, что Ольге надо войти.

Комната была небольшой и скромно обставленной: стол, два стула и… решетка на маленьком окне. За столом сидел грузный мужчина.

— Проходите, садитесь, — пригласил он Олю. — Я — старший следователь НКВД полковник Афанасьев. Кто вы?

Оля сосчитала до трех.

— Я буду разговаривать только с представителем разведуправления, — с усилием сказала она по-русски.

— Напрасно. Я предложу вам другой вариант. Вы напишите мне, где, когда и кем были завербованы, а я, так и быть, оформлю вам явку с повинной. И не притворяйтесь, что вы меня не понимаете. И акцент ваш дурацкий уберите. Не тратьте напрасно свое и наше время.

Ольга молчала.

— Когда вас разоблачат в разведке, то снова привезут ко мне. Только тогда у нас с вами будет совсем другой разговор. А сейчас я бы мог даже устроить вам свидание с родителями. Хотите?

Оля улыбнулась.

— На тот свет еще не хочу, — тихо ответила она. — Я не буду говорить без представителя разведки.

— Встать! Я вас заморю голодом. И вы мне все скажете! Все! Я таких, как ты, перевидал. И запомни: предательство не имеет срока давности.

И Афанасьев попытался рывком выхватить из ее рук сумку. Ольга лишь на мгновение опередила его.

— У вас есть доступ к секретным материалам? — спросила она громко. — Покажите мне разрешение разведуправления на мой обыск!

— Тихо, тихо, — примирительно сказал Афанасьев.

И снова, перегнувшись через стол, попытался выхватить сумку.

— Не сметь! — закричала Ольга. — Звоните в разведуправление немедленно!

— Ай-ай! Какие мы грозные! Заждались вас там, наверное. Да я могу тебя на месте расстрелять!

— Не промахнетесь? — спокойно уточнила Ольга. — А меня, между прочим, ждут. И вы за это ответите.

Афанасьев весело рассмеялся.

— Вы же сами пришли ко мне с повинной, — язвительно ответил он и бросился к чемодану.

— Меня привезли сюда насильно, а вы…

— Все! — перебил Афанасьев. — Тебя отведут в камеру. Посидишь, подумаешь. Завтра кричать перестанешь.

И он нажал скрытую от глаз посторонних кнопку на краю стола. Ольга слышала, как кто-то вошел и встал сзади нее.

— Позвоните, пожалуйста, в разведуправление, — попросила она.

Она уже минут пять стояла перед полковником и понимала, что тот, кто находится позади, легко выбьет сумку из ее рук. Одним движением она высыпала ее содержимое на стол.

— Зафиксируйте, что вы все это видели в присутствии вашего подчиненного. Чтобы потом не говорили, что я рассекретила материалы. Это на вашей совести.

В этот момент Оля радовалась только тому факту, что у нее с собой нет денег.

— У меня дипломатический паспорт. Я не имею к вам никакого отношения. И вы это прекрасно знаете, — пыталась урезонить она следователя.

Все было тщетно. Трое суток она провела в камере. Ее вызывали на допросы по ночам. Не давали спать днем. Один раз разрешили выпить стакан воды — солоноватой, абсолютно мерзкой на вкус.

— За вами уже выехали, — сообщил Афанасьев на рассвете четвертого дня. — Видимо, ты много знаешь.

Он бесконечно переходил с «ты» на «вы», что невероятно раздражало Ольгу.

— Но мы еще встретимся. Я тебе обещаю. И…

В дверь постучали.

— За Скоробогатовой приехали, — сообщил чей-то голос.

— Пусть подождут. Так вот. Я буду говорить по-другому.

— Верните мои вещи, — попросила Оля.

— Это пожалуйста. Ничего там не было. Все время лжете.

В сумке не оказалось Лиса.

— Верните игрушку, — так же не повышая голоса, попросила Оля, хотя внутри у нее все задрожало.

— А в ней ничего не было. Зачем таскаешь?

И он бросил на стол растерзанную игрушку.

«Господи, помоги мне! — про себя попросила Оля. — Пусть ему тоже будет когда-нибудь так же больно. Он заслужил».

Она сгребла Лиса в сумку и вышла из кабинета.

— Еще встретимся! — пообещал ей вслед Афанасьев.

И оказался прав.

Снова машина с завешенными окнами. Короткая дорога в гробовой тишине. И кабинет какого-то начальника.

— Представьтесь, — предложил мужчина в штатском, указывая на кресло напротив своего стола.

— Николаева Ольга Николаевна. Оперативный псевдоним «Ландыш».

— С возвращением, Ольга Николаевна. Мы вас совсем потеряли. Вам повезло. В донесениях наших агентов указывалось, что вы были отправлены в Аргентину. Я не ошибаюсь? Ваша пленка — ценнейший материал, и у нас оказалась в нужный момент. У вас будет время все нам подробно описать. Начните с сорок шестого года. Чем занимались. Фамилии. Возможности внедрения к этим фашистским крысам.

— Хорошо.

— Поживете пока у нас. Будем иногда тревожить для бесед. Вопросы?

— Я хотела бы встретиться с Гельмутом или его женой.

— Цель встречи?

— Личная.

— Личное подождет. Не обессудьте. Вы должны пройти проверку. Все остальное — после.

Ольгу разместили в подобии однокомнатной квартиры, которая находилась в здании разведуправления. На кухне — чистота и порядок. Даже печенья не было. Как не было и плиты. В комнате диван, шкаф и два стула. Стол привинчен к стене. Оля вздохнула и принялась чинить игрушку.

Ей надо было обдумать, что писать. Наводку ей дали — у нее было задание, она его выполняла. Надо было продумать все детали. Иначе получится, что она сбежала с фашистом. Непонятно, куда и зачем? Но начинать писать надо было срочно. Чтобы не была видна работа мысли.

«Надо было спросить про родных Густава. Вот первый вопрос, — думала Ольга. — Но тогда надо было спрашивать о Ленхен. А это опасно».

Ольга встряхнулась.

«Неужели меня могут шантажировать собственным ребенком на родине? Не может этого быть».

Оказалось, что писать по-русски очень сложно. То есть она все помнила, но рука нет-нет да и срывалась на немецкий.

«Мне трудно перестроиться. Мне нужно что-то узнать о Ленхен. Здесь она, наверное, Лена, Елена. Как все непросто».

Первым Оле нанес визит немолодой мужчина.

— Вам сейчас трудно, Ольга Николаевна. Это временно. Скоро привыкнете. Это формальность, которую просто надо пережить. Кстати, вам привет от Кентавра. Помните его?

— Олег Михайлович. Как он? — обрадовалась Оля.

— На пенсии. Мы с ним соседи по даче. Я ему по секрету о вас рассказал. Старик порадовался. Помнит вас.

— С ним работала женщина. Немка. Что с ней? — Оля поняла, что эти воспоминания часть проверки. — Она приезжала к нам в Берлин.

— Уехала на родину. И вернулась.

— Удивительная женщина, — улыбнулась Оля, уверенная, что Эльза живет на одной даче с Олегом Михайловичем.

— Да. Согласен. Генерал обещал устроить вам встречу с Гельмутом. Это не возбраняется, но, обычно, на родине нелегалы между собой не общаются.

— У меня есть причина для встречи. Если это неудобно, то, может быть, с Марией?

— Хорошо. Подробно опишите приезд Отто. Что его интересовало. Где вы встретились?

— А где сейчас Отто?

— Это не в моей компетенции, — мужчина улыбнулся.

«Профессионально, — подумала Оля. — Он все знает, но говорить не хочет».

— Я думаю, что если вы меня покажете Гельмуту или Марии, то отпадет часть вопросов. Олег Михайлович помнит меня совсем молодой. А на их глазах…

— Да-да. Вы правы, — и, немного помолчав, добавил: — Есть еще кто-нибудь, кто вас опознает?

— Штерн.

— Кто еще?

— Хозяин магазина ковров. Новый Штерн. Связные. Я имею в виду Рудольфа и его напарника. Роберт…

— Хорошо.

И мужчина ушел.

Несколько дней Ольгу не беспокоили, не считая того, что трижды в день ей приносили еду. Оля писала и черновики смывала водой, потом измельчала и смывала в унитаз. Она стремилась изложить все компактно и ясно, не вызывая вопросов.

Следующим посетителем был сам генерал.

— Как устроились, Ольга Николаевна? — добродушно спросил он.

— Замечательно, благодарю вас, — кротко ответила Оля.

— Много написали?

— Почти все. Тем более что писать почти нечего. К сожалению.

— Не торопитесь. Что вы думаете делать дальше?

— Не знаю. Не представляю, — честно ответила Оля, чьи мысли не распространялись дальше встречи с ребенком.

— Какие языки вы знаете? — продолжал вопросы генерал.

— Немецкий, французский, латиноамериканский испанский, немного английский.

— В вашем личном деле указан только немецкий, — улыбаясь сказал генерал.

— Меня никто не спрашивал, что я знаю еще. Немецкий и французский я знала с детства. Английский тоже, но хуже. Испанский выучила в Аргентине. Говорю и понимаю хорошо, пишу и читаю средне.

— Полагаю, вы сможете работать у нас и дальше. Как вы на это смотрите?

— Буду рада.

— Конечно, после отпуска. А еще надо решить, где вы будете жить. У вас есть предположения?

— Мне необходима встреча с Гельмутом. Только после этого я смогу определиться…

На этом встреча закончилась.

«Неужели что-то случилось с Гельмутом и Марией? Или их снова куда-то отправили? Как же Ленхен?»

Только ночью Ольга поняла, что от нее ждут докладную.

«Они сверят тексты. И только потом позволят нам встретиться».

Только через две недели Оля сдала отчет. Неделю его читали. А потом к ней пришел Гельмут.

— Здравствуй, Моника! Рад тебя видеть. Хотя ты не Моника, конечно, а Ольга.

Оля расплакалась.

— Я счастлива, Гельмут!

— Ты позволишь мне войти? Я Караблин Михаил Аркадьевич.

— Конечно, Михаил Аркадьевич. Я… Как Ленхен?

— С нами. Все, как мы тебе обещали. Мы ее удочерили, иначе было нельзя. Но она знает, что у нее есть ты.

Слезы у Оли текли и текли.

— А как Мария?

— Елена Степановна. Все неплохо.

Оля сделала шаг вперед, и они обнялись.

— Если бы ты знала, как мы тебя ждали. Что мы только не передумали за это время. Нельзя было отпускать тебя тогда. Это была ошибка.

— Кто же мог предвидеть? — прошептала Оля.

— Я мог. Но всегда надеялся на тебя. Когда ты не появилась через месяц, я понял, что он увез тебя. Отто только в пятьдесят третьем смог сообщить нам о тебе. Потом получили твою посылку.

— У вас есть фотография Ленхен?

— Она теперь Лена, Елена. С собой, к сожалению, нет. Скоро увидитесь. Буду просить, чтобы тебя поселили рядом с нами. Это сложно. Мы живем на Пушкинской. Квартирка маленькая, но в центре. После отпуска пойдешь работать в мою группу.

— А когда меня отпустят? — вытирая слезы, спросила Оля.

— Думаю, теперь скоро. Веди себя спокойно.

Они поговорили еще минут двадцать.

— Я сегодня аккуратно расскажу о тебе жене. А Лене — только когда ты будешь рядом. — И добавил, прощаясь: — Генерал оценил, что ты не спросила о дочери. О Лене знают только два человека в управлении.

Еще через неделю Олю отвезли домой. Дом — это комната в коммуналке.

— Ваши соседи — обычные советские люди, — рассказал ей по дороге офицер. — Обживайтесь. Товарищ Караблин с семьей живет этажом ниже. И вам просили передать. Это деньги.

И сопровождающий протянул конверт. Он проводил Ольгу до двери, протянул ключи и ушел.

Ольгина комната была крайней к выходу. Маленькая, неуютная, полупустая. Мысль, что сюда будет приходить Ленхен, сразу преобразила жилье.

«Ничего, — подумала Оля. — Здесь еще будет очень хорошо. Я уверена».

Через час пришел Караблин.

— С новосельем, Оля. Если ты свободна, ждем тебя на обед. Возьми с собой ключи, документы, деньги. Дверь замыкай. Это тебе не Германия.

Оля столько лет ждала встречи с дочерью, а в последний миг дрогнула.

— Как я выгляжу?

— Ты красавица. Пойдем. Елена Степановна борщ сварила. Селедка у нас. Хлеб черный.

У Караблиных была двухкомнатная квартира. В прихожей их встречала Елена Степановна.

— Девочка моя! Наконец-то! — обнимая Олю, сказала она. — Лена в своей комнате. Иди к ней и будем обедать.

Оля тихо постучалась, потом, не дожидаясь ответа, вошла. От волнения она заговорила по-немецки.

— Ленхен, доченька…

— Мама сказала, что моя мама вернулась. Я вас не помню…

— Конечно, нет. Говори мне «ты», пожалуйста. Смотри, что у меня есть.

Оля достала из сумки Пестрого Лиса.

— Ты его помнишь?

— Да. Это моя игрушка. Рыжий Лис скучал без брата, — улыбнулась девочка: высокая, светловолосая, сероглазая, с густыми, как у Густава, бровями.

— А Пестрый Лис очень скучал без тебя. Мы с ним вместе тосковали без тебя.

Девочка стояла посередине комнаты, не решаясь сдвинуться с места.

— Девочки, — позвала Елена Степановна. — Обедать!

И они вместе вышли из комнаты. Неловкие, смущенные.

За столом Оля наслаждалась едой.

— Я уже забыла, как это вкусно, — призналась она.

В этот миг ей показалось, что все ее прошлое заволокло густым туманом, и оно перестало существовать, превратившись в сказку, которую некому даже рассказать.

Лена уже неплохо говорила по-русски.

— Мы рассказываем всем, что раньше жили в Прибалтике. Лена у нас молодец. Она быстро выучила язык. И, представь себе, ходит в обычную школу. С немецким у нас, правда, проблемы. Но мы справимся, — гордо сказала Елена Степановна.

Оля удивленно посмотрела на нее.

— Учительница делает много ошибок, — объяснила девочка. — Мне смешно, а она злится. Папа сказал, что смеяться над взрослыми нельзя.

— Правильно сказал, — вздохнула Оля, вспомнив свой институт. — А кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Раньше я хотела быть, как вы, чтобы найти вас, тебя. А теперь не знаю.

— У тебя еще много времени, детка. Разберешься, — утешил Михаил Аркадьевич.

«Все как раньше, — подумала Оля. — Только не надо бояться. И можно говорить на любом языке. А девочка моя совсем большая».

После обеда Оля немного посидела в комнате дочери.

— Прости, мне надо учить уроки, — неожиданно сказала Лена.

Оля сразу же встала.

— Но ты же завтра придешь ко мне? — голос девочки дрогнул.

— Если ты хочешь. А может быть, ты завтра зайдешь ко мне? Я живу этажом выше, — но заметив смятение на лице дочки, тут же добавила: — Приходите все вместе.

Лена сразу оживилась.

— Скажи, э-э-э, мама, ты русская?

— Да. И отец твой тоже. А значит, и ты.

Оля знала, почему этот вопрос волнует девочку. Все, что смог рассказать ребенку Гельмут, а Ольга продолжала про себя называть его именно так, требовало подтверждения. А его не было, и быть не могло.

— Ленхен, — спросила Оля по-немецки. — На каком языке ты думаешь?

— На немецком. И сны на нем вижу. Мама Лена часто говорит со мной на нем. И на французском.

— Я понимаю. Мне тоже трудно перестроиться. Но тебе сложнее. Ты с детства говоришь на чужом языке. И не надо его забывать.

— Папа так же говорит. А он и не забывается…

— Учи уроки, Леночка, — снова перешла на русский Оля. — Мы еще поговорим с тобой.

И Ольга осторожно прикоснулась к кисти дочери, отчего тоненькие пальчики девочки едва заметно вздрогнули.

— Я зайду к тебе через час, — прошептала Елена Степановна. — Мы с тобой чаю попьем. С соседями познакомимся.

Ольга, как прежде, покивала головой.

Елена Степановна пришла с большим куском пирога.

— Пойдем на кухню, Оля.

В сравнительно большом помещении размещались газовая плита и четыре столика: два между раковиной и плитой, один у окна, и полка-стол у стены возле двери.

Возле окна обедали три человека.

— Здравствуйте! — громко сказала Елена Степановна. — Вот ваша новая соседка. Зовут Ольга Николаевна. Где ее конфорка?

Все трое молча уставились на вошедших.

— Да вот та, что возле раковины сзади. Уж так у нас заведено. У нас две передних, у бабы Маши — одна сзади, а у дяди Пети и новенькой — получается вот та.

— А что ж так-то получается? — ласково спросила Елена Степановна. — Не по-людски. У вас две, у них одна на двоих?

— Так нас четверо. Баба Маша весь день у плиты крутится. А стол — вот та полочка. И завтра ее очередь убирать. Мне одной надоело.

— А что одной-то? Баба Маша старенькая? — по-прежнему ласково спрашивала Елена Степановна.

— Да уж не молоденькая. А дядя Петр — мужик, что с него взять. Он моему — магарыч, я за него уберу.

— Тогда вы завтра генеральную уборку сделайте, пожалуйста. А уж потом Ольга Николаевна будет в очередь убирать.

Уже в комнате Елена Степановна дала волю чувствам.

— Это они тебя на испуг брали. Не бойся. Я разберусь. Стирать тебе будет трудно. Рядом, правда, прачечная есть. Покажи, что ты из одежды привезла.

Оля открыла шкаф.

— Никуда не годится. Впереди зима. И советские люди так не ходят. Давай договоримся, я завтра Леночку провожу, и мы с тобой пойдем по магазинам.

Они долго говорили о Лене, о том, что ребенку пришлось пережить.

— Спасибо, что не бросили ее. Я только об этом и молилась.

— И в мыслях не было. Что ты!

Елена Степановна задумалась.

— Трудно было ей объяснить, что она русская, что мы разведчики… она нам верит, конечно. Но, видишь, у тебя на всякий случай уточнила.

Оля подумала, что Лена, вероятно, боится, что это они здесь разведчики, здесь и сейчас.

— Несколько месяцев учили русский. Сказки читали. В пионеры Лену в нашем Управлении принимали. Купили галстук, и генерал лично повязал. В школе пока ни с кем не дружит. И с немецким просто катастрофа. Не смейся. Михаил Аркадьевич уже два раза к директору ходил.

— Елена Степановна, объясните Леночке, что я не заберу ее от вас.

— Не заберешь. Она это понимает. Но мы с мужем счастливы, что ты вернулась. Мы ведь уже немолоды. А Леночка совсем ребенок. Все встанет на свои места. Нужно время.

Целую неделю женщины ходили по магазинам, пытаясь составить Оле гардероб, да и научить ее элементарным вещам.

— Мама Оля теперь похожа на моих учительниц, — сообщила Лена, разглядывая новые вещи.

И было непонятно, нравится ей это или нет.

— Теперь можно смело выходить к людям, — радовалась Елена Степановна.

Однажды вечером за ужином в доме Караблиных Михаил Аркадьевич сообщил новость:

— В сорок первом, Оля, тебя призвали в армию. Ты у нас офицер. Командование сочло необходимым отправить тебя в вуз. Сошлись на институте военных переводчиков.

— Это ты им предложил? — спросила Елена Степановна, видя, как удивилась Оля.

— Да. Ты права. Понимаете, сегодня мало просто знать языки, иметь опыт работы. Нужен диплом о высшем образовании. Иначе никакого будущего у тебя, Оля, не будет. В смысле работы. Так что завтра поедем сдавать экзамены. Сдашь немецкий. Примут на последний курс. Твоя задача — выучить научный коммунизм и уставы.

— А…

— Примут нас завтра неохотно. Но таких, как ты, я имею в виду по возрасту, у них сейчас немало. Партия дала отмашку — всех выучить. Вот мы и пойдем претворять в жизнь решения КПСС. Кстати, в партию тоже надо вступить.

Оля так разволновалась, что не спала всю ночь.

В институте ей устроили настоящую проверку.

— Товарищ Николаева, поймите нас правильно. Ваши заслуги — еще не повод…

— Тогда начинайте экзамен, — прервал начальника Михаил Аркадьевич. — А там видно будет.

Оле предложили прочитать текст, пересказать его своими словами, написать краткое содержание.

— Что скажете? — обратился начальник к немолодой женщине, которая принимала экзамен.

— Ничего, — спокойно ответила та. — В конце года выпишем диплом. Пусть сдаст ваши уставы и философию. Ольга Николаевна — носительница языка. Я бы хотела, чтобы она пару раз зашла к нам на занятия. Пусть офицеры поймут, к чему надо стремиться.

Оля честно посещала все занятия по языку, где ее старательно избегали спрашивать, пока молодой человек за соседней партой не возмутился.

— Что ж, — грустно согласилась преподавательница. — Задайте товарищу Ольге какой-нибудь вопрос.

Парень спросил об особенностях Восточной Германии. Оля подробно описала природу, дворцы, чистоту на улицах, нравы простых немцев. В классе стояла тишина.

— У кого-нибудь есть вопросы? — улыбаясь, спросила «немка». — А кто может пересказать услышанное?

Оле посоветовали уделять больше времени политическим дисциплинам.

Через несколько месяцев Оля оценила правоту решения Караблина. Она стала лучше говорить на родном языке, начала осваивать «местные» обычаи и главное — она перестала бояться общения с соотечественниками. Кроме того, подготовка к экзаменам по истории партии, философии и научному коммунизму открыли ей глаза на многое происходящее в стране.

«Мир вокруг меня изменился, — думала она, читая тексты очередных пленумов. — Жизнь нигде не стояла на месте».

Дочке нравилась мама-ученица. Они вдвоем ходили иногда гулять. И однажды девочка поделилась сокровенным.

— Знаешь, у мамы Лены и папы пропал ребенок. Когда мы вернулись, папа уже знал, и мама очень плакала. Я слышала, как она кричала ночью: «Они же обещали!» Так что я у них одна. Ты не обижайся, но я останусь с ними.

— Я и не обижаюсь, Леночка. Я все понимаю. Я вот и не знала, что у них был ребенок.

— Это секрет. Не проговорись, пожалуйста, — строго попросила Лена.

— Девочка моя, мы перед Михаилом Аркадьевичем и Еленой Степановной в таком долгу, что у меня и в мыслях нет забрать тебя. Просто теперь они смогут поехать в отпуск, например. Или в гости сходить, в театр. Понимаешь?

Оля говорила эти слова и чувствовала, что не могло быть иначе.

«Одиннадцать лет разлуки, это не пять дней, не месяц. Это большая жизнь. Когда-нибудь Лена потянется ко мне. Но не сейчас».

И сердце ее при этом не сжималось от боли, потому что ее Ленхен была рядом. В памяти матери она так и осталась крошкой. А в воспоминаниях дочери жил только Лис.

В марте пятьдесят восьмого Ольгу вызвали в Управление. Знакомый генерал принял ее у себя в кабинете, разогнав всех из приемной.

— Вас хвалят в институте. Начальник позовет вас к себе на службу. Имейте в виду — это невозможно. Вы служите у нас.

Оля благодарно улыбнулась.

— Как вы знаете, после войны появилось новое государство — Израиль. У них есть своя разведка — МОССАД. Ее представители давно подобрались к Аргентине. Но ваш опыт бесценен. Я бы хотел, чтобы вы побеседовали с их представителями. Ответили на их вопросы. Но! Если у вас есть конкретные планы, то поделитесь ими вначале с нами. В конце концов, вы советский офицер. Помочь — это одно. А остальное — дело каждой разведки.

— Я понимаю.

— Так как? Есть планы? — улыбнулся генерал.

— Да. И вполне осуществимые. На мой взгляд, — четко сказала Оля.

— Поделитесь с Караблиным. Если он сочтет необходимым, обсудим вместе. У меня все. Вас проводят.

Мужчины из Израиля прекрасно говорили по-русски.

— Я из Белоруссии, он из Польши, — сообщили они Оле. — Нарисуйте план города, где вы жили.

— Итак, — начала Оля. — Вилла Генерал Белграно…

До вечера, дважды прерываясь на еду, она рисовала и рассказывала, где и кто живет, привычки, приметы и прочее.

На прощание безымянный мужчина из Белоруссии сказал, что «если дело выгорит, Ольгу наградят».

— Счастье, что вы остались живы, коллега. Русским повезло. Но… Будьте осторожны. Не высовывайтесь.

— Я выполнила свой долг антифашиста, — скромно ответила Оля. — Хочу еще раз напомнить. Там все друг друга знают. И опасны все. Особенно бендеровцы. Они ни перед чем не остановятся, поверьте.

Мужчины снисходительно улыбнулись.

А дома Олю ждал Караблин.

— Выкладывай свой план. Я почему-то обо всем узнаю последним.

— Позже, — попросила Елена Степановна, едва заметно указывая на Лену.

План Ольги был прост.

— У Генриха есть сын. Живет в Баварии. Увлечен лошадьми и марками. У меня с собой был пакет марок, но все исчезло. На некоторых стоял штамп нашего города. То есть печать почты…

— Ты хочешь, чтобы сын навестил отца? — сразу понял Михаил Аркадьевич.

— Да. Но с сыном должна приехать красивая, породистая, умная девушка. С безупречными манерами. И она подтолкнет молодого барона поехать в Аргентину, где он «догадается», что перед ним его отец. А дальше — все, что хотите. Генрих уязвим именно в этом. Кроме того, у половины этих сволочей дома остались семьи. Этот улей можно хорошо разворошить. Одного-двух пропустить, и захлопнуть мышеловку.

— Марки твои мы найдем. Откуда их надо отправить?

— Из Швейцарии или Германии. Там были марки с частью конвертов, на которых был указан точный адрес дома Генриха. Он там, кстати, официально Густав. Сын, по идее, сперва должен написать письмо и поблагодарить за неожиданный подарок. Дальше — дело девушки.

— Все гениальное — просто, — подтвердил Михаил Аркадьевич. — Что тебя смущает? И почему до сих пор молчала?

— Полковник Афанасьев отбил охоту говорить. Если честно. И еще. Я ведь пропала. Нужны какие-то объяснения.

— Полковники из этих органов умеют многое, — задумчиво сказал Караблин. — А вот то, что ты пропала, действительно требует разъяснений. Я подумаю. Но план хороший. Даже очень. Плохо, что опять девушка туда поедет. Мужчина точно не подойдет. Молодец, Оля! Генерал обрадуется.

В одно из воскресений, когда Лена с классом отправилась собирать макулатуру, Елена Степановна зашла к Оле в гости.

— Мы с Михаилом Аркадьевичем думаем, что тебе надо восстановить свои материнские права. Я имею в виду метрику Леночки.

Оля задумалась. Нельзя сказать, что эта мысль не приходила ей в голову, но… были «но» в этом вопросе.

— Ты человек деликатный, мы это очень ценим. Но интересы Леночки — превыше всего. Есть несколько вариантов. Ты подумай. Мы посоветуемся все вместе. И решим. Хорошо?

Оле было над чем подумать.

«Давать Леночке чужую фамилию… Я ничего не знаю о своих родителях. Это неправильно».

Через несколько дней сомнений Оля решилась.

— Михаил Аркадьевич, вы мое личное дело видели? — спросила она у Караблина, оставшись с ним наедине.

— Видел. Когда в него укладывали мою записку о тебе. А что?

— Я не хочу никого подвести…

— А можешь? — усмехнулся Караблин.

— Увы. Понимаете, в моем деле записано, что я дочь командира Красной армии, воспитывалась у дяди. Так вот он был мне таким же дядей, как и вы.

— Интересно. А отец?

— Родителей почти не помню. Куда они исчезли, мне не сказали, или не могли.

— Репрессированы? — внешне очень спокойно отреагировал Караблин.

— Нет. Точно, нет. Что-то другое. Я хотела сама запросить свое дело, но потом поняла, что можно проще узнать. Помните, к нам в Берлин приезжала гостья из Москвы? Она сказала, что семья Отто эвакуирована, а мой дядя погиб. Но что он передал информацию обо мне.

— Оля, прости, это невозможно.

— Эльза работала вместе с Кентавром, Олегом Михайловичем. Мне от него уже передавали привет. Он меня курировал в Москве.

— И послал понюхать воздух Европы. Помню.

— Это был Дербент. Олег Михайлович был до него. Может быть, он вспомнит, что было в письме дяди? Потому что… Я хочу, чтоб это не навредило вам и Леночке, и…

— Я уже понял. Давай так. Я узнаю про Олега Михайловича. И попробую у него спросить. Но, по существующему правилу, он обязан будет доложить о нашем разговоре командованию.

— Тогда, может, я сама?

— Тебе он может и не рассказать. Дай мне время.

Оля с облегчением вздохнула. Она могла многое рассказать Караблину, но все детали, указывающие на то, что ее родители были где-то рядом с ней, могли перечеркнуть его желание ей помочь.

«Господи! Я хочу узнать хотя бы свою фамилию. Но, пожалуйста, пусть я навсегда останусь без рода и племени, только бы не навредить Леночке».

Михаил Аркадьевич молчал, и Оля успокоилась.

«Значит, — думала она. — Не счел нужным. Ему виднее».

А еще через две недели, когда Оля шла утром в институт, ее догнал Караблин.

— Занятия твои подождут, — сообщил он. — Прогуляемся?

Они пошли по бульвару.

— Мы куда идем? — рискнула спросить Оля шагов через двадцать.

— В Управление. Никогда не думал, что ты до такой степени скрытная, осторожная. Мне казалось, я тебя хорошо знаю.

Оля от неожиданности даже остановилась.

— Вы о чем?

— Что ты помнишь о своем детстве, Оля? Как тебя звали дома?

— Ляля. Родители так звали. Потом я стала Олей.

— Ты дочку в честь матери назвала?

— Да. А как звали отца, я не помню. Бабушка говорила: «Сынок».

— С кем ты жила, когда родители уехали?

— С бабушкой и гувернанткой. Я с рождения говорила на немецком и французском. Меня только Эльза сразу разоблачила, но не выдала. — Оля начала рассказывать и поняла, что не может остановиться. — Жили в поселке. Бабушке и гувернантке поменяли имена. Фрау Матильда изображала глухонемую. Бабушка шила. Денег не хватало. Иногда приезжал «дядя Николай». Всегда повторял одно и тоже: «Если бы что узнал, сразу бы рассказал». Потом умерла Матильда. А потом заболела бабушка… Я себя выдала на немецком в институте. Случайно. Преподавательница начала издеваться, я рот и открыла. Дальше вы все сами знаете.

— Не все, — настаивал Михаил Аркадьевич.

— Вы правы. Бабушка назвала мне номер ячейки в банке. Она думала, что родители оставят мне записку. Ни строчки. Я несколько раз брала там деньги. Думала — заметят. В конце войны хотела оставить записку или письмо…

— Почему не оставила?

— Не успела. Вы что-то узнали, Михаил Аркадьевич?

— В отделе кадров Управления тебе покажут твои документы. А я тебя вот здесь на скамейке подожду. Пропуск я тебе заказал.

Михаил Аркадьевич курил редко. Но сегодня он нарушил свое правило. Сегодня был особый день.

К просьбе Ольги он отнесся с пониманием, сразу решив, что если «откопает» что-то плохое, то Леночку оставит на своей фамилии. Ольгу пришлось бы аккуратно забрать из Управления. Работу бы он ей нашел.

На Олега Михайловича ему выйти не удалось. Затребовать у начальства личное дело было бы ошибкой. Помог случай.

— Смотри как вышагивает, — услышал он в коридоре Управления, где бывал нечасто и всегда накоротке.

— Да, как конь топает. Недаром же он Кентавр, — ответил другой голос.

Караблин присмотрелся. Впереди шел крепкий мужчина, чья походка действительно напоминала поступь коня-тяжеловеса.

— Была не была!

И Михаил Аркадьевич догнал мужчину. Они не были знакомы.

— Караблин, — представился Михаил Аркадьевич. — А вы, Олег Михайлович, были куратором Ландыша?

— Так точно. Отправили девчонку на три недели в Европу, вернулась через восемнадцать лет. Такую агентурную сеть раскрыла…

— Да. Я в курсе. Мы тут с ней общались. Ей сказали, что на нее какие-то документы пришли. Вы что-нибудь знаете?

Мужчина провел рукой по седым волосам.

— Как же. Читал. Да вы сами можете запросить дело. Там… все в порядке.

И он быстро зашагал от Караблина.

На следующий день, убедившись, что Кентавр содержание их разговора по инстанции не передал, Михаил Аркадьевич запросил в отделе кадров Олино личное дело. Ему не отказали.

Дежурный офицер проводил Олю в какой-то кабинет.

— Проходите, Ольга Николаевна. А Михаил Аркадьевич не с вами?

— Он меня на бульваре ждет, — почти весело сообщила Оля.

— Ваше личное дело, сами понимаете, в руки дать вам не могу. А вот некоторые документы, пожалуйста.

И мужчина положил перед ней серую папку. Ольга развязала грязные тесемки, которые когда-то, наверное, были белыми, и начала читать.

— Петров! — услышала она. — Ты Караблина знаешь?

— Который вчера был?

— Да. Сходи за ним. Он на бульваре ждет. Подожди. У нас вода в графине чистая?

— Ну…

— Ладно. Иди.

Больше Оля ничего не слышала. Она только видела буквы, пытаясь понять смысл слов, в которые они складывались.

«В связи с отправкой на фронт считаю необходимым передать документы на семью Караблина М.А., 1893 года рождения. Список документов…»

Это Оля пропустила. На следующем листке было напечатано: «Караблин М.А. отправлен в спецкомандировку в 1920 году, проживал (почти стерто). Вместе с ним проживали: жена Караблина Елена Степановна, 1896 г.р., мать, сестра и дочь. В 1925 году вместе с женой отбыли в командировку (зачеркнуто).

Мать — Нина Феликсовна изменено на Николаеву Марию Игнатьевну;

Сестра — Матильда Аркадьевна на Матрену Ивановну;

Дочь — Караблина Ольга Михайловна, 1920 г.р., на Николаеву Ольгу Николаевну, 1919 г.р.

Начальник разведки ДВО Н. Николаев».

И приписка от руки: «Прошу передать Николаевой/Караблиной Ольге при необходимости. Н. Николаев».

До Ольги долго не доходил смысл прочитанного. За это время ее успели напоить водой, пока подоспевший Михаил Аркадьевич растирал ее похолодевшие руки.

Как они добрались домой, Оля не помнила. Очнулась она только ночью от яркого света, который бил ей прямо в лицо, и от шепота дочери:

— Мамочка, просыпайся. Пожалуйста. Маме Лене уже третий раз не могут в вену попасть. А тебе ватку дали понюхать, и ты зашевелилась. Проснись, пожалуйста!

И тогда Оля, собрав последние силы, крикнула (на самом деле тихо сказала): «Мама!»

И Елена Степановна открыла глаза.

Сноски

1

Немецкая пословица «Die Narbe bleibt, wenn auch die Wunde heilt».

2

Гость, как рыба, свежим остается недолго (нем.).

3

Довольный гость ни для кого не обуза (нем.).

4

Будь что будет (нем.).

5

Лиха беда начало (нем.).

6

Внимание! (нем.)

7

Отсутствие ответа — тоже ответ (нем.).

8

Немецкая пословица «Wenn du einen Freund braucht, Kaufe dir einen Hund».

9

Немецкая пословица «Ordnung ist halbe Leben».

10

Уже много дней подряд

Я влюблен в Розамунду,

Я думаю каждый час,

Она должна узнать об этом (нем).

11

Я понимаю (нем.).

12

Немецкая пословица «Armut ist furs Podagra gut».

13

Начало немецкой пословицы «Wenn das Wörtchen “wenn” nicht wär’, wär’ mein Vater Millionär» («Если бы не было слова “если”, то мой отец был бы миллионером»).

14

Немецкая пословица «Liebe duldet keinen Zwang».

15

Немецкая пословица «Jedes Land hat seinen Tand».

16

Немецкая пословица «Mitgegangen, mitgefangen, mitgehangen».

Content

Вера Нечаева
Оперативный псевдоним «Ландыш»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Сноски