Люси Делап

Феминизмы. Всемирная история

Переводчик Илья Кригер

Научный редактор Элла Россман

Редактор Лев Данилкин

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректоры З. Скобелкина, О. Петрова

Компьютерная верстка А. Ларионов

Original English language edition first published by Penguin Books Ltd, London

© Lucy Delap, 2020

The author has asserted his moral rights

All rights reserved

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2024

* * *

Введение

В январе 1886 года жительница английской колонии Золотой Берег (нынешняя Гана) прислала в открытую годом ранее местную газету Western Echo провокационное письмо:

На наш, африканских дам, счет не только жестоко ошибаются, но и сделали из нас игрушку для всякого белого чиновника, являющегося к нам на Берег… Такие люди нас жестоко оскорбляли и, поскольку мы в ответ промолчали, продолжают безнаказанно оскорблять… У нас хоть лица не белые и не ангельские, мы способны встать на ту же высокую ступень культурного развития, что любая белая дама[1].

Письмо — красноречивое свидетельство того, что автор переживает из-за грубого обращения со стороны колонистов-европейцев, их недостаточного уважения к ее культуре, оскорблений и безнаказанности колониальных властей по отношению к женщинам. Автор не только испытывает гнев. Она издевательски называет власть белых мужчин Just Ass — «херовой» — вместо Justice, «справедливой». Ее имя не сохранилось, но ее желание говорить от имени всех африканских женщин привлекает внимание к воображаемому сообществу африканок. Прямота и осведомленность автора — следствие таких, например, факторов, как уже весьма продолжительное на тот момент существование на Золотом Берегу газет, принадлежавших африканцам, и мировой масштаб женских движений того времени.

1886-й был годом активной колониальной экспансии. Крупнейшие европейские державы наперегонки захватывали земли в Африке и Азии. Это породило жестокий мировой порядок, в рамках которого расовая иерархия и нормы сексуальности стали контролироваться строже; в следующем веке этому порядку бросили вызов радикалы, националисты и антиколониалисты. В то же время на всем земном шаре переживало расцвет женское образование, расширялся доступ (или даже принуждение) женщин к трудоустройству, а распространение велосипедов принесло новую свободу и новые страхи, воплощенные в образе оседлавшей велосипед «новой женщины» в блумере — реформированном женском костюме. Это позволяет нам полнее рассказать о глубоких переменах в осмыслении женщинами своего тела и жизни. Наш рассказ охватывает 250 лет попыток (и до, и после 1886 года) политизировать гендерную несправедливость.

На всех, кто боролся с несправедливостью по отношению к женщинам, серьезно влияли конкретные исторические условия. «Феминистками», «женщинами», «леди», «сестрами» они могли называть себя лишь временно. Их убеждения во многом определялись классовой, кастовой, этнической, религиозной принадлежностью, гражданством, сексуальностью, возрастом. Самоназвание «феминистка» у всех у них — не что-то само собой разумеющееся, оно скрывает очень разные идеи. Кроме того, нельзя называть феминизмом деятельность тех женщин и мужчин, которые не признавали его или прямо его отвергали. Феминизм — удачная отправная точка на пути к лучшему осознанию того факта, что борцы за «права женщин», за «новую женщину», «пробуждение» женщин или их «освобождение» могут иметь общие интересы и тактику. Но я расскажу и о рамках феминизма, его слабых местах и умолчаниях, специфике и сложностях. Даже концепция «женщин» (или, как в XIX веке нередко говорили, женщины) оказалась противоречивой, а понятие гендера (социокультурной организации биологического пола) стало общепринятым лишь в конце XX века. В своей книге я покажу, какое отношение феминистки и активистки имеют к национализму, различным вероучениям, империализму, утопизму и расизму. Моя цель — вдохновить феминисток, продемонстрировать, как возникают неожиданные связи и переклички между поколениями активистов и эпохами. Однако вдохновение следует соотносить с другой историей, полной конфликтов и противоречий. Феминистские коалиции издавна наталкивались на определенные ограничения, а критическое отношение феминисток к прошлому не всегда легко сообразуется с их нынешними попытками привлечь внимание к гендерной несправедливости, чтобы истребить ее.

Феминизм стремится к созданию союза, который объединил бы более половины человечества. Возможно, история не знает движения столь же амбициозного. Но чего именно хотят феминистки? Все они разделяют тот взгляд, согласно которому быть женщиной означает находиться в неблагоприятном по сравнению с мужчинами положении, а также что с этим положением можно бороться. Однако вытекающие из этого тезиса политические требования сильно различались в зависимости от эпохи и носили множество имен. Феминизм наиболее понятен как многослойный, внутренне противоречивый комплекс действий, проблем и требований, формулирование которых началось в XVIII веке или даже ранее. С течением времени запросы менялись. Столетие назад английская социалистка и феминистка Этель Сноуден назвала феминизм программой обретения чистоты мужчин и женщин посредством усмирения «инстинктивных женских сил, что должно поспособствовать защите расы». Феминистки XXI века едва ли согласятся с подобного рода риторикой, да и неизвестная жительница Золотого Берега выступила бы против расовой политики Сноуден. И все же споры о феминизме, если посмотреть сквозь призму жалоб современных феминисток, обретают удивительную актуальность и историческую глубину. Так, требование Сноуден равного с мужчинами права служить в вооруженных силах резонирует с сегодняшней трудной борьбой женщин за право участвовать в военных операциях.

Феминистками руководило желание устранить страшную ситуацию, когда женщины не осуществляют контроль за собственным телом, обусловливающую сексуальное насилие и домогательства, нежелательную беременность и постоянное давление мужского взгляда. Они привлекли внимание к бедности женщин, к тому, что их не подпускают к более безопасной и лучше оплачиваемой работе, к их уязвимости в условиях брака или материнства, к их неграмотности. Феминистки указали на подлинную цену отсутствия у женщин законных прав на опеку над своими детьми, принудительного труда, лишения медицинской помощи и прав на землю, беззащитности в условиях войны, оккупации и голода. Ущерб и причиненные гендерным неравенством человеческие страдания неисчислимы. Но феминистская деятельность бывала творческой и вдохновляющей. Активистки создавали союзы и мобилизовывали людей ради перемен. Идеи и мечты воплощались в кампании, акции протеста. Люди находили надежду и справедливость, обретали стойкость.

Часто утверждают, что феминизм как политическое движение достиг своих целей, — но он возвращается с новой силой, когда новое поколение женщин яростно заявляет о своих проблемах. Нынешних активисток глубоко интересует это неоднозначное «слово на „ф“» (F-word). При этом многие не знают точно, какое отношение их деятельность имеет к истории феминизма. Одни признают авторитет таких «праматерей», как Консепсьон Ареналь, Мэри Уолстонкрафт и Фунмилайо Рэнсем-Кути. Другие отвергают опыт прошлого и настаивают на уникальности «своего собственного» феминизма. Двойственное отношение к содержанию феминизма в истории и к самому этому понятию не должно удивлять. Схема из нескольких волн оказалась бесполезной при попытках понять суть проблем истории феминизма. Разговор о четырех волнах феминизма или о таких его разновидностях, как «новый феминизм» или riot grrrl, не всегда адекватно отображает женский опыт. К тому же для многих женщин активизм настолько связан с деятельностью других движений — социалистического, националистического, антиколониального, что сам термин «феминизм» отвергается как слишком спорный, чересчур «евроамериканский», излишне «белый», слишком «буржуазный».

Ниже приводятся известные истории о воинственных суфражистках и их выступлениях, сопровождавшихся битьем стекол, о прославлении радикальными феминистками власти женщин и солидарности. Но я не считаю, что феминизм одинаков всегда и везде. Сквозная тема этой книги — это еще и главный парадокс феминизма: будучи движением, он борется за то, чтобы женщины получили доступ ко всем сферам общественно-политической жизни, и требует радикального преобразования исключающих структур. Однако у феминизма имеются и собственные формы маргинализации, у феминисток не получается охватить всех без исключения женщин. Нередко темнокожие женщины, женщины из рабочего класса, лесбиянки, транс- и бисексуалки, инвалиды, женщины «незападного происхождения» и нехристианки исключаются из «гегемонного феминизма»[2] (выражение Челы Сандовал). Рассмотренный ниже феминизм, несмотря на его запутанное происхождение, нередко ассоциируется с западной моделью свободы женщины. К голосам тех, кто имел иные корни или преследовал иные цели, не всегда прислушивались, и деятельность феминисток не всегда отвечала их потребностям. Как правило, архивные материалы (если они вообще отражают историю феминизма) излагают версию тех феминисток, которые обладали привилегиями и большим влиянием. Адель Мурдоло заметила: «В архиве феминизма очень мало документов, действительно показывающих конфликтную суть движения, неоднородного в расовом и этническом отношении»[3].

Иногда считается, что феминистки уже победили — в момент предоставления женщинам избирательного права или же когда первые женщины получили право заниматься врачебной практикой, осуществлять опеку над детьми и водить машину. В 1990-х годах много рассуждали о «постфеминистском мире», где к услугам женщин оказались политическая власть, экономические возможности и культурные богатства. Однако уверенность в том, что феминизм выполнил свою задачу, существенно снизилась в последнее десятилетие, отмеченное экономическими трудностями, жестокими войнами и подъемом авторитаризма. В 2013 году видная нигерийская писательница Чимаманда Нгози Адичи, выступая на форуме TED Talks, заявила: «Мы все должны быть феминистками». Эти ее слова использовала в песне «Flawless» поп-идол Бейонсе (в 2013 году на ее концертах на задник сцены проецировали огромное слово «FEMINIST»). В Швеции текст речи «Мы все должны быть феминистками» вскоре после его публикации стали раздавать всем шестнадцатилетним. При этом в нынешних политических спорах преобладает антифеминистская и женоненавистническая риторика. В 2016 году Хиллари Клинтон, чью внешность много и жестко критиковали, проиграла президентские выборы в США. Она и другие политики-женщины подверглись оскорблениям со стороны Дональда Трампа (при этом о Карли Фиорина из своей же, Республиканской, партии он высказался так: «Посмотрите на это лицо!» и «Кто-нибудь проголосует за такое?»). Высказывания Трампа в начале 2017 года вывели миллионы женщин планеты из себя — и на улицу. После хвастовства Трампа, «хватавшего их [женщин] за киску», родился лозунг «Киска показывает когти» (pussy grabs back). Теперь на маршах и акциях протеста во всем мире можно увидеть розовую шапку с кошачьими ушами (pussy hat), напоминающую красный колпак, или колпак свободы, времен Великой Французской революции. В том же 2017 году редакция солидного американского словаря Merriam-Webster объявила, что самым популярным запросом на его сайте стал «феминизм». Согласно всемирному опросу, лишь в Японии большинство респондентов не согласились с утверждением: «Я одобряю и поддерживаю равные возможности для женщин. Я не только думаю об этих вещах, но заявляю об этом во всеуслышание и выступаю за то, чтобы участь женской части населения моей страны изменилась»[4]. С учетом этих общественно-политических тенденций разговоры о постфеминизме кажутся неубедительными.

Появившийся в конце XIX века термин «феминизм» всегда вызывал споры. Американская юмористическая газета, заявившая, что феминизм — «новое имя волокитства», изобразила мужчину, оказывающего женщине нежелательные знаки внимания: «Мадемуазель! Не обращайте внимания — я феминист»[5]. Потребовалось некоторое время для того, чтобы слово приобрело более устойчивое значение — «тот, кто выступает против несправедливого отношения к женщинам». Ребекка Уэст, начавшая в 1911 году (ей было тогда двадцать лет) писать для феминистского журнала Freewoman, говорила, что ее называют феминисткой «всякий раз, когда я выражаю чувства, отличающие меня от коврика для вытирания ног». Тем не менее она (из-за опасения опозорить семью) печаталась под псевдонимом.

Не только женщин воодушевляли идеи равноправия, гендерная справедливость и перспектива иной жизни. На страницах этой книги мы встретимся с мужчинами, отстаивавшими права женщин, видевшими в успехе феминизма пользу для всех и нередко глубоко вовлеченными в борьбу. Сам термин «феминистский» вошел в употребление в конце XIX века, сменив идею женского движения более открытой, доступной для обоих полов самоидентификацией. В 1906 году в Париже месье Лежандр прервал встречу Международного совета женщин, заявив, что на ближайших местных выборах он станет кандидатом от феминисток. Делегаток это не впечатлило, и, по словам репортеров, Лежандра «безжалостно изгнали» из исключительно женского собрания[6]. В XX веке он был не единственным мужчиной, искавшим на выборах поддержки у феминисток. Джордж Лэнсбери (впоследствии возглавлявший Лейбористскую партию) в 1906 году выставил свою кандидатуру с программой, предусматривавшей предоставление женщинам избирательного права, от Мидлсбро, а в 1913 году — от округа Боу и Бромли. Лэнсбери, которого оппоненты заподозрили в желании ввести женщин в правительство, в обоих случаях проиграл, но своим убеждениям не изменил. В 1913 году он, поддерживая суфражисток, попал в тюрьму за подстрекательство к насилию и присоединился к голодовке, к которой часто прибегали в знак протеста женщины-заключенные. В эпоху, более близкую к нашей, активисты изготавливали футболки (в том числе мужских размеров) с надписью: «Так выглядит феминист(ка)». Этот лозунг в 2016 году подхватил бывший президент США Барак Обама. Но многие мужчины до сих пор относятся к профеминистской позиции с недоверием.

Для некоторых женщин и мужчин феминизм оказался революционным, скандальным, меняющим жизнь способом смотреть на мир. У других феминизм вызвал слепое отрицание, иронию и сомнения. Неимущие женщины, требующие социальной защиты, темнокожие женщины, протестующие против полицейского насилия и неприемлемых условий проживания, профсоюзные активистки из низов, добивающиеся равной оплаты и безопасных условий труда, мужчины из профеминистских групп часто выбирали другие названия: «антисексист», «вуменист», «активный участник борьбы за социальную справедливость» и так далее. Активисток, предпочитавших называться иначе, не следует относить к «феминисткам». Но их мотивы и причины, в силу которых они избегали называться именно так, важны для историков феминизма, и, описывая этапы борьбы с гендерной несправедливостью, нужно учитывать и таких деятелей[7].

Время феминизма

Феминизм обнаруживают даже в далеком прошлом — с переменным успехом, но тем не менее. Феминистками пытались объявить средневековую писательницу Кристину Пизанскую или даже Гипатию, философа из древней Александрии. Конечно, упомянутые нами исторические фигуры не мыслили в категориях феминизма, и неверно судить о них с наших идеологических позиций. Вместо этого стоит задаться вопросом: что они думали о мужчинах и женщинах, каких представлений придерживались? Деление человечества на два пола нельзя принимать как само собой разумеющееся. Относительно некоторых частей света неясно, существовало ли там четкое понятие женщины. Специалисты по китайской истории считают, что категория «женщины» (fùnǚ) — сравнительно позднее изобретение и прямо относится к семейному статусу и семейной роли. В цинском Китае женщины во многих случаях делились на «супруг» и «куртизанок», и это было очень серьезное различие. То же можно сказать об имеющем классовый характер делении на просто «женщин» и «леди» в Англии XIX века.

В силу местной специфики требования перемен в мире оформлялись очень по-разному. Там, где они звучали, феминистки выступали от лица различных организаций и на разные лады. Термины «женское движение» и «женский вопрос» относятся к Европе, Северной Америке и Южной Америке XIX века. В начале XX века в странах Ближнего и Среднего Востока и Северной Африки много спорили о «пробуждении женщин». В других местах в тот период предпочитали говорить о «новой женщине» — символе новых экономических и культурных возможностей для женщин. Китайские радикалы самыми разными способами требовали прав для женщины (fùnüjié) и гендерного равенства (nánnǚ píngděng). Феминизм нелегко вписать в такого рода ландшафт, и его историки должны действовать осмотрительно, чтобы не упустить из виду нюансы локальных способов борьбы и активистских практик. Но было бы ошибкой рассматривать эти дискуссии и движения сугубо по отдельности, ведь их основные идеи нередко совпадали или же они черпали вдохновение друг у друга. Мы можем наметить сложные пути глобальной дискуссии об отношении гендера и власти и одновременно признать феминизм явлением, обусловленным историческим контекстом.

Хотя «феминизм» определяют очень по-разному, в начале XX века этот термин приняли во всем мире. Он может относиться к правам женщин, к деятельности по их расширению, защите, к требованиям равноправия. В 1904 году в Чили появился журнал La Aurora Feminista («Заря феминизма»). (Вышел единственный его номер.) В том же году Розика Швиммер (1877–1948) основала в Венгрии Феминистскую ассоциацию (Feministák Egyesülete). В 1905 году в Буэнос-Айресе появился Феминистский центр. Организация Asociación Feminista Filipina была учреждена в 1905 году. Филиппинки считали, что феминизм отвоевывает для женщин место в обществе, способствует регулированию женского труда и предотвращает ранние браки[8]. В 1910 году в Ла-Плате стал выходить журнал La Nueva Mujer («Новая женщина»), а в Буэнос-Айресе прошел Международный женский конгресс под лозунгом «Дайте нам работать». Латиноамериканские феминистки в первые годы делали упор на социальном обеспечении и государственной защите женщин. Критики называли феминисток marimacho: наполовину мужчинами, наполовину женщинами. Но понятие «феминизм» оказалось в достаточной мере широким для того, чтобы его приняли и такие религиозные консерваторы, как Лаура Корреа де Бустос. В 1907 году в уругвайской столице Монтевидео она опубликовала работу о «христианском феминизме»[9].

Суфражистское движение, по мнению многих в Англии, считается выразителем настроений феминисток той эпохи. Однако сотрудницы английского журнала Freewoman назвали в 1911 году свое издание «феминистским», чтобы указать на то, что их убеждения отличаются от убеждений суфражисток. Прогрессивные редакторы Freewoman сочли, что термин «феминизм» применим к представителям обоих полов, а еще что в нем заложено отрицание традиционных политических институтов. Они жаждали фундаментальных, революционных преобразований. Одна из редакторов, Дора Марсден, заявила (спровоцировав скандал), что «вольнодумцы с винтовками» быстрее добьются уважения к себе. Предлагались и другие термины. Французские радикалки, стремясь отразить характер дерзких женщин, «освободившихся от всего, что доселе обременяло основную массу их товарищей», экспериментировали с понятием éclaireuse («зачинатель», «первопроходец», «застрельщик»)[10]. Немецкоязычные активистки выбирали между «феминизмом» и Frauenbewegung («женским движением»), поскольку опасались, что первый термин имеет отношение к «свободной любви» или к воинственности английских суфражисток[11]. Феминизм часто оказывался заимствованием, много где применявшимся для именования различных видов гендерной политики. Так, в 1910 году в Японии рассуждали о feminizumu. Российские активистки предпочитали именовать себя «равноправками» — по названию Всероссийского союза равноправия женщин, учрежденного в бурные дни революции 1905 года[12]. По всему миру восхищались новым понятием «феминизм» — и одновременно видели в нем европейское и американское влияние.

Иногда приживались прозвища. В начале XX века английская пресса дразнила воинствующих активисток «суфражистками» (suffragettes), но те, кто швырялся камнями, отстаивая свое право голосовать, восторженно приняли это название. В 1970-х годах выражение bra burners, «поджигательницы бюстгальтеров», звучало как оскорбление, но активистки и сами придумывали себе вызывающие прозвища: Гарпии, Ведьмы, Лавандовая угроза, Монструозный полк, Общество по разделке мужчин.

Значение слова «феминистка» менялось, но оттенок значения, связанный со скандалом, никуда не девался. В 1970–80-х годах активистки нередко предпочитали говорить об «освобождении женщин», поскольку термин «феминистка» ассоциировался у них с либеральной повесткой реформаторов, с парламентской борьбой и избирательным правом. Во Франции феминистки, связанные с группой Psych et Po («Психоанализ и политика»), не принимали наименование «феминистка», видя в нем американское заимствование с конфликтными коннотациями, и предпочитали говорить о femmes en lutte («борющихся женщинах»), с акцентом на женственности и материнских качествах. Японские активистки в конце XX века рассуждали о бесполом (gender-free) обществе. К XXI веку активисты по всему миру почувствовали необходимость постоянно вести феминистскую борьбу под другими флагами, и это привело к появлению таких терминов, как «интерсекциональный» или «трансинклюзивный» феминизм.

Несмотря на существование множества феминизмов все феминистки мечтали также и о движении, которое охватило бы всех без исключения женщин. («Помогая друг другу, в едином порыве» — гласил китайский транспарант на съезде Международного альянса за избирательные права женщин в 1913 году.) Эта фантазия парадоксальна: оторванная от реальности политическая повестка, стремясь к всеохватности, игнорирует конкретные исключения. Рассуждения о черном феминизме или чикана-феминизме иногда пытаются исправить эту проблему, но критики утверждают, что они просто маскируют вытеснение из феминистского мейнстрима темнокожих или американок мексиканского происхождения. В 1984 году писательница-афроамериканка Элис Уокер предложила термин «вуменизм» (womanism), принятый некоторыми темнокожими женщинами. С термином «вуменист(ка)» (womanist; для тех, кто желает избавиться от «man» в слове «woman», — womynist) та же проблема — приписывание своим требованиям всеобщего характера, — что и с «феминисткой». Однако это служит полезным напоминанием о естественных рамках и исключениях феминизма. Еще в 1866 году афроамериканская активистка Фрэнсис Уоткинс Харпер (1825–1911) лаконично заметила: «Вы, белые женщины, говорите здесь о правах, а я говорю о несправедливости». Уоткинс Харпер хотела, чтобы женское движение бросило вызов сегрегации в трамваях, но ее белые коллеги отказались рассматривать проблемы расовой дискриминации. Уоткинс Харпер — афроамериканка и бывшая домработница — заявила: «Я, цветная, получила в этой стране такое образование, из-за которого чувствую себя словно Измаил: руки мои на всех и руки всех на мне»[13]. В 1897 году Уоткинс Харпер и другие афроамериканские активистки, в обстановке усиления расовой дискриминации предпочитавшие действовать порознь с белыми женщинами и не принимавшие феминизм в качестве программы, образовали Национальную ассоциацию цветных женщин.

Эти споры о названиях и принадлежности указывают на необходимость пристальнее взглянуть на исторически менявшиеся обозначения гендерного активизма и задуматься о том, какое влияние оказывают наименования. Нет нужды состязаться, выискивая самых первых или самых настоящих феминисток. Вместо этого мы можем выявить опыт дискриминации и различия между активистками, боровшимися за гендерное равноправие, и активистками, отстаивавшими социальную справедливость, и вспомнить их драматичные, мучительные или рассчитанные на дальнюю перспективу коалиции.

Хотя в наши дни интерес к выяснению смысла феминизма вернулся, важно понимать, что смысл этот многократно менялся. Феминистские символы и лозунги претерпевали изменения и подвергались ревизии в зависимости от аудитории. Ниже я рассматриваю традиции феминизма в том числе исламского, «черного», коренного (indigenous) и лесбийского. Более спорным является причисление к приверженцам феминизма мужчин — с целью указать на давние споры о том, кого именно касается феминизм и кто вправе участвовать в этом движении.

Глобальная перспектива

Зачем рассматривать феминизм в глобальной перспективе? Его историю часто излагают с опорой на цивилизационную и евроцентричную модели. В рамках такого подхода феминизм можно возвести к европейским авторам XVII века, например к Афре Бен, Франсуаз Пулен де ля Барр и Саре Файдж, которые первыми увидели в женщинах «порабощенный класс». Этих авторов вдохновляли идеи духовного равенства женщин в русле протестантской религиозной традиции. Говоря о «порабощении», они редко имели в виду женщин, порабощенных в буквальном смысле, — невольниц с плантаций в обеих Америках и странах Карибского бассейна. Они начали искать способы, как можно обозначить непризнание опыта изнасилования и принудительного вступления в брак — впрочем, опять же, не указывая на широкую распространенность опыта такого рода среди рабынь. Историки феминизма нередко считают этих интеллектуалок предтечами движения. Считалось что затем, в конце XVIII века, эстафету у них принимают современницы революций в Америке и Франции: Эбигейл Адамс, Олимпия де Гуж и так далее. Де Гуж, автора «Декларации прав женщины и гражданки» (Declaration of the Rights of Woman and the Female Citizen, 1791), часто называют — вместе с английской писательницей Мэри Уолстонкрафт — зачинательницей феминистских споров и идей. Их влияние ощущалось в бурном XIX (когда широко развернулись кампании в защиту женского образования, предоставления женщинам права собственности и избирательного права) и XX столетиях. Лишь недавно в этом контексте стали упоминать таких деятельниц, как бывшая рабыня и поэтесса Филлис Уитли (ок. 1753–1784). Нередко историю феминизма выстраивают вокруг нескольких фигур матерей-основательниц — женщин в основном белых и образованных. Так создаются линии преемственности, не только чреватые ошибочным восприятием ранней феминистской мысли и деятельности первых феминисток, но еще и нацеленные на то, чтобы продемонстрировать, кто был «самым первым». Проще говоря, тексты — чем стариннее, тем лучше, лишь бы их можно было выдать за феминистские, — стали использоваться для закрепления национального приоритета, а белокожих граждан Франции, Англии, США и других империалистических государств стали рассматривать как предтеч феминизма.

Многолетние исследования глобальной истории поставили этот подход под сомнение. Историки предложили иные способы осмысления глобального, учитывающие альтернативные отправные точки и иных, кроме европейских и американских, идеологов. Моментом рождения феминизма можно считать 1799 год: тогда группа египтянок, взбудораженных протестами против французского вторжения в Александрию в 1798 году, собралась в Розетте (совр. Рашид), чтобы обсудить условия трудоустройства женщин и их положение в семье. Другой отправной точкой мог бы стать 1792 год — момент, когда в Сьерра-Леоне было предоставлено пассивное избирательное право владелицам домашних хозяйств из коренных жителей (утраченное ими в 1808 году, когда страна стала английской колонией). В Новой Зеландии женщины из коренного населения и колонистки получили избирательное право в 1893 году — задолго до европеек и американок. В любом случае эти события позволяют поставить под сомнение приоритет европейских версий феминизма.

Глобальная история феминизма уделяет основное внимание крупномасштабным структурам и лежащим в их основе идеям, относящимся к «женскому вопросу», правам женщин, их эмансипации. Пристальное внимание уделялось влиянию империализма, например, на возникновение в XIX и XX веках женских движений и формирование такого мира, в котором население колоний было лишено свободы и гражданских прав. Жители покоренных колонизаторами стран, принуждаемые к труду, подвергались массовым переселениям. Во многих местах права женщин на владение землей и участие в торговле оказались ограниченны. Женщины из империалистических стран прибегали к риторике о расовом и цивилизационном превосходстве для того, чтобы поддерживать свою власть над обитательницами колоний. Они путешествовали в роли миссионерок, колонисток и жен, описывали жизнь женщин не из западных стран и вмешивались (иногда во имя идеалов равенства или феминизма) в конфликтные ситуации, когда видели, что с теми обращались не должным образом. В последние десятилетия, когда империи стали рушиться, глобальное противостояние периода холодной войны способствовало формированию и расширению женского и феминистского активизма.

Для XIX и XX столетий также центральным событием было развитие национализма, и вопросы о статусе и свободах женщин нередко увязывались с дискуссией о национальном прогрессе. В этой дискуссии особое место отводилось проблеме отсталости как способу указать на неудовлетворительное положение женщин в той или иной стране. В Бразилии, например, феминистки пользовались образами эмансипированных, образованных европеек и североамериканок, чтобы призвать к модернизации страны или всего континента. В 1852 году в первой передовице редактор бразильского издания о правах женщин O Jornal das Senhoras («Дамский журнал») отметила:

Во Франции, Англии, Италии, Испании, США и самой Португалии предостаточно женщин, посвятивших себя литературе и сочиняющих тексты для разного рода газет. Выходит, одна лишь Южная Америка, держащаяся за свои представления, застыла в оцепенении, тогда как весь остальной мир шагает по пути прогресса — к моральному и материальному совершенствованию общества?

Газету O Jornal das Senhoras открыла в Рио-де-Жанейро и редактировала Хуана Паула Мансо де Норонья (1819–1875), уроженка Аргентины. Мансо де Норонья видела в O Jornal das Senhoras платформу для деятельности во имя «совершенствования общества и моральной эмансипации женщин». В рамках своей риторики ей было удобно различать страны «развитые» и «отсталые», однако реформы, аналогичные английским, французским, американским и так далее (действительным или воображаемым), разворачивались и в Бразилии. Первое в Англии высшее учебное заведение для женщин — кембриджский Гёртон-колледж — открылось в 1869 году. Всего через десять лет, в 1879 году, бразильянки обрели право на получение высшего образования; в том же году французское государство решило организовать лицеи (то есть учреждения среднего образования) для девочек. Возможность предоставления женщинам избирательного права в Бразилии бурно обсуждалась Конституционной ассамблеей в 1891 году — одновременно с Англией и США. И все же, сетуя на отсталость своей страны, Мансо де Норонья была убеждена, что Европе необязательно играть ведущую роль — ведь «знамя просвещения гордо реет на благоуханном бризе тропиков»[14].

Путешествия Мансо де Нороньи по миру напоминают нам, что история феминизма не ограничивалась рамками одного государства, одного региона или империи. Проводниками влияния в глобальном масштабе выступают перемещающиеся по миру студенты, беженцы и трудовые мигранты. Например, в 1851 году в Англии Энн Найт из Женской политической ассоциации Шеффилда подала петицию о предоставлении женщинам избирательного права — после того, как она провела революционные дни 1848 года в Париже вместе с французской активисткой Жанной Деруан. А Жанна Деруан в 1852 году поместила в своем журнале L’Almanach des Femmes написанную за год до того статью Гарриет Тейлор-Милль «Предоставление избирательных прав женщинам». С развитием в XIX веке транспорта и коммуникаций некоторые женщины стали активно перемещаться по миру. Так, историк Бонни Андерсон проследила за путешествиями еврейской аболиционистки и суфражистки Эрнестины Роуз (1810–1892): Польша, Берлин, Париж, Лондон, Нью-Йорк. Роуз разорвала свой брак по расчету и погрузилась в социалистическую и феминистскую деятельность[15].

Получившие новый импульс историки тщательно реконструируют (по имевшей всемирное распространение периодике, съездам и конференциям, задокументированной деятельности союзов и федераций) процесс создания пространств транснационального взаимодействия. Иногда транснационализация намеренно носила тактический характер, например в виде всемирной мобилизации, предпринятой в XIX веке объединениями вроде Женского христианского союза трезвости. Международные организации (например, Международный совет женщин) способствовали укреплению таких важных элементов глобального управления, как комитет Лиги Наций по правовому статусу женщин (1937). Во второй половине XX века левофеминистская Международная демократическая федерация женщин построила аналогичную систему агитации и мобильности. Позднее это помогло устроить важные всемирные конференции ООН, посвященные положению женщин, в Мехико (1975), Копенгагене (1980), Найроби (1985) и Пекине (1995)[16]. Подход глобальной истории позволяет заметить и взаимное влияние известных во всем мире текстов, и взаимосвязи между местными интеллектуальными традициями и традициями активизма[17]. Так, значимая книга Джона Стюарта Милля «О подчинении женщины» вышла в Англии в 1869 году, когда автор, депутат парламента от Вестминстера, пытался провести законопроект о предоставлении женщинам избирательного права. Книгу быстро перевели на множество языков. Испанский перевод, выполненный в 1872 году Мартиной Баррос Боргоньо, напечатал чилийский журнал Revista de Santiago. Чилийское женское движение опиралось на тексты европейских авторов, однако сохраняло самобытность. В стране, где голосовать могли далеко не все мужчины, самым насущным вопросом было не предоставление женщинам избирательного права, а их защита от эксплуатации в промышленности, и это способствовало переосмыслению «порабощения» женщин по Миллю.

Феминизм стоит рассматривать не как систему заимствований, но как систему взаимовлияний, как диалог, причем ведущийся одновременно во многих регистрах. Собеседники находились в неравных условиях. Голоса одних звучали громче, другим не уделяли должного внимания[18]. Специалисты по глобальной истории с помощью концепции «переплетенной истории» демонстрируют, как идеи, индивиды и тексты преодолевают границы, порождая многочисленные «пересечения». Так, Кэтрин Глиддл предлагает взглянуть на феминистскую историю как на нелинейную ризомоподобную структуру с множеством неожиданных точек роста, тупиков и закономерностей влияния[19]. Беседа растянута во времени: феминистки и другие активистки продолжают критический диалог с текстами из прошлого и творчески трансформируют содержащиеся там идеи. Якобы само самой разумеющийся приоритет образованных белых американок и европеек оказался мифом[20]. Ниже я подчеркиваю особые, местные сочетания идей, способствовавших развитию и конкуренции феминистских проектов, идей и действий. Иногда следы влияния едва заметны, но с той же вероятностью возможно и отторжение, и новации. Вместо того чтобы искать истоки в Европе, я работала с более широкой концепцией «мозаичного феминизма», конструируемого из унаследованных элементов и предлагающего своеобразные паттерны и картины. Подобно взгляду на мозаику издали и вблизи, рассмотрение течений феминизма в разных перспективах может дать очень различный результат. Как и мозаика, феминистские коалиции составлялись из тех кусочков, которые оказывались доступны: из других движений, вовлеченных участников, поступков и идей. Одни мозаики оказались прочнее, прочие рассыпались, некоторые детали потерялись, а другие снова пошли в дело.

В этой картине Европа утратила привычное центральное положение, а мировая история подверглась «провинциализации» — посредством включения в нее иных сетей и мест. (Например, приютившая в начале XX века китайских диссидентов Япония оказалась площадкой интенсивного взаимообмена.) Мы познакомимся также с активистами международного масштаба и авторами, писавшими о проблемах борьбы за избирательное право, за мир и за трезвость, об антиколониализме. Эти авторы вытеснили тех, кто не вышел за рамки национального государства. Я буду чередовать широкие обзоры феминистских убеждений и кампаний с детальными очерками жизни отдельных женщин, которые боролись с гендерным неравенством. Таким образом я намереваюсь выявить возникавшие в истории важные способы толкования феминистских практик и идей. На меня повлияла концепция «политики в трещинах» Кимберли Спрингер, и я предлагаю рассматривать не только составляющие мозаику фрагменты, но и пространство между ними. В работе об организациях темнокожих феминисток (Альянсе женщин третьего мира и других) Спрингер описывает политику, творимую в «трещинах» — в свободное от работы и бытовых забот время. Мобилизация темнокожих женщин также располагается в пространстве между движением за гражданские права и женским движением и иногда творчески, а иногда просто странным образом демонстрирует пересечения классового, гендерного и расового характера[21]. «Трещинная» политика Спрингер привлекает наше внимание к заботам, которые едва принимаются в расчет существующей феминистской политикой, а также к возникающим вследствие этого перспективам и трудностям. Таким же образом можно задаться вопросом, что же делает мозаику прочной, а что ее разрушает. Или же выяснить, как мечты и кампании, пространство и среда, эмоции и песни выступают тем «цементом», который придает феминистской политике историческую форму; со временем его прочность слабеет, так что какие-то фрагменты мозаики могут выпасть — и составить новые рисунки.

Метафоры мозаики и беседы придают феминистским дискуссиям положительные коннотации. Но важно удерживать в поле зрения также и свойственные феминизму раздоры, жестокость и напряженность. По замечанию философа-феминистки белл хукс, «женщины могут участвовать и участвуют в политике доминирования — как субъекты и как жертвы»[22]. Примерно в тот же исторический период, когда на первый план вышли «женский вопрос» и феминизм, возникли некоторые основанные на насилии и подчинении глобальные системы — например, империализм, миссионерский и переселенческий колониализм, кабальный труд, национализм. Мир никогда не был местом свободного передвижения для всех. Теперь, в XXI веке, мы можем оценить прошлое феминизма в глобальной перспективе, однако сами герои и героини исторических событий такого преимущества не имели. Историк Мриналини Синха настаивает: глобальная история феминизма не только придает картине множественность — так, что мы начинаем видеть разные «феминизмы»[23]. Наш рассказ о разновидностях феминизма должен учитывать, как это сформулировал Синха, «несходные истории женских движений» — отмеченные соперничеством, конфликтами и борьбой за власть.

Теория, практика и применимость

Чему различные течения феминизма служили в прошлом? Какую пользу можно извлечь из них сегодня? Концепция «применимой истории» предлагает нам способ осмысления прошлого в диалоге с настоящим — такой истории, которая, демонстрируя, как в прошлом формулировались проблемы и организовывались различные кампании, может помочь прояснить актуальные вопросы феминистской стратегии и определить приоритеты в наши дни. Феминистская теория и практика повлияли на распределение домашнего труда, трансформацию воспитания детей и образования, на искусство и музыку, на категоризацию труда и систему вознаграждения за него, на функционирование правоохранительных органов. Мы не намерены утверждать, что история допускает прямые повторы, однако есть смысл в том, чтобы оглянуться на прошлое феминизма и поискать там истоки нынешних проблем. Мы можем задаться вопросом, кто в истории мог относиться к феминисткам, а кто нет. Что же феминизм изменил в положении отдельных людей, обществ и стран?

Размышлять о применимости теорий феминизма к жизненной практике не означает, что его прошлое следует изучать лишь ради вдохновения. Мы также можем прояснить многие нюансы относительно того, как, скажем, в конце XVIII века на феминизм повлияла религия или как в начале XX века государственное строительство породило особые условия для развития женских движений в Китае и на Ближнем Востоке. Применимая история не приступает к прошлому с нынешними мерками. Концепция «применимости» позволяет проследить, как феминизм использовали в риторическом, идейном и практическом отношениях, как он становился частью жизненного мира героев исторических событий[24]. Каждый читатель неизбежно поставит собственные вопросы и сам решит, что для него полезно и удобно. Применимый феминизм обязан быть недоктринерским, допускающим изменения, сохранить свою обусловленность (но не фаталистическую) столкновением прошлого с настоящим.

В прошлом феминизма могут присутствовать аспекты, которые сегодня заставляют нас чувствовать себя неловко. Однако концепция применимости признает необходимость исторического фундамента современного активизма[25]. Феминистки давно уже находятся в странном по отношению к своей истории положении. Желание взбунтоваться, провозгласить наступление новой эпохи и расстаться с грузом прошлого периодически приводит к отказу от идейного наследия матерей и бабушек. Современные феминистки, в чьем распоряжении оказались новые инструменты — например, социальные сети, — могут решить, что кампании #CuéntaLo (исп. «Расскажи») или #MeToo очень отличаются от феминистских кампаний в прошлом. При этом для феминистских движений всегда был важен исторический аспект, иногда отмеченный ностальгией по прошлому. И, лишь оглянувшись назад, замечаешь определенные общие темы, такие как сексуальные домогательства на рабочем месте и на улице, отпор мужскому насилию, безнаказанность и оскорбительно-пренебрежительное отношение к женщине.

Для многих книга об истории феминизма окажется (по крайней мере, отчасти) чем-то вроде интеллектуального приключения. Феминизм всегда был — среди прочего — еще и приглашением всерьез задуматься, как и почему устроено общество, почему у мужчин (у некоторых мужчин) голос громче, чем у женщин, и больше возможностей и власти. Теоретики феминизма осмысляли главные идеи своего времени — и оспаривали представления о либерализме, взгляды на общественный договор, демократическую гражданственность, государство и народ, а также идеи социалистической революции. Феминизм, во многом пересекающийся с анархистской критикой, внес свой вклад в изучение экологии, богословия и критической расовой теории. С расширением в конце XX века доступности высшего образования феминизм почти во всем мире стал неотъемлемой частью науки. Но теория рождалась также и на переднем крае протеста, в момент роста самосознания, в ходе конкретных выступлений и кампаний, и нередко она была нацелена на практику — непосредственное применение в протестной деятельности, а также на достижение ощутимых изменений в жизни конкретных людей.

В последние двадцать лет способы рассказывать об истории изменились, их стало больше. Пышным цветом расцвела «культуральная история». Развиваются новые подходы к изучению (назову всего несколько областей) материальной культуры, пространств, капитализма и эмоций. В этой книге они учтены. Новые подходы выводят историю феминизма за обычные рамки интеллектуального и социального анализа движения. Рассказывая здесь о феминистских движениях двух последних столетий, я не придерживаюсь хронологического порядка: это невыполнимая задача. Вместо этого я наметила несколько новых отправных точек, привязанных к свежим, новаторским подходам к изучению истории. В главе 1 (о феминистских мечтаниях) сделан акцент на литературоведческом и психоаналитическом способе осмысления материала, в рамках которого наши сновидения и их неосознаваемая созидательная работа рассматриваются с должной пристальностью и серьезностью. Глава 2 посвящена теоретическим ресурсам, созданным феминистками в ходе обсуждения того, как понятие патриархата и другие понятия отражают в общественном устройстве устойчивые гендерные модели. Кроме того, оценивается влияние старинных интеллектуальных традиций, например республиканской, и более современных концепций интерсекциональности и сексизма. В главе 3 (меня вдохновил растущий интерес ученых к тому, как место и пространство влияют на общественные движения) рассматривается концепция феминистского пространства. Здесь феминизм осмысляется в связи с местами работы, отправления культа, и я фиксирую историю попыток организовать убежища — безопасное для женщин пространство. В главе 4 я рассматриваю некоторые феминистские объекты. Прежде историки видели в феминизме идеологию, отраженную в лучшем случае в биографиях. В этой главе на первый план выходит материальная и визуальная культура феминизма: политические заявления, демонстрируемые в виде значков и плакатов, а также предметы обихода наподобие книги и шляпной булавки — прозаичные, но обладающие определенной силой воздействия. В главе 5 я включаю в материальную культуру феминизма костюм и моду. Глава 6 опирается на новые исследования эмоций, позволяющие проанализировать порождаемые феминизмом чувства. Глава 7 напоминает о деятельности активистов — важном аспекте, всегда присутствовавшем в истории феминизма. Я рассмотрю, каким образом осуществлялся протест — в телесной и пространственной сфере. В главе 8 исследуется звуковая сторона феминизма: связанные с деятельностью активистов речовки, песни и разного рода музыкальное новаторство.

Эти новые перспективы связывают историю феминизма с некоторыми из самых передовых областей исторического исследования и радикально меняют наше представление о практике феминизма. Они ведут нас по континентам и демонстрируют, почему к феминизму неприменимы универсальные определения, игнорирующие контекст, время и место. Взамен я предлагаю рассмотреть «феминизмы», проявлявшиеся на земном шаре в последние два с половиной века. Найденные мной материалы в меньшей степени касаются требований гендерного равенства и в большей — гендерной справедливости, то есть таких условий, которые пойдут на пользу всем. К этому могут относиться самые разные вещи: справедливая оплата труда, изгнание захватчиков-колониалистов или принятие природы женского божества. Иногда это ведет к конфликту между феминистскими целями и мечтаниями. Я считаю, что мы можем обрести вдохновение в прошлом феминизма, а кроме того, лучше понять, почему «быть феминистками» — призыв Чимаманды Нгози Адичи ко всем — никогда не будет простым делом.

Глава 1. Мечты

В 1990-х годах, когда я, приступив к изучению истории феминизма, училась в магистратуре, случайная встреча на вечернем семинаре заставила меня глубоко задуматься о том, мечты какого рода вдохновляют феминисток. Рядом со мной сидела старшая коллега, и мы наблюдали за спором о феминистской философии. Не исключено, что наблюдала только я сама, но, так или иначе, хорошо запомнила ее носки радужной расцветки, с отделением для каждого пальца, на манер перчаток. Эта женщина показалась мне восхитительно неконвенциональной. Мы разговорились о феминизме, и меня шокировало ее замечание о том, что феминизм искоренит гендерные различия. Моя собеседница мечтала о таком мире, в котором категории «мужское» и «женское» просто окажутся лишними. Теперь, когда — осторожно или решительно — утверждаются гендерквир, трансгендер и гендерная нейтральность, эта мечта шокирует в меньшей степени, да и мои собственные воззрения сделались менее традиционалистскими. Однако в тот момент (очень для меня важный) мне стало очевидно разнообразие связанных с феминизмом утопических надежд, а также мой собственный вклад в разработку имеющихся категорий мужского и женского. Мечты — эффективный способ позволить сознанию допустить возможность изменений и инаковости. Писательница Мэри Уолстонкрафт в конце XVIII века назвала мечты «сумасбродными желаниями»: по ним можно судить о том, что именно приводит женщин и мужчин к феминистскому сознанию.

Мечты дают очень личное, глубокое представление о том, что может стать стимулом феминистской деятельности. Здесь важен контекст, в котором находится мечтатель: его семейные обстоятельства, род занятий, круг чтения, эмоциональное состояние. Но мечты привязаны также и к историческому моменту — и обусловлены контекстом, скажем, оккупации, революции, урбанизации или массового голода. Можно предположить, что феминистки начинали с малого, например с мечты о равноправии мужчин и женщин или о приобретении некоторых прав (опеки над ребенком и так далее), однако и беглое знакомство с набором феминистских идей XVIII–XIX веков свидетельствует кое о чем еще. Дерзость и поразительную неортодоксальность проектов гендерного порядка той эпохи подтверждают мечты Шарля Фурье (1772–1837) и его последователей. Фурье утверждал, что человеческое счастье зависит от осмысленного труда и свободного изъявления желания, и размышлял об испорченных нравах собственной эпохи:

Что такое молодая женщина, как не товар, дожидающийся купца, который предложит самую высокую цену? Неужели не изводят ее с детства предрассудками и не принуждена ли она согласиться на любой брак, устроенный для нее? Ее пытаются убедить, что она связана не более чем цепью из цветов. Но в самом ли деле может она усомниться в своем падении?[26]

Недовольный этим положением Фурье рисует феминистскую мечту: в идеальном обществе Гармонии все без исключения — мужчины, женщины, дети — заняты творческим, привлекательным трудом, причем они выбирают для себя разнообразные задания в соответствии со своими наклонностями. Что касается половых отношений, то люди будут вольны сделать «массу любовных открытий, которые мы пока и вообразить не можем». Женщины участвуют в управлении Гармонией, которая, по мысли Фурье, охватит весь земной шар. Но средства, с помощью которых можно реализовать эту мечту, определены им недостаточно ясно, и именно поэтому позднейшие мыслители сочли его идеи утопией, а не серьезным социалистическим проектом. В 1830–40-х годах последователи Фурье во Франции, Испании, Алжире, США и других странах выступали за отказ от брака, частной собственности и привычного понимания материнства в пользу «равновесия страстей». Неконтролируемые эксперименты в общинах фурьеристов напоминают нам, что феминистское мышление отличалось в прошлом не меньшим радикализмом.

В этой главе я рассмотрю некоторые из разнообразных источников и пространств феминистского фантазирования, в том числе такие, которые пропагандируют отделение женщин от мужчин, помещают в сердцевину проекта любовь и сексуальность либо «прогресс человеческого рода». Хорошо продуманные литературные или научно-популярные фантазии здесь соседствуют с проявлениями бессознательного, с беспорядочными обрывками сновидений. Мечты — это и пространство безграничной фантазии, и симптом скрытых тревог и конфликтов, которые часто сопровождают мысли о новой жизни.

Ледиленд и Её-ленд

В 1905 году 25-летняя жительница Бенгалии Рокейя Сахават Хоссейн [Рокейя-бегум] (1880–1932) опубликовала «Сон Султаны» (Sultana’s Dream) — феминистскую утопию, фантазию о технически развитой стране Ледиленд (Ladyland). Здесь мужчины пребывают в изоляции, в гаремах, а женщины, снявшие покрывала, заняли их места. Ледиленд — похожее на сад место, где широко применяются технические достижения, а также знания и навыки женщин. Рокейя-бегум описала возглавляемые женщинами университеты Ледиленда, исследования которых позволили создать экологически устойчивое сельское хозяйство. В Ледиленде у женщин в избытке воды — это автор подчеркивала особо. Ее сочинение явно создавалось под влиянием могольской культуры и садового искусства, а также на основе собственных наблюдений Рокейи-бегум за хищническим отношением к природе в Индии в эпоху британской оккупации. В «настоящем мире», утверждала Рокейя-бегум, мужчины поставили науку на службу войне. Правительницы Ледиленда, впрочем, тоже были сильны и полны решимости отстоять собственные земли. Рокейя-бегум описывает, как они используют тепловое оружие, чтобы сокрушить армии соседей-мужчин. Интересно, что проект Ледиленда не был светским. Религиозные воззрения родившейся в мусульманской семье Рокейи-бегум отличались оригинальностью. Она говорила о религии, опирающейся на любовь и истину, и писала о пересмотре «священных» отношений. В Бенгалии «священные узы» объединяют близких родственников, а браки между ними запрещены. Рокейя-бегум в шутливой манере уверяла, будто в Ледиленде круг «священных» отношений расширен, как если бы все его население образовывало «семью», и мужчины и женщины взаимодействуют свободно, безо всякого сексуального подтекста. Рокейя-бегум критиковала затворничество (purdah) женщин и ношение покрывал, но не считала ислам культурой исключительно запретов. Как и многие, она исходила из идеи восстановления прав женщин, признаваемых исламом: «То, чего мы хотим, — не милость, не одолжение. Мы лишь требуем то, что ислам дал нам 1300 лет назад»[27].

Рокейю-бегум раздражало никак явно не оспариваемое согласие бенгальских мусульманок носить паранджу: «Почему вы позволяете заткнуть себе рот? Вы пренебрегли долгом перед самими собой и утратили свои естественные права…» Она решительно поддерживала женское образование, усматривая в нем путь для современниц к свободе, и сама сделала карьеру в сферах социальной помощи и женского образования[28]. Для Рокейи-бегум практика держать женщин взаперти и заставлять их носить покрывало была «тихим убийцей — наподобие угарного газа». Взгляды Рокейи-бегум, отвергавшей покрывало, не противоречили взглядам большинства колониальных исследователей, считавших примитивными или варварскими женское затворничество у мусульман и детский брак и обычай сати у индуистов. Рокейя-бегум предпочла написать «Сон Султаны» по-английски, а напечатал эту утопию Indian Ladies Magazine, христианский журнал на английском языке. Сам этот выбор показывает, что своей аудиторией Рокейя-бегум видела образованные колониальные элиты. Она полагала себя частью «коренной» элиты, стремившейся «реформировать» обычаи Британской Индии. Тем не менее Рокейя-бегум активно печаталась и в изданиях на языке бенгали, а еще она открыла отделение благотворительной организации для мусульманок Anjuman-e-Khawateen-e-Islam. Она также начала переводить и использовать прогрессивные феминистские тексты из Афганистана и Англии, а в межвоенный период устраивала кампании за образование женщин[29].

Образ самоуправляющейся женской общины у Рокейи-бегум во многом сходен с фантазиями ее современницы совсем с другими корнями. Шарлотта Перкинс-Гилман (1860–1935) — одна из самых известных и влиятельных феминисток начала XX века. Она занималась неимоверно широким кругом проблем, выступая в том числе за реформу костюма, предоставление женщинам избирательного права, сексуальную реформу, регулирование рождаемости и контроль над проституцией. Подобно Рокейе-бегум, Перкинс-Гилман видела в феминизме мечту о лучшем будущем. Родственники ее отца — известные борцы с общественными пороками (двоюродной бабушкой была аболиционистка Гарриет Бичер-Стоу). Увы, отец Шарлотты бросил семью, и ее детство прошло в бедности и социальной изоляции. Брата отправили в колледж, Шарлотту — нет, и ей пришлось заботиться о себе даже после того, как она вышла замуж (1884). Материальные трудности обострились после того, как в 1888 году Шарлотта ушла — довольно необычный поступок — от супруга. Находчивость и изобретательность сослужили ей хорошую службу: она сумела стать чрезвычайно плодовитой писательницей. С 1909 по 1916 год Перкинс-Гилман в одиночку издавала ежемесячник Forerunner, причем не только сама сочиняла все передовицы, статьи, книжные рецензии, стихи и рассказы в журнале, но и делала рекламу. Вот ее пылкое признание 1909 года висконсинской Holeproof Hosiery Company: «Я носила, носила, носила их, пока эти бессмертные, неуязвимые, неестественно целые чулки не наскучили мне так, что я выбросила их!»

Перкинс-Гилман пропагандировала феминизм без фанатизма, стремясь увлечь за собой «обыкновенных» читательниц. Она называла феминизм формой гуманизма, способствующей «развитию у женщин человеческих качеств и характера». Выбор легкого жанра помог Перкинс-Гилман представить альтернативы экономической зависимости женщин. Самая сложная ее утопия, «Её-ленд» (Herland), увидела свет в 1915 году, через десять лет после публикации книги Рокейи-бегум о Ледиленде. Книга «Её-ленд» написана в период, когда суфражистская кампания столкнулась со многими трудностями, связанными с катастрофическими событиями Первой мировой войны. Перкинс-Гилман нарисовала исключительно женскую общину, в которой «расовая работа» по усовершенствованию человечества осуществляется без ограничений, накладываемых мужским доминированием. На Перкинс-Гилман оказали значительное влияние теории матриархальной («гинекоцентрической») культуры как ранней формы социума. Социологи и этнографы полагали, что в древнейших обществах кровное родство и формирование собственности обусловили свержение мужчинами власти женщин. Так появилось «андроцентричное», по выражению Перкинс-Гилман, общество, в котором мужчины подчинили себе «паразитирующих», неработающих женщин.

Согласно Перкинс-Гилман, этот этап эволюции человека пройден. Женщины, как и «раса», выиграют, если общество станет более эгалитарным. Основанный на любви половой отбор приведет к возникновению «высшей расы». «Её-ленд» — способ представить, как именно все это может случиться, а также поразмышлять о возможных последствиях. В научно-фантастическом романе Перкинс-Гилман повествует об одном утопическом южноамериканском обществе, где еще в далеком прошлом женщины истребили мужчин. Через два тысячелетия партеногенеза (однополого размножения), когда на свет являлись одни девочки, общество Её-ленда выработало гуманистические ценности. Женщины там умны, физически активны и совершенно независимы от мужчин. Превыше всего ценится материнство, в том числе «социальное», то есть забота об обществе:

Желанное материнство — не исключительно личное счастье, а надежда страны… Всякая девушка дорожит им, считает его беспредельной радостью, высшей честью, самым сокровенным, самым личным, самым драгоценным.

Секса в Её-ленде нет. Одежда жителей необременительна и приятна глазу. Обитательницы страны не носят шляп, у них «короткие волосы… не забранные и блестящие; [их] костюм, сшитый из некоего легкого и прочного материала, ближе всего к длинной тунике с бриджами и дополняется обрезанными гетрами». Неизменно практичная, Перкинс-Гилман отдельно оговаривает, что в этом идеальном костюме непременно наличествуют и большие карманы. Быт полукоммунальный: в распоряжении каждой обитательницы Её-ленда — собственные спальня, гостиная и ванная. Эта мечта, вероятно, позволяла Перкинс-Гилман (которой после распавшегося брака пришлось отказаться от опеки над дочерью и которая вела полукочевую жизнь, читая лекции и произнося свои пламенные проповеди в арендованных комнатах и квартирах) сохранять надежду на перемены.

Роман Перкинс-Гилман — не только хвалебная песнь образу жизни, ориентированному на женщину. Сюжет построен вокруг открытия Её-ленда тремя мужчинами-американцами и их попытками вовлечь его обитательниц в супружеские отношения. Попытки соблазнить женщин бижутерией ни к чему не привели, и планы пришельцев, признается рассказчик-мужчина, быстро провалились:

Джефф со своими благодушными, старомодными романтическими представлениями о женщинах как о существах слабых и беззащитных. Терри с прозаическими соображениями о том, что есть две категории женщин — те, кого он возжелал, и те, кого нет.

Жительницы Её-ленда окружают незваных гостей —

в большом количестве, явно безразличные к тому, что те об этом подумают, и явно имеющие по отношению к ним некое намерение — причем явно способные это свое намерение выполнить.

Рассказчика удивляет их облик:

Рыбачки и рыночные торговки могут продемонстрировать подобную же силу, однако они грубы и неуклюжи, тогда как эти женщины выглядели прирожденными спортсменками — легкие и сильные.

Попытки мужчин при помощи оружия заполучить себе жен проваливаются, пришельцы попадают в плен и приучаются относиться к обществу Её-ленда с должным уважением, в том числе к принятым здесь формам «высшего товарищества». В конце концов мужчины породнились с женщинами Её-ленда. Перкинс-Гилман описывает, как до них постепенно доходит мысль о том, что «гиперженственность» старого мира, возможно, вредит как женщинам, так и мужчинам.

В своих публикациях и лекциях Перкинс-Гилман постоянно подчеркивала заинтересованность обоих полов в феминистских преобразованиях, основанных на взаимной любви и уважении. Но она помнила, насколько это положение ненадежно, и в «Её-ленде» подняла вопрос об изнасиловании в браке — и это в ту эпоху, когда мужья могли игнорировать согласие жен при полном одобрении судей (лишь к 1993 году положение изменилось во всех штатах и на всех территориях США). У Перкинс-Гилман один из гостей-американцев, Терри, пытается осуществить свое «супружеское право» против воли обитательниц Её-ленда, объясняя это тем, что «еще не бывало женщины, которой не нравилось бы, чтобы ее ПОКОРЯЛИ». Но попытка Терри навязать жене секс приводит в финале к изгнанию из Её-ленда всех троих мужчин.

Выводы Перкинс-Гилман неутешительны. При этом историки указывают на то, что она очень хотела привлечь мужчин к феминистским преобразованиям, а также надеялась на то, что в конце концов мужское насилие, противоречащее интересам человеческого рода, сойдет на нет[30]. Пропаганда Перкинс-Гилман половой депривации у мужчин теперь — после успеха психоанализа, а также сексуальных экспериментов в США в середине XX века — выглядит наивной, едва ли не ханжеской. Тем не менее ее утопия о коротко остриженных, раскрепощенных женщинах с живым умом, свободных от мужчин в эмоциональном и сексуальном отношении, остается востребованной.

Большая любовь

Рокейя-бегум и Шарлотта Перкинс-Гилман видели путь к освобождению женщин в отказе от половых связей с мужчинами. Жизнь Перкинс-Гилман — разведенной женщины, странствующей лекторки — пример открывшейся некоторым женщинам возможности обходиться без опеки мужчин и эмоционально сосредоточиться на других женщинах. В Европе и США все больше женщин селилось отдельно, и, хотя некоторые впоследствии пожалели об этом, другие нашли самостоятельную жизнь приятной. Впрочем, большинство, наверное, не стремилось к сепарации от мужчин, и многие из тех, кто видел будущее в феминизме, так или иначе мужчин принимали. Одной из таких мечтательниц была Александра Коллонтай (1872–1952). Она истово веровала в преобразующую силу любви и секса мужчины с женщиной, однако сам мир, в котором царила любовь, представляла себе совсем иначе.

Коллонтай родилась в богатой семье. Ее отцом был русский [генерал Михаил Домонтович], мать — [Александра Массалин-Мравинская, дочь фабриканта] финка, из крестьян. Неравное социальное положение родителей очень мешало их браку. Коллонтай знала о проблемах тех, кто в России в конце XIX века хотел жениться по любви, и ее восхищала сила страсти. Сама она отвергла попытки родителей навязать ей обычную для женщины из буржуазной среды роль и, вопреки попыткам надавить на нее, сама нашла себе мужа. Этот брак, увы, оказался очень несчастливым. Несмотря на рождение сына, Коллонтай принимала активнейшее участие в деятельности марксистов в Петербурге. На нее произвела огромное впечатление [Петербургская] стачка текстильщиков 1896 года. Она убедилась в том, что необходимо вовлекать женщин в социалистическую борьбу. В 1898 году, после пяти лет брака, Коллонтай ушла от мужа и с головой погрузилась в политический активизм.

Коллонтай показались неубедительными усилия феминисток получить в России доступ к избирательным правам и считавшимся сугубо мужскими профессиям[31]. Вместо этого она открыла клуб для фабричных работниц и активно занялась революционной агитацией. Такого рода деятельность в царской России была небезопасной, и она, оставив сына на попечение своих родителей, покинула страну ради эмигрантской жизни в Германии, Швейцарии и странах Скандинавии. Вероятно, во время разъездов по Европе и США она ближе познакомилась с идеями самореализации человека в любви. Коллонтай считала изменение положения женщин главным условием наступления коммунизма и не сомневалась, что после грядущей коммунистической революции мир станет совсем другим.

В брошюре «Работница-мать» (1914) Коллонтай сопоставила жизненные возможности четырех женщин — четырех Машенек: супруги директора фабрики, прачки, горничной и красильщицы. Коллонтай возмущали неравные материальные условия их жизни, и она мечтала об искоренении классовой иерархии, порождающей тех, кто трудится, и тех, кто паразитирует на чужом труде. Коллонтай предлагала: «Представим себе общество, народ, государство, в котором нет больше Машенек-барынь и Машенек-прачек… Все люди одинаково трудятся, и за это общество, государство о них заботится, облегчает им жизнь… Это общество будто большая, дружная семья»[32].

В переменах, которые несла большевистская революция, Коллонтай видела колоссальные возможности для женщин. В своих ранних работах она даже считала такие преобразования неизбежными — следствие того, что она интерпретировала экономические отношения в марксистском ключе:

Но не сказка ли такое общество? Может ли оно быть? Наука о хозяйстве народов, об истории общества и государства показывает, что такое общество должно быть и будет, что, как бы ни противились тому богатые капиталисты, фабриканты, помещики, собственники, — «сказка сбудется и станет былью»[33].

После большевистской революции 1917 года (Коллонтай входила в состав Исполкома Петроградского совета) она стала известным агитатором. В советской России стали широко известны предсказания Коллонтай о новом, коллективном быте, новой морали и новой женщине. В 1920-х годах ее сочинения перевели на свой язык китайские революционеры из «Движения 4 мая». Но на пути ее мечты о переменах возникли препятствия в виде власти мужчин, почти не оставивших места для деятельности самих женщин. Мечта может вдохновлять, но если она не позволяет женщинам ничего сделать для ее воплощения, то останется всего лишь химерой.

Через несколько лет после революции Коллонтай вынуждена была признать существование определенных барьеров, препятствующих воплощению ее фантазий о перемене жизни женщин. Став в 1917 году первым наркомом государственного призрения РСФСР, она смогла перейти от теории к практике — и включилась в эксперимент. В 1920 году Коллонтай возглавила Женотдел ЦК РКП(б) и в первые годы советской власти активно занималась ликвидацией безграмотности женщин и защитой их репродуктивных прав. В 1920 году были легализованы аборты. (В 1936 году Сталин снова сделал их уголовно наказуемыми.) В хаосе послереволюционных лет Коллонтай оказалось нелегко реализовать свои мечты, и в итоге разногласий с коллегами-большевиками становилось все больше. В ее романах и рассказах 1920-х годов, написанных после того, как она оказалась в опале и полуизгнании, заметна растущая обеспокоенность тем, сколь затруднительна смена гендерного порядка. В отличие от многих других революционеров, Коллонтай мечтала о чем-то большем, нежели обеспеченная жизнь для всех Машенек. В фокус ее позднейших утопических сочинений помещен социум, в котором каждый сможет испытать «большую любовь»: ее преобразующий потенциал, по мнению Коллонтай, радикально изменит общественный строй. Коллонтай стремилась к сексуальной свободе и считала половое влечение (гетеросексуальное) исключительно важным:

А потом, как завершение, как финальный аккорд, заговорит тяготение страсти, и сама страсть загорится таким ярким, обжигающим, победным пламенем… В ее мечтах было столько красок, столько оттенков совместных переживаний[34].

Тем не менее Коллонтай признавала, что любовь, страсть трудно контролировать и что женщине такого рода эмоции могут обойтись слишком дорого. Ее собственная жизнь отмечена стремлением к любви. У Коллонтай был скандальный, вопреки условностям, роман с рабочим-металлистом (и наркомом труда) Александром Шляпниковым, а затем с Павлом Дыбенко — пролетарием-революционером, который был сильно младше ее и за которого в 1917 году она вышла замуж. То сексуально-эмоциональное преображение, о котором так мечтала Коллонтай, омрачил политико-экономический кризис 1920-х годов, и ее планы натолкнулись на множество препятствий. Ленин лишил Коллонтай власти за то, что она выступала за расширение прав профсоюзов. Ей пришлось уехать из СССР, она занимала ряд дипломатических постов в странах Скандинавии и Мексике. Именно в 1920-х годах Коллонтай описала вероятную жизнь женщин при коммунизме и получила мировую известность как глашатай «свободной любви». Но как когда-то на репутации писательницы Мэри Уолстонкрафт сказались ее ставшие широко известными любовные похождения и рождение внебрачного ребенка, так и Коллонтай стали воспринимать как ниспровергательницу морали и проповедницу половых излишеств. Ленин, согласно воспоминаниям Клары Цеткин, отреагировал на ее сравнение секса со стаканом воды довольно резко: «Конечно, жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из лужи? Или даже из стакана, край которого захватан десятками губ?» Каковы бы ни были намерения Коллонтай, мечтать и жить иной жизнью означало вероятную дискриминацию и вынужденное молчание.

В отличие от многих утопистов, Коллонтай помещала свое идеальное общество в прошлом, до октября 1917 года, или же в революционном настоящем. Героини ее рассказов любят мужчин и посвятили себя новому жизненному укладу. Утопия Коллонтай не была футуристической, но все же оставалась утопией: она рисовала преобразившуюся психику человека, его способность любить, получать удовольствие от любви и оптимально сочетать пылкую самореализацию с приверженностью общему благу. Персонаж повести «Василиса Малыгина» (1923) — работница, коммунистическая активистка, пытающаяся организовать дома-коммуны. Василиса — возлюбленная, а затем жена Владимира — анархиста, ставшего большевиком. Их отношения — сложная комбинация страсти, дружбы и разочарования. Василиса, подобно многим героиням Коллонтай, стремится сочетать бурные любовные отношения с революционной работой. Она отвергает патриархальное отношение к девственности и вступает в связь с несколькими мужчинами, однако ей мешают старозаветные представления о том, какими должны быть половые отношения, которых ее любовники лицемерно придерживаются. В итоге работница Василиса бросает неблагонадежного мужа и возвращается к партийной работе. Героини Коллонтай однозначно становятся счастливее, освобождаясь от требовательных партнеров. Василиса относится к любовникам почти по-матерински, а мужчины у Коллонтай изображены эмоционально зависимыми от женщин, как дети.

В повести «Василиса Малыгина» страстная любовь Василисы к Владимиру в конце концов переходит в дружбу и Василиса даже начинает испытывать к его новой возлюбленной сестринские чувства (смешанные с жалостью по поводу ее буржуазного упования на любовь одного-единственного мужчины). Но Коллонтай признавала обусловленную биологией уязвимость женщины: в финале рассказа Василиса узнает, что беременна. Она с отчасти наивным оптимизмом относится к перспективе воспитания ребенка, полагаясь на коллективную помощь Советов. В сочинении «Работница-мать» Коллонтай с уверенностью предсказывает:

Когда Машенька (не барыня и не работница, а просто гражданка) забеременеет, ей не придется страшиться, что будет с нею, с ребенком. Общество — большая дружная семья — обо всем позаботится. К услугам Машеньки будет находиться дом-приют, окруженный садом, цветами, дом, где будет устроено так, чтобы радостно, здорово и удобно жилось каждой беременной, каждой роженице, каждой кормящей… В детском саду, в детской колонии, в яслях и в школе будут дети расти под присмотром опытных нянь. Когда мать пожелает — дети всегда с нею. Некогда ей — она всегда знает, что ребенок в надежных руках[35].

Послереволюционная реальность была не такой благостной, однако Коллонтай с оптимизмом отнеслась к материнству Василисы. Вероятно, из-за своего относительно привилегированного положения и незначительного влияния собственного материнства на политическую деятельность Коллонтай мало знала о подлинном опыте женщины, решившейся завести ребенка вне традиционной семьи.

Феминистские утопии Рокейи-бегум, Перкинс-Гилман и Коллонтай, хотя они и написаны в один и тот же двадцатилетний период, разительно отличаются друг от друга в том, как их авторки, исходя из различных культурных, религиозных и политических условий, изображают отношения женщин и мужчин. В интеллектуальном труде Перкинс-Гилман духовность и мечты соединены с соображениями дарвинистского и евгенического характера в «большой феминизм». Рокейя-бегум предложила необыкновенно фантастичный и нетрадиционный — мусульманский — вариант феминистской мечты. Александру Коллонтай также интересовало духовное, силой любви, совершенствование, но она все же предпочитала светскую, марксистскую платформу для конструирования своей утопии. Хотя и Рокейя-бегум, и Перкинс-Гилман, и Коллонтай занимались решением местных проблем (выступали в поддержку, например, предоставления женщинам избирательного права, образования, репродуктивных прав), все они стремились представить воображаемый — и иногда откровенно фантастический — мир изменившихся гендерных отношений. Все они подчеркивали, что универсальный созидательный труд женщин есть ключ к феминистскому будущему. Эта черта — общая для традиции утопического социализма, и у Коллонтай она теснее всего связана с марксистской концепцией господства рабочего класса. Оплачиваемый труд подразумевал экономическую независимость, и большинство феминисток считали его важной целью. Но женский труд — созидательная, общественно полезная деятельность — являлся главной целью, свойственной для проектов многих феминисток.

Претворение утопии

Рассмотренные феминистские утопии относятся к богатому на идеи периоду с конца XIX до начала XX века, когда оба пола могли рисовать различные варианты общественного устройства. Были и попытки реализовать эти проекты. Радикалы XIX века широко экспериментировали с «образцовыми», утопическими общинами и утверждали, что способны претворить мечты в жизнь. Одной из мечтательниц, убежденных в том, что у ее соотечественницы-индианки есть спрос на автономное существование жизни внутри основанных на взаимной поддержке женских общин, была знаменитый общественный реформатор Пандита Рамабаи (1858–1922). Ключевым в жизни Рамабаи стало необычное решение ее отца-брамина — наставника из высокой касты: передать жене и дочери знание священных текстов на санскрите. Судьба вынужденной скитаться вместе со своими родителями, братьями и сестрами Рамабаи была тяжела и необычна. Отец отказывался от предложений устроить ее брак. Рамабаи выбрала себе мужа сравнительно поздно, в возрасте 22 лет, после гибели в 1877 году родителей от голода в Мадрасе и внезапной смерти брата. До замужества ее прославляли в Калькутте как ученого, знатока индуистских традиций, но ее решение сочетаться браком с представителем не своей касты и без религиозной церемонии привело к скандалу. У Рамабаи появился глубокий интерес к проблемам индианок. Историк Падма Анагол считает, что открытие Рамабаи в 1882 году в Махараштре Общества арийских женщин (Arya Mahila Samaj) обеспечило ее трибуной для того, чтобы донести до колониальных властей проблему подчиненного положения женщин и необходимость реформы[36].

Ранний брак и вдовство стали для Рамабаи важнейшими аспектами гендерной справедливости и равенства: она потеряла мужа всего после двух лет замужества и воспитывала дочь в одиночку. Этот опыт навел ее на мысль об устройстве приютов для вдов, особенно для тех женщин, которые овдовели еще в детстве или юности. Первый приют Рамабаи, названный Шарада-садан («Дом богини Сарасвати, дарующей существование»), открылся в 1889 году. Он должен был дать женщинам, занимавшимся ремеслами и земледелием, экономическую самостоятельность.

Рамабаи, как и многие другие активистки женского движения, в воплощении феминистских мечтаний очень полагалась на грамотность и книжную культуру. Приют Шарада-садан, утверждала она, должен обладать собранием лучших научных и художественных книг. Кроме того, «в библиотеках должны читаться лекции… чтобы открыть глаза и уши тем, кто давно томится в темнице невежества»[37]. Рамабаи помогла открыть женское издательство и поощряла издание журналов для женщин. Она создавала условия для трудоустройства индианок в преподавании и сестринском деле, а также для вступления вдов в повторный брак. И, хотя Рамабаи сначала утверждала, что стремится дать будущее женщинам из высших каст, она не упускала из виду менее образованных и менее обеспеченных соотечественниц. Помня о собственном трагическом опыте в период голода, она особенно активно предлагала убежище женщинам, оказавшимся в уязвимом положении из-за частых в колониальной Индии неурожаев. Ее феминистская работа строилась на идее самостоятельности, самодостаточности женщины и подкреплялась глубоким осознанием преобразующей силы учености.

Рамабаи много ездила по Англии и Северной Америке, изучая медицину и собирая пожертвования в пользу приютов для вдов. Ее лекции сопровождало издание книг (например, книги «Индианка высокой касты», напечатанной в 1887 году на английском). Рамабаи с успехом собирала деньги, в том числе с помощью учрежденной ею Американской ассоциации Рамабаи[38]. Взаимодействуя с суфражистками, борцами за трезвость и аболиционистками, Рамабаи сумела составить коалицию, что позволяло ей помогать оказавшимся на обочине жизни индианкам.

Эта поддержка, однако, имела обратную сторону. Усилия Рамабаи описывались в газетах таким образом, что индийские женщины, во-первых, «экзотизировались», а во-вторых, изображались жертвами. Одна из ее покровительниц, Рэйчел Л. Бодли, возглавляла Женский медицинский колледж Пенсильвании. Бодли помогла Анандибаи Джоши (1865–1887) получить образование, и та первой из индианок стала врачом (хотя и была выдана замуж в возрасте девяти лет). Беременность в тринадцать лет и потеря ребенка при родах подвигли Джоши получить медицинское образование. Бодли помогала Джоши, но так и не научилась видеть в индианках нечто большее, чем всего лишь беспомощных жертв. Ей заказали написать предисловие к книге Рамабаи «Индианка высокой касты», и она рассказывает о своей героине в весьма мелодраматической манере:

Тысячелетнее молчание нарушено, и читатель этой непритязательной книжицы ловит первые звуки непривычного голоса. Пронизанные скорбью, они обращаются с этих страниц к умным, образованным, счастливым англичанкам и американкам.

Сама Рамабаи, по-видимому, по примеру Бодли крайне снисходительно отзывается о женщинах Индии:

В юные годы их так жестоко окорачивали, что в них погибли и уверенность, и энергия. Их, беспомощных жертв природной лени и ложной застенчивости, легко напугать до полусмерти, и у них нет или почти нет сил выдержать испытания и справиться с трудностями, с которыми столкнется та, что идет к прогрессу… Не заключается ли долг наших западных сестер в том, чтобы научить их самостоятельности?[39]

Рамабаи, пусть даже и рассуждавшая о робости и нерешительности индианок, пользовалась репутацией человека непреклонного и свободомыслящего, не желавшего способствовать виктимизации индианок. Не до конца ясно, как это произошло, но в Англии она обратилась в христианство и давала обитательницам Шарада-садан наставления и в индуизме, и в христианстве. При этом Рамабаи отвергала принципиально важные аспекты англиканства и отказывалась носить крест и соглашаться с божественностью природы Христа и его воскресением. Вместо этого она решила «коренизировать» христианство посредством сочинения псалмов на языках маратхи и хинди и сделала перевод Библии на маратхи. Рамабаи была также убеждена в крайне слабом влиянии Запада, действующего через миссионеров и филантропов, на положение индианок. По ее мнению, работающие среди женщин миссионерки из-за границы заведомо не осознают масштаб проблем в Индии. По убеждению Рамабаи, чтобы добиться перемен, предпочтение следует отдавать «наставницам, происходящим из нашего собственного народа».

Что касается управления делами Шарада-садан, то, учитывая условности, принятые в колониальной Индии, Рамабаи пришлось очень непросто. На своем поле деятельности она была вынуждена конкурировать с английскими и американскими миссионерами, а также англиканской церковью и колониальной администрацией. Рамабаи стремилась самостоятельно распоряжаться основанными ею приютами, однако обнаружила, что комитеты из богатых американских спонсоров отодвинули ее на второй план. Кроме того, Рамабаи, будучи христианкой, ставила под сомнение авторитет брахманов, и этот факт тоже вызывал у ее соотечественников отторжение. Влиятельные жители Махараштры стали бойкотировать приюты Рамабаи из опасения, что христиане обратят их обитательниц в свою веру. Ее толерантность в отношении многоконфессиональности и попытки защитить духовную свободу женщин всегда вызывали подозрения — не род ли это миссионерства, особенно когда Рамабаи стала принимать не только вдов из высших слоев общества, но и менее образованных деревенских женщин, страдавших в годы неурожая. В итоге правление приюта запретило Рамабаи входить в занимаемые индуистками кухни, столовые, жилые комнаты и так далее.

В напряженной обстановке межконфессиональных трений было исключительно трудно воплотить мечту о пространстве личной и религиозной свободы для женщин. Патриархальная оппозиция, религиозное сектантство и отсутствие заинтересованности в проекте колониальных властей свели на нет попытки Рамабаи устроить управляемые самими же женщинами убежища, дающие своим обитательницам шанс на лучшее будущее. Тем не менее ее сила и непреклонность вдохновили других людей.

Индонезийская школьница по имени Картини, прочитав о Рамабаи, сказала, что

эта история вызвала восхищение. Не только белая женщина способна достичь независимого положения; темнокожая индианка тоже может стать свободной. Целыми днями я думала о ней и никак не могла забыть[40].

Картини (1879–1904) стала первой женщиной, выступившей (в переписке с голландками) против полигамии и за возможность получения образования для женщин в Голландской Ост-Индии (совр. Индонезия). Оставив свои планы выучиться в Токио на учительницу, Картини стала третьей женой индонезийского вождя в 1903 году и в следующем году, родив сына, умерла. Несмотря на раннюю, в возрасте 25 лет, смерть, открытая поддержка Картини расширения возможностей индонезийских женщин в дальнейшем сделала ее важной для активистов фигурой.

Пределы мечтаний

Феминистские мечты, о которых шла речь, были утопическими и воплощались в литературе, фантазиях, иногда в обыденной жизни. Но грезы не всегда оказываются всего лишь фантастикой или проявлением пустых надежд. Они могут быть наполнены противоречиями и бессознательной напряженностью, которые указывают на трудности жизни по принципам феминизма. Пересмотр отношений мужчин и женщин означает переоценку самых интимных сфер, и неудивительно, что это порождало сомнения и тревожность у мечтающих об иной жизни женщин и мужчин.

Сновидения крайне скудно документированы, и нам приходится иметь дело с письменными свидетельствами, лишь очень приблизительно показывающими, что на самом деле происходит во сне. И, конечно, записанные сновидения — лишь те, которыми сновидец решил поделиться. Письмо английского философа, политика и борца за права женщин Джона Стюарта Милля (1806–1873) дает нам уникальную возможность получить представление о бессознательных желаниях крупного теоретика феминизма.

В 1869 году Милль опубликовал книгу «О подчинении женщины» (The Subjection of Woman) — этико-философское обоснование равноправия полов. Он попробовал добиться для женщин избирательного права, внеся поправку к Акту о народном представительстве (1867), призванном дать право голоса английским мужчинам из рабочего класса. Вклад Милля в борьбу за избирательное право для женщин — свидетельство того, что активно действовали и пользовались большим влиянием и мужчины-профеминисты. Идея, будто сторонниками феминизма могут быть исключительно женщины, должна быть помещена в исторический контекст и привязана к конкретным точкам на пространственно-временной шкале. Господство этой идеи вовсе не было тотальным, и Милль, а также, например, американец Фредерик Дуглас (бывший раб и борец за избирательные права) и китаец Цзинь Тяньхэ были видными сторонниками расширения возможностей для женщин. Милля, как и многих других мужчин — сторонников феминизма, вдохновляла соратница — в его случае жена Гарриет Тейлор-Милль. Он некритически приписывал ей «чуть ли не совершенную мудрость» и в сотрудничестве с ней писал о домашнем насилии и других сопутствующих проблемах[41].

Джон Стюарт Милль рисовал очень специфический образ идеальной гражданки. Он считал жизнь замужней, «домашней» женщины высшей формой реализации предназначения женщины — притом что в конце XIX века все больше женщин во многих европейских странах лишались возможности выйти замуж. Отток мужчин из Европы в США, Аргентину, Австралию и Канаду породил в Старом Свете гендерный дисбаланс. В связи с этим в обществе на полном серьезе распространились опасения, что незамужние женщины окажутся своего рода «излишком» в социальном и половом отношении. Милль отстаивал введение избирательного права для женщин, исходя из своего отношения к замужним женщинам как к гражданкам, и в меньшей степени благоволил одиноким женщинам, которые, по его мнению, не сумели выполнить свое высшее предназначение. Но, хотя идеалом Милля оставалась замужняя женщина, его представление о женской добродетели (по словам Сандры Дзерилли) основывалось на «морализующей силе асексуальной женственности»[42]. Сущность этой модели гражданственности составляли благоразумие, воздержание и подавление низменных страстей. Сам Милль в течение двадцати лет поддерживал пылкие, однако платонические отношения с замужней Гарриет Тейлор. Лишь после смерти мужа она смогла выйти за Милля, и он всю жизнь относился к «низменным страстям» как к общественным порокам.

Грезы самого Милля кое-что говорят о том диссонансе, который вызывало у него вожделение. В 1857 году в письме он рассказал супруге Гарриет о сне, в котором вел за обедом беседу с «женщиной, сидящей по левую руку, и молодым человеком, сидящим напротив». Молодой человек сказал:

«В женщинах можно найти два превосходных и редкостных качества: настоящая подруга и настоящая Магдалина». Я ответил, что «лучше всего отыскать их в одной женщине». Женщина возразила: «Нет, это было бы слишком тщетно [или тщеславно; vain]», и я вспыхнул: «Вы полагаете — говоря о том, что само по себе благо, думаешь о собственном ничтожном личном интересе? Нет! Я говорю o том, что само по себе хорошо и достойно восхищения»[43].

Магдалинами тогда эвфемистически называли распутных женщин или проституток. Судя по всему, Милль искал персонажа, в котором чувственность сочеталась бы с интеллектуальной состоятельностью и способностью к дружбе, превозносимыми им как гражданские добродетели — хотя Милль и опасался взгляда на них как на «пустые». (Эта характеристика, vain, может указывать и на невозможность — «тщетно», «впустую», и на личное качество — «тщеславие», «суетность», «спесь».) Сновидения редко отличаются ясностью, однако могут указать на некий очаг напряженности и на невысказанные мысли. Милль поправляет себя во сне: «Он сказал, что это неверно и что следует говорить о „невинной магдалине“…»

Парадоксальность этого представления, наделяющего женщину искушенностью вкупе с невинностью, снова указывает на не осознаваемую самим Миллем фрустрацию и шаткость его позиции по гендерному вопросу. Немыслимая «невинная магдалина» — грозный, деструктивный персонаж. Письмо жене Милль продолжает так: «Как странно воображать во сне глупые издевки, к тому же совершенно чуждые твоим принципам». Милль дистанцируется от собственного сновидения, называя его «странным» и «вздорным». Оно тем не менее дает представление, крайне любопытное, о трудностях отстаивания профеминистской позиции, в рамках которой — в случае Милля (а также Перкинс-Гилман и радикалов) — особое внимание уделялось целомудренности и примату разума над страстями.

Сон американской феминистки Дорис Стивенс — еще один яркий пример противоречий в жизни феминистки. Состоя в рядах Национальной женской партии, Стивенс участвовала в борьбе за право голоса для американок, а позднее, возглавляя Межамериканскую женскую комиссию (1928–1939), играла видную роль в попытках расширить влияние женщин на международную политику. В 1921 году она вышла замуж за известного адвоката Дадли Филда Мэлоуна и объявила себя сторонницей новых брачных отношений: женщинам, выходя замуж, следует сохранять добрачную фамилию и продолжать работать. Она надеялась, что ее брак станет образцом дружбы и любви — воплощением надежд Коллонтай, казавшихся одновременно несбыточными и исполнимыми после большевистской революции.

Увы, отношения Стивенс с новым мужем оказались далеко не такими, как она надеялась. Мэлоун оказывал на жену эмоциональное давление, не воспринимал ее всерьез и изолировал ее. Он плохо понимал стремление женщин к самостоятельности и самореализации в труде и, кроме того, изменял ей. В 1927 году пара разошлась. Стивенс, в тот момент еще живя в Париже с мужем, записала в дневнике сновидение. Ей приснилось, будто Дадли, подойдя к группе своих друзей, назвал ее «женушкой, славной сучкой». Ошеломленная Стивенс, чтобы не привлекать внимания к этим словам и разрядить обстановку, изобразила во сне паровоз, издающий звуки «чух-чух»[44]. Сновидение говорит о том, сколь высокую психологическую цену приходилось платить за попытку жить вне рамок условностей. После развода пресса осудила Стивенс как женщину, брак которой погубили стремление к работе и «современной» любви.

Мечты о различиях

Рассмотренные нами мечты феминисток относятся к сравнительно краткому периоду — с 1880-х до 1920-х годов — и показывают, как в условиях Британской Индии, советской России и США формировались очень разные взгляды. У каждой феминистской мозаики уникальный узор, но иногда одну и ту же деталь или цвет мы обнаруживаем в разных местах в разное время.

Стремление отыскать у разновидностей феминизма общие черты стало особенно актуальным и насущным с появлением концепции «сестринства», проникшей в идеологию освобождения женщин после 1968 года. В 1978 году американская феминистка Адриенна Рич (1929–2012) опубликовала сборник стихов «Мечта об общем языке» (Dream of a Common Language). К тому времени она была уже известной поэтессой, ведущей представительницей «радикальных феминисток» в движении за освобождение женщин (названном так за его приверженность независимости женщин, общему знанию и интересам, обусловленным материнством и не стесненным сексуальным влечением). В стихах Рич содержится не просто призыв к единству. Она подчеркивала угнетение женщин в языковых структурах, навязанных мужчинами. Она также хорошо представляла себе проблемы, которые для идей «сестринства» представляют собой расовые, этнические, половые и классовые барьеры. В одном своем стихотворении (посвященном темнокожей лесбиянке и феминистке Одри Лорд) Рич рассказала о женской или материнской солидарности, возникающей вопреки разделяющим женщин расовым различиям:

Мой приговор во всем, что говорю я —

И ты. Пугает нас прикосновенье

Своей же власти, мы боимся, сами

Себя же истязая, в нас поджилки

Трясутся от возможности любовь

Излить на город и на целый мир,

Струю ее направить, уничтожив

Отравы, паразитов, крыс, микробов:

В любой из нас живет плохая мать{1} [45].

В 1981 году Одри Лорд (1934–1992) опубликовала текст своей пространной беседы с Адриенной Рич (записанной на пленку в 1979 году) о значении письма для передачи женского травматического опыта. Их разговор демонстрирует не только глубочайшую межрасовую напряженность в американской феминистской среде, но и творческий потенциал признания существующих в ней различий. Посвященное Лорд стихотворение Рич закончила так: «Мы будем одиноки, пока не найдем друг друга».

Увы, общность оказалась труднодостижимой. Лорд надоело снова и снова призывать белых американок пересмотреть свои расистские взгляды — чего они так никогда и не сделали. В 1979 году она отказалась от дальнейшего сотрудничества из-за расизма, сопротивление которому отнимало у нее слишком много сил. В открытом письме, адресованном Мэри Дейли, белой радикальной феминистке, Лорд объявила:

Я решила впредь не говорить о расизме с белыми женщинами. Чувствую, это было пустой тратой сил из-за разрушительного чувства вины и стремления защитить себя, а еще потому, что все то, что мне приходилось говорить, лучше было бы одной белой женщине сказать другой белой женщине — с гораздо меньшим для говорящего эмоциональным ущербом, и, наверное, с большей пользой[46].

То же ощущение бессмысленности заставило Пратибху Пармар, режиссера и активистку из Англии, написать в 1989 году для журнала Feminist Review аналитическую статью «Другие мечты» (Other Kinds of Dreams). В других случаях Пармар упоминала о силе, которую ей, темнокожей феминистке, давала приверженность разнообразию, и отмечала настороженность, которую это вызывало у белых феминисток. Подчеркивание различий, проистекающих из неодинакового опыта угнетения, может быть продуктивным, но с одинаковой легкостью может привести и к постоянному приумножению «идентичностей угнетенных» и уходу в политику как в индивидуалистский образ жизни — вместо коллективной борьбы. Пармар предложила: не организация на основе общего опыта угнетения, «партнерства по несчастью», а концепция диаспоры — вот самый плодотворный способ показать разнообразие, избегая эссенциализма таких идентичностей, как «черность», «чернота» (blackness) и «белость», «белизна» (whiteness). Пармар привела высказывание американской поэтессы Джун Джордан о силе «иного рода снов, не имеющих никакого отношения к тому, черные мы или белые»[47].

В 1871 году американская суфражистка Сьюзан Браунелл Энтони выступила в Солт-Лейк-Сити (штат Юта). Чересчур настырному мужчине из аудитории, который пытался изложить свои взгляды, Энтони дала знаменитый ответ: «Долой вашу мужскую мудрость (man-visions). Женщины намерены отвергнуть ее полностью — и мечтать самостоятельно». Мысль о том, что женские мечты могут отличаться от мужских, глубоко революционна, однако выяснение того, в какой именно степени женщины мечтают об одном и том же, стало главной заботой феминисток — и причиной глубоких разногласий. Мечты указывают не только на перспективы перемен, но и на границы и преграды. (В этом убедилась Рамабаи, предпринимавшая неловкие попытки организовать убежище для женщин.) Феминистские фантазии о будущем радикально различались. Так, идеал моей коллеги об устранении гендера сближается с замечательным романом об андрогинах «Левая рука Тьмы» (1969) Урсулы Ле Гуин. При этом устранение гендерных различий способно для кого-то еще стать кошмаром. У нас нет сведений, что феминистки-мечтательницы начала XX века — например, Рокейя-бегум, Перкинс-Гилман и Коллонтай — читали сочинения друг друга. Вероятно, они не причислили бы себя к одному и тому же течению феминизма и не нашли бы между собой ничего общего. Но сравнение проектов не означает стремления их примирить друг с другом, а демонстрирует различия феминистской утопии в зависимости от обстоятельств ее создания, а также некоторое сходство проектов и подражаний.

Недавно в феминистской мысли наметились более продуктивные пути отхода от неразрешимой проблемы единства активисток: предложение опираться на тактические, менее масштабные союзы, ограничиться «мозаичными рисунками». В 1997 году философ и феминистка Айрис Мэрион Янг заявила: «Нам нужно осознать проблему взаимопонимания вопреки различиям между нами, а не продолжать мечтать об общих мечтах»[48]. Адриенна Рич назвала свою мечту мечтой об «общем языке». Лорд говорила о «самом доме различий». Она мечтала в «Зами: так теперь звучит мое имя» (Zami: A New Spelling of My Name) о чувственном мире, в котором женщины «трудятся вместе как подруги и любовницы», преодолевая разницу между трудом и любовью, которая так тревожила Милля, Перкинс-Гилман и Коллонтай. Напоследок предоставим слово Лорд:

Быть женщинами вместе было мало. Ведь мы другие.

Быть гомосексуалками вместе было мало. Ведь мы другие.

Быть темнокожими вместе было мало. Ведь мы другие.

Быть темнокожими женщинами вместе было мало. Ведь мы другие.

Быть темнокожими гомосексуалками вместе было мало. Ведь мы другие{2} [49].

Глава 2. Идеи

Феминистские проекты могут быть утопическими, однако их авторы, фантазируя и размышляя об иных мирах, обнажают жестокость современного им, господствующего в реальности гендерного порядка, демонстрируют его нелепость и необязательность. Мечты влияют на жизнь феминисток и их деятельность, воодушевляют на появление новых идей, теоретические изыскания и анализ. В этой главе рассматриваются интеллектуальные достижения феминисток, и я продемонстрирую, что в феминизме много заимствований у таких несхожих традиций, как христианская, социалистическая, либеральная, конституционная, националистическая и республиканская. Особое внимание я уделю следующему ключевому аспекту: половые различия не являются различиями естественными и в зависимости от времени и места принимают различные формы.

Представления о гендере поддерживаются социальными и политическими структурами. В одних обществах базовой является бинарная оппозиция «мужчина — женщина». В других пол и гендер могут иметь несколько формулировок, учитывающих возраст человека, его общественный статус, трудовую деятельность, духовную роль и так далее. Так, в начале Нового времени в Японии юноши или монахи могли относиться к «третьему полу». Некоторые сообщества коренных американцев также организованы на мультигендерной основе. Одни общества могут считать основой организации половые различия. Другие — придавать гораздо большее значение возрасту, этнической или расовой принадлежности. Например, Ифи Амадиуме и другие исследователи утверждают, что возрастные категории и группы в некоторых африканских обществах были важнее гендерных и это позволяло женщинам принимать на себя такие трансгрессивные или связанные с проявлением власти роли, как «женщина-муж»[50].

Идея вариантности очень важна, ведь она оставляет возможность ситуативной изменчивости: половые различия не являются данностью. Они способны принимать различные формы и, таким образом, быть открытыми для вопросов к ним и перемен. История очень важна для феминисток потому, что она демонстрирует изменчивость во времени и не принимает подчиненность женщин как должное. Однако идея текучести и вариабельности организации половых различий развивалась параллельно другой феминистской идее: формы социально-экономической организации, которые ставят женщин в неблагоприятное положение, устойчивы и с трудом поддаются изменению. Злокачественные формы социально-экономической организации феминистки называют системой «разделенных сфер», «андроцентризмом», «наньнюй» (nannü) или «патриархатом».

Признание неравенства и угнетения не воспрепятствовало возникновению более оптимистического образа мышления. Некоторые феминистки черпали силы и вдохновение в той мысли, что женщинам присущи особые извечные качества, связываемые либо с материнством, либо с представлениями о «женской культуре», соотносящимися с более человечными, мирными, справедливыми вариантами общественного устройства. Ниже мы рассмотрим идеи, касающиеся половых различий, а также постоянства мужского доминирования, которые появились в последние два с половиной века.

Женщины, разум и добродетель

В Европе XVIII века дискуссия о гендере, как правило, сводилась к порицанию женщин, естественным образом угрожающих общественному благу из-за приписываемой им любви к роскоши и сплетням. Предполагалось, что женственность — в век, превозносивший «ценности Просвещения» — разум и образование, которые призваны преобразить человечество и способствовать разумному управлению, — угрожала прогрессу. Некоторые из первых участников спора о роли женщин в общественной жизни отвергли эту точку зрения и настойчиво подчеркивали их интеллектуальный и нравственный потенциал. «Женский вопрос» тогда касался в первую очередь внутренних качеств женщин, а не гендерных иерархий.

Хосефа Амар-и-Борбон (1749–1833), переводчица и писательница эпохи Просвещения, происходила из арагонской элиты. Ее вклад в национальную литературную культуру испанцы особо признали в те времена, когда их обвиняли в отсталости и невежестве. Амар-и-Борбон писала о «женском вопросе», уделяя особое внимание проблеме образования женщин и тому, как они могут занять достойное место в общественной жизни. В ее «Рассуждении в защиту способностей женщин и их пригодности к управлению и иным занятиям мужчин» (Discourse in Defence of the Talents of Women, and Their Aptitude for Government and Other Positions in which Men Are Employed, 1786) прозвучал призыв отложить все споры относительно талантов женщин и мужчин до тех пор, пока оба пола не получат равные возможности для получения образования и самосовершенствования. Амар-и-Борбон настаивала, что женщины, подверженные лести и жестокости, «рождаются и воспитываются в совершенном невежестве», их способности гибнут на корню. Амар-и-Борбон, разделявшая веру просветителей в разум и образование, настаивала, что «с искоренением невежества погибнет и рабство». При этом она высмеивала мужское самомнение. Амар-и-Борбон отметила, что Ева, съев в раю яблоко, да, согрешила — но, по крайней мере, проявила любопытство. Адам же ел только из рук Евы и во всем с ней молча соглашался. В христианском рассказе о грехопадении женщина изображена далеко не строптивой грешницей, и это, по мнению Амар-и-Борбон, доказывает: «в том, что касается стремления к знанию, женщина опережает мужчину»[51].

Обращаясь к прогрессистам, стремившимся модернизировать и реформировать испанское общество, Амар-и-Борбон потребовала допустить женщин в салоны. В этих «экономических обществах», очень популярных у мужчин, спорили о реформах. Амар-и-Борбон, подобно многим современникам, оглядывалась на достижения женщин Древней Греции, Франции, России и Испании и, кроме того, решительно оспаривала взгляды мыслителей своей эпохи. Жан-Жак Руссо в книге «Эмиль, или О воспитании» (Émile, or, On Education, 1762) убедительно доказывал, что нужды и общественные обязанности женщин и мужчин в корне различны. Сентименталистский взгляд Руссо на женщин как на прелестных подруг и помощниц мужчин (и это в лучшем случае) оказал в XVIII–XIX веках огромное влияние на представления о домовитости и покорности как главных женских добродетелях. Амар-и-Борбон не возражала против ориентации женщин на вопросы, связанные с ведением домашнего хозяйства, но настаивала, что для достойной заботы о семье им необходимо образование: знание бухгалтерского учета, латинского и греческого языков, истории и арифметики. Амар-и-Борбон не искала для женщин политических и гражданских прав, однако, публикуясь под собственным именем и решительно требуя признания женщин в моральном и умственном отношении равными мужчинам, она сделала принципиальный вклад в дискуссию о «женском вопросе» в Испании. Ее деятельность в период Наполеоновских войн (Амар-и-Борбон храбро участвовала в эвакуации раненых на поле боя) также неожиданно подтвердила способность женщин служить своей стране.

Сочинения Амар-и-Борбон о «женском вопросе» — колкие, остроумные и с гневом повествующие о том, как судят женщин и как обращаются с ними, — читают и в наши дни. Однако из-за хаоса в Испании — во время и после утраты ею колоний и в ходе конфликтов с другими европейскими странами в начале XIX века — достижения Амар-и-Борбон оказались отодвинутыми на обочину общественного интереса. Политическая реакция в Европе после наполеоновских вторжений пошла во вред авторам, подобным Амар-и-Борбон. Репутации «прав женщин» вредило то, что они ассоциировались с французским революционным дискурсом. Но и в период реакции Испания оставалась тесно связанной с остальной Европой в ходе дискуссии о «женском вопросе».

Так, в отстаивании равенства женщин и мужчин важную роль сыграл социалист-утопист (пусть и французский) Шарль Фурье. Его идеи оказали влияние на женщин, например на ирландскую писательницу Анну Уилер и Луизу Отто из Тюрингии. Заповеди Фурье приняли на вооружение экспериментальные общины в Европе, Северной и Южной Америке, хотя порой они оказывались для участниц-женщин небезопасными и некомфортными — в силу провокативности его воззрений на вопросы пола. И все же в желании целых групп по всему миру жить согласно новым ценностям ощущалось то стремление к гармоничному укладу, которое проповедовал Фурье. Глобальный характер распространение идей «полового радикализма» получило за счет того, что карьеры революционеров XIX века часто подразумевали необходимость отправиться в эмиграцию. Например, в мятежном андалусском городе Кадисе идеи Фурье распространял Хоакин Абреу-Орта (1782–1851) — революционер, который несколько лет провел в изгнании во Франции. Кадис в 1812 году стал одним из первых в мире мест, где попытались написать конституцию. Ее авторы требовали конституционной монархии, свободы печати и избирательного права для мужчин. Хотя конституция так и не вступила в силу, указанные события оставили след в виде радикального конституционализма, который получил развитие в феминистской и социалистической среде. Последовательницы Фурье из Кадиса, например Маргарита Лопес де Морла-и-Вируэс (1788–1850), издавали в 1850–60-х годах ряд журналов, где публиковали Фурье и других рассуждавших о «женском вопросе» европейских социалистов, например польского радикала Яна Казимежа Чинского (1801–1876). Жительницы Кадиса отозвались на призыв Фурье достичь гармонии в обществе посредством кооперации и сексуального освобождения[52]. Для этих ранних феминистских выступлений в Испании Фурье оказался важным союзником: его идеи было легко соотнести с местными нуждами. В Кадисе это означало внимание к земельной реформе и республиканской традиции, подчеркивающей важность свободы и самоуправления на основе широкого участия.

Феминистские публикации в периодике Кадиса объединили в 1857 году в книгу «Женщина и общество» (La Mujer y la Sociedad), изданную под именем Роза Марина (вероятно, псевдоним). В этой книге, кроме всего прочего, был напечатан один из первых испанских манифестов с требованиями свобод для женщин. Оглядываясь на Амар-и-Борбон и других предшественниц, Роза Марина основывала свои призывы к женскому равноправию на вере христиан в духовное равенство полов. Манифест был написан языком, который нашел отклик в испанской католической среде. Такого же рода примирение с христианством демонстрируют тексты испанских феминисток конца XIX — начала XX века[53]. Опираясь на этот комплекс идей, Роза Марина требовала, чтобы женщины, даже замужние, получили доступ ко всем формам трудоустройства, а также правовую автономию. Особое внимание социалистов-утопистов к труду сохранилось, а сексуальная свобода феминизма, по Фурье, отошла на второй план. Объяснений, какой мужчинам прок от общественного устройства, основанного на маргинализации женщин, не было. Как и во многих текстах конца XVIII — середины XIX века, акцент здесь делался на тех выгодах, которые оба пола получат в том случае, если женщины обретут равенство с мужчинами.

Это сочетание идей христианства, Просвещения и социализма оказало влияние на тот вклад, которые внесли в дискуссию о «женском вопросе» испанцы XIX века. Несмотря на внутренние противоречия, эта комбинация породила особый дискурс, повлиявший на дискуссию, развернувшуюся и в странах Латинской Америки. Как и испанцы, латиноамериканцы в конце XVIII — начале XIX века пережили войны, радикальные общественные перемены, государственные потрясения. В этом регионе развивалась пресса и росла занятость в промышленности женщин из рабочей среды. Перемены, наряду со спорами о конституционной реформе, стимулировали широкую дискуссию о «женском вопросе».

В Бразилии в начале XIX века действовали заимствованные в метрополии, у португальцев, законы, сильно стеснявшие женщин и не признававшие их правоспособность. Свободные женщины в Бразилии чаще всего рано выходили замуж и не получали широкого образования. Семьи женщин из рабочей среды принимали более разнообразные формы, иногда женщины возглавляли домохозяйства. Разумеется, некоторые женщины были не просто ущемлены в правах, но и лишены их в принципе, поскольку сами были чьей-то собственностью: Бразилия до 1888 года была рабовладельческим государством. Рабыни жили в глубокой нищете, однако некоторые занимали в афробразильских церквях руководящие посты.

В XIX веке в политической жизни Бразилии доминировали кофейные плантаторы и португальские чиновники. Обрести голос в обществе было по силам лишь исключительно целеустремленным женщинам, принадлежавшим главным образом к элите. Одной из них была Нисия Флореста Бразилейра Аугуста (1810–1885), которая в 1832 году перевела, как она полагала, «В защиту прав женщин» Мэри Уолстонкрафт. В действительности в основе работы «Права женщин и несправедливость мужчин» (Direitos das Mulheres e InjustiÇa dos Homens) лежит не сочинение Уолстонкрафт, а текст неизвестного автора XVIII века «Женщина не хуже мужчины» (Woman Not Inferior to Man)[54]. В среде, где авторство нередко было условным или неопределимым, переводчики могли играть существенную роль в формировании текста.

Все сорок лет издательской карьеры Нисия Флореста (свой патриотизм она подчеркивала называясь Brasileira) оставалась необыкновенно активной поборницей прав женщин. В тринадцать лет она недолго была замужем, после этого родила двоих детей другому мужчине, а когда тот умер, оставив ее с двумя младенцами на руках, ей пришлось зарабатывать на жизнь преподаванием и сочинительством в Порту-Аллегри и Рио-де-Жанейро, а также путешествуя по Европе. Нисию Флоресту очень занимала проблема женского образования и, кроме того, расширение ответственности женщин, на которых солидная республиканская традиция возлагает обязанности рожать и воспитывать добрых граждан. Эти идеи обязаны своим происхождением ее дружбе с французским позитивистом Огюстом Контом (1798–1857), считавшим женщин существами, превосходящими мужчин в моральном отношении и наделенными животворящей силой. Нисия Флореста, как и многие ее коллеги, резко критиковала распространенные в XVIII веке представления о женщинах как об обожающих роскошь куклах. Она порицала Руссо и других философов, превозносила силу женского ума, способность к самоотречению и материнство — женские качества, которые, по ее убеждению, исключительно важны для государственного строительства и общественного прогресса.

Бразильские защитники прав женщин, как и их современники из Кадиса, опирались на важные положения конституционализма. В XIX веке страны Латинской Америки вступили на путь обретения независимости после десятилетий, даже столетий колониального правления абсолютистских Испании и Португалии. Учредительные собрания создавали тексты, определявшие государственное устройство, и это давало сторонникам предоставления женщинам гражданских прав возможность их потребовать. И все же эти требования по-прежнему облекались в лозунги защиты семейственности и христианской морали — progresso feminino, а не более явного и радикального феминизма[55].

Нисия Флореста не отводила женщинам роли, выходящей за рамки семьи. В отличие от коллег-социалистов из Кадиса, ее не заботила участь бедняков, коренных народов и женщин из рабочей среды. Весь XIX век рост занятости женщин (ручной труд в промышленности; для представительниц буржуазии — профессии наподобие преподавания в школе) служил важным фактором, расширявшим доступ бразильянок к грамотности, дававшим им больше сил и средств, чтобы осознать свою ценность для общества. Появление во второй половине XIX века в Бразилии и по всей Латинской Америке женских газет оказалось особенно важным фактором для формулирования требований и участия в политических дискуссиях. Созданная в этих спорах модель гражданственности (пусть ее центром и оставалась семейная жизнь) не подразумевала домашнего затворничества. В 1889 году Бразилия стала республикой, держащей курс на активное участие граждан в судьбе своей страны. Призыв дать женщинам избирательное право в дальнейшем конкретизировался: бразильянки потребовали права не только избирать, но и быть избранными — чтобы играть более активную роль в политической жизни.

Патриархат

Христианская и либеральная формы республиканизма позволили радикалам требовать участия женщин в работе существовавших на тот момент социальных структур. Однако ж они оказались не столь полезны для тех, кто пытался указать на всеобъемлющий, системный характер подчиненного положения женщин. Произвол мужчин и эксплуатация ими женщин, хотя и очевидные для многих, редко рассматривались как явления системные. К метафоре «порабощения» женщин охотно прибегали радикалы обоих полов, вдохновляемые все более активным и слаженным сопротивлением трансатлантической работорговле (женщины энергично участвовали в этой борьбе). Но угнетателями считались, как правило, отдельные мужчины, и авторы ранних сочинений о «женском вопросе» предпочитали восторгаться разумностью женщин, их гражданскими добродетелями и материнством.

В середине XIX века там и сям стало возникать более заметное и организованное женское движение, и его теоретики начали экспериментировать с тем, как можно описать глубину и масштаб угнетения женщин. Самой удачной из подобных концепций оказалась концепция патриархата. Ее разработали этнографы, популяризовали социалисты, а затем подхватили, переосмыслили и подвергли сомнению феминистки из различных течений.

Идею патриархата как всеобъемлющей формы организации общества, неизменно подчиняющей женщин мужчинам, выдвинул Льюис Генри Морган (1818–1881) в работе «Древнее общество» (Ancient Society, 1877). Этот трактат посвящен прогрессу человеческого общества, который, по Моргану, прошел путь от состояния «варварства» к состоянию «цивилизации». Обширный труд Моргана о сложности сексуальной и социальной организации человеческих сообществ стал для современной антропологии основополагающим. Морган, изучавший жизнь американских индейцев и других коренных народов, проследил эволюцию от промискуитета к моногамии и от матриархата к патриархату и разработал (под интеллектуальным влиянием Чарльза Дарвина) схему линейно-прогрессивного развития цивилизации. «Низшие», групповые формы брака, по Моргану, «примитивны», но «эта картина дикой жизни не должна возмущать наше чувство»{3}, поскольку они постепенно и неизбежно уступают место более «цивилизованным» формам «исключительного сожительства», опирающимся на установленное отцовство и частную собственность[56]. Морган также активно выступал за расширение женского высшего образования и в своем завещании упомянул женский колледж, которому сделал пожертвование.

Европейские социалисты Карл Маркс (1818–1883) и Фридрих Энгельс (1820–1895) испытали влияние Моргана и воспользовались его концепцией патриархата, чтобы объяснить пагубное влияние частной собственности. Право собственности привело к эксплуатации мужчинами женской фертильности (их «материнского права») и разрушило древние формы матриархального общества. Отказавшись от типичных для XIX века прогрессистских установок, Энгельс назвал женщин «первым пролетариатом», сформировавшимся в определенный исторический момент, когда мужчины стали эксплуатировать их труд. В работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884) он указывал, что в древнем обществе женщины пользовались «таким высоким общественным положением, какого они с тех пор уже никогда не занимали». Для женщин в более «развитых» патриархальных обществах примитивный коммунизм сменился рабством или проституцией:

Дама эпохи цивилизации, окруженная кажущимся почтением и чуждая всякому действительному труду, занимает бесконечно более низкое общественное положение, чем выполняющая тяжелый труд женщина эпохи варварства, которая считалась у своего народа действительной дамой… [и] по характеру своего положения и была ею[57].

Отзвук в критике «дамы эпохи цивилизации» воззрений XVIII века, приписывающих женщинам страсть к роскоши, сохранился в рассуждениях о «паразитизме» женщин, встречающихся в важных феминистских сочинениях, например в книге «Женщина и труд» (Woman and Labour) южноафриканки Оливии Шрейнер (1855–1920). Шрейнер, совмещая беллетристический подход с публицистическим, выступала за свободу женщин, пацифизм и расовое равенство. В 1911 году из печати вышла ее чрезвычайно популярная книга «Женщина и труд», «феминистская библия» — переработанный вариант более объемной рукописи, погибшей во время Англо-бурской войны [1899–1902 годов]: от этой утраты Шрейнер так вполне и не оправилась. В книге отражено ее стремление к экономической независимости и боязнь «паразитического существования», о которых в «Женщинах и экономике» (Women and Economics, 1898) рассуждала Шарлотта Перкинс-Гилман. Обе книги переводились и издавались по всему миру и породили специфическую форму феминизма, озабоченную упадком человеческого рода. По словам Шрейнер,

паразитизм женского пола возвещает об упадке народа или класса и столь же безошибочно, как пустулы на коже свидетельствуют об оспе, он указывает на присутствие в системе гибельного вируса[58].

В центре внимания социалистов, однако, оставалось энгельсовское представление о патриархате, освобождавшее мужчин от ответственности за угнетение женщин. Энгельс утверждал, что в период распространения земледелия именно женщины приблизили переход к патриархату, отказавшись (из-за стремления «приобрести право на целомудрие») от группового брака в пользу моногамии. А поскольку Энгельс считал патриархальное общество этапом на эволюционном пути к социалистическому освобождению, он полагал наилучшим совместное выступление мужчин и женщин против капитализма. Таким образом, многие виднейшие социалисты XIX века не уделяли особого внимания природе угнетения женщин и не исследовали ее. Кое-кто сохранял антифеминистские взгляды. Так, Пьер-Жозеф Прудон считал, что женщинам «природой и брачным правом» суждено исполнять «исключительно домашние обязанности».

Немецкий социалист Август Бебель (1840–1913) взял на вооружение и популяризовал понятие патриархата. Он увидел в нем удобный способ объяснить, как угнетение женщин связано с возникновением частной собственности и присвоением результатов их труда, при этом он избегал возлагать вину за эту особенность организации социума на отдельных мужчин. Безусловно, патриархат был лишь одним из множества форм социальной организации. В работе «Женщина и социализм» (Woman and Socialism, 1885) Бебель настаивал, что современное женское движение не смогло разглядеть всей картины целиком. Феминистки-реформаторы привязаны к нынешнему положению вещей и способны мечтать лишь о малозначительных улучшениях — наподобие расширения доступа женщин к образованию или политических прав. Социалисты же считают, что брак есть сам по себе форма рабства и что сами женщины заинтересованы в его ликвидации. По Бебелю, это идет рука об руку с искоренением «наемного рабства» и частной собственности. Он считал, что, хотя представительницы буржуазии не разделяют эту озабоченность, их сотрудничество с трудящимися женщинами все же возможно: «Эти армии, хотя и наступают порознь, могут нанести совместный удар». Бебель предсказывал, что в условиях революции всякая зависимость женщин будет устранена и это приведет к «полной экономической и интеллектуальной независимости»[59].

Книга Бебеля стала бестселлером, в огромной степени повлияла в Европе (позднее — и в сфере влияния СССР, внутри Восточного блока) на сближение социализма с феминизмом и заложила традицию феминистской мысли, сфокусированной на вопросе эксплуатации женщин из рабочей среды при капитализме. Виднейшей представительницей этого направления была Клара Цеткин (1857–1933) — социалистка и феминистка, работавшая во Франции, Англии, советской России и Германии. Цеткин, глубоко преданная делу социалистической, позднее — коммунистической революции, также принимала активное участие в антивоенном и антифашистском движениях. С 1892 года она совмещала эти занятия с обязанностями редактора социалистической газеты для женщин Die Gleichheit («Равенство»). Цеткин резко отвергала «буржуазный» феминизм и, как и Энгельс, подчеркивала возможность для женщин из рабочей среды выступить, совместно с пролетариями-мужчинами, против капитализма. Там, однако, где Энгельс и Бебель усматривали потенциал для женского единения поверх классовых барьеров, Цеткин наотрез его отвергала. Признавая, что у всех женщин есть «задача рождения, вскармливания и воспитания… человека», она считала, что классовые привилегии устраняют всякую возможность совместной деятельности, и многое сделала для того, чтобы социалистический феминизм оказался в итоге изолирован от других течений[60].

Даже поддерживавшие феминизм революционеры полагали его побочным продуктом социалистической революции. Ранние работы Александры Коллонтай отражают полный отказ Цеткин от альянса с представительницами буржуазии. Коллонтай, также уверенная в том, что освобождение женщин рано или поздно неминуемо, вторила Августу Бебелю и его последователям — социал-демократам: эмансипация, по оптимистичному заявлению Бебеля, являет собой «огромную реку, величественное течение которой не может остановить ничто в природе»[61].

В этом отношении определению патриархата по Энгельсу недоставало, по мнению многих активистов, критического потенциала. Многие женщины (социалистки, но не только они) отвергали самоуспокоительное предположение об освобождении женщин как побочном эффекте социалистической революции: они понимали, что патриархат обладает собственной динамикой и вряд ли его удастся победить так просто. Патриархат с течением времени способен видоизменяться и даже приносить некоторым женщинам пользу. И все же основное преимущество он дает именно мужчинам, и большинство из них извлекают выгоду непосредственно из женского труда и из отчуждения женщин от политики. Поэтому многим мужчинам-социалистам, читавшим Энгельса и Бебеля, до сих пор трудно осознать, что и они участвуют в угнетении женщин.

«Турецкий комплекс»

Первые теоретики-социалисты видели в патриархате систему распределения собственности и, по сути, форму экономической организации. Кроме того, патриархат имел политические и юридические проявления, например власть отца семьи (patria potestas). Право закрепляло вечно подчиненное по отношению к отцу или мужу положение женщины — так было свойственно для многих стран Латинской Америки. Но феминистки научились использовать понятие «патриархат» — как набор ценностей, влияющих не только на законы и политику, но и на культурные и общественные нормы, — для описания образа мышления и видения.

Английская активистка Элеонора Рэтбоун (1872–1946) для описания мужского взгляда на женщин предложила концепцию — отчасти расистскую — «турецкого комплекса» (Turk complex). Она пыталась продемонстрировать, что патриархат способен проникнуть и в самые далекие закоулки психики мужчин и женщин. С ее точки зрения, «турецкий комплекс» на практике представляет собой мужское доминирование (выражаемое в том, что мужчины больше зарабатывают) вкупе с эгоизмом и нарциссизмом. Чтобы выразить свое недовольство, Рэтбоун прибегла к ориенталистскому языку. Во многих странах Восток обыкновенно представляли местом женского угнетения и изоляции. Контраст между обращением мусульман и немусульман с женщинами занимал центральное место в дискуссии о подчинении женщин, начатой в XVIII веке Хосефой Амар-и-Борбон и другими мыслителями. Гаремы, малолетние невесты и вдовьи костры в Индии, клиторидэктомия и выкуп невесты — все это позволяло вообразить такой мир, в котором между Востоком и Западом (в географическом и религиозном смысле часто слабо определенными) существует огромная разница. Из-за этой концептуальной основы многим феминисткам из империалистических стран было нелегко увидеть в жительницах Ближнего и Среднего Востока, Южной и Восточной Азии потенциальных «агентов» феминизма. Видная американская феминистка Элизабет Кэди-Стэнтон выразилась следующим образом:

В турецком гареме, где женщина немногим более бессловесной твари, где бессмертный разум раздавлен, а самая душа, так сказать, истреблена… в этих сералях, где ум и душа погребены под чувственностью и грубостью, которые неминуемо влекут за собой убеждение в ущербности женщин… даже здесь она не только довольна своим положением, но и гордится им[62].

Рэтбоун при помощи «турецкого комплекса» стремилась описать психологические элементы патриархата, формируемые внутри интимной семейной сферы, системы воспитания и дружеских отношений. Сама она происходила из богатой семьи ливерпульского судовладельца, обладала высоким статусом и связями и много занималась социальной работой. Взаимодействие Рэтбоун с женами и матерями английских солдат во время Первой мировой войны побудило ее выступить с идеей выплаты женщинам государственных пособий за их труд в роли матерей. Эту систему Рэтбоун назвала семейным фондом, и она оказалась крайне непопулярной у профсоюзных лидеров (опасавшихся, что предприниматели ухватятся за повод урезать заработную плату мужчин), но очень вдохновила тех, кто подчеркивал важность репродуктивных потребностей женщин.

В 1920–30-х годах идея семейного фонда была для Рэтбоун своего рода утопией: казалось бы незначительное денежное пособие в действительности оказывалось очень болезненным для представлений о том, что мужчина в семье главный. Рэтбоун надеялась на то, что, если мужчины перестанут претендовать на роль кормильцев, женщины смогут быть самодостаточными и самостоятельными. Если бы заработная плата мужчин и женщин сравнялась, женщины могли бы рассчитывать на карьеру в новых сферах и в значительной степени избавиться от бедности. У женщин появится возможность жить — если они захотят — отдельно от мужчин (как предпочла сама Рэтбоун, имевшая длительные отношения с другой женщиной). Как и многие феминистки, она предлагала реформу для того, чтобы понять, как устроено (на глубоком структурном уровне — к выгоде мужчин) общество:

Среди сильнейших инстинктов человеческой природы — жажда власти, господства, желание, чтобы на тебя смотрели снизу вверх и восхищались. Во все времена во всех странах… мужчины — даже самые смиренные и забитые — находили во власти над своими женами и детьми возможность удовлетворить эту потребность. Раб — и тот в своей хижине был господином[63].

«Турецкий комплекс» отражает отношение Рэтбоун к мужскому произволу и эгоизму.

Эта логика позволяла западным женщинам воспринимать себя как спасительниц жертв мужской агрессии, причем способы такого избавления нередко граничили с насилием и империалистической безжалостностью. Рэтбоун, обладавшая — будучи членом британского парламента — известным влиянием, отправилась в 1931 году в Индию, где принялась настаивать на введении там английского законодательства о детском браке. Еще ранее она учредила Комитет защиты цветных женщин для феминистской работы в колониях, почти не интересуясь мнением собственно тех женщин, которых она намеревалась защищать. Выяснилось, однако, что имперский патернализм контрпродуктивен, особенно после того как Рэтбоун столкнулась с глубоким неприятием индианками своей «защиты». Рэтбоун запустила кампанию за предоставление индианкам избирательного права (англичанки получили его в 1928 году), но не всем: она стремилась дать женам «особое право голоса»[64]. Рэтбоун можно рассматривать как одну из многочисленных «империалистических феминисток»: она видела в демократическом самоопределении лучший способ восстановить справедливость в отношении женщин, однако полагала английское владычество над другими народами скорее способствующим, нежели мешающим успеху феминисток[65].

Рассуждения Рэтбоун о «турецком комплексе» другие феминистки не приняли, однако многие разделили ее интерес к ментальным структурам и вездесущности патриархата. Американка Шарлотта Перкинс-Гилман, которая также интересовалась ментальными структурами мужского угнетения, предложила иной термин для описания обществ, основанных на гендерной иерархии, благоволящей мужчинам: «андроцентризм», «сексуально-экономическая структура», которая, по ее мнению, имела для человечества тяжелые последствия. Перкинс-Гилман (как и Энгельс) в своих размышлениях об андроцентризме (или «мире, созданном руками мужчины») опиралась на работу этнографа Льюиса Генри Моргана. Перкинс-Гилман ставила человеческим обществам в вину одержимость половыми различиями: «Нас так увлекли феномены мужественности и женственности, что наша человеческая общность в значительной степени осталась незамеченной». Ее феминизм был гуманистичен по сути, но, как и Рэтбоун, Перкинс-Гилман опиралась на расовую иерархию «цивилизованности». Несмотря на свой гуманизм, она полагала, что «дикарь, умеющий считать до ста, — в большей степени человек, чем дикарь, умеющий считать до десяти»[66].

По мнению Перкинс-Гилман, андроцентризм исказил эволюцию человека, ограничив женщин «секс-работой». В таких обществах «материнство есть товар, который может быть обменян и который передается женщинами в уплату за одежду и пищу». Перкинс-Гилман не только стремилась поддержать матерей, но и делала упор на их «полезной трудовой жизни» до и после репродуктивного периода. Критика андроцентризма у Перкинс-Гилман сопровождалась (в отличие от претензий тех феминисток, на которых сильнее повлияла либеральная концепция субъективных прав) рассуждениями о благе «расы» и человечества в целом: «Представляется, что наши человеческие качества определяются не столько тем, что являет собой каждый, сколько отношениями друг к другу»[67].

Вместо андроцентризма Перкинс-Гилман предложила экономическую систему, построенную на кооперации. Как и социалисты-утописты, она рисовала иной экономический уклад, но не советовала женщинам вступать в изолированные коммуны, а размышляла о всеобщем уходе от приватности и о жизни в отдельных домах, но без кухни, с совместным приготовлением пищи и столовыми, с профессиональной уборкой помещений. Она старалась уйти от социалистических и коммунистических коннотаций и настаивала на том, что ее проект должен быть реализован прежде всего «на деловой основе, во имя успеха каждого»[68]. Там, где Рэтбоун искала участия государства, Перкинс-Гилман выбирала рынок: она считала, что он может обеспечить потребности женщин в научно обоснованной и эффективной организации домашнего хозяйства и, в свою очередь, зажечь искру феминистской — или «сексуально-экономической» — революции.

«Наньнюй»

Шарлотта Перкинс-Гилман охотно использовала понятие «расы», что вообще было характерным для гендерных активисток конца XIX века, опиравшихся на социал-дарвинистские идеи. Китай, про который европейцы прежде всего вспоминали, что там практиковался обычай бинтования ног, и представлялся областью угнетения женщины, и одновременно захватывал воображение. Южноафриканская феминистка и писательница Оливия Шрейнер писала своему другу Карлу Пирсону, английскому евгенисту, что в плане «женского вопроса» «очень важно что-нибудь понимать о китайцах. Изучая их, весь наш предмет можно увидеть в совершенно новом свете». Казалось бы, звучит многообещающе, однако тут же Шрейнер прибегает к расовой объективации: «Они почти в той же степени далеки от нас, как орангутан от гориллы»[69]. Исследования рас способствовали развитию сенсационного — с расистским, соответственно, оттенком — интереса к идеям и общественному устройству других стран. В XIX веке, вместе с ростом влияния этой теории, некоторые течения феминизма переняли ее принципы наравне с расовой стигматизацией.

Однако ж, когда в 1912 году мир узнал, что китаянки в отдельных провинциях страны получили избирательное право, Оливии Шрейнер пришлось признать, что Китай не так уж прост. То, что это произошло на годы или даже десятилетия раньше, чем много где в Америке и Европе, показалось странным, если не сказать больше[70]. Шрейнер снисходительно отметила: «Китай просыпается от долгого сна; даже женщины перестают бинтовать ступни»[71]. Однако она ничего не знала о деятельности в Китае феминистского движения, черпавшего силу в патриотических проектах государственного строительства и выступлениях против династии Цин (1633–1912). В начале XX века большинство активистов, боровшихся за предоставление женщинам права голоса, были связаны с организацией Тунмэнхой Сунь Ятсена и надеялись добиться в провозглашенной в 1911 году Китайской Республике и признания «прав женщин», и прогресса нации. В XX веке на первый план вышла проблема национального самоопределения, и теперь о феминизме нередко рассуждали с расовых позиций или позиций государственного строительства. Так, китайский политический философ Лян Цичао говорил, подразумевая обычай бинтования ног, что «женщины на виду у всего мира страдают от горечи этого страшного яда, но, честно говоря, вся наша раса страдает от этого колоссального ущерба»[72].

Что касается патриархата, то в начале XX века многие китайские интеллектуалы находились под сильным влиянием фантазийного образа «свободы на Западе», причем о правах женщин много писали мужчины. Вероятно, лучший пример этого рода литературы — опубликованное в 1903 году Цзинем Тяньхэ (1873–1947) сочинение «Женский колокол» (The Women’s Bell), написанное в республиканском и феминистском духе. Цзинь признавался, что тоскует по «свежему воздуху европейской цивилизации», и, чтобы встряхнуть «оцепеневший мир тьмы» в Китае, апеллировал, например, к Руссо и Миллю, а также японским просветителям. Цзинь, приписывавший, как и Руссо, женщинам тягу к роскоши и распутству, изобразил идеал женщины освобожденной: это заботящаяся об обучении своих детей, скромно одетая и лишенная предрассудков патриотка. Цзинь обратился к китаянкам с призывом «разбрасывать семена свободы с Запада» — посредством преподавания и публичных выступлений, а также физических упражнений[73].

Хэ-Инь Чжэнь (ок. 1884 — ок. 1920) — феминистку, испытавшую влияние анархизма, — очень раздражали рассуждения Цзиня Тяньхэ о «духе любой женщины, подобном цветку». Она принадлежала к кипящей среде китайских радикалов, изгнанных в начале XX века в Японию. В 1907–1908 годах Хэ-Инь Чжэнь была соредактором журнала Тяньи («Веление неба»), который издавало в Токио Общество восстановления прав женщин, а также сотрудничала с парижским эмигрантским журналом Синь шицзи («Новые времена» или «Новый век»). Хэ-Инь избрала дерзкий подход к осмыслению структурного неравенства, свойственного для женского опыта. Она предложила переосмыслить конфуцианское понятие «наньнюй» (nánnǚ; «мужчины и женщины», «[все] люди») и начала использовать его для обозначения общественного устройства, основанного на разделении полов. Это понятие может означать «пол/гендер» или «патриархат», но, так или иначе, переводу оно поддается с трудом, поскольку, в отличие от понятия «патриархат», подразумевает и ряд широких противопоставлений: «прошлое — настоящее», «Китай — остальной мир». Слово «наньнюй», составленное из иероглифов nán («мужчина») и nǚ («женщина»), можно перевести так: «Основа всех патриархальных абстрактных понятий и искусственно созданных различий»[74].

В начале XX века китайский язык был гибким, относительно слабо стесненным правилами и потому открытым для словообразования и иностранных заимствований. В тот бурный период, когда интеллектуалы подчеркивали различные женские качества, возник целый ряд терминов для женщин. Авторы, стоявшие на позициях эволюционизма, называли женщину «нюйсин» (nǚxìng), подчеркивая принадлежность к биологическому полу. Кроме того, слово «нюйсин» указывало на присутствие современного (западного) влияния: «современная женщина», «женщина передового образа мыслей». Социалисты предпочитали термин «фунюй» (fùnǚ). Это слово, употребленное в китайских переводах работ Бебеля и Энгельса о «женском вопросе», определяет женщину по отношению к общественному производству как «массовый субъект»[75].

Хэ-Инь Чжэнь, в Японии принимавшая участие в интеллектуальных дискуссиях, предположила, что открытость языковой системы и космополитизм могут способствовать новаторскому мышлению — особенно в условиях, когда гендер не целиком отображает биологические представления о поле. «Наньнюй» представлял собой способ связать гендерные различия через культурную и экономическую жизнь с организацией тела, труда и власти. Это позволило Хэ-Инь представить мир, в котором «больше не нужны существительные „наньсин“ [мужская натура] и „нюйсин“ [женская натура]»[76]. Для нее это означало ликвидацию капитализма, государства, частной собственности, а также расовых и половых различий.

Хэ-Инь отвергала западноевропейское влияние и критически относилась к либеральному и капиталистическому фундаменту модернизации. Она опиралась на работы русского анархиста Петра Кропоткина и японского анархиста Кэмуямы Сэнтаро. В сочинении Хэ-Инь «О женской мести» (1907) продемонстрирован глобальный и трансисторический характер «наньнюй»:

Я обращаюсь к женщинам моей страны. Не приходило ли вам в голову, что мужчины — наши заклятые враги?.. Подобное положение дел отнюдь не ограничивается древностью. Оно существовало как в прошлом, так существует и сейчас. Причем это положение дел свойственно не исключительно Китаю: то же самое происходит в иных странах[77].

Хэ-Инь Чжэнь продемонстрировала влияние этой системы на такие общественные институты, как брак, а также на конфуцианскую интеллектуальную традицию. Кроме описания экономического, сексуального и психологического аспектов патриархальных структур, Хэ-Инь предвосхитила догадку феминисток конца XX века о том, что патриархат укоренен в структуре языка. Согласно Хэ-Инь, в самом характере китайского письма укоренен патриархат. Так, слово «фужэнь» («[замужняя] женщина») образовано от иероглифа «метла», что, по сути, «привязывает» женщину к домашнему труду, обрекает на него.

Хэ-Инь Чжэнь утверждала, что женщины подвергаются угнетению и объективации, потому что их рассматривают как род собственности мужчин. В «Феминистском манифесте» (Feminist Manifesto, 1907) она призвала покончить с патриархальным обычаем, согласно которому жены берут фамилии мужей. Даже в браке ее имя, Чжэнь, указывало на политическую позицию (Zhèn, «удар грома»), а в составе фамилии присутствовало «Инь», девичья фамилия ее матери. Она требовала в рамках революции равного отношения и образования для обоих полов. В сфере половых отношений Хэ-Инь требовала покончить с моногамным браком, а также требовала признания права на развод и искоренения проституции. Вышеперечисленного предполагалось достичь не «реформами или бойкотом, а с помощью грубой силы — заставить мужчин сделать нас равными»[78].

Хэ-Инь Чжэнь, несмотря на революционную обстановку после падения династии Цин, с трудом сохраняла свое положение женщины-интеллектуала и агитатора. После того как в 1919 году умер ее муж, она сошла со сцены и о ее дальнейшей судьбе ничего не известно. Краткий и блестящий период ее деятельности служит иллюстрацией и тех возможностей, и той цены, которую приходилось платить феминисткам.

Освобождение женщин и патриархат

Многие интеллектуалы конца XIX — начала XX века дерзко размышляли о том, как гендер влияет на общественные структуры, и предлагали иные наименования мужского доминирования. Несмотря на наличие этих альтернатив, в 1960-х годах наиболее подходящей для женщин оказалась концепция патриархата, причем она приобрела более широкий смысл, чем тот, что первоначально в нее вкладывали марксисты.

Американская писательница Кейт Миллет (1934–2017) — видный теоретик, она занималась осмыслением поздних представлений о патриархате. Миллет выросла в Миннесоте. Когда ей было четырнадцать лет, отец-алкоголик оставил семью, предоставив бывшей жене в одиночку воспитывать троих детей. К 1960-м годам Миллет, закончившая к тому времени Оксфорд, имела тесные связи с контркультурным движением хиппи, пацифистами и женским искусством. Живя в начале 1960-х годов в Японии, она вращалась в авангардной среде, находившейся под влиянием сюрреалистов, и наблюдала значительную оппозицию присутствию американских войск на японской земле. В то время Миллет, однако, главным образом заботила агрессивная сексуальная политика американцев по отношению к Японии. Ее поразило, что японки «на застольях прислуживали нам на коленях, в то время как мне [иностранке-художнице] позволялось сидеть и болтать с мужчинами»[79]. Переходу Миллет на более радикальные позиции также способствовала история шестнадцатилетней Сильвии Лайкенс, которую в 1965 году в Индианаполисе подвергали пыткам, насилию, а после убили. Преступление совершила женщина и ее дети, и Миллет захотела понять: что случилось с общественными ценностями, как это стало возможным?

Миллет считала, что политика пола основана на психологической власти «полоролевых стереотипов», выработанных при посредстве институтов религии, семьи и брака для утверждения «всеохватной доктрины мужского превосходства». Это не только обусловило виктимизацию женщин со стороны мужчин, но и в целом исказило ценности и сделало возможным, например, приведшее к гибели Сильвии Лайкенс дурное обращение. Миллет выразила надежду, что после сексуальной революции все можно будет устроить иначе. Ее «Манифест революции» (Manifesto for Revolution, 1968) гласил:

Когда одна группа управляет другой, отношения между ними носят политический характер. Когда такой порядок существует продолжительное время, он обзаводится идеологией (феодальной, расистской и т. д.). Все цивилизации в истории патриархальны: их идеология — мужское превосходство[80].

Миллет пришла к идеям патриархата, пристально вглядываясь в фигуры литераторов. Она указала на жестокость и женоненавистничество Зигмунда Фрейда, а также знаменитых авторов непристойных романов, например Дэвида Герберта Лоуренса и Генри Миллера. Разработанная Миллет концепция «навязанной гетеросексуальности» (позднее Адриенна Рич назвала это «принудительной гетеросексуальностью») оказала сильное влияние на лесбийскую мысль. Это способствовало успеху концепции «гетеронормативности» — навязываемой в то время в обществах Европы и Америки идеи отношений двух противоположных полов как по умолчанию «нормальных». Так патриархальные идеи породили обширную литературу, которая позднее стимулировала разработку квир-теорий сексуальной флюидности (sexual fluidity) и возможности. Миллет предсказала, что человеческие существа станут «унисексуальными», unisex (отзвук мечты Хэ-Инь Чжэнь о преодолении половых различий): «У каждого индивида может появиться целостная личность, а не личность ограниченная, неполная, конформная». В сексуальной сфере это породит бисексуальность, «покончит с навязанной порочной гетеросексуальностью»[81].

В Америке и Англии книга Миллет «Политика пола» (Sexual Politics, 1970) оказала исключительное влияние на движение за освобождение женщин. Из-за нее в 1970 году Миллет оказалась на обложке Time, но редакции журнала пришлось довольствоваться ее нарисованным портретом: «Мао Цзэдун освобождения женщин» не захотела, чтобы ее сочли «лидером» движения, и не дала разрешения публиковать свою фотографию. Тем не менее Миллет стала одной из наиболее заметных авторов-феминисток начала второй волны феминизма.

Опираясь на идеи французского философа-феминистки Симоны де Бовуар, Миллет объявила патриархат глубоко укоренившимся «складом ума», позволяющим видеть норму в доминировании мужчин над женщинами, белых — над расовыми меньшинствами, старых — над молодыми, а женщин — над другими женщинами. Сделанное Миллет описание патриархата дополнила богослов и феминистка Мэри Дейли (1928–2010), видевшая иудеохристианскую традицию центральным институтом патриархата. Так, она считала, что

образ Бога исключительно как отца, а не матери, порожден человеческим воображением в условиях патриархального общества и сохранен патриархатом как приемлемый[82].

Дейли, работавшая в американских университетах, организовывала там (это вызвало скандал) пространство, куда не допускались мужчины. Впоследствии эта практика распространилась на многие женские центры, книжные магазины, дискотеки, убежища и дискуссионные группы движения за освобождение женщин.

Дейли была видной деятельницей радикального крыла движения за освобождение женщин, делавшей упор на «женскую культуру» и отделение (separatism) женщин от мужчин. В своей книге «Гин-экология» (Gyn/Ecology, 1978) Дейли рассматривает альтернативную духовную вселенную освобождения женщин и связывает ее со своим ощущением ухудшения окружающей среды, которое принес «мировой патриархат». Дейли, предвосхитившая широко применяемые в XXI веке меры по противодействию деградации окружающей среды, считала «Гин-экологию» «экстремистской книгой, написанной существом в отчаянном положении, созданной у самого края культуры, культуры, губящей и себя, и всю разумную жизнь». Дейли охотнее большинства своих коллег винила в этом отдельных мужчин и называла себя «антимужчиной» (anti-male). Женщины, по ее мнению,

должны иметь мужество признаться себе, что мужчины, и только они, — это родоначальники, проектировщики, инспекторы и легитиматоры патриархата. Патриархат есть родина мужчин, их отечество. Мужчины — его агенты[83].

Гнев Дейли направлен непосредственно на мужчин, однако она (как и Хэ-Инь Чжэнь) стремилась, помимо прочего, выяснить, как патриархат проник в язык. В письме она экспериментировала с новыми способами выражения и пыталась уйти от упорядочивания мира посредством связанных с патриархатом категорий. Это предполагало реапроприацию стигматизирующей лексики — прозвищ hag («карга»), witch («ведьма»), harpy («гарпия»), spinster («старая дева»), прославление ориентированного на женщину образа жизни и творчества с помощью предложенных Дейли методов провоцирования (sparking), прядения (spinning) и «позитивной паранойи». Феминизм, по Дейли, — это

битва-распутывание (a-mazing struggle), экзорцизм, экстатический процесс открытия старыми девами лабиринта собственного развертывания/превращения… в Иной мир (Otherworld), который есть их собственное пространство-время[84].

Читать ее непросто. Участницы движения женщин — представительниц коренных народов осуждали Дейли за присвоение символов и концепций коренных культур и за то, что при этом она будто бы продолжала считать цветных женщин «менее женственными, менее гуманными, менее возвышенными», нежели белые[85]. Дейли изменила жизнь некоторых женщин. В 1980 году рецензент из Милуоки назвала «Гин-экологию» Дейли «одной из самых убедительных и опасных книг, порожденных феминистским движением», книгой, вручившей женщинам «власть, которая кроется в нашей способности говорить и определять себя». Для движения за освобождение женщин, особенно в США и Франции, пересоздание языка стало исключительно важной работой. Для некоторых это сделалось вопросом вызова укоренившимся в языке гендерным стереотипам. В «Антисексистском кодексе книгоиздательской практики» (Non-Sexist Code of Practice for Book Publishing), составленном английской организацией «Женщины в издательском бизнесе», сказано:

Слова и образы могут подкреплять ту мысль, будто женщины — низшие по сравнению с мужчинами существа. Так, суффикс — ette (например, в слове usherette, «билетерша») не только указывает на принадлежность к женскому полу, но и намекает на скромный, «кукольный» статус, который несут феминитивы: кухня (kitchen) малого размера превращается, например, в «кухоньку» (kitchenette).

Они призвали верстальщиков, иллюстраторов, редакторов и издателей активно сопротивляться изготовлению и размещению сексистских материалов: «Медиа — особенно эффективные и коварные проводники сексизма. Но это и потенциально мощное средство обновления языка»[86].

Другие, напротив, полагают, что язык в меньшей степени открыт для прямого реформирования. Интерес к психическим аспектам языка привел Юлию Кристеву, болгарско-французского феминистского философа, к построению теории доязыковой формы существования (до того момента, когда ребенок выучится говорить) с женственными, поэтическими, ритмическими, музыкальными отношениями с матерью. Кристева, испытавшая сильное влияние психоанализа, называла ее семиотической системой или «хорой», которой свойственны сила и связность и которая существует прежде символического мира языка. Эта идея оказала влияние на эксперименты французских феминисток с «женским письмом» (écriture féminine). Элен Сиксу и другие литературные критики-феминистки призвали женщин описывать свое удовольствие от секса с помощью бунтарского нелинейного письма, выходящего за рамки «фаллоцентрических» форм:

Какая та, непреходящая женщина, облеченная в кокон своей невинности, заключенная в темноту самонезнания, загнанная сильной рукой отцовско-супружеского фаллоцентризма в угол самопрезрения, может не страшиться собственной силы? Кто из нас, удивившись и устрашившись фантастической силы своего душевного смятения… не нарекла себя монстром?{4} [87]

Сиксу предложила женщинам «выбраться из ловушки молчания», рассказывая о своем теле и страстях пылко, точно и изобретательно. «Фаллоцентризм» — другое название, с упором на символическую сферу фаллоса, мужского доминирования. Из-за особого внимания к языку некоторые философы заговорили о «фаллогоцентризме» — присовокупив к «фаллосу» «логос» (греч. «слово», «речь», «понятие», «мера») для демонстрации глубокого проникновения мужского доминирования в символическую сферу языка. Так, алжирская писательница Ассия Джебар (1936–2015) поставила перед собой задачу работать в обществе, сформированном исламом и французским колониализмом, в котором «маскулинная публичная жизнь противопоставлена интимной, семейной жизни, и мужское пространство отлично от женской полифонии — полушепотов и вздохов…»[88].

Несмотря на энтузиазм по поводу переосмысления языка и фантазий о «чудовищности» феминистского/женского, радикальный феминизм в этом режиме не всегда мог быть применим в обыденной жизни. Джебар, у которой были сложные отношения с феминизмом, с недоверием относилась к рассуждениям об общности женщин. Мало у кого получалось непринужденно следовать принципам écriture féminine. Другие жаловались, что женское письмо чересчур интеллектуально или что оно исходит из эссенциалистского понимания женственности. Даже Мэри Дейли, по мнению рецензента из Милуоки,

оставляет у нас чувство готовности действовать — и неуверенность в том, как именно действовать и в каком направлении идти… Как получить равные [с мужчинами] права и репродуктивную свободу, если мы не имеем дела непосредственно со структурой мужской власти?[89]

Проблема в том, что понятия патриархата или фаллоцентризма могут показаться расплывчатыми: Кейт Миллет, пользуясь одним понятием, смешала разные интеллектуальные и литературные традиции и не сумела объяснить существенные изменения экономических и политических условий[90]. В такой неясности силу видели те, кто перед лицом угнетения женщин считал исторические и культурные различия бессмысленными. В 1972 году американская радикальная феминистская группа обнародовала «Манифест четвертого мира» (Fourth World Manifesto). Они исходили из кажущегося теперь наивным чувства всемирной общности:

Подавление по всему миру женской культуры различается лишь степенью. Действительность фактически одинакова: женщинам отказано в самоопределении. Женщины, отправляющиеся в зарубежную страну, могут с легкостью установить контакт с женщинами из этой страны и понять их, поскольку по всему миру женский труд и женские роли (культура) в основном одинаковы[91].

Для обозначения мужской гегемонии группа выбрала понятие «колониализм», однако оно никак не отражало пересечения разных видов угнетения (по расовому, этническому признаку и без форм), которые приносит империализм. При использовании концепции патриархата оказалось трудным учитывать многообразие женского опыта, и участницы движений под лозунгами освобождения женщин нередко отторгали таких же, как они, жертв порабощения, классовых ограничений, колониалистского насилия или расизма.

Двойная ноша

Многим в женском движении пересечение угнетения было заметно с самого начала феминистской мобилизации, последовавшей за подъемом антиколониалистского, пацифистского движения и выступлений в защиту гражданских прав конца 1960-х годов. Фрэнсис Бил издала в 1969 году брошюру «Двойная ноша: Быть темнокожей, быть женщиной» (Double Jeopardy: To Be Black and Female), в которой выразила свое ощущение взаимосвязи угнетения темнокожих женщин с угнетением темнокожих мужчин:

Темнокожих женщин не возмущает рост влияния темнокожих мужчин. Мы его приветствуем. Мы видим в нем окончательное освобождение темнокожих от коррумпированной системы, в которой мы все страдаем. Но это не означает, что нужно обменять одно на другое. Такого рода представление — «либо икс, либо игрек» — есть плод дурного образования. Ошибочно полагать, будто для того, чтобы темнокожий мужчина был силен, темнокожей женщине нужно быть слабой[92].

У афроамериканок в силу гендерного, расового и классового опыта имелись, по выражению Бил, «очень своеобразные проблемы, которые приходилось обсуждать». Уже в XIX веке афроамериканские активистки — такие как Соджорнер Трут и Анна Джулия Купер — писали о «двойном порабощении» и «тройной эксплуатации». Эти идеи развивали также коммунисты и социалисты на базе работы Клодии Джонс (1915–1964). Родившуюся на Тринидаде Джонс — активистку американского коммунистического движения и движения темнокожих националистов — в 1955 году выслали в Англию, и там она продолжила свою коммунистическую, антиколониалистскую деятельность и борьбу за права женщин. Джонс рассуждала о «тройной эксплуатации» и указывала на модель «госпожа — служанка», существующую в отношениях белых и темнокожих женщин, особенно в США. С точки зрения Джонс, даже благонамеренные попытки преодолеть этот барьер портит привычка

прогрессивной белой нанимательницы возлагать на себя обязанность «просвещать» негритянку насчет ее эксплуатации и угнетения, о которых она и без того прекрасно знает[93].

Разработка черного феминизма была насущной задачей, и, по Фрэнсис Бил, ее нельзя было откладывать ради борьбы с расизмом:

Мы должны быть освобождены вместе с остальным населением. Мы не можем откладывать решение этих проблем до того великого дня, когда каким-то волшебным образом свершится революция.

Темнокожие женщины не считали, что белые феминистки откликнутся на их запросы. Как и Клодия Джонс, Бил считала белых женщин «экономическими врагами» темнокожих: «Если ваша мать работала на кухне у белой, она понимает, что я имею в виду»[94].

Бил принимала активное участие в борьбе за гражданские права Студенческого координационного комитета за ненасильственные действия, но разочаровалась в его все более выраженной мачистской политике «власти черных» — речь о политике, которая ставила целью наделить правами и властью всех темнокожих. В 1970 году она выступила соучредителем Союза за освобождение темнокожих женщин, позднее — Союза женщин третьего мира, который стремился сделать неотъемлемой частью деятельности активистов обоих полов социальную справедливость, антирасизм и идею освобождения женщин. Позднее Союз (со штаб-квартирой в Нью-Йорке) издавал журнал, называвшийся Triple Jeopardy: Racism, Sexism and Imperialism («Тройная ноша: расизм, сексизм и империализм»).

Разработка концепции множественных источников угнетения была полезной, но на практике привела почти к состязанию в степени индивидуальной маргинальности. Чикана-феминистка Элизабет Мартинес в насмешку назвала это «олимпиадой по угнетению» (oppression Olympics). В 1988 году социолог Дебора Кинг предложила термин «множественная ноша» (multiple jeopardy), чтобы обозначить феномен «притеснения одновременно с нескольких сторон» и «мультипликативных взаимосвязей» между этими влияниями. Она подчеркивала, что угнетение темнокожих женщин носит не дополняющий характер, а интерактивный[95]. Выработка концепции интерактивного угнетения (interacting oppressions; Патриция Хилл Коллинз позднее назвала его «матрицей господства», а Кимберли Креншоу — «интерсекциональностью») стала одним из главных успехов теории черного феминизма[96]. Она позволила отказаться от сравнения и количественной оценки качества маргинальности или угнетения и направить энергию активистов на борьбу одновременно с притеснением по расовому, классовому, гендерному и другим признакам.

Крупный теоретик феминизма белл хукс, учившаяся в сегрегированных американских школах, хорошо помнила, как белые женщины склонны были усматривать в расовой и классовой эксплуатации

попросту порождение родительской системы — патриархата… В феминистском движении на Западе это привело к представлению, что сопротивление патриархатному доминированию — это более оправданная феминистская деятельность, чем сопротивление расизму и другим формам доминирования…

Устранение патриархатного доминирования должно стать первоочередной задачей для женщин и мужчин из всех стран не потому, что оно есть основа всех остальных репрессивных структур, а потому, что именно с этой формой доминирования мы в первую очередь сталкиваемся в повседневной жизни.

Личный опыт столкновения с отцовской властью (несущей угрозу чаще и более непосредственную, нежели расовое или классовое угнетение) оказал на белл хукс большое влияние. Однако она считала, что это суждение определено историческим контекстом и его нельзя распространить до того утверждения, что «феминистское движение должно занять главное место в политической повестке женщин во всех странах»[97].

Патриархат и мужской активизм

Со времени возникновения «женского вопроса» многие мужчины ощущали необходимость каким-либо образом реагировать на феминизм или даже приблизить обещанное освобождение. Термин «патриархат» в полной мере описывает такую систему, которую мужчина мог отвергать и сопротивляться ей, даже если сам извлекал выгоду из ее структур власти. В 1970–80-х годах возникло быстро растущее профеминистское мужское движение (в основном вышедшее из борьбы за гражданские права и левой политики), добившееся успеха в Австралии, Бельгии, Англии, США и странах Скандинавии. Связанные с феминистской политикой мужчины-антисексисты участвовали в группах роста самосознания и женских маршах. Присутствие этих активистов не всегда приветствовалось, и в 1970-х годах все больше феминисток предпочитали разбираться с освобождением женщин исключительно в обществе женщин же[98]. Мужчины, которых это не отпугнуло, перешли в «антисексистские мужские группы» и обсуждали, каким образом мужчины могут союзничать с феминистками. Многие убедились, что и мужчины страдают от конвенциональных бинарных гендерных структур и иерархии, которые замыкают их во вредные формы эмоциональной изоляции, насилия и сексуальных неврозов. Геи особенно внимательны к вреду, который им, как и женщинам, причиняют связанные с патриархатом предрассудки. Антисексисты-гетеросексуалы учились разбираться в собственных чувствах, телесности и изживали свою гомофобию. Мужчины, слушая феминисток и солидаризируясь с ними, старались принимать на себя большую ответственность за отцовство и отвергать предоставляемые их полом привилегии.

Антисексистское мужское движение сочло себя ответственным и за освобождение женщин, и за политику в отношении мужчин-геев. Так, редакция австралийского журнала XY провозглашала своими принципами положительную мужественность (male-positive), профеминизм и гей-позитивность (gay-affirmative). Мужские группы предложили альтернативные концепции патриархата. В английском антисексистском журнале Achilles Heel обсуждалась концепция «патрипсих» (patripsych), предложенная врачом Джоном Роуэном и призванная отразить внутренние, бессознательные структуры угнетения женщин, связанные с внешними социальными формами. Мужчины-антисексисты (как и Элеонора Рэтбоун, при помощи «турецкого комплекса» несколько неуклюже пытавшаяся изобразить психические структуры угнетения) обсуждали свой опыт принадлежности к классу угнетателей. Роуэн признавал, что мужчины сохраняют бессознательные паттерны агрессии, избавляющие их от знания об угнетении ими женщин. Роуэновская «патрипсихология» ставила перед собой целью открыть дискуссию о самоподавлении мужчин и поощрять более позитивные, эмоционально грамотные формы маскулинности. Хотя феминистки приветствовали усилия мужчин по снятию с женщин бремени своих чувств, для многих активисток «положительная маскулинность» по-прежнему представляла проблему: они помнили о выгоде, которую все мужчины получают от культуры мужского насилия, господства и агрессии по отношению к женщинам.

Австралийский теоретик маскулинности Рэйвин Коннелл своим открытым признанием связи современной мужественности с насилием и неравенством предложила мужчинам-профеминистам более конструктивные средства. В 1970-х годах, до своего гендерного перехода, Коннелл участвовала в первых маршах и группах роста самосознания австралийского мужского движения. На первых этапах размышления о гендере в мужском движении часто сводились к дискуссии о «половых ролях» и «мужских ролях». Кризис «мужских ролей» мог, как осторожно надеялись, привести к падению патриархата. Акцент, однако, делался, по-видимому, на испытываемом мужчинами стрессе, а не на угнетении и травмах, с которыми сталкиваются женщины. В 1980–90-х годах Коннелл сосредоточилась (это принесло больше пользы) на маскулинности как на практиках, определяемых структурами гендерных отношений и историческим наследием империализма. Коннелл указала на ту огромную власть и привилегии, которые маскулинность дает мужчинам, и признала, что надеяться на добровольный отказ от них наивно:

Доминирующее положение мужчины в гендерном порядке окупает себя, и участники дискуссии о маскулинности постоянно упускают из вида, в какой степени окупает. В богатых капиталистических странах средний доход мужчин примерно вдвое больше среднего дохода женщин. Мужчин в политике раз в десять больше, чем женщин. По всему миру… мужчины контролируют средства насилия в виде оружия и вооруженных сил. Я называю эти их преимущества «патриархальным дивидендом», и он никуда не девается[99].

В такого рода среде, утверждает Коннелл, статус-кво едва ли будет нарушен благодаря деятельности мужских групп. Любое движение «угнетателей», пусть и с благими намерениями, в лучшем случае будет сведено к позитивной, психотерапевтически ориентированной форме мужской политики, которая попытается помочь мужчинам лучше относиться к себе и своим поступкам. Многие феминистки сомневались в готовности мужчин измениться. Подозревали, что их увлечение феминизмом очень поверхностно, неискренне — или даже что это способ приударить за активистками.

Антисексистское мужское движение, несмотря на всю связанную с ним проблематичность, все-таки предложило важные новые идеи. Ключевая идея Коннелл — принять существование многих гендеров и выделить гегемонные (доминантные) маскулинности наряду с подчиненными. Например, мужчины, умеющие зарабатывать деньги или заниматься определенными видами спорта, могут пользоваться и пользуются привилегиями, которых не имеют безработные или неспортивные люди. Мужская гегемония находится в постоянном развитии, она всегда оспаривается. В 1990-х годах Коннелл предложила динамичную, исторически достоверную картину непрекращающейся гендерно обусловленной борьбы за власть, что придало теориям патриархата большую точность. Ее работа о видах маскулинности, которые зависят от богатства, классовой и этнической принадлежности, физических данных и других условий, во многом созвучна мощному интеллектуальному потенциалу феминистских рассуждений об интерсекциональности.

В нынешнее время, отмеченное скандалами из-за злоупотребления мужчинами властью, о патриархате вспоминают реже, чем о новейших терминах наподобие «токсичной маскулинности» и «лэддизма» (lad culture). Понимание интеллектуальных истоков патриархата может способствовать объяснению того, почему он перестал быть предметом современной дискуссии. Патриархат, в силу своей укорененности в этнографии и марксизме, ассоциируется с последовательной сменой моделей человеческого общества, а потому его нередко рассматривают как уходящий этап. Такая телеология заставляет многих думать, что прогресс неизбежно приведет к более либеральной, эгалитаристской гендерной политике. Когда в XXI веке речи и дела лидеров наподобие Дональда Трампа, Жаира Болсонару и Родриго Дутерте оказались по отношению к феминизму неприкрыто враждебными, это стало неожиданностью. Лишение права на аборт или угроза такого лишения, ужесточение преследований сексуальных меньшинств и безнаказанность тех, кто прибегает к сексуальному или гендерному насилию, заставили феминисток задаться вопросом: почему перемены столь медленны и обратимы? В такой атмосфере неадекватным ответом выглядит тенденция помещать в рассуждениях о патриархате в центр внимания структурные факторы — и снимать вину с отдельных мужчин. В ходе скандалов, охвативших бизнес, политику, шоу-бизнес, религиозные организации, образование и детские учреждения, обнародуются многочисленные доказательства сознательного надругательства над девочками и женщинами и безнаказанности насильников. Концепцию «токсичной маскулинности» можно счесть рациональной и с пользой применять к отдельным мужчинам.

Тем временем патриархат вошел в современную геополитику — и сделал ее менее пригодной для целей феминисток. Представители правящих кругов склонны, особенно после американского вторжения в Афганистан (2001) и Ирак (2003), демонизировать радикальный ислам. Между «войной с терроризмом», которую ведут страны Запада, и положением женщин неоднократно выстраивали прочную связь. В 2001 году Лора Буш заявила, что «борьба с терроризмом — это и борьба за права и достоинство женщин». Ее муж, бывший президент Джордж Буш — младший, смотрит на вещи подобным образом: «Главная цель террористов — жестокое угнетение женщин, и не только женщин Афганистана». Фонд феминистского большинства (США) воспринял вторжение как шаг к освобождению афганок. Другие феминистские организации, например Code Pink, с этим не согласились. Последующие интервенции США на Ближнем Востоке по-прежнему обосновываются патриархальной религией.

Предполагаемая взаимосвязь ислама с патриархальными порядками вызвала дискуссию о природе мусульманских гендерных догм, установок и обычаев, которая привела к широким обобщениям. В 2016 году премьер-министр Дэвид Кэмерон, объявляя о введении в Великобритании обязательного изучения мусульманками английского языка, рассуждал о «патриархальных обществах». По мнению Кэмерона, интеграции мусульманок в английское общество мешает «мужская половина» (menfolk). Он призвал противопоставить экстремизму «британские ценности» — либерализм, терпимость. Парадокс в том, что выработанная в итоге политика предполагала депортацию тех, кто не говорил по-английски. Такое обращение к патриархату для критики отдельных религиозных культур, а не более широких форм общественного устройства сильно затруднило признание, несмотря на его давнюю историю, исламского феминизма (глава 5).

Не стоит слишком легко отказываться от концепции патриархата. Мы можем сопоставить его с соперничающими понятиями — такими как наньнюй — и признать его потенциал к тому, чтобы учитывать важные различия между женщинами и мужчинами в разные исторические периоды. Осознание общих рамок того, как может быть организовано общество, обирающее и обездоливающее женщин, стало для феминисток важным интеллектуальным шагом. Это помогло противостоять идеям «войны полов» и перевести спор на структурные проблемы: как гендерная несправедливость проявляется в языке, на рынках труда, в религии, уголовном правосудии, психике и семье. Никакой термин нельзя применять к абсолютно любому контексту, однако выше мы увидели, как аналогичные концепции мужского доминирования несколько столетий действовали, привнося феминистские задачи в доктрины социализма, анархизма, национализма, республиканского правления и «власти черных» и порождая специфические формы борьбы. В следующей главе мы рассмотрим пространство такой деятельности, а также тактики вторжения и оккупации, позволившие феминисткам устремиться к новым горизонтам.

Глава 3. Пространство

Мэри Уолстонкрафт (1759–1797) написала книгу «В защиту прав женщин» (A Vindication of the Rights of Woman, 1792), живя в собственной квартире в лондонском районе Блумсбери. Как и многие писатели, она жила в спартанских условиях. Свое сочинение Уолстонкрафт посвятила французскому дипломату Талейрану, которому сразу после революции поручили организовать систему народного образования. Когда тот посетил ее в Лондоне, она предложила гостю вина, но из-за бедности смогла подать его только в чайной чашке. И все же для Мэри Уолстонкрафт большее значение имело то, что у нее было место, которое она могла назвать своим собственным.

Уолстонкрафт много путешествовала по Англии, Франции и странам Скандинавии. Ей не везло в любви, она испытывала глубокие душевные муки и родила свою дочь вне брака. В 1797 году, в счастливый период своей жизни, она остепенилась и вышла замуж за философа-радикала Уильяма Годвина. Но и тогда Уолстонкрафт предпочла поселиться отдельно от супруга, хотя в тот момент уже носила под сердцем дочь{5}. Такого рода гостевой брак выглядел скандальным и в то время, и еще более столетия спустя. Почти весь XIX век имя Уолстонкрафт ассоциировалось с распущенностью, и ее свойство оставаться не подверженной стереотипам заслонило ее интеллектуальные достижения: критик [Хорас Уолпол] назвал ее «гиеной в юбке». Но желание иметь свой угол значило для нее очень много. Это подчеркивает постоянную глубокую озабоченность феминисток политическим аспектом пространства.

Желание Уолстонкрафт принимать единомышленников и соратников у себя дома разделяла Флора Тристан (1803–1844). Хозяйка парижского салона, Тристан, дочь знатного перуанца и француженки, была, как и Уолстонкрафт, писательницей и вращалась на периферии радикальных литературных и политических кругов. Она писала о правах женщин и трудящихся в Париже в революционные 1830–40 годы. Чтобы добраться в ее квартирку на улице Бак, гостям приходилось долго подниматься по лестнице.

В отличие от Уолстонкрафт, Тристан не могла снять квартиру на собственное имя: ее неотступно преследовал муж — [гравер] Андре-Франсуа Шазаль, за которого она вышла замуж в 1821 году. Будучи глубоко несчастливой, Тристан ушла от него всего после четырех лет брака. Шазаль стремился получить опеку над их дочерью. В 1838 году он выследил бывшую жену на улице Бак и выстрелил в нее. (Тристан поправилась.) Она продолжила сочинять травелоги и в «Странствиях отверженной» (Peregrinations of a Pariah) и в «Прогулках по Лондону» (Promenades in London) указала на проявления гендерного и классового неравенства во Франции, Перу и Англии. Ее уязвимость в вопросах быта служит напоминанием: организация феминистского пространства — задача непростая и из-за нехватки денег, и из-за притеснения со стороны мужчин.

Феминистки проявляли немалую фантазию и упорство, стремясь захватить пространство для политического активизма и отдыха. Некоторые их акции были направлены на подрыв мужского доминирования и демонстрацию того, что в том или ином месте женщины отсутствуют. Так, суфражистка Сьюзен Браунелл Энтони (1820–1906) координировала усилия по захвату в США таких публичных пространств, как кабинки для голосования и политический митинг. В 1872 году в Рочестере (штат Нью-Йорк) она вместе с шестнадцатью другими женщинами захватила избирательный участок, попыталась проголосовать на выборах президента и была за это арестована. В 1876 году Энтони сорвала крупное мероприятие в честь столетия Декларации независимости, с трибуны предложив принять «Декларацию прав женщин»[100].

Позднее активистки прибегали к практикам захвата и присвоения пространства, разбивая лагеря мира, организовывая сидячие демонстрации, марши и забастовки. Также они наполняли политикой пространства, где эта политика ранее не ощущалась, например интимное пространство дома. «Уйти с площади!» (Lasciate la piazza!) было лозунгом небольших групп роста самосознания итальянских феминисток, уставших от толп, радикальной политики и соответствующей ей героизированной мужественности. Взамен эти группы предлагали женщинам встречаться дома и создавать политику в пространствах, которые считали сферами частной жизни[101]. Претензии на разного рода пространства были принципиально важными для феминизма, но во враждебной, агрессивной среде это часто оказывалась непростой задачей. Занятое пространство иногда оказывалось малоперспективным или нежеланным — как, например, тюремные камеры, куда во всем мире попадали за протесты суфражистки и феминистки. Другое пространство, хоть и коммерциализированное, все же обладало феминистским потенциалом. Чайные, например, давали женщинам прибежище для встреч с подругами и, таким образом, сделались в начале XX века неотъемлемой частью феминистской среды[102]. Запрещение уличной торговли вынудило распространителей суфражистских газет оставить тротуары, однако они пользовались возможностью расписать асфальт под ногами лозунгами и объявлениями о времени собраний. Аналогичным образом городская площадь, где могли проходить импровизированные митинги, и рынок, где торговки могли защищать свои права и интересы, давали женщинам возможность проявить солидарность, сопротивляться, свести концы с концами. Женщинам часто не хватало средств. Доступное им пространство было для них тесным, ограничивало их.

Гостевой брак или самостоятельную жизнь могли позволить себе лишь относительно обеспеченные женщины. Одна из них — писательница-модернистка Вирджиния Вулф (1882–1941) — в 1929 году призвала женщин обзаводиться «своей комнатой». При этом у Вулф не было иллюзий насчет возможностей по этой части для бедных женщин, которые вряд ли смогут добиться пространственной самостоятельности. Через три года Вулф написала предисловие — в нем нашло отражение и ее привилегированное финансовое положение — к сборнику эссе, сочиненных женщинами из рабочей среды. Писательницу и восхищали, и страшили мускулистые руки и крупные тела этих женщин, однако Вулф хорошо понимала, какая социальная пропасть пролегает между ними[103].

Хирацука Райтё (1886–1971) имела возможность приобрести «свою комнату». На деньги, отложенные матерью к ее свадьбе, в 1911 году она организовала феминистскую группу «Сэйтося» (Seitōsha; «Синие чулки») и журнал «Сэйто» (Seitō). Хирацука шокировала общество, открыто поселившись со своим возлюбленным и родив вне брака двоих детей, а в 1941 году, в возрасте 57 лет, наконец вышла за их отца замуж. Хирацука устроила редакцию «Сэйто» у себя дома, в Акебоно-тё [теперь район Токио]. Планировка помещения отражала отношение японских сторонниц феминизма, который многие считали заимствованием с Запада. Помещение было разделено на «западную» часть, со столом и книгами, и традиционную, с курениями и циновками, которая использовалась для медитации[104]. Пространство не просто ресурс, на него всегда влияют такие факторы, как этническая принадлежность и религия. Хирацука свободно заимствовала лучшее, что она могла найти в двух культурах. Но религиозная, классовая, этническая или расовая принадлежность помогла многим женщинам понять, какое пространство они смогут занять.

Феминисток заботило и то, как именно женщины обживают свое пространство. В 1974 году в феминистском издании Quest Рита-Мэй Браун заявила: «Женщин и мужчин учат пользоваться пространством совершенно по-разному»[105]. Браун — известная писательница, лесбиянка и феминистка — рассказывала, что на личное пространство женщины влияют мужской взгляд и нежелание занимать слишком много пространства:

Основная поза нефеминистки в компании мужчин — слегка выставить вперед бедро. Даже соблазняя, нефеминистка всегда следит за тем, чтобы не поколебать мужской авторитет… Большинство нефеминисток опускают глаза или смотрят в сторону, пряча взгляд, особенно говоря с мужчинами.

Браун призывала разобраться, как сексизм оказывался укоренен в жестикуляции, мимике и телесности женщин.

Политизация позы и личного пространства стала важной темой для сторонниц освобождения женщин и повлияла на феминистскую художественную критику, классы самообороны для женщин, феминистский танец и агитацию за организацию в общественном транспорте пространства только для женщин. Движение за освобождение женщин — с опорой на концепцию «свободного пространства» (ее разработала Чуд Памела Аллен, участница американских движений за гражданские права и за освобождение женщин) — отдавало приоритет разделению пространства на мужское и женское с целью развития «женской культуры» и гарантии безопасного общения для гетеросексуалок, лесбиянок и квир-персон.

В этой главе я рассматриваю пространство, на которое феминистки предъявили права, в том числе женские рабочие места, религиозные пространства и центры помощи для женщин, пострадавших от насилия. Я затрону и дискуссию о попытках феминисток воспользоваться «пространством» рынка для расширения своих возможностей. Феминистская критика капитализма во многом скрывает то, до какой степени феминисток заботило добывание средств к существованию. Исторически феминистское предпринимательство было очень разнообразным — от ненадежного ремесла рыночных торговок до более сложного и долгоживущего бизнеса наподобие книготорговли и издательского дела.

Рабочие места

В 1859 году Джесси Бушеретт (1825–1905), небедная молодая женщина из Линкольншира, призвала радикально переосмыслить рынок труда и открыть для женщин доступ к «почетным» ремеслам и занятиям. Она прекрасно знала о том, что мужчины станут противиться поступлению женщин на «мужскую работу», но подчеркивала также и консервативность «индустрии», и присущий женщинам недостаток уверенности в своих силах. И, хотя Бушеретт знала, что многим женщинам приходится работать за кусок хлеба, она подчеркивала необходимость в самоуважении и более высоком общественном положении, которые давал женщинам труд.

Бушеретт вдохновили салонные лекции писательницы и историка искусства Анны Джеймсон (1794–1860) о положении женщин в середине 1850-х годов. Джеймсон с 1820-х годов зарабатывала на жизнь литературным трудом, что позволило ей расстаться с нелюбимым мужем, много путешествовать и состояться как интеллектуалу. В своих лекциях она призывала «расширить сферу социальной работы», охватив женщин, трудящихся в тюрьмах, больницах и работных домах, причем предпочитала говорить о добровольном труде[106]. Некоторые коллеги Джеймсон уделяли большее внимание экономическим потребностям женщин, вынуждающим их зарабатывать. Например, Гарриет Мартино (1802–1876) — известная писательница, сама обеспечивавшая себя, — утверждала, что «три из шести миллионов взрослых англичанок работают ради пропитания»[107]. Но те, кто требовал для женщин права свободно трудиться, нередко умалчивали о том, почему женщины могут захотеть работать или нуждаются в работе. Женщины побогаче активно пропагандировали трудоустройство как форму саморазвития, а те, что победнее, просто стремились выжить. Во многих странах эти противоречивые толкования породили разногласия в женских движениях и мешали феминисткам убедить женщин из рабочей среды, что феминизм соответствует их запросам.

Спор о труде стал главной темой публикаций лондонского издания English Woman’s Journal (основанного в 1858 году), призвавшего предоставить образованным женщинам доступ к профессиям. Не ограничиваясь дискуссиями, редакция арендовала для выпуска журнала небольшую контору и обустроила читальный зал — сначала на Принсеcс-стрит, а затем в большем по размерам помещении близ улицы Лэнгхэм-плейс. Здесь, в комнатах, украшенных картинами Барбары Бодишон, с 1859 года работало (под руководством Джесси Бушеретт) Общество содействия занятости женщин. Общество предлагало женщинам помощь в трудоустройстве и координировало другую деятельность, например обучение профессиям бухгалтера, телеграфистки, помощницы юриста. Общество также учредило издательство Victoria Press, печатавшее English Woman’s Journal и руководимое женщинами. Позднее Бушеретт вспоминала, что «из этой маленькой конторы и скромного читального зала выросли почти все крупные женские движения нашего времени». Активистки Общества соглашались с другим требованием женщин, тоже зазвучавшим в XIX веке, — на присутствие в школах и университетах.

В 1869 году в Кембриджском университете открылся Гёртон-колледж — благодаря усилиям Эмили Дэвис (1830–1920). Вместе с Барбарой Бодишон, редактором English Woman’s Journal, она открыла первое в Англии высшее учебное заведение — полупансион для женщин. В Кембридже, однако, к затее отнеслись прохладно: университет не позволял женщинам получать ученые степени до 1948 года, то есть еще 79 лет после открытия Гёртон-колледжа.

В английских колониях события развивались аналогичным образом. В Британской Бирме главную роль в учреждении школ и колледжей для женщин и девочек играла Миа Май Хла Оунг. Она критически отзывалась о влиянии в Бирме «чуждой цивилизации» англичан и опасалась, что «разрушающее влияние» последних вредит равенству полов в браке и в отношении к собственности, которое было свойственно этой буддийской стране. «Я скорее останусь бирманкой, чем стану принадлежать к одному из… благороднейших народов Запада», — объявила она в журнальной статье 1903 года[108]. В 1908 году Хла Оунг бросила дерзкий вызов гегемонии христианства в Англии: она основала первую в этой стране буддийскую миссию и обрела там рабочее место. К тому моменту, когда она открыла представительство в лондонском пригороде Пендж, многочисленные англичанки уже осваивали новые для себя профессии, в том числе парикмахерское, аптечное и издательское дело, делопроизводство и прикладное искусство. Общество содействия занятости женщин до 1920 года продолжало арендовать помещения для женских организаций, предоставляя средства и место тем, кто стремился улучшить положение женщин[109]. Улица Лэнгхэм-плейс стала легендарной и дала название Лэнгхэмской группе.

Главное требование Общества содействия занятости женщин — доступ к рабочим местам — в дальнейшем оказалось спорным и противоречивым. Многие женщины, уже имевшие низкооплачиваемую тяжелую работу, например трудившиеся как домашняя прислуга или на сельхозработах, хотели увеличения заработной платы и уважительного отношения к себе. Женщины, продававшие секс, желали меньшего внимания к себе со стороны полиции. Англичанок из рабочей среды (их заработная плата в XIX и начале XX века была выше, чем у представительниц мелкой и средней буржуазии) глубоко разочаровывала наивность призывов обеспечить женщинам свободный доступ на рынок труда. Неимущие работницы, лишенные трудовых прав и трудившиеся в условиях крайней нужды, нечасто видели в работе сферу самореализации, расширения своих возможностей и стремились к новой карьере и овладению новыми специальностями. Многие из них приветствовали усилия государства и профсоюзов по сокращению рабочего дня и запрещению опасных для женщин занятий.

Джесси Бушеретт и другие феминистки опасались того, что женщин объявят никчемными работниками, нуждающимися в защите наряду с детьми. Бушеретт опасалась, что законы об охране труда не позволят женщинам работать по ночам. Для многих женщин из рабочей среды государственный патернализм оказался спасением и облегчил изнурительный и небезопасный труд. Споры о рабочем месте привели женское движение в Англии к глубокому расколу. Некоторые феминистки начали кампании против того, что они сочли притеснением государством трудящихся женщин, в том числе запрет опасных профессий (добыча угля, работа в барах и — что, вероятно, наиболее спорно — проституция). Нашлись и сторонники государственной защиты — многие из тред-юнионистского движения и впоследствии из Лейбористской партии. Этель Сноуден, суфражистка и активистка Лейбористской партии, в 1913 году раскритиковала другую деятельницу женского движения, назвав ее феминисткой без стыда и совести. Сноуден одобрила запрет женщинам работать по ночам и после родов. Но ее доводы опасно расплывчаты, и, кроме того, оставалось неясным, в какой степени женщин можно принуждать к выбору. Посредством материнства, утверждала Сноуден, «тело женщины может быть призвано для особого труда» — деторождения, и лучше, «если будущая мать… сможет оставаться дома, пока ее дети сами не станут зарабатывать»[110]. В этой фразе она молниеносно переходит от требования отпуска — в том или ином виде — по беременности и родам к уходу с рынка труда на весь период воспитания детей, вплоть до их совершеннолетия. Замечание о «реквизиции» женского тела напоминает былые попытки англичан регулировать сексуальные услуги с помощью законов о заразных болезнях (Contagious Diseases Acts [1864–1869 годы]), наделивших полицейских полномочиями задерживать, подвергать осмотру и насильственному лечению всякую женщину, заподозренную в занятии проституцией. Меры Сноуден также перекликаются с усилиями фашистов добиться подъема рождаемости.

После того как в 1918 году англичанки постарше получили право голосовать, Национальный союз обществ за гражданское равноправие — крупнейшая в стране феминистская организация — столкнулся с серьезными разногласиями по вопросу об охраняемом труде. В кампании за предоставление избирательного права не афишировались глубокие разногласия по вопросу женского труда. Национальный союз в момент своего образования, в 1919 году, призывал к «равной оплате за равный труд, в том числе к неограниченной деятельности женщин в промышленности и ремеслах». Однако в 1927 году возглавлявшая Национальный союз Элеонора Рэтбоун заявила, что феминисткам следует согласиться с законодательными мерами по охране труда — если того требует «благополучие общества» или если это предлагают сами же трудящиеся. Это привело к отставке большой группы членов исполкома Национального союза: они опасались, что туманные обращения к «расе» или «обществу» закроют женщинам путь к определенным рабочим местам. Английский феминистский журнал Time and Tide объявил, что Национальный союз — «уже не феминистский орган». Другие женщины (нередко из тех, кто сам держался за работу на производстве) по-прежнему приветствовали любую помощь со стороны государства[111].

В США подобные разногласия вызвала конституционная поправка о равных правах (Equal Rights Amendment). За ее принятие выступали Национальная женская партия и (с 1966 года) Национальная организация женщин, определявшие после суфражисток лицо активизма и ставшие символом феминизма в Америке. Как и в Англии, здесь возник большой скандал по поводу вероятного влияния поправки на отмену законов об охране труда женщин, например норм об оплачиваемом декретном отпуске и минимальном размере оплаты труда. Критики утверждали: трудящимся женщинам требуется особая защита от чрезмерной эксплуатации (в первую очередь от заниженной зарплаты и принудительных сверхурочных), с которой те часто сталкиваются на рынке труда. Насчет принятия поправки о равных правах согласия не было. Несмотря на длившуюся до 1980-х годов кампанию (и недавнюю, в 2017 году, ратификацию поправки Невадой, а в 2018 году — Иллинойсом), ее до сих пор не одобрило нужное количество штатов и в Конституцию она не включена.

По мнению историка Дороти Коббл, борьба за поправку о равных правах попросту не имела отношения к жизни многих американок. Коббл утверждает, что к середине XX века центр тяжести феминистского движения в США сместился от Конституции и указанной выше поправки к рабочему движению[112]. Главными феминистскими пространствами стали профсоюз и пикет. Коббл указывает на опыт таких активисток, как сторонница панафриканизма Майда Спрингер-Кемп (1910–2005) и литовская еврейка Полина Ньюман (1887–1986). И Спрингер-Кемп, и Ньюман помогали объединиться работницам швейных фабрик в Нью-Йорке. Спрингер-Кемп заняла видное место в Международном профсоюзе дамских портных и к 1950-х годам работала над расширением прав профсоюзов в Либерии, Танзании, Кении и Гане[113]. Наряду с феминизмом на ее убеждения повлияли идеи панафриканизма. Спрингер-Кемп глубоко беспокоили вопросы равной оплаты труда и ухода за детьми работающих женщин. Ньюман сотрудничала в Женской профсоюзной лиге и жила с Фридой Миллер — феминисткой и профсоюзной активисткой, возглавившей в 1944 году Бюро США по делам женщин. Коббл называет их «феминистками, боровшимися за социальную справедливость».

В этот важный период профсоюзный активизм стремился к тому, чтобы лучшим образом соответствовать потребностям женщин. Огромное увеличение доли женщин, работавших в офисах, в легкой промышленности, преподавании и розничной торговле, привлекло к ним внимание профсоюзных организаторов. Спрингер-Кемп приписывала своему союзу «выдающийся успех в деле улучшения положения женщин», хотя она была одним из его немногочисленных заметных лидеров-женщин. Несмотря на то что Международный профсоюз дамских портных объединял в основном женщин, руководили им мужчины, и вместо деятельного анализа гендерного неравенства он проводил политику (без учета гендерных факторов) «недопущения дискриминации». Верные профсоюзам Спрингер-Кемп и Ньюман заявляли, что лучший для женщин способ добиться равной с мужчинами оплаты — это переговоры при посредстве тред-юниона, а не законодательный, и выступали против принятия поправки о равных правах. Кроме того, обе они настаивали, чтобы нужды матерей и детей учитывались в договоре найма. Это было чрезвычайно важным требованием, поскольку в условиях бума рождаемости 1940–50-х годов все большему количеству работниц приходилось совмещать труд с деторождением, грудным вскармливанием и уходом за детьми. Поэтапный, полагающийся на обстоятельства подход Спрингер-Кемп и Ньюман можно критиковать за то, что он не бросал вызов гендерному порядку в целом. В этом их упрекали сторонницы движения за освобождение женщин, разочарованные теми компромиссами, на которые пошли женщины из профсоюзов в условиях крайне неблагоприятного статус-кво. Тем не менее важно отметить существование в феминистском движении традиции «борьбы за социальную справедливость», в которой эмигрантки, темнокожие женщины и женщины из рабочей среды принимали активное участие и добивались успехов.

Именно активисты рабочего движения неоднократно предлагали альтернативу поправке о равных правах — проект Закона о положении женщин (Women’s Status Bill), внесенный в Конгресс в 1947 году. Если указанная поправка предполагала строгое равенство перед законом, то связанные с рабочим движением феминистки, выступавшие за социальную справедливость, требовали, чтобы к работницам относились сообразно их положению.

Ньюман называла сторонниц принятия поправки о равных правах «эгоистичными карьеристками». Те, в свою очередь, считали оппоненток обманщицами из профсоюзов, в которых хозяйничали мужчины. Эти противоречия наглядно проявились в ожесточенных спорах по поводу американского Закона о равной оплате труда (Equal Pay Act, 1963). В то время как феминистки, боровшиеся за социальную справедливость, рассчитывали добиться равной с мужчинами оплаты равного труда, Кэтрин Сент-Джон — конгрессвумен-республиканка, сторонница принятия поправки о равных правах и последовательница «уравнительного» феминизма — настаивала, что законодатель должен гарантировать женщинам равную с мужчинами заработную плату. В условиях американского рынка труда, в высшей степени разделенного по гендерному признаку, это неизбежно привело к тому, что законодательство применялось лишь к небольшому диапазону профессий, в которых функции мужчин и женщин в точности одни и те же.

Вопрос о том, чем именно является для женщины та рабочая должность, за которой ей платят зарплату, занимает центральное место в спорах между течениями феминизма. Активистки, которые предпочли сотрудничество с профсоюзами, часто сталкивались с негативным отношением к женским запросам и потребностям. Требование повышения заработной платы и улучшения условий труда женщин иногда копировало требования работников-мужчин, но в большинстве случаев в споре с участием женщин поднимались и вопросы о конкретных видах маргинализации трудящихся женщин, в том числе связанных с материнством и домогательствами на рабочем месте. Профсоюзы, в которых хозяйничали мужчины, неохотно занимались этими вопросами и не отдавали женщинам руководящие посты. Тем не менее рабочее движение стало важным союзником и источником сил и средств для тех, кто стремился превратить рабочее место в плацдарм для расширения прав женщин.

Рыночная площадь

Феминистки в рабочем движении занимали место оппозиции по отношению к «боссам» и нередко критиковали капиталистическую систему в целом и положение трудящихся в частности. Но женское движение не всегда и не везде противопоставляло себя миру предпринимательства и коммерции. В XIX веке во многих странах мы отмечаем в среде женщин, которые с трудом сводили концы с концами, модели повседневной мобилизации на базе мелкой торговли. Отсутствие альтернатив часто вынуждало небогатых женщин браться за случайный поденный труд — в роли прачек, торговок и секс-работниц. Это вкупе с подпольной торговлей позволяло им хоть как-то выживать, но женщинам постоянно приходилось уклоняться от попыток властей контролировать и регулировать их жизнь[114]. Изучив положение трудящихся женщин (свободных и рабынь) в бразильском Сан-Паулу в XIX веке, Мария Одила Лейте да Силва Диаш продемонстрировала их уязвимость, а также расширение возможностей посредством участия в торговле. В Бразилии перед отменой (в 1888 году) рабства культурная значимость ручного труда снизилась. «Задиристые» трудящиеся женщины (свободные и рабыни) нашли общую платформу с другими торговками и сопротивлялись попыткам правительства контролировать их экономическую деятельность и обложить налогами. Они часто пользовались оружием слабых — распускали слухи, тянули резину, прибегали к манипулированию и разного рода уклонению.

Уклонение и затягивание времени особого успеха не принесли, и женщины перешли к открытой мобилизации и сопротивлению. Так, в управляемой англичанами Нигерии деревенские женщины были главными изготовителями и продавцами пальмового масла. У игбо, народа из дельты реки Нигер, женщины, занимавшие должности, например ому, и контролировавшие рыночную деятельность женщин (у мужчин эквивалентом выступали оби), обладали значительными полномочиями. Колониальная администрация попыталась вмешаться в эту сферу, чтобы укрепить положение мужчин-оби за счет сокращения полномочий женщин-ому. В 1920-х годах англичане, действуя через назначаемых ими «колониальных вождей» (warrant chiefs), увеличили налог на жилье (hut tax) и таким образом превысили полномочия действующей системы, в рамках которой женщин можно было заставлять платить. У женщин имелся инструмент воздействия на мужчин в виде коллективного оскорбления, и в 1929 году такого рода приемы пошли в ход для борьбы с чрезмерно высокими налогами и женской политической маргинализацией. К кампании протеста присоединилось более 10 000 женщин. Чтобы бросить вызов местной и английской элитам, они прибегли к традиционным формам оскорбительного поведения, например к обнажению[115]. Манифестации опирались на народные традиции танцев и одержимости духами, а также моральный авторитет, основанный на разделении у игбо функций в сфере торговли. Один из источников отмечал, что рыночные торговки были «почти наги и несли только пучки травы на голове, поясе и коленях, а некоторые имели травяные хвосты…»[116]. Женщины издевались над «колониальными вождями», швыряя в них песок, и требовали, чтобы те уступили им свои головные уборы, символизирующие власть. Манифестации завершались градом оскорблений. В ходе восстания, иногда называемого «женской войной», женщины с мачете противостояли английским и местным солдатам.

Такого рода воинственность в итоге привела к кровопролитию. В декабре 1929 года солдаты открыли по протестующим огонь, погибла 21 женщина. Эти ритуализированные формы неповиновения в контексте попыток колониальных властей механизировать сельское хозяйство и установить контроль над торговлей (что вело, как правило, к укреплению власти мужчин, а также упрочению административной системы, от чего выигрывали опять же мужчины) демонстрируют важное значение рыночной площади как пространства женского активизма и иногда высокую цену доступа туда.

Знаменитые выступления 1929 года можно счесть эпизодом антиколониальной борьбы, окончившейся в 1960 году изгнанием англичан, и тут существенно, что возглавляли их женщины. Женщины игбо защищали свои места на рынке, предоставлявшие им известную свободу определять свое материальное положение, и опирались на женскую солидарность и инициативность. В эпоху, когда деятельность большинства самопровозглашенных феминисток была направлена в основном на доступ к профессиям, избирательному праву и равной с мужчинами оплате труда, это не называли феминистской деятельностью. Женские протесты опирались на традиционную моральную экономику игбо и традицию оскорблений, а не на легко узнаваемые феминистские практики. Тем не менее руководящая роль женщин и солидарность тесно переплетались с феминистскими подходами, что в дальнейшем обусловило важность протестов для нигерийских активистов.

«Женская война» вдохновила женское население нигерийского города Абеокута во главе с Фунмилайо Рэнсем-Кути на смелые притязания на торговлю. Харизматичная Рэнсем-Кути (1900–1978), учившаяся в Нигерии и Англии, в 1940-х годах состояла в Дамском клубе Абеокуты — патерналистской благотворительной организации, миссией которой было «поднять стандарт женских качеств». Рэнсем-Кути расширила поле деятельности, занявшись ликвидацией безграмотности среди рыночных торговок. Эти женщины, оказавшиеся крайне уязвимыми, жаловались на несправедливые налоги и на то, что инспекторы насильно раздевают их, чтобы определить возраст и, соответственно, налоговый статус. В 1946 году Дамский клуб переименовали в Женский союз, и Рэнсем-Кути стала носить одежду рыночных торговок из набивной ткани. Она организовала сопротивление налогообложению. Демонстрации при этом назывались «пикниками» (иногда они длились 48 часов), во время которых женщины отказывались работать и пели: к концу 1946 года во время «пикников» и других акций протеста было сочинено более двухсот песен. Манифестантки выказывали открытое неповиновение британской администрации и «колониальным вождям» огбони, отказываясь почитать «мужские» ритуальные предметы и привлекая внимание мировой общественности к арестам и применению полицией слезоточивого газа. Как рассказывает историк Шерил Джонсон-Одим, Рэнсем-Кути стала видной деятельницей движения панафриканизма и демократического социализма и посетила Китай, СССР, Гану и Сьерра-Леоне — в знак протеста против колониализма и несправедливого отношения к женщинам. Хотя Рэнсем-Кути с подозрением относилась к коммунистам, она установила связи с Международной демократической федерацией женщин — зонтичной организацией, финансировавшей женский активизм в сфере советского влияния. С 1966 года Рэнсем-Кути критиковала военный режим Нигерии, ее преследовала полиция. В 1978 году во время нападения полицейских на дом ее сына, музыканта Фела Кути, она получила травмы, от которых скончалась[117].

Наследие Рэнсем-Кути в Нигерии, как и в многих других африканских странах, — это прежде всего сохранение глубокого понимания нужд женщин из рабочей среды и крестьянок. Некоторые авторы из стран Африки сомневаются в том, что феминизм вообще можно отделить от его предполагаемых западных и империалистических корней. Но Рэнсем-Кути не сомневалась, что цену колониального владычества в огромной степени уплатили именно женщины, и объясняла, что дело освобождения женщин тесно связано с «освобождением угнетенного и неимущего большинства нигерийцев»[118]. Это стало декларацией «Женщин в Нигерии» — организации, образованной в 1983 году для того, чтобы привлечь внимание к негативному влиянию на нигериек сырьевой экономики, инфляции и навязанной извне политики структурной перестройки. Экономические трудности усиливались, и снова бремя легло в основном на плечи женщин. В то время военный режим боролся с инакомыслием и протестами[119]. «Женщины в Нигерии», стремясь расширить дискуссию, заговорили о таких женских проблемах, как доступ к воде, принуждение к браку, защита секс-работниц, образование для девочек.

Это потребовало объединения усилий с рыночными торговками, студентками, секс-работницами и крестьянками, а также осторожного — с учетом этнического и религиозного разнообразия страны — лавирования. «Женщины в Нигерии» настаивали на недоктринальном подходе, учитывающем усилия мужчин, в некоторых случаях выигрывающих от деятельности феминисток. Несмотря на случаи участия мужчин в феминистской деятельности, готовность «Женщин в Нигерии» принимать мужчин и сотрудничать с ними представляется необычной. Она основана на готовности разделить бремя преобразования гендерных отношений. У женщин, обремененных домашним трудом и страдающих от экономической маргинализации, было мало свободного времени, сил и средств. «Женщины в Нигерии» не только принимали помощь мужчин, но и поощряли их в этом — и требовали подобного участия, которое стало не только источником энергии и ресурсов, но и, по мнению «Женщин в Нигерии», платформой для фундаментального переориентирования мужского сознания. Нередко мужчин и «Женщин в Нигерии» связывала борьба за социальную справедливость, объединявшая оба пола. «Женщины в Нигерии», в свою очередь, рассчитывали, что мужчины примут более широкие обязательства перед феминистками[120].

Вовлечение мужчин также стало ответом на специфическую местную проблему того времени: оно отражало сопротивление свойственному в 1980–90-х годах исламско-христианской Нигерии укрепляющемуся религиозному фундаментализму. Религиозные лидеры приступили к выработке обрядов, которые исключали женщин, и «Женщинам в Нигерии» — светской организации — было важно показать пример сотрудничества полов и функционирования смешанных пространств. Открытость организации, членство в которой не определялось какими-либо критериями, в силу разности целей и приоритетов, породила напряженность, однако эта же открытость стимулировала и внутренние усилия по созданию коалиций — вопреки преградам. «Женщины в Нигерии», экспериментируя с полной открытостью, нашли ответ на давний вопрос: кто может быть приверженцем феминизма?

Феминизм и бизнес

Женщины, которые вели трудную жизнь рыночных торговок, в экономическом плане нередко просто плыли по течению. Они полагались друг на друга и прекрасно сознавали свои права, однако редко располагали силами и средствами, чтобы вести сравнительно долгие кампании и создавать собственные пространства и институты. Но случалось, что открыто феминистским проектам удавалось аккумулировать ресурсы, с помощью которых можно было финансировать площадки, ориентированные на расширение прав женщин. Так, в 1976 году в Детройте активистки женского движения сумели купить и отремонтировать престижное здание в центре — бывшее помещение Женского городского клуба — и открыть там центр для общения феминисток, создания бизнес-стартапов и агитации.

Жительницы Детройта опирались на подъем феминистского малого бизнеса, катализатором для которого послужило движение за освобождение женщин 1970-х годов. В США глубоко укоренена предпринимательская культура, и неудивительно, что многие американки, вдохновленные разговорами своих коллег по феминистскому движению о самостоятельности и контроле, решили начать собственное дело. Многие осуждали крупные капиталистические корпорации и стремились к более этичным альтернативам. Кроме того, они видели в такого рода бизнесе (книжных магазинах, издательствах, юридических консультациях, центрах женского здоровья и так далее) платформу для распространения феминистской повестки. Эти предпринимательницы придумали товары с феминистскими лозунгами и провокационным посланием (например, фартук с лозунгом «К черту домашний труд», изготовленный нью-йоркской фирмой Liberation Enterprises, отказалось рекламировать даже толерантное контркультурное издание Village Voice). Тем не менее эти феминистки-предпринимательницы обнаружили, что рынок готов к политизированной торговле.

Они также опирались на давнюю у лесбиянок традицию открывать бары и кафе, безопасные для сексуальных меньшинств. Лесбиянки нередко сталкивались с дискриминацией из-за своего облика и сексуальных предпочтений и очень хорошо понимали необходимость в независимых площадках[121]. Организаторы кампаний за «пространство для женщин» иногда балансировали между собственно феминистской и лесбийской позициями, однако (как утверждает историк Александра Кетчум) в том, что касалось кафе и ресторанов Онтарио, они могли апеллировать к обеим группам сразу. В Канаде одиноким женщинам было нелегко попасть туда, где подавали алкоголь, из-за традиционалистских запретов, и бары оставались для них стигматизированными или враждебными местами. В тех случаях, когда открывались такие заведения, как женские клубы (действующие по принципу членства), можно было гарантировать отсутствие там мужчин: например, кофейня Three Cups в Торонто с 1975 года выступает местом, где женщины могут потанцевать. Из-за нехватки денег проект так и не обзавелся собственным помещением, и владельцам пришлось импровизировать. Символическое сражение за «пространство для женщин» разворачивалось по всему городу: они просто временно захватывали разные помещения[122].

Большая доля предприятий, управлявшихся женщинами (вне зависимости от их сексуальных и политических предпочтений), столкнулась с трудностями доступа к капиталу, необходимому для покупки акций, аренды помещений и найма сотрудников. Банки неохотно давали ссуды женщинам, особенно замужним. У них, как правило, не желали принимать кредитные карты и недвижимость в заклад или требовали от них поручительства мужей. Особенно часто отказывались давать ссуды цветным женщинам.

Историк Джошуа Кларк Дэвис продемонстрировал, как финансовые затруднения привели к возникновению феминистских кредитных союзов (кооперативов) и банков — например Феминистского федерального кредитного союза, основанного в 1973 году в Детройте[123]. Его учредительницы собирались расширять свою секцию женского здоровья, но скоро поняли, что у феминистского кредитования и заимствования есть перспектива развития в национальном масштабе. Первые листовки призывали сторонниц «облекать свои сбережения в займы нашим сестрам, а не отдавать их в контролируемые мужчинами банковские учреждения с сексистской кредитной политикой и практикой найма». Кредитный союз, которым управляли женщины, сравнивал себя с «женским центром… с досками для объявлений и плакатами о феминистских новостях и мероприятиях»[124]. Отделения Кредитного союза открылись по всему Мичигану. Модель распространилась и в других штатах. К 1975 году активы феминистских кредитных союзов в США оценивались примерно в 1,5 млн долларов. Для традиционно плохо финансируемого женского движения это беспрецедентно крупная сумма, позволившая расширить инвестиции. Для координации своей деятельности кредитные союзы после долгих дебатов учредили Феминистскую экономическую сеть.

Амбициозные учредительницы Феминистского федерального кредитного союза предложили: давайте Феминистская экономическая сеть приобретет и отремонтирует бывший Женский городской клуб Детройта. Некоторые феминистки отнеслись к проекту с большим скепсисом: они опасались, что богатая организация в итоге установит контроль над низовым женским движением с горизонтальной иерархией. Поэтому, хотя Кредитный союз не ориентирован на получение прибыли, критики до сих пор считают, что феминистский бизнес «безнадежно запутался в большой экономической системе, для которой все сводится к одному — прибыли»[125].

Тем не менее Феминистская экономическая сеть наняла местных активисток, чтобы отремонтировать здание и привести его в порядок. Интенсивность труда — длинный рабочий день, низкая оплата и неважные условия — немедленно вызвала споры, и нанятые заговорили о забастовке. Открытие (в здании помещались гостиница и бассейн для женщин, бары и ночной клуб) состоялось в апреле 1976 года. Глория Стайнем, известная американская активистка, разрезала ленту из долларовых банкнот, что символизировало феминистский вклад в повышение благосостояния женщин. Увы, эффектное начинание ждал провал. Ежегодный членский взнос в клубе составлял сто долларов — сумму, превышавшую возможности большинства жительниц Детройта. Текущие расходы оказались непосильными, и женское движение в целом сомневалось в успехе проекта. Его свернули всего через пять месяцев.

Это стало серьезным ударом по мечте о феминистском пространстве в рыночной капиталистической среде. Стремительный взлет и гибель Феминистской экономической сети не стоит, однако, считать типичными для феминистского бизнеса вообще. На самом нижнем, местном уровне бары и кафе для феминисток-лесбиянок процветают — как и, например, отдельные феминистки-ювелиры и парикмахерши. Несмотря на критику в адрес индустрии красоты и предъявляемые ею непомерные требования к женщинам, салоны сумели приобрести важное значение для развития феминистской и антирасистской солидарности, общения и кооперации. В Англии, например, Манчестерский кооператив темнокожих женщин (открытый в 1975 году и в 1980 году переименованный в Abasindi) предлагал парикмахерские услуги. Его участницы считали, что в ориентированных на белых салонах красоты волосы темнокожих женщин не ценят[126].

Феминистские издательства стали для женщин еще одним средством, позволившим им добиться места на рынке и занять «культурное пространство» книгоиздания. Проекты наподобие Kali for Women (Индия), Virago Press (Англия) и Asmita Women’s Publishing House (Непал) пережили детройтский Женский клуб. Некоторые процветают (как мы увидим в главе 4) до сих пор. Издательства печатали книги для, вероятно, самого традиционного и заметного феминистского пространства — женского книжного магазина. Такие места предоставляют возможность агитации, уединенного размышления, интеллектуального вдохновения, дискуссии, здесь можно перекусить и пообщаться. Здесь пытались совмещать — с различным успехом — бизнес и политику. Книжные магазины — например, Women’s Press в Лондоне (1907), Women and Children First в Чикаго (1967), Shokado в Киото (1975), Libreria delle Donne di Milano (1975), Streelekha в Индии (1984) и Binti Legacy в Найроби (1996) — образовали мощную сеть для распространения феминистских идей. Особенно важно то, что эти коммерческие предприятия открыты для женщин из всех классов, а большая их часть допускает в свое пространство (по крайней мере, отчасти) и мужчин. Магазины помогли феминизму заявить о себе в повседневных условиях бизнеса и служили бросавшимся в глаза признаком обещанных феминистками перемен.

Феминистский книжный магазин Streelekha открылся в Бангалоре в 1984 году «прежде всего как место для женских встреч». Здесь женщины могли посетить литературные чтения, получить консультацию, в том числе юридическую, и воспользоваться услугой заказа по почте (чтобы добиться более широкого распространения в Индии феминистской литературы). Основатели Streelekha отмечали, что «женские движения в странах третьего мира не изолированы от других движений, выступающих за общественные перемены», поэтому в магазине продаются и книги о «мире, развитии, экологии и движениях рабочих, далитов [касты неприкасаемых в Индии], крестьян»[127].

Сотрудники Streelekha, желая обеспечить «феминистской деятельности теоретическую базу», беспокоились о доступности знаний. Они хорошо знали, что большинство индианок не могут позволить себе дорогие феминистские книги. Чтобы упрочить свое положение, Streelekha установил сестринские отношения с книжными магазинами Toronto Women’s Bookstore и New Words Bookstore в американском Массачусетсе, это привело к обмену опытом и, конечно, книгами и периодикой. Так, издаваемый Streelekha журнал Feminist Daybook продавался в «сестринских» североамериканских магазинах, где проходили мероприятия по сбору средств для открытия индийским магазином передвижной библиотеки Kavya for Women[128]. Streelekha стал площадкой для налаживания связей и с иными радикальными протестными движениями, имевшими точки соприкосновения с феминизмом, и с солидными международными книготорговыми сетями феминистского характера. Члены Streelekha решили при помощи коммерции содержать себя, свои заведения, поддерживать феминистские издательства и авторов. При этом они негативно относились к глобальной капиталистической книготорговле, приводившей к установлению недоступных для продавцов из бедных стран цен и манипуляции ими со стороны могущественных издательств. Коммерческое предприятие может быть и общественным, несмотря на необычность такого сочетания, и предпринимательницы-феминистки знали об определяемых рынком рамках таких возможностей.

Места поклонения

В прошлом историки феминизма иногда изображали это движение как бунт против религии. Саму веру в значительной мере ассоциировали с попытками фундаменталистов контролировать проведение женщинами религиозных обрядов и женский костюм. Еврейка-атеистка Эрнестина Роуз видела в религии главный источник общественного и полового неравенства. Суфражистка Элизабет Кейди-Стэнтон также выражала несогласие с общепринятыми религиями и призывала к «всеобъемлющей революции» на основе критического переосмысления Библии. Она объявила, что

Писание учит: женщина принесла в мир грех и смерть, она ввергла род человеческий в погибель, она предстала пред престолом Царя Небесного, судима, осуждена и приговорена.

Для христианок же

брак — подневольное состояние, материнство — период страдания и мучений, и женщине, молчащей и покорной, уготована зависимость от щедрости мужчины во всех ее материальных потребностях[129].

Кейди-Стэнтон не желала порывать с христианством, но хотела, чтобы оно перестало требовать от женщины пребывать в подчиненном положении. Она осуществила вызвавший острые споры проект: собрала международный женский комитет с целью пересмотра Библии с феминистских позиций. Многие, к кому она обращалась, отказались. В итоге составилась группа из 26 женщин, в которую входили, среди прочих, финская активистка Александра Грипенберг, Ирма фон Тролль-Боростяни из Австрии и Изабель Божело, социальный реформатор из Франции. В 1895 и 1898 годах Кейди-Стэнтон опубликовала «Женскую Библию» — коллективные комментарии, касающиеся положения женщин согласно Ветхому и Новому Завету. Текст, где было заявлено, что молитвы следует обращать одновременно к Небесной Матери и Небесному Отцу, немедленно стал бестселлером, хотя другие феминистки и широкая публика отнеслись к нему с негодованием.

Подобные работы напоминают нам, что феминизм никогда не был исключительно светским движением. В 1860-х годах Кейди-Стэнтон заинтересовалась спиритуализмом. Многие феминистки нашли вдохновение и в традиционной религии, и в нетрадиционных верованиях. Религия также давала женщинам, подобным Вайолет Джонсон (1870–1939), важное, хотя и нередко временно занимаемое, пространство. Не будучи приверженной открытому феминизму, как Кейди-Стэнтон, Вайолет Джонсон — афроамериканка, мирянка, руководительница баптистской общины в провинциальном Нью-Джерси, домработница — опиралась прежде всего на принципы нравственности и справедливости. Принципы эти, однако же, подразумевали политические требования социальной справедливости и претензию на пространства, доступ в которые для женщин был ограничен. Не имея достаточно сил и средств, такие феминистки, как Джесси Бушеретт, претендовали на общественные места. Джонсон сумела физически занять пространство, пусть самое скромное. Это показывает, как может быть организован на низовом уровне женский активизм.

Вайолет Джонсон служила домработницей, и ее личное пространство было невелико. Прислуга прекрасно понимала, что спальни, кухни и судомойни, в которых они жили и работали, принадлежали кому-то другому. Наниматели имели законное право входить туда, перебирать пожитки своих слуг и обыскивать их самих, определять время прихода и ухода. Прислугу увольняли за мелкие или воображаемые проступки, и для людей с небольшими средствами такое событие могло оказаться неожиданным и трудным испытанием. В периоды, когда они сидели без работы, им приходилось рассчитывать лишь на пансионы или временное жилье с такими же, как они сами, соседями. Разграничение пространства и контроль над ним превратились в большую проблему. Нередко у слуг было очень мало пространства, в котором сохранялась бы приватность, в лучшем случае оно сжималось до чемодана или сундука с личными вещами. Возможно, это ощущение нарушения личного пространства сделало для Вайолет Джонсон особенно важным поиск места, где можно было бы изучать Библию. Историк Бетти Ливингстон-Адамс проследила, как Джонсон, арендовавшая в 1898 году прачечную в Саммите (штат Нью-Джерси), превратила ее в место религиозного поклонения — будущую Баптистскую церковь родника (Fountain Baptist Church). Все восемь основательниц были афроамериканками и домработницами[130].

Хотя баптистская церковь в XIX веке приветствовала появление общин во главе с афроамериканцами, существовала давняя тенденция относиться к ним снисходительно-покровительственно. В 1870–80-х годах разочарованные пасторы-афроамериканцы собирали, чтобы подчеркнуть свою респектабельность и самостоятельность, собственные конференции и общины, но для женщин, часто игравших очень заметную роль духовных лидеров, это явилось препятствием. Афроамериканские баптистские церкви стали с осторожностью относиться к женщинам в качестве пасторов и проповедников и не доверяли им, несмотря на несомненные успехи в ведении дел и сборе средств, ведущие роли в общинах. Женщин, испытывавших тягу к религиозному служению, считали опасными для той репутации, к которой стремились афроамериканские церкви. Конгрегацией в Саммите руководила женщина, формально же ее возглавлял мужчина — приглашенный пастор Эдвард Макдэниелс.

Вскоре прихожанам стало тесно в помещении прачечной, и они решили построить новое здание. Прихожанкам, не имевшим собственных средств, пришлось обратиться к внешним заимствованиям, но жертвователями двигало не только человеколюбие. Деньги добыл Макдэниелс. Он указал жертвователям на проблемы, которые возникнут в случае, если все больше «негритянок с Юга» станет поступать в услужение в дома Нью-Джерси[131]. Афроамериканок считали распущенными и плодовитыми, а церковь, как заверял Макдэниелс белых и темнокожих благотворителей-буржуа, помогла бы регулировать их поведение. Таким образом, необходимое Вайолет Джонсон место поклонения не всегда представляло собой раскрепощающую среду. Сигнал был противоречивым: мнение женщин и их участие и требовались, и одновременно отвергались. По тем или иным причинам ресурсы афроамериканских общин для предоставления разного рода услуг были скудны. В Саммите жертвователи смогли оплатить лишь закладку фундамента задуманной церкви. В 1908 году ее все же достроили, но с временной кровлей, и в ней сразу же начались богослужения. К 1912 году постоянные подтопления вынудили прихожан отступиться. Церковь, желая заполучить более надежное и удобное помещение, составила дерзкий план: выкупить пустовавшую ратушу. Но стремление занять престижное публичное пространство натолкнулось на границу дозволенного для афроамериканской общины с руководителем-женщиной. Белое население выступило против покупки под тем предлогом, что это нанесет ущерб деловой активности и негативно скажется на стоимости недвижимости. Провокационные слухи о «негритянской колонии» в пригороде указывали на решимость сохранить место «для белых»[132].

Расширение расовой дискриминации в Нью-Джерси в начале XX века сделало несбыточной надежду найти такое место поклонения, которое могло служить общине темнокожих — а то и помочь преодолеть расовый раскол. В конце концов Церковь родника заняла скромное здание, оплаченное белыми жертвователями, которыми двигало желание не допустить темнокожих в более заметные места. Белые попечители распоряжались зданием и контролировали приглашение пасторов[133]. Приобретение полезного пространства далось дорогой ценой — фактически утратой контроля над ним.

Вайолет Джонсон, несмотря на то что качество доступных ей мест было невысоко, а споры, кто и на каких условиях должен их занимать, не прекращались, продолжала отдавать приоритет организации пространства, отвечающего женским нуждам. В 1918 году, в период, когда женщины напряженно работали на нужды фронта, Джонсон содержала квартиру, в которой жила сама и которую называла «Промышленным домом для работающих девушек» (или «Домом вне дома»). Она стремилась обеспечить цветным девушкам, трудившимся в военной промышленности, особое «уютное и приятное» место — и составила таким образом конкуренцию более масштабному проекту, которым руководили белые из Христианской молодежной женской ассоциации[134]. В период Первой мировой войны и после нее Джонсон в своем жилище дала приют и оказала помощь более 800 молодых женщин. Проект «Промышленного дома» поддержала ассоциация: она не желала видеть темнокожих женщин-лидеров в своих стенах и поэтому была рада поддержать их собственное пространство, чтобы они оставались у себя и держались подальше от белых. Гостьи «Дома» получали возможность пользоваться программами Христианской молодежной женской ассоциации, но отдельно от белых девушек.

В первые десятилетия XX века, в условиях ужесточения режима сегрегации и роста насилия в северных штатах, положение афроамериканских общин ухудшалось. Стало труднее организовывать пространство без разделения по расовому признаку, особенно в 1930-х годах, когда Великая депрессия осложнила жизнь женщинам из рабочей среды и этническим меньшинствам. И все же «Дом» Джонсон продолжал функционировать, и в 1920–30-х годах молодые женщины могли открыть клубы изучения афроамериканской литературы и истории.

Вопреки борьбе мужчин и женщин за власть, а также расизму белого населения Саммита и местного отделения Христианской молодежной женской ассоциации, Церковь родника и другие «женские пространства» позволяли Вайолет Джонсон и единомышленницам участвовать в реформах. Они играли заметную роль в деятельности Женского христианского союза трезвости и кампаниях за предоставление женщинам избирательного права.

Кроме того, Джонсон (как и профсоюзная активистка Майда Спрингер-Кемп) занялась борьбой с линчеванием. С точки зрения Джонсон, проблема не сводилась к опасности для афроамериканцев-мужчин, но еще и демонстрировала уязвимость афроамериканок перед белыми насильниками и нежелательной беременностью. В 1919 году она написала президенту Вудро Вильсону: «История покушений белых мужчин на честь цветных женщин записана в наших телах»[135].

Вайолет Джонсон искала справедливости в точке пересечения расовой и гендерной проблем, и, несмотря на то что она жила в провинциальном Нью-Джерси, далеко от центров власти, она не побоялась обратиться к президенту. Масштаб ее деятельности рос на низовом уровне — посредством участия в работе таких организаций, как Национальная ассоциация цветных женщин и Республиканский клуб цветных женщин штата (State Colored Women’s Republican Club). Однако попытки лоббировать интересы женщин на национальном уровне поставили ее перед трудным выбором. Темнокожим женщинам пришлось выбирать: солидаризироваться ли им с белыми женщинами в таких вопросах, как, например, антиалкогольное законодательство, или сохранять лояльность к организациям вроде Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, выступившей против такого запрета и выдвинувшей на первый план достижение расовой справедливости. В 1922 году Вайолет Джонсон вместе с белыми женщинами поддержала кандидата, выступавшего за сухой закон. В 1924 году она порвала с ними и оказала содействие кандидату, выступавшему против судов Линча. То, что Джонсон отстаивала женские нужды, было обусловлено не приверженностью феминизму, хотя она во многих случаях неустанно защищала интересы женщин. Но в тот исторический момент «феминизм» не был адекватным понятием для того, чтобы отразить накладывающиеся друг на друга виды расового, классового и гендерного угнетения, определившего вмешательство Джонсон. Каковы бы ни были причины участия Джонсон в этом противостоянии, нам следует уважать ее выбор «женской христианской миссии» в качестве альтернативного способа найти смысл в своей работе. Борьба Джонсон за социальную справедливость сродни заботам и тактике феминисток, но в ее времена нередко обстоятельства складывались таким образом, что проблемы женщин из рабочей среды и темнокожих женщин не находили должного отклика в феминистских движениях.

Джонсон умерла в 1939 году в «Доме вне дома», а похоронная церемония прошла в основанной ею церкви. Но и после смерти рамки пространства, доступного для афроамериканок из рабочего класса, оставались достаточно узкими: Джонсон похоронили в безымянной могиле на участке ее бывших работодателей — белых[136].

Автономное пространство

Предоставление Вайолет Джонсон собственного жилища молодым работающим афроамериканкам, получившим таким образом убежище, — практика, знакомая и следующим поколениям активисток. В 1970–80-х годах наблюдался взрывообразный рост количества феминистских убежищ, приютов и безопасных пространств, организовавшихся главным образом чтобы помочь пострадавшим от того, что все чаще стали называть «домашним насилием», а также от сексуального насилия и насильственных домогательств. Прежде спорили о допустимости избиения жен. Новая терминология подчеркивала и то, насколько насилие распространено и проблема серьезна, и то, что домашнее насилие затрагивает не только жен, но и подруг, детей и других родственников.

В Австралии распространение приютов для женщин начиналось, как правило, с убежищ при церквях, открытых женщинами, действовавшими подобно Вайолет Джонсон. Но в 1970-х годах распространилось понятие патриархата (глава 2), повлиявшее на феминистский подход и вдохновившее женщин на организацию пространства совсем иного рода. Феминистки, сосредоточившись на перенесенном ими насилии, при котором вина нередко возлагалась на самих же женщин, предложили альтернативный подход: они увидели в мужском насилии по отношению к женщинам не проявление индивидуальной патологии, а структурную черту патриархатного общества, желающего сохранить статус-кво.

Признание масштаба и значения мужского насилия по отношению к женщинам привело к необходимости поиска новых пространств, где ему можно было бы противостоять. В начале 1970-х годов открылись приюты (например, Halfway House в штате Виктория), чтобы у женщин было безопасное место, где они смогли бы переосмыслить свою жизнь, отдохнуть и почувствовать, каково это — самим контролировать положение. Помещения никогда не пустовали, а часто бывали даже и переполнены. Пространство для приготовления пищи выделялось минимальное, и все свободное место занимали матрасы. В приютах сообща трудились их обитательницы, наемные работники и волонтеры. Особенно важным было участие первых в принятии решений и ежедневном труде: это был способ вовлечь их в феминистскую дискуссию и избежать «избавительного» — кто-то пришел и решил за них все проблемы — подхода. Вначале импровизированные приюты располагались дома у активисток или в сквотах. Тем не менее они оказывали важную помощь в тех очень частых случаях, когда ни полиция, ни социальные службы не горели желанием помогать женщинам, имевшим дело со склонными к насилию партнерами.

Австралийское государство неожиданно скоро стало финансировать приюты: средства на национальную программу поддержки убежищ для женщин выделяются уже с 1975 года. Женское движение Австралии было более, чем в других странах, склонно видеть в правительстве полезного союзника: это открывало новые возможности, позволяло расширить и обустроить доступные для женщин места. Однако встал вопрос автономности от государства (появилось понятие «фемократ»: «феминистка» + «бюрократ»). Австралийские феминистские институты попали в зависимость от финансирования, которое могло прекратиться при смене правительства. К тому же это, как правило, ставило в привилегированное положение образованных и белых женщин, обладающих большей уверенностью в себе и знанием бюрократических процедур[137].

Связи с государством вызвали особенно острую реакцию у коренных австралиек и породили у них огромные сомнения в гостеприимстве и безопасности феминистских заведений. Память коренных народов о том, насколько бесправными они были, о программах насильственного изъятия детей, стерилизации, о надзоре социальных служб препятствовала их взаимодействию с государственными органами. Некоторые женские организации, например Союз австралийских женщин, в 1950–60-х годах пытались вовлечь в свою деятельность коренных австралиек и принять во внимание их опасения. Союз австралийских женщин (связанный с левофеминистской Международной демократической федерацией женщин) регулярно сообщал о борьбе коренных австралиек с выселением. Движение за освобождение женщин 1970-х годов, однако, было в меньшей степени связано с борьбой женщин, подвергавшихся расовой дискриминации, и женщин из рабочей среды. В 1996 году Тика Ян Уильсон, сотрудница феминистского приюта, рассказывала, что персонал разделился на два лагеря: белых женщин и представительниц коренного народа кури. Несмотря на декларируемый приютом антирасизм, белые сотрудницы, как правило, считали коллег-кури ленивыми. Они плохо понимали, что это может быть культурным стереотипом и что с учетом расовых кодов и культурных ценностей приют может восприниматься как место «для белых»[138].

Белые феминистки предпочитали воспринимать гостий приюта просто как женщин, игнорируя особую уязвимость коренных австралиек при обращении за помощью. Речи о сестринстве, учитывая долгую историю агрессии и сексуального насилия со стороны белых расистов, звучали наивно или бестактно. Белые женщины, активно участвовавшие в работе социальных служб, в XIX–XX веках стремились контролировать общины коренных жителей, и эта практика иногда возрождается в феминистских приютах.

Аналогичным образом в Австралии иммигрантки столкнулись с дискриминацией в системе, уделявшей мало внимания их особым нуждам и почти не оплачивавшей услуги переводчиков. Сотрудницы приюта часто не желали давать иммигранткам места в приюте, поскольку полагали их заведомо не способными оставить склонных к насилию партнеров. Одна из них вспоминала, что коллеги «считали иммигранток упрямыми и считали бессмысленными попытки поддерживать их и укреплять их самооценку, поскольку те, как правило, возвращались домой, к применяющему насилие партнеру»[139]. Причину насилия иногда усматривали в этнической принадлежности, а не в обособленности и бедности как структурных факторах, делавших определенные группы с большей вероятностью жертвами насилия и с меньшей — способными ему противостоять. Приюты, возглавляемые белыми австралийками, также временами отказывались оспаривать расистские стереотипы о том, будто иммигрантки нечистоплотны или будто им требуются особенные условия (диета, религиозные нужды), так что некоторые вводили неформальный запрет на прием иммигранток. Одна из сотрудниц такого учреждения вспоминала: «Не проходило и недели, чтобы вы по меньшей мере в двух-трех приютах не слышали: никаких вьетнамок, никаких турчанок, никаких аборигенок, никаких арабок»[140]. В итоге появились специализированные приюты для иммигранток или коренных жительниц — как, например, группа поддержки иммигранток из Италии Co. As. It., основанная в 1975 году в Карлтоне, пригороде Мельбурна. Группе предложили воспользоваться государственным финансированием, но, как и следовало ожидать, в меньшем масштабе, чем «формально общедоступным» (mainstream) женским приютам. Доминирование «белых», англо-американских ценностей в австралийском движении, организовавшем приюты, оставило феминистские заведения лишь отчасти доступными для иммигранток и представительниц коренных народов.

Основным занятием активисток было организовывать и отстаивать феминистское пространство, однако то, что у них получилось, оказалось также связанным и с ограничениями, и с надзором. Женщины без привилегий, предоставляемых классовой или расовой принадлежностью, иногда испытывали трудности с доступом в женские центры, приюты, книжные магазины и другие открыто феминистские заведения. Организация заведений с государственным финансированием или совместно с социальными службами и полицией повлекла за собой проблемы для феминисток. Жестокое государство, причастное к подавлению, заключению в тюрьму и депортации неимущих, людей с инвалидностью или квир-персон, иммигрантов и цветных, вынуждало феминисток при определенных обстоятельствах держаться подальше от финансирования.

Некоторые феминистские пространства были очень непостоянными или не вполне контролировались женщинами. Другие благополучно существовали даже в довольно неожиданных местах — например, в церковной общине с мужчиной во главе или в малых предприятиях. Феминистки не всегда тратили деньги на то, чтобы построить долговременное сооружение или тщательно отделать его. В конце XX века бюллетени и самодельные журналы выглядели кустарными и выходили непостоянно, причем это была сознательная политика. Временами амбиции феминисток ограничивались контролем над микропространством женского тела и тем, как оно располагается в пространстве. Небольшие интимные пространства и короткоживущие СМИ, однако, оказались не менее важными формами воплощения феминистских мечтаний, чем более крупные и надежные: место в Конституции, или защищенное от посягательств рабочее место, или женские центры, архивы, библиотеки и книжные магазины, составляющие инфраструктуру современного феминизма(ов).

Теперь обратимся к эфемерным объектам феминизма — например, к появившейся в революционную эпоху 1840-х первой почтовой этикетке, посвященной защите прав женщин.

Глава 4. Объекты

Англичанка Энн Найт (1786–1862) в 1820-х годах активно участвовала в кампаниях против рабства. Она родилась в Челмсфорде в небогатой семье квакеров и, как и многие ее единоверцы, получила хорошее образование и была в курсе политических споров с участием радикалов. Найт состояла членом Челмсфордского женского антирабовладельческого общества и в 1825 году вместе с коллегами ездила по Европе, устанавливая контакты с аболиционистами на континенте. Как и очень многих радикально настроенных участниц движения, Энн Найт шокировало обращение с женщинами на Всемирном антирабовладельческом съезде в Лондоне в 1840 году.

Женщины играли главную роль в движении аболиционистов (современник считал их «цементом антирабовладельческого здания»[141]), но мужчины — организаторы конгресса решили, что женщинам нечего делать ни на трибуне, ни в зале заседаний. Это разозлило в первую очередь американских делегаток, и проблема оставалась в центре внимания весь первый день конгресса. В конце концов женщинам позволили только наблюдать за происходящим с галереи. Некоторые мужчины-делегаты в знак солидарности присоединились к женщинам. Происшествие навело американских делегаток Лукрецию Мотт и Элизабет Кейди-Стэнтон на мысль созвать собственный конгресс по правам женщин. Он прошел в 1848 году в Сенека-Фоллз (штат Нью-Йорк).

Энн Найт решила бороться за права женщин в Англии. В 1840 году она написала подруге: «Мы уже не те создания, какими были пятьдесят лет назад, мы больше не „сидим у огня и ткем“ и не извлекаем эссенцию из розмарина и лаванды для соседей-бедняков»[142]. Найт подняла в среде чартистов вопрос о правах женщин и приняла активное участие в женском движении во Франции. В Париже Найт участвовала в революционных событиях 1848 года. Тогда за свержением монархии последовали попытки рабочих сформировать радикальное правительство. Найт объединила усилия с социалисткой и феминисткой Жанной Деруан (1805–1894), швеей, последовательницей Шарля Фурье, которая во время революции требовала на страницах ряда изданий (Voix des Femmes, Politique des Femmes, Opinion des Femmes) наделить женщин гражданскими правами, в том числе избирательным. Вернувшись в Англию, Найт в 1851 году организовала Женскую политическую ассоциацию Шеффилда — первую в стране организацию, выступавшую за предоставление женщинам избирательного права. Этот шаг был весьма провокационным (тогда же французское правительство, все сильнее закручивавшее гайки, отправило Деруан за ее активную феминистскую деятельность за решетку), но организация Найт все же умудрилась вручить палате лордов петицию о предоставлении равных избирательных прав всему взрослому населению.

У Найт имелись связи за границей. Она призывала к «уравниванию человеческих привилегий». Вероятно, именно эта красноречивая женщина — автор анонимной брошюры, ходившей в Англии в 1847 году и гласившей: «Народы земли не будут управляться хорошо, покуда оба пола и все партии не будут в полной мере представлены и не получат влияние, право голоса и участие в принятии и применении законов». Переписываясь с защитниками прав женщин по всему миру, Найт необычайно изобретательно пользовалась почтовыми отправлениями как политическим инструментом, формируя узнаваемый символ, указывающий на ее взгляды.

Найт заказала «этикетки, напечатанные ярко-желтым, зеленым и розовым цветами», отражающие ее позицию относительно избирательного права для женщин, и наклеивала на свои письма. Так появилась, вероятно, первая в истории феминистская цветовая гамма. Историк Бонни Андерсон пишет: «Эти миниатюрные листовки — прямоугольники размером два на три дюйма с плотными строками, набранными мельчайшим шрифтом, — гарантировали, что и одно-единственное послание{6} могло обратить многих»[143]. Многих — однако не всех. Кузина Энн Найт не приняла посланные ей этикетки и сухо ответила:

Я не совсем понимаю, в чем смысл того, что вы приклеиваете их на все наши письма. Думаю, то, как ум постигает истину, — это материальный процесс, но нас наставляли не бросать жемчуг перед свиньями[144].

На протяжении Новой и Новейшей истории женщин нередко связывали с потреблением — от ассоциации с роскошью (украшения, одежда) в XVIII веке до более обыденного домашнего потребления, которое в XIX веке (когда домохозяйка превратилась в привычного персонажа) стало ключевым элементом женственности. Развитие в XX веке массового капитализма привело к лавинообразному росту потребления представителями обоих полов, однако женщины в основном сохранили свое положение главных потребителей модной одежды, продовольственных и хозяйственных товаров. Увязка женственности с потреблением оказывалась источником разочарования феминисток. Активистки порой предпочитали сферу идей и мечтаний и пытались избавиться от расхожих образов покупательницы и домохозяйки.

Есть мнение, будто шопинг позволяет женщинам погрузиться в притягивающий их мир удовольствия. Но феминистки не только стремились выйти за пределы материальной культуры. Разного рода объекты помогают донести политические взгляды, транслировать феминистские идеи, отличать своих единомышленниц и поощрять феминистские мечты. Феминистки присваивали себе и сами изготавливали вещи, которые затем распространялись внутри движения и пересекали государственные границы. Розничная торговля и шопинг в некоторых обстоятельствах оказываются феминистской деятельностью.

Современные историки уделяют большое внимание размышлениям о воплощении и распространении феминистских идей. Если феминизм сродни мозаике, то из чего сделаны ее узоры? Теперь наука изучает использование активистами материальных объектов и стремится к лучшему пониманию того, как наше чувственное восприятие мира сказывается на политике и идеях. Пробовать на вкус и на ощупь, носить на себе феминистские вещи может быть действенным способом поддержать движение или бороться с ним. Двоюродная сестра Энн Найт сочла это метанием бисера перед свиньями, но ношение феминистками одежды суфражистских цветов, перевязей, значков движения за освобождение женщин много лет придавало им силы. Творческое переосмысление феминистками вещей становилось все шире и шире. В 1982 году британский женский палаточный лагерь мира в Гринхэм-Коммон рассылал письма, которые призывали передавать по цепочке, с просьбой ко всем англичанкам присылать одежду, фотоснимки и другие личные вещи для украшения ограды военной базы. Свечи, подгузники, гигиенические прокладки, рисунки и пряжа превратили этот забор в средоточие жизни, противопоставленной смерти. Обитательницы лагеря, несмотря на то что военные быстро уничтожали то, что давалось им большими усилиями, продолжали латать ограду. Одна из них вспоминала:

Я никогда не видела такого прекрасного, аккуратного рукоделия… Большие участки уродливого забора скоро стали казаться прекрасными коврами… Он весь превратился в дивную гладкую поверхность, потому что они с такой изобретательностью и заботой украсили его[145].

Обстоятельства способны и самый неожиданный предмет превратить в феминистский. В Англии пинтовый бокал сделался воплощением права женщин посещать места проведения досуга и права на алкоголь после того, как в 1980 году посетительнице кардиффского паба отказались продать пинту пива. Женщина подала в суд на владельца. Он стал продавать женщинам пиво по полпинты в 1972 году, когда две лесбиянки заказали по пинте: «Они открыто демонстрировали влечение друг к другу, и я решил лишить леди пинт». Восемь лет спустя суд признал этот гомофобный поступок незаконным. Но восторг от пинт, поднятых феминистками в знак победы, поугас, когда из слов владельца заведения стало ясно, что стремление к равенству полов им руководило в меньшей степени, чем страх перед мужским насилием: «Если отказываешься подать молодой леди пинту пива, мужчина-спутник может отреагировать довольно буйно»[146].

Недавно Элисон Бартлетт и Маргарет Хендерсон рассказали о феминистских объектах австралийского движения. Они разумно разделили объекты на категории, в том числе материальные (например, одежда и украшения), «мирообразующие» (фильмы, книги и так далее), протестные (вроде плакатов). Бартлетт и Хендерсон напоминают, что некоторые предметы становятся «феминистскими» лишь после того, как они изъяты из обыденного контекста. Так, по воспоминанию активистки из английского лагеря Гринхэм-Коммон, купленные в строительных магазинах болторезы «стали нашими любимыми инструментами. Большие и малые куски забора украсили машины, уши, одежду и стены у нас дома». Такие объекты иногда приобретали культовый статус и считались немалой ценностью. В австралийском женском лагере мира у военной базы Пайн-Гэп с гордостью демонстрировали изготовленный в лагере Гринхэм-Коммон плакат с болторезами и «кусок [гринхэмского] проволочного забора»[147]. Бартлетт и Хендерсон приходят к выводу, что «активистские предметы… превращают феминизм в реальность»[148]. Приобретая феминистский смысл, объекты придают феминистской культуре материальную форму, делают ее устойчивее и формируют то наследие, которым следующие поколения могут воспользоваться или преобразить его. В этой главе мы рассмотрим то, как в последние два века с помощью объектов воплощались чаяния феминисток.

Символика феминизма

Розовый, зеленый и желтый цвета, возможно, были выбраны Энн Найт просто ради того, чтобы они привлекали внимание. Так или иначе, к началу XX века английское суфражистское движение обзавелось хорошо опознаваемой цветовой гаммой. Национальный союз обществ женского избирательного права (учрежден в 1897 году) выбрал красный и белый цвета, к которым позднее добавился зеленый — как и у движения Рисорджименто. Романтический национализм и республиканские идеалы итальянского движения с Джузеппе Мадзини и Джузеппе Гарибальди во главе оказали сильное влияние на таких английских радикалок, как Шарлотта Деспард и Эммелин Панкхёрст. Последняя утверждала: «Как Италию удерживают сильной рукой, так и женщин насильно удерживают в повиновении»[149]. Тем не менее Панкхёрст хотела, чтобы руководимый ею Женский социально-политический союз (основан в 1903 году) отличали от конкурирующего Национального союза обществ женского избирательного права. Организация Панкхёрст предпочла фиолетовый, белый и зеленый цвета, означающие соответственно достоинство, чистоту и надежду.

Определенными цветами можно было расцветить перевязь, обычно носимую поверх белого платья, или шляпу, аксессуары и собственно платье. Присутствие в костюме тех или иных цветов позволяло единомышленницам не только отличать друг друга, но и (это, вероятно, даже важнее) принять участие в массовом зрелище. Вид тысяч женщин с одинаковой символикой в Гайд-парке, на Трафальгарской площади в Лондоне (или, например, на Принсес-стрит в Эдинбурге) порождал впечатление, что борьба женщин за избирательное право пользуется огромной массовой поддержкой. Женщины, принявшие в 1913 году участие в марше на Лондон Национального союза обществ женского избирательного права, прошли по всей Англии с кокардами из рафии, красно-бело-зелеными перевязями и сумками тех же цветов[150]. Собственные «геральдические цвета» имели и другие суфражистские организации. Так, Мужская лига за избирательное право для женщин выбрала дерзкое сочетание черного с золотым. Международный союз за избирательное право для женщин предпочел белый и золотой, а Женская лига сопротивления налогообложению приняла сдержанную комбинацию черного, белого и серого цветов[151].

Эммелин Петик-Лоуренс из Женского социально-политического союза говорила своим единомышленницам: «Каждая из вас, выбирая, что носить, может стать носительницей [феминистских] цветов»[152]. Универмаги помещали рекламу в суфражистских изданиях, и те женщины, которые могли себе это позволить, охотно носили элегантные платья и шляпы. Историки отмечают тесную и коммерчески грамотную связь продавцов одежды с суфражистским движением. В 1910 году фирма Selfridges дала в журнале Votes for Women рекламу «суфражистских ридикюлей из мягкой козьей шкуры» с затягивающим шнурком из кожи белого, зеленого и фиолетового цветов. Кроме того, можно было заказать ленту цветов Женского социально-политического союза (по шиллингу за ярд) и приобрести «суфражистские» канцтовары («гладкую плотную бумагу»): «Рисунок представляет собой фиолетовый бриллиант в зеленом венке и с написанными в середине словами: „Право голоса — женщинам“». Союз «сертифицировал» прачечные, парикмахерские, галантерейные магазины и рестораны. Тем не менее, когда английские суфражистки взялись бить в знак протеста стекла, они избрали своими мишенями витрины крупных универмагов в центре Лондона, торговавших их товарами, а также окна государственных учреждений, в том числе парламентских. В памятный мартовский день 1912 года каждые пятнадцать минут появлялись сообщения о том, что женщины бьют окна престижных магазинов на улицах Хеймаркет, Пикадилли и Оксфорд-серкус. Пострадало до 400 витрин и окон (ущерб оценили более чем в 5000 фунтов стерлингов). Было арестовано более ста женщин.

Готовность крушить витрины имела политическое значение: ни одно заведение не оставалось в безопасности. При этом Женский социально-политический союз владел и собственными магазинами, где изготавливались и продавались предметы наподобие значков с портретами лидеров союза, календари с воодушевляющими афоризмами известных женщин и бумажные салфетки, напоминавшие о важнейших шествиях или о пребывании лидеров организации в тюрьме. Разработка дизайна и само изготовление наград за пребывание в тюрьме связало суфражистское движение с декоративно-прикладным искусством и ювелирным делом. Сторонникам-мужчинам союз предлагал кисеты для табака, а также разнообразные вещи, посвященные знаменитым личностям движения (например, сумки «Эммелин», карты, фотоснимки и плакаты). Магазины союза открылись во многих уголках страны (к 1910 году насчитывалось более тридцати филиалов). Их витрины представляли собой круглосуточно доступные стенды, задачей которых было освещать деятельность союза. Эти магазины располагались на центральных улицах и поощряли женщин записываться в волонтеры, собирать в пользу союза пожертвования и решительно внедрять феминистскую политику в сфере коммерции.

Магазины и организации суфражисток также опекали владелиц малых предприятий — нередко своих преданных сторонниц, выражавших взгляды в декоративно-прикладном искусстве или в модных фасонах. Одна из них — Клара Стронг (1858–1938), суфражистка, модистка и почетный секретарь клэпхэмского отделения Женского социально-политического союза, — предлагала читательницам журнала Votes for Women шляпки с вуалью. Роберта Миллс (1870–1928) рекламировала пояса и другую кожгалантерею в цветах всех суфражистских организаций («ничто не сравнится с кожей для суфражисток»). Через штаб-квартиру Женского социально-политического союза в Клементс-Инне, в центре Лондона, Миллс продавала галантерею, а портные — «эстетические наряды» (свободные блузы, расшитые воротники, отделочные материалы суфражистской гаммы из цветов и листьев для шествий)[153]. Другая сторонница рекламировала семена душистого горошка с лепестками белого, зеленого и фиолетового цветов, приносившими в сады англичан элемент феминистской визуальной культуры.

В США между коммерцией и суфражистским движением существовали столь же тесные отношения, которые породили целый ряд феминистских объектов. Например, после первой кампании за предоставление женщинам избирательного права (1867) в Канзасе, «штате подсолнечника», и успешной кампании 1910 года в штате Вашингтон Ассоциация суфражисток штата Калифорния сделала своим цветом желтый. В калифорнийских офисах суфражистских организаций появились желтые хризантемы, транспаранты и плакаты. В Сан-Франциско в период кампании 1911 года, которая принесла женщинам право голоса, активистки просили торговцев оформлять витрины в желтых тонах. В ходе кампании к этой затее присоединились более пятидесяти магазинов. Историк Дженни Сьюэлл отмечает, что «город оделся в цвет, который вскоре стал символизировать успех». Калифорнийские суфражистки предложили особый товар — символ своей борьбы — «Чай равноправия» (Equality Tea), который продавали и подавали в конторах, универмагах и на ярмарках. Выбор товара (в произведенной по заказу упаковке; американки выбрали бодрящий купаж English Breakfast — возможно, в знак признательности английским суфражисткам) был неслучаен. Марка Equality Tea символизировала намерение феминистского движения искоренить пьянство. В связи с такого рода перспективой кампания 1911 года провалилась в Сан-Франциско (там против выступили владельцы баров и салунов), однако в штате Калифорния феминистки, при поддержке избирателей из сельских округов, победили[154].

Историк Маргарет Финнеган описала попытки американских суфражисток обратиться к приемам массовой рекламы: они заказывали огромные плакаты, рекламу на трамваях, «сэндвичи» и светящиеся вывески. Когда не симпатизировавшая суфражисткам компания отказалась предоставить суфражисткам рекламные площади в метро Нью-Йорка, они обратились к телам женщин. Они организовали поездки специально сформированных групп женщин, которые держали плакаты с лозунгом: «Миллион женщин Нью-Йорка желает голосовать». Суфражистки заказывали и продавали или распространяли даром феминистские объекты, в том числе булавки для вуали, запонки, флажки, игральные карты, мухобойки, спички, желтые рыболовные снасти, салфетки, рожки и воздушные шары. Во время кампании 1915 года в штате Нью-Йорк суфражистки распространили 1 млн значков, а также детские погремушки и 35 000 вееров с надписями: «Сохраняйте хладнокровие! Когда мы сможем голосовать, волноваться будет не о чем»[155].

Создавая мир феминистских объектов, к потреблению суфражистки иногда относились как к источнику средств. Английское движение регулярно устраивало «самоограничительный» сбор средств по примеру, вероятно, Армии спасения: участникам предлагали отказаться от мелких удовольствий — от цветов, какао, масла, проезда в автобусе. Сэкономленные деньги передавались суфражистским обществам, и недели «самоотречения» ежегодно приносили значительные суммы. Подобные призывы жертвовать звучали на массовых собраниях суфражисток, например в октябре 1908 года в лондонском Альберт-холле. Тогда лидеры Женского социально-политического союза Кристабель и Эммелин Панкхёрст находились в тюрьме, и Эммелин Петик-Лоуренс призвала женщин в зале отказаться от мирских благ. Те не только пообещали пожертвовать деньги, но и отдавали свои часы и украшения. Девушки в белых платьях и с поясами фиолетового и зеленого цветов относили ценности на сцену, их стоимость записывалась на грифельной доске[156].

Хотя на призыв откликнулись и бедные женщины, жертвовавшие свои гроши, было ясно, что предложение носить одежду суфражистских цветов или отказываться от букетов и масла рассчитано прежде всего на женщин, не стесненных в средствах. Американские суфражистки отмечали, что установить связи с женщинами из рабочей среды «нашим сотрудницам было отчаянно тяжело, поскольку до них так трудно достучаться». В 1910 году бруклинские суфражистки нашли способ донести свою идеологию до небогатых женщин: они заказали 30 000 бумажных пакетов с призывами «снизить налоги, уменьшить квартплату, сделать город чистым и веселым и ввести полный учебный день для всех детей». Пакеты бесплатно распространялись сочувствовавшими бакалейщиками и предназначались для «верующих матерей, сестер и теток, которым приходится работать на кухне»[157]. Что подумали о кампании и щедрых обещаниях на кухнях, неизвестно, но любопытно, что объектами феминистской борьбы становились и такие недолговечные повседневные предметы, как пакет для покупок.

Временами суфражистки опасались, что их политическое послание окажется окарикатуренным, что его станут ассоциировать с разного рода дешевым или доступным потреблением и это помешает более глубокому пониманию подлинных целей движения. Тревога из-за такого рода перспектив особенно усилилась после того, как бизнесмены увидели в феминизме коммерческий потенциал. Началась активная торговля «суфражистскими» товарами, к которым женское движение не имело отношения, например печеньем Suffragette Cracker фирмы Johnson Educator Food Company. В 1911 году суфражистка Мэри Уэр Деннет, увидев очередной такой товар, презрительно заметила: «„Голосуют все женщины?“ А за что? Совсем не помню. Каша, зубная паста, щетка для ковров, что-то еще…»[158] Неудовольствие Деннет в связи с вмешательством капиталистов разделили и подчеркнули следующие поколения сторонниц освобождения женщин, искренне решившие избегать навязчивого потребления.

Тела феминисток

Принимая во внимание расцвет панк-культуры, антикапиталистического и низового активизма, нет, надо полагать, ничего удивительного в том, что английское движение за освобождение женщин 1970-х годов, в отличие от предшествующего ему суфражизма, не приняло политизированного потребления. Активистки 1970-х годов предпочли скромную, с малыми стартовыми капиталами среду феминистских кустарных малых бизнесов — наподобие мастерской Marged Shoes в уэльском Трегароне. Работницы мастерской объявили себя «женским коллективом, изготавливающим обувь для женщин». Вещи, которые тут делают, — противоположность массовому рынку с обувью всех цветов и фасонов, который начал стремительно развиваться в XX веке: мы имеем дело с «обустройством мира» и протестными объектами. Феминистский книжный магазин Sisterwrite (Лондон) торгует, кроме книг, разнообразными вещами — в основном плакатами, значками и пластинками. Чуть более странно, что в Sisterwrite продаются и гинекологические зеркала, малоподходящие на роль феминистских вещей.

В 1970-х годах женские организации резко критиковали медицинскую технику, придуманную и применяемую во многом мужчинами для наблюдения за женским телом и контроля над ним. Врачи пускали в ход холодное металлическое гинекологическое зеркало, часто даже не пытаясь узнать у женщин их мнение относительно их же здоровья. Этот инструмент придумал Джеймс Мэрион Симс, врач и рабовладелец из Алабамы, в 1840-х годах использовавший его для осмотра рабынь (без их согласия). Скоро гинекологическим зеркалом стали широко пользоваться полицейские во Франции и ее колониях по отношению к проституткам при насильственном осмотре на предмет ЗППП. В конце XX века полиция много где применяла инструмент для притеснения секс-работниц. Феминистки Викторианской эпохи, например Жозефина Батлер, называли насильственный осмотр проституток при помощи гинекологических зеркал «инструментальным насилием». Радикальная феминистка Андреа Дворкин (1966–2005) рассказывала, как в середине 1960-х годов после ареста на акции против войны во Вьетнаме врачи применили против нее зеркало: «Они почти разорвали меня изнутри стальным гинекологическим зеркалом и вдобавок изрядно повеселились, истязая меня устно»[159]. Таким образом, этот предмет едва ли можно охарактеризовать как сугубо феминистский. Тем не менее гинекологическое зеркало снова было пущено в ход. Предполагалось, что в здании детройтского Женского клуба, открытого в 1977 году Феминистской экономической сетью, расположится в том числе фабрика гинекологических зеркал. В магазине Sisterwrite в Лондоне продаются дешевые модели из пластика — они нагреваются быстрее предпочитаемого врачами металла, да и применяются с иными целями, не медицинскими.

Следствием апроприации феминистками гинекологического зеркала стало желание женщин изучать свое тело — в надежде преодолеть отвращение или стыд перед вагиной, прежде скрываемой или «гадкой». Адрианна Сэллей так описывала встречу своей группы в австралийском Сиднее:

Мы сняли трусы и легли, сжимая зеркала, на пол, в круг, ногами к центру. Я до сих пор помню запах нового ковра, ощущение подушки под спиной и ту серьезность, с которой мы подошли к изучению своей биологической особенности, а также первоклассный набор зеркал: ручные с длинными изящными рукоятками, выпуклые увеличительные (!) стекла, карманные зеркальца без оправы, крошечные от тюбиков с помадой, мое золотое зеркальце. Сначала мы с очень серьезными лицами разглядывали себя, держа зеркала… и направляя их на наши ни о чем не подозревающие вагины.

Потом, однако ж,

торжественность момента была нарушена. Кто-то увидел в зеркало наши мотающиеся в воздухе ноги, и раскрасневшиеся лица, и спущенные трусы, и скоро все мы смеялись над своими позами, открытиями и испытываемым удовольствием[160].

Особое внимание к процессу самопознания позволило женщинам изменить взгляд на собственное тело и полюбить его. Кроме того, это способствовало и освобождению женщин от иерархически организованной медицины, в которой доминировали мужчины. Так гинекологическое зеркало стало символом возвращения себе прав и возможностей в медицинской сфере. Это отражено в рисунке, напечатанном в 1973 году Sister, изданием Лос-Анджелесского женского центра. Чудо-женщина, отняв у трепещущего врача гинекологическое зеркало, заявляет: «Со своим зеркалом я сильна! Я могу бороться!» Однако, по мнению философа и феминистки Донны Харауэй, выбор Чудо-женщины указывает на «белый» этноцентризм и недостаточное внимание к более общим вопросам охраны здоровья. Гинекологическое зеркало, считает Харауэй, — это визуальная технология, создающая угрозу воспроизведения колониального взгляда и его инвазивных технологий. «Присвоение» женского тела (пусть и с помощью гинекологического зеркала, которое держит сама женщина) подобно многовековому присвоению завоевателями земель «туземцев» и их тел. По мысли Харауэй, гинекологическое зеркало может служить феминистской технологией и в наши дни, но для начала его следует переосмыслить не в качестве объекта, а как способ увидеть картину целиком. Харауэй утверждает, что эта картина охватывает не только относительно привилегированных женщин из групп взаимопомощи в странах глобального Севера, но и женщин из числа малоимущего населения планеты, которым недостает и репродуктивных прав, и доступа к основным медуслугам. Таким образом, гинекологическое зеркало может не просто быть вещью, а стать способом «выработать политику, ориентированную на свободу и справедливость». Это, по мнению Харауэй, представляет новый «правозащитный» подход для феминистских движений[161].

Философ убедительно изобразила неравный доступ к медицинским услугам, цену вредных условий труда и отсутствия медобслуживания, от чего страдали в основном небелые женщины как глобального Севера, так и глобального Юга. Впрочем, взгляд Харауэй на деятельность феминисток в медицинской сфере, возможно, слишком пессимистичен. Во многом он обусловлен отношением указанных ею групп: иммигранток, женщин без средств, без страховки, без документов. Женские организации были теми площадками, на которых широко обсуждались материальные нужды, касающиеся тела и здоровья, и часто демонстрировалось глубокое понимание того, как глобальные структуры участвуют в распределении услуг здравоохранения. Публикация в 1970-х годах в Бостоне медицинского справочника «Наши тела, мы сами» (Our Bodies, Ourselves), который распространился по всему миру, стала важнейшим аспектом феминистской деятельности в сфере здравоохранения. Книга, переведенная (по данным Кэти Дэвис) на многие языки и изданная в разнообразных форматах, позволила феминисткам адаптировать свою деятельность к различным условиям[162]. Дэвис утверждает, что, несмотря на американское происхождение авторов справочника, женщины из других стран не усматривают в нем проявлений «культурного империализма», однако перерабатывают книгу с учетом знаний местных жительниц.

Так, авторы болгарского перевода (2001) предпочли подчеркнуть расширение прав женщин на свое тело. В 1989 году Болгария отошла от социалистической модели, и в связи с особым политическим контекстом у переводчиков не возникло особого желания делать акцент на группах и сообществах. В болгарском издании прямо и открыто рассказывается об аборте, что отражает законный, непротиворечивый статус этой процедуры, а заглавие «Нашето тяло, ние самите. Книга от жени за жените» («Наше тело, мы сами. Книга, написанная женщинами и для женщин») подчеркивает индивидуалистический подход{7}. Переводчики из Латинской Америки, напротив, предпочли подчеркнуть связь женского здоровья с семьей, здравоохранением, традиционным целительством и общинами. Очень отличающиеся друг от друга издания с разными иллюстрациями, отзывами и акцентами превратили этот справочник в «феминистский» объект, соединяющий разные регионы планеты и в то же время отвечающий сугубо местным задачам. Так, в Болгарии термин «феминизм» не пользовался популярностью у женщин из-за коннотаций с коллективистской марксистско-ленинской пропагандой. Тогда как для латиноамериканских изданий оказался неприемлемым термин auto ayuda (самопомощь). Кубинский редактор объяснил это тем, что

никто не заботится о себе сам… Ваши связи и отношения — вот что делает вас здоровыми, и именно из них вы получаете все, что делает вас здоровым, в том числе дает энергию для коллективных действий — а это составная часть здоровья[163].

Решимость противостоять принуждению и коммерциализации женских тел привела к изобретению некоторых «феминистских вещей». Активистка Сюзанна Гэннон вспоминала, каким «потрясным» открытием стала для нее, в 1970-х годах студентки университета в Мельбурне, возможность изготавливать гигиенические тампоны из морских губок и хлопчатобумажной ткани. Феминистки давно протестуют против затрат, которые несут женщины из-за менструации, особенно из-за налогов на средства женской гигиены.

В феминистских маршах в Австралии участвовали «менструальные мстительницы» в красных головных уборах, а в государственных учреждениях Канберры активистки носили футболки с предостережением законодателям: «Я кровоточу — и голосую»[164]. Тампоны, если они доступны, избавляют женщин от неудобных прокладок и тряпок. Они дают больше свободы движений, позволяют не прерывать посещение школы и контролировать менструальный цикл. Английский журнал Spare Rib рассказал в 1980 году о страданиях китаянок, пользующихся в гигиенических целях «грубой оберточной бумагой». В том же году в Нанкине английская делегация, окунув тампоны в чай устроительниц конференции из Всекитайской федерации женщин, продемонстрировала возможности этого орудия освобождения[165]. Но, по мнению некоторых, подлинное освобождение давал не только доступ к этому товару, но и его самостоятельное производство. Так, в 1977 году активистки из Bristol Free Sanitary Protection Group в ходе уличного перформанса изготавливали тампоны и раздавали их зрительницам. В 1986 году одна женщина из Сейлема (штат Орегон) поместила в мичиганском журнале Lesbian Connection инструкцию по сворачиванию тампонов. В тампон (автор подчеркнула натуральность компонентов) кладут «¼ чашки [200–250 мл] кусочков губки, чистой шерсти и клочков хлопка. Чайная ложка сушеных водорослей (ламинарии) или кожи (для большей впитывающей способности)». Нужно было еще прогладить хлопок утюгом и сплести шнурок для извлечения тампона, но зато женщина получала «комфорт и выбор… Это может обойтись недешево (примерно вдвое дороже, чем в магазине) и потребует времени, но это того стоит!»[166]

Тампоны оставались табуированными предметами во многих уголках мира, где женщинам нелегко касаться своих гениталий, где общество требует от них беречь, в качестве доказательства девственности, девственную плеву или где попросту не достать тампонов. Но и там, где тампонами пользовалось много женщин, их применяли чрезвычайно осторожно. Сама табуированность тампонов открыла их потенциал в качестве шокирующего материала — если подать его как деталь панковского или феминистского маскарадного костюма. Феминистки постоянно подчеркивали свои возражения: не подлежащие переработке аппликаторы, связь с синдромом токсического шока, недоступность тампонов для многих женщин. Попытки Playtex и других крупных компаний выпустить на рынок дезодорирующие тампоны не увенчались успехом — ведь этот товар как будто намекал: женские гениталии дурно пахнут. После смерти десятков женщин связь между синдромом токсического шока и применением синтетических материалов вызвала бурные споры среди феминисток, озабоченных недостаточной открытостью и подотчетностью изготовителей тампонов.

В странах глобального Севера отношение феминисток к тампонам тогда было неоднозначным, и они пытались найти им какую-то альтернативу. Морские губки «экологически безопасные, дешевые, многоразовые; им в меньшей степени сопутствуют образы осторожности и стыда, чем другим призванным скрыть менструацию товарам»[167]. Многим феминисткам понравились «натуральность» продукта и отказ от коммерческих корпораций. В английской феминистской прессе рекламировались натуральные морские губки, а Шеффилдская организация освобождения женщин сообщала, что губка «эффективнее, она кажется естественнее, удобнее и, конечно, гораздо ДЕШЕВЛЕ»[168]. Аптека в Мэдисоне (штат Висконсин) рекомендовала читательницам феминистского журнала Bread and Roses «натуральные коричневые морские губки»: «Мы торгуем морскими губками и призываем женщин делиться своими впечатлениями. Более того, мы призываем вас стремиться к миру со своим — своим собственным — телом»[169]. Мельбурнский приют для женщин «Матильда» назвал газету Sea Sponge Monthly (дословно: «Ежемесячная морская губка») — игривый намек на существование альтернативной менструальной культуры и метафора того, «как женщины впитывают информацию и находят новые способы жить своей жизнью»[170]. Тело оказалось полем приложения творческих сил феминисток, духовной связи и импульсом к изобретению или переосмыслению феминистских объектов.

Африканские альтернативы

Ироническое и радикальное переосмысление тампона феминистками из стран Севера контрастировало с относительным отсутствием в большей части стран глобального Юга гигиенических изделий надлежащего качества. В 2010-х годах это спровоцировало запуск кампаний по ликвидации «менструальной бедности», нацеленных на то, чтобы помочь женщинам, вынужденным из-за месячных пропускать занятия в учебном заведении или не приходить на работу. Сорок лет назад, однако, многие евро-американские феминистки не считали, что африканки, в отличие от них самих, стремятся во время менструации к сохранению достоинства и безопасности. Опасения такого рода заслонили внимание к гениталиям женщины как объекту обусловленного религией или культурой мужского насилия посредством нанесения увечий. Многие африканки боролись против этих обычаев. Кроме того, их безапелляционно описывали как «варварство», что создавало напряженность. Это обусловило неоднозначное восприятие феминизма и движения за освобождение женщин в Африке южнее Сахары.

Многие африканки отказывались причислять себя к политическому движению, в котором, по их мнению, доминировали белые женщины и преобладал колониалистский подход. Участниц же национально-освободительного движения интересовала проблема поиска места женщин в государстве и гендерный анализ идей негритюда, разработанных такими учеными, как Эме Сезер и Франц Фанон.

Радикально настроенные ученые утверждают, что империализм не только открыл дорогу насилию, но и породил у народов колонизированных земель комплекс неполноценности и другие психические травмы. Эти идеи развивала писательница Ава Тиам, родившаяся в Сенегале и учившаяся в Париже. Составленный ею сборник интервью женщин из Западной Африки вышел в 1978 году во Франции под заглавием «Слово негритянкам» (La Parole aux Négresses), а в английском переводе получил название «Темнокожие сестры, говорите» (Black Sisters, Speak Out, 1986). Тиам была разочарована тем, что национально-освободительная борьба в только что получивших независимость странах, например в Сенегале и Кот-д’Ивуаре, нередко мало что дает женщинам. Но ее огорчало и то, что сами женщины будто бы способствуют сохранению патриархальных порядков. В транскриптах ее бесед со смешанными, составленными из мужчин и женщин, группами там, где Тиам ожидала энергичного спора, женщины нередко отмалчивались. Она сочла многих африканок «покорными… пассивными жертвами». С точки зрения Тиам, применение женщинами средств для осветления кожи и выпрямления волос указывало на принятие ими колониальной и патриархальной культур.

Однако собранные Тиам рассказы опровергают гипотезу о виктимности и соучастии африканок в собственном угнетении. Те женщины, с которыми она разговаривала, пользовались традиционными и мусульманскими религиозными структурами, чтобы получить развод, если брак оказался несчастливым.

Сенегальская женщина, представившаяся Мединой, рассказала, что, будучи насильно выданной замуж за своего двоюродного брата, которого прежде даже не видела, она начала нестрогую голодовку и сексуальную забастовку. Медина выросла в многоязыковом Сен-Луи — бывшей столице французского Сенегала. Она рассказала, как влюбилась в юношу, которого встретила в школе. Ее свидетельство хорошо передает ее желание выбирать самой и бунт против семейных порядков. А вот другая, не менее поразительная история. Нигерийская учительница рассказала, как вместе с мужем она заботится о пятерых их детях: «Он был готов без разговоров менять младенцам подгузники или купать их, если я занималась чем-нибудь еще». Она и ее муж учились за границей и столкнулись с критикой своих привычек со стороны родных:

«Жена, если она надеется попасть в рай, должна работать для мужа не покладая рук», — говорили те, поскольку «так сказано в Коране». Часто хотелось огрызнуться: «Что за чушь! Не лезьте не в свое дело!»

Это голоса женщин из Западной Африки — уверенных в себе, образованных, порой с хорошими связями по всему миру, активно выстраивающих собственные отношения с мужчинами.

Ава Тиам — знавшая о проблемах употребления термина «феминистка» в африканском контексте и будто не замечавшая сильных женщин, чьи свидетельства сама же опубликовала, — все же согласилась с концепцией движения темнокожих африканских феминисток. Тиам критиковала Кейт Миллет и других белых феминисток за исключение темнокожих женщин и пусть не декларируемую, но негласную ориентированность феминизма на удовлетворение нужд белых женщин. Альтернативу Тиам увидела в хрестоматийной антиколониальной борьбе женщин в Алжире, Вьетнаме и Зимбабве. Задачей Тиам было прославление культуры африканок, а также феминизм, тесно связанный с африканцами-мужчинами. Она пробовала осуществить свой проект в качестве участницы Coordination des Femmes Noires — группы, основанной в 1976 году во Франции для борьбы с расизмом и сексизмом, от которых страдали темнокожие женщины. Включить такие проблемы в повестку существующего женского движения было нелегко. В книге «Темнокожие сестры, говорите» приведен краткий список рекомендованной литературы — набор канонических сочинений, которые не слишком хорошо сочетаются друг с другом. Феминистские тексты Бенуат Гру, например «Такая, как есть» (Ainsi Soit-Elle), «Второй пол» (The Second Sex) Симоны де Бовуар и «Диалектика пола» (The Dialectic of Sex) Шуламит Файрстоун соседствуют здесь с работами антиколониалистов, контркультурных авторов (Франца Фанона, Вильгельма Райха) и антропологов-африканистов. Существовало мало литературы о черном феминизме или об африканках, которые могли поддержать призыв Тиам к африканскому феминизму. «Такая, как есть» и подобные книги делу не помогли. В произведении Бенуат Гру (1920–2016), белой француженки из богатой семьи, африканская культура показана сомнительным образом: глубоко враждебной к женщинам, сосредоточенной на клиторидэктомии (удалении клитора) и инфибуляции (зашивании влагалища). Такого рода подход подготовил и почву для книги Тиам, на которую во Франции часто ссылались для укрепления представлений об особенном угнетении африканок. Сведения Тиам о многобрачии, клиторидэктомии и принуждении ко вступлению в брак не увязаны со свидетельствами о сопротивлении и альтернативном и космополитическом гендерном порядке, также описанном в книге. Тиам стала объектом критики, например, редактора журнала Amina Айссату Диалло — за наивное изображение женственности африканок, коренящейся в аграрном и религиозном угнетении[171]. Издание же Amina, выходящее в Париже и Дакаре и предназначенное для женщин франкоязычной Африки и африканской диаспоры, напротив, отражало интересы горожанок и образованных африканок и помогало развеять патерналистские мифы о виктимности африканок.

Продолжались острые споры об уместности феминизма в африканском контексте. Правительства некоторых стран поддерживали женские движения. Например, в 1972 году Фронт освобождения Мозамбика (Фрелимо; порт. Frente de Libertação de Moçambique) учредил Организацию мозамбикских женщин. В 1968 году Фрелимо на втором съезде партии осудил многобрачие и обычай брать выкуп за невесту. Придя в 1975 году к власти в Мозамбике, правящая партия объявила, что освобождение женщин, по словам президента Саморы Машела, есть «фундаментальная необходимость революции». В действительности же исповедовавшийся Фрелимо ортодоксальный марксизм и стремление к централизации почти не оставляли женщинам пространства — в рамках «государственного феминизма» — для свободного поиска и самовыражения. Партия стимулировала женщин к овладению азами грамоты и участию в производстве, обеспечивая их письменными принадлежностями и тракторами. Но и они были доступны не всем женщинам. Часто Фрелимо вырабатывал свою политику, не консультируясь с самими женщинами и не принимая во внимание деторождение и домашний труд, также лежавший на их плечах. Как и прежде, трактора водили в основном мужчины, а уровень грамотности среди мозамбикских женщин остается низким (в 2005 году читать и писать не умело около 70 % женщин — против 40 % мужчин)[172].

Ни европейский феминизм разного толка, прибегавший к расовой категоризации, ни его государственные альтернативы не смогли наделить африканские разновидности феминизма ни особой изобретательностью, ни политическим импульсом. В 1980–90-х годах, однако, Ифи Амадиуме, Ойеронке Ойеуме и другие ученые продемонстрировали гендерное разнообразие во многих африканских обществах, указали на существование небинарных форм гендера, переплетающихся с возрастом в Африке в доколониальный и колониальный периоды, и рассмотрели, как обеспечивается доступ к власти женщин и людей с небинарным гендером[173]. Это перекликается с концепциями флюидной и небинарной гендерной идентичности, которые примерно в это же время развивали другие теоретики феминизма, и показывает, что африканский взгляд может быть оригинален и важен. Африканский феминистский форум, продвигающий среди феминисток африканскую культуру и мировоззрение, стал проводить регулярные встречи. Он основан в 2006 году в Гане и объединяет национальные организации наподобие Либерийского феминистского форума. Хартия Африканского феминистского форума гласит:

Мы обращаемся к памяти о тех женщинах, чьи имена вряд ли упомянуты в исторических книгах, и настаиваем: утверждать, будто феминизм привнесен в Африку с Запада, — глубоко оскорбительно. Мы настаиваем на существовании долгой и богатой традиции сопротивления африканок патриархату. Отныне мы, африканские феминистки, заявляем о праве самостоятельно теоретизировать, самостоятельно писать, самостоятельно вырабатывать стратегию и самостоятельно выступать[174].

С этим целиком согласилась бы упомянутая в начале книги анонимная жительница Ганы, за сто двадцать лет до этого издевавшаяся над Just Ass (вместо Justice) властью белых мужчин.

Протест и предметы, «преобразующие мир»

Убедительные слова учредителей Африканского феминистского форума, будучи напечатаны на бумаге, сами становятся материальным объектом. Книги, брошюры и журналы относятся к самым привлекательным и заметным объектам феминизма. (В них находят выражение глубокие чувства, речь о которых пойдет в главе 6.) Одна австралийская феминистка вспоминала о том, как ей писалось в 1970-х годах — когда она ощущала «опьяняющий прилив феминизма» и «над страницей клубились, будто пар, эмоции: возбуждение, восторг, единение, сестринство»[175]. Для феминизма письмо и чтение имели настолько важное значение, что, с точки зрения некоторых ученых, «женское движение словно бы вызвало себя к жизни письмом»[176].

Это ощущение силы письма привело к экспериментам с письменными принадлежностями с феминистской маркировкой. Например, Женская суфражистская партия Нью-Йорка выпустила черно-желтую (своих «геральдических цветов») перьевую ручку с надписью «Право голоса — женщинам». Английский Женский социально-политический союз также изготовил фирменные ручки, прибыль от продажи которых шла на нужды феминисток. Конечно, ручку можно применить много для чего (в том числе для написания антифеминистских сочинений), но особые отношения феминизма с письменным словом делают ручку ярким феминистским объектом.

На протяжении почти двух столетий силу письменного прибора умножали книгопечатание и переплетное дело, а также развивающиеся средства доставки уже напечатанных слов по всей планете. Печатное слово служило главным двигателем феминистских идей и проектов — в виде книг, брошюр на злобу дня, газет, самодельных журналов. Большую долю этой печатной продукции выпускали не обычные издательства. Небольшие феминистские группы выпускали книги и брошюры, когда у них хватало на это средств. «Миникоми» (mini-komi) — неофициальные бюллетени японского движения за освобождение женщин 1970-х годов — и самодельные журналы движения riot grrrl 1990-х годов издавались на небольшие деньги, в условиях крайне ограниченных технических средств и в отсутствие сетей распространения. Феминистскую культуру книгоиздания поощряли и поддерживали некоторые издательства, не называющие себя феминистскими, но в которых женщины — авторы или партнеры — играли видную роль, например Baobab Books в Зимбабве или Le Fennec в Марокко. Иногда феминистское письмо сознательно поощряли, как это делало индийское издательство Kali for Women. Затевая в 1984 году свой проект, Риту Менон и Урваши Буталия пользовались опытом издания в 1978 году индийского (на английском языке) феминистского журнала Manushi. Основатели рассчитывали расширить публикацию в стране феминистской литературы — в противовес преобладанию книг ученых-иностранцев, в том числе из стран глобального Севера, а также ради того, чтобы печатная продукция обходилась индийским читателям подешевле. Одно из популярнейших изданий Kali for Women — «О теле» (Sharir ki Jaankari). Многотысячные тиражи этой книги не попадали в магазины, а продавались (по себестоимости) деревенским женщинам. Первоначальный текст был составлен в Раджастане по итогам деревенских семинаров, посвященных женскому здоровью. Коллектив более чем из ста женщин подготовил и вручную переплел первый вариант книги. Издание (отчасти напоминающее справочник «Наши тела, мы сами») было нацелено на повышение самооценки деревенских женщин и просвещение для противодействия таким явлениям, как изнасилование в браке и внутриутробный отбор по признаку пола. Участникам последующих семинаров, однако, изображения обнаженного тела показались нежелательными, да и деревенские жители указали на то, что в быту обнажаются редко. Активистки из издательства Kali for Women переработали книгу: теперь тело на картинках было закрыто одеждой, но одежду эту можно было приподнять и все рассмотреть. Мужчины-печатники отказались выпускать и это издание, и тогда Kali for Women поручило задачу делийской типографии, где работали исключительно женщины. Они стали переплетать книги вручную, что позволило издать полезную, учитывающую местные особенности, осязаемую феминистскую книгу[177].

Другие феминистские издательства выработали грамотный визуальный стиль, породивший мгновенно узнаваемую книжную эстетику. Virago Press в 1973 году основала в Лондоне австралийка Кармен Каллил, работавшая в контркультурных изданиях Ink и Oz. Каллил с коллегами твердо решили переиздать (в серии «Современная классика») давно не публиковавшиеся женские сочинения. Зеленые корешки переплетов Virago Press стали признаком легко узнаваемого и оригинального стиля. Как заметил один американец, посетивший книжный магазин в Лондоне: «В Virago прекрасно то, что когда входишь, то лицом к лицу встречаешься со всеми вышедшими его изданиями. Море зеленых книг…»[178]

Ранее зеленый цвет использовали женщины из издательства Cuala Press, выпускавшие, по выражению Джеймса Джойса [в «Улиссе»], книги в «обложках телячьей кожи цвета мочи с прозеленью»{8}. Издательство Элизабет и Сьюзен Йейтс, действовавшее с 1902 года в Чёрчтауне, близ Дублина, никогда не объявляло себя феминистским и гораздо чаще публиковало (книги были роскошными, в духе «Искусств и ремесел», и изготовлены вручную) авторов-мужчин, а не женщин. Элизабет и Сьюзен часто оставались в тени своего более известного старшего брата — поэта Уильяма Йейтса. Но, как рассказывает Симона Мюррей, незамужние сестры Йейтс содержали родственников-мужчин и на протяжении четырех десятилетий (пока Ирландия переживала революцию, гражданскую войну и борьбу за независимость от англичан) обучали состоявший только из женщин персонал типографике и печатному делу. Элизабет и Сьюзен Йейтс подчеркивали, что женщинам необходимы экономическая самостоятельность и доступ на рынок труда. Аналогичные аргументы в 1860-х годах приводили новаторы из Victoria Press (глава 3). Именно основательницы Victoria Press при посредстве лондонского Женского типографского общества предложили Элизабет Йейтс обучиться полиграфии[179]. Сеть проектов содействия женскому труду оставила ценное наследие в виде феминистской и вообще женской печатной продукции.

В целом изготовление книг и журналов — это отдельный мир материальной культуры, связанный с рутинными производственными процессами: сочинительством, переплетным делом, манипуляциями с краской и печатным станком. И даже в конце XX веке, когда радио и телевидение (а после и цифровые медиа) как будто вытеснили печать, исключительно важное значение сохраняют осязаемые, бумажные свидетельства феминистской работы. Филиппинская активистка Анна Лия Сарабия отмечала, что, хотя она записала тысячи часов радио- и телепередач, значение имел прежде всего «печатный след — в виде либо ксерокопированных листовок и газет, либо скопированных на мимеографе монографий, пусть с трудом поддающихся прочтению, либо сборников работ, уже несколько раз опубликованных». Сарабия выступила сопродюсером книги «Рассказы о нашей жизни» (Telling Lives) — об опыте филиппинок, представленной на Феминистской международной книжной выставке (1992) в Амстердаме, и продолжила издавать книги[180].

Технические средства последних двух столетий (в том числе карандаш, ручка и ножницы; печатная машина с ручным приводом Albion и наборный шрифт в 14 пунктов, которыми пользовались сестры Йейтс; станки Gestetner и Roneo, позволившие недорого тиражировать бюллетени и брошюры и преобразившие в XX веке процесс распространения феминистских знаний; усложнившиеся приборы наподобие пишущей машинки IBM со сферической шрифтовой головкой; электронная обработка текста и цифровая полиграфия) сыграли ключевую роль в воплощении феминистских идей и оформлении творческой энергии.

Повседневный труд, финансовые операции и торговля феминистскими объектами были для феминисток не менее важны, чем трагический, революционный опыт баррикад, накал страстей и воинственность. В этой главе описывается широкий круг предметов — продаваемых и покупаемых, переделываемых, переиначиваемых, позволявших «прикоснуться» к феминизму. Феминистские движения брали вещи (от пинтового бокала, пользовавшегося у феминисток временным успехом, до морской губки — возможно, не по своей воле сделавшейся «животным-компаньоном») на вооружение, обрабатывали их, раскрашивали, дарили, продавали, хранили и собирали.

Мысль о том, что феминизм можно превратить в товар, оказалась скандальной. Скептики опасались, что это втянет радикальное политическое движение в сферу прибыли и производства. Всеядный бизнес, в самом деле, иногда стремился превратить творческие способности феминисток в один из товаров. Впрочем, зарабатывание денег порой представлялось активисткам полезным (глава 3). Политическим движениям нужны средства, что прекрасно понимали суфражистки начала XX века. Женщины ставили себе на службу книжные магазины, умение редактировать тексты, дизайн и полиграфию — и все это позволяло осуществлять активистскую деятельность иного рода. Историк Джоан Мари Джонсон полагала, что «деньги были действенным средством ускорить перемены в глубоко патриархальном в то время обществе»[181]. Появившиеся на рынке коммерческие женские пространства могли служить трамплином для женщин, которых пугала перспектива визита в группу роста самосознания. А феминистские журналы, значки, ручки, шарфы и плакаты давали женщинам возможность разобраться со своей феминистской идентичностью или в не слишком серьезной форме рассказать о своих убеждениях.

В следующей главе мы займемся феминистской модой. Эту же я закончу настоящим гимном феминистской материальной культуре. Его автор — австралийская феминистка Дени Фуллер — рассказывает о «женской» эмблеме:

Мы делали этот символ из бумаги, жести, ситца, изображали краской, в ход шли древесина, аппликация, стразы, серебро, картон, лен, шерсть, холст, деним, мел, фломастеры, маркеры, фарфор, батик, витраж, тату, волокно, глина, хрусталь, песок, бисер, блестки и жевательная резинка. Мы размахивали им, таскали на себе, рисовали, наносили его по трафарету, ламинировали и вышивали, помещали его на серьгах, подвесках и кольцах. Мы видели в кулаке знак решимости. И соединяли их по два: это обозначало сексуальность и солидарность. Мы в невообразимых количествах изготавливали его на кухнях и задних дворах, оклеивали им фонарные столбы и стены магазинов, рассылали по почте и раздавали на улицах. Мы любили его, а он любил нас[182].

Глава 5. Облик

После масштабного Марша женщин, прошедшего в Вашингтоне и в других городах США в 2017 году, феминисток стало легко опознать по розовой вязаной шапке с двумя углами, напоминающими кошачьи уши (или вульву). Этот головной убор, который сначала на самом марше, а после и по всему миру надели тысячи женщин и небинарных людей, стал визуальным утверждением массового протеста. Изготовление этого головного убора вручную продолжает долгую историю женского рукоделия, а название (pussy hat) оспаривает и дестигматизирует получившее широкую известность во время предвыборной кампании замечание Дональда Трампа насчет «хватания за киску». При этом мода уже давно стала особенно провокационной, вызывающей споры сферой феминистских «вещей». Женское тело физически и символически травмировалось и сковывалось костюмом, смысл которого был в том, чтобы обездвижить его, доставить удовольствие мужчинам, подчеркнуть женские половые признаки или продемонстрировать скромность и непорочность. Начиная с реформы женского костюма и заканчивая нынешними розовыми шапками одежда использовалась как поле феминистского вызова и провокации.

Когда я играла с мальчишками в Брайант-парке, хотя ты говорила, что это грубо и неженственно, — это был феминизм. Когда я снимала вуаль или перчатки всякий раз, когда ты отворачивалась, или когда я два дня просидела в своей комнате, но так и не надела корсет — это был феминизм. Когда я отправлялась в гости ездить верхом или ходить под парусом — это был феминизм. Когда я, несмотря на твои возражения, отправилась в колледж — это был феминизм. Когда я вопреки упрекам в том, что я эгоистка, привыкла к постоянной работе — это был феминизм. Когда я, вопреки возражениям, что я недостаточно эгоистична, родила ребенка, захотев этого, — это был феминизм[183].

Именно так, согласно воспоминаниям американского этнографа и антрополога Элси Клюс Парсонс (1875–1941), она ответила на мучительный вопрос матери о том, что такое феминизм. Среди актов неповиновения Парсонс — наряду с получением образования, обретением значимой работы и репродуктивной свободой — юношеский протест против корсета, перчаток и вуали занимает центральное место. Образ женщины в брюках, женщины, не носящей шляпу или бюстгальтер, давно занял главное место среди визуальных образов феминисток.

Такие фигуры, как французская писательница Жорж Санд (1804–1876), приобрели скандальную известность тем, что носили мужской костюм, полагая это еще и экономически выгодным и практичным. С 1800 года парижанкам приходилось обращаться в полицию за разрешением носить мужскую одежду, и сам запрет делал выбор писательницы провокативным, бунтарским. Жорж Санд отказалась обращаться за полицейским разрешением и за такого рода переодевание подвергалась осмеянию. Виктор Гюго язвительно заметил: «Жорж Санд не может определить, мужчина она или женщина. Я очень уважаю всех своих коллег, но не мне решать, сестра она мне или брат»[184].

Для Элси Парсонс курение сигарет явилось не только вызовом традиции, но и актом потребления с наглядной демонстрацией того, каково это — быть феминисткой и выглядеть как феминистка. Жорж Санд сочетала курение (в ее случае — сигар и кальяна) с бунтом против женского платья. В XX веке Парсонс также сталкивалась с враждебностью. В ее «Дневнике феминистки» (Journal of a Feminist), написанном еще в 1910-х годах, но напечатанном только в 1994-м, описаны ее настойчивые попытки закурить в американских ресторанах, на вокзалах и в вагонах. Во многих случаях Парсонс это запрещали, но она тем не менее выяснила, что ей, белой женщине с высшим образованием, многое позволено.

Собирая на юго-западе США фольклор коренных американцев, Парсонс могла курить и носить брюки. Антропологические наблюдения позволили ей взглянуть на общественные условности как на преходящие и навязанные извне. Она смело распространила это воззрение и на гендер: «Утром я могу, например, почувствовать себя мужчиной; так позвольте мне поступать как он. Днем я могу чувствовать как женщина; позвольте мне поступать как она. В полдень или полночь я могу ощутить себя бесполой, поэтому позвольте мне поступать бесполо». Конечно, «открытие» в XXI веке гендерной изменчивости (gender fluidity) имеет на деле большую историю, даже если термин «трансгендерный человек» появился относительно недавно.

В этой главе мы рассмотрим роль моды и тела в феминистской деятельности. Скандалы в XXI веке по поводу покрывал и буркини, а также навязчивого внимания СМИ к одежде общественных деятелей вроде Хиллари Клинтон напоминают о центральном месте костюма в определении места женщин в обществе. Желание выглядеть иначе таит в себе революционный потенциал. Помимо нарушения правил, связанных с ношением одежды, феминистки обсуждали, для чьего взгляда эта одежда предназначается. В 1970-х годах активистки выделили «мужской взгляд» (male gaze) как главную репрессивную черту искусства, культуры и общественной жизни и разработали собственные практики провокативного зрения. В 1986 году Чандра Талпаде Моханти развила эту концепцию. Ее эссе «Под западным взглядом» (Under Western Eyes) продемонстрировало пример убедительной критики западного феминизма, не сумевшего отреагировать на неравенство, с которым сталкиваются женщины в странах третьего мира[185]. Таким образом, идея облика многообразна и затрагивает некоторые из важнейших элементов феминистского мышления и практик.

Начнем с формирования в конце XIX века образа «новой женщины». Она самостоятельна и решительна, и поиски себя выводят ее за пределы семейной сферы — в сферы рабочего пространства, улицы и законодательного собрания. Хрестоматийный образ женщины с короткими волосами и твердым характером стал известен всему миру, когда женщины — англичанки, японки, китаянки, новозеландки, русские и так далее — принялись осваивать «современный» образ жизни. Имидж «новой женщины» тесно связан с реформой костюма и борьбой с предрассудками относительно того, как распоряжаться своим телом, своими волосами. Мы также рассмотрим, как активистки движения за освобождение женщин в 1970–80-х годах выработали «феминистский образ», смысловая подоплека которого состоит в том, чтобы наряжаться для собственного удовольствия или ради других женщин.

После этого мы обратимся к обычаю ношения покрывал, присущему различным культурам и религиям и вызывающему ожесточенные споры. Я утверждаю, что покрывало (паранджа, хиджаб и так далее) — пусть о его значении спорят — способно как расширить возможности женщин, так и ограничить их. Наконец, мы поразмышляем о тех проблемах, которые породила реформа костюма — укрепив стереотипы о «мужеподобных» феминистках или доктринерках, создав внутренний раскол среди феминисток и допустив дискриминацию по расовому и социальному признакам, иногда возникавшую в связи со становлением «феминистского облика».

Красота, мода и политика

Красивая или модная одежда нередко служила женщинам, стремящимся к власти, инструментом. Феминистки столкнулись с проблемой: следовать ли, ради получения некоторых преимуществ, правилам социума или рисковать, идя наперекор общепринятым представлениям о приемлемом наряде. Например, на Филиппинах опыт испанского (1521–1898) и американского (1898–1946) колониального правления породил сложную для феминисток среду, в которой главное место занимала мода. Призывы предоставить филиппинкам избирательное право звучали с конца XIX века, но большинство женщин, игравших активную роль в общественной жизни, предпочитали мобилизацию в рамках консервативного «клубного движения», которое не придавало большого значения вопросу об избирательном праве. Политическая деятельность «женщин из клубов» не противоречила консервативным представлениям о семейных отношениях и скромности дамских нарядов. «Женщины из клубов» считали полезным для успеха кампаний за сохранение здоровья во время беременности и за сокращение детской смертности выглядеть почтенными сеньорами и одеваться «прилично» и женственно одновременно. В этой связи прославление испанскими колониальными властями материнства как главного аспекта женственности одобряли даже образованные и деятельные женщины, ищущие для себя новые роли.

Несмотря на политический опыт и серьезные намерения филиппинок, успех в обществе часто зависел от внешности. Для филиппинок конкурсы красоты служили важным способом занять видное место в обществе. Многие суфражистки, «женщины из клубов» и журналистки становились королевами карнавала и выступали в роскошных костюмах[186]. Красота служила женщинам мощным средством приобрести известность в обществе.

После смены в 1898 году испанского колониального режима американским зазвучали призывы к модернизации посредством расширения доступа женщин к образованию и, в перспективе, предоставления им избирательного права. Однако правительство США (как и многих других колониальных держав) не могло и помыслить о том, что филиппинки получат право голоса прежде американок. Несмотря на то что уже в конце XIX века некоторые белые жительницы фронтира и территорий на Западе (Вайоминг, Колорадо, Юта и так далее) могли голосовать, а в 1920 году все взрослые американки получили избирательное право, после этой даты законы Джима Кроу ограничили это право для афроамериканцев и коренных американцев обоих полов. Это объясняет, почему борьба филиппинок за избирательное право приобрела организованный характер лишь после 1918 года: тогда американские суфражистки победили во многих штатах и уже были уверены в конечном успехе своей борьбы. Филиппинок требование избирательного права поставило в сложное положение: его часто формулировали в западных понятиях, и филиппинки, таким образом, рисковали, что их обвинят в пособничестве колонизаторам. Националисты на Филиппинах не считали приоритетом предоставление женщинам избирательного права, а некоторые ключевые представители движения прямо этому противились, поскольку отводили женщинам роль матерей и хранительниц очага. Действовать в среде такого рода феминисткам было непросто, и выигрышная внешность оставалась для женщин важнейшим инструментом.

Активисткам пришлось выбирать, что носить, и определить свое отношение к реформе костюма. Филиппинские политики-мужчины сочли выгодным в целом принять западный костюм (как и во многих других колониях), а вот от женщин, играющих заметную роль в общественной жизни, ожидали ношения традиционного или народного костюма. На Филиппинах феминистки упорно сопротивлялись неудобному испанскому колониальному костюму, состоявшему из блузы (camisa), шали (pañuelo) и платья (terno) с непрактичными накрахмаленными рукавами-бабочками. Этот ансамбль, который называли Maria Clara, был травмоопасен, приводил к несчастным случаям во время работы и учебы, не позволял женщинам заниматься спортом, а под дождем, как правило, превращался в месиво. При этом филиппинские феминистки — такие как Пилар Идальго-Лим (1893–1973) и Тринидад Фернандес-Легарда (1899–1998), — даже понимая необходимость дистанцироваться от «западных» коннотаций феминизма, все равно продолжали надевать этот костюм, появляясь на общественных мероприятиях. Они критиковали Maria Clara за ассоциации с домашним затворничеством и покорностью, однако, следуя идеалам «новой женственности», благоразумно избегали излишней «американскости» или скандальности. Этот прагматический выбор ограничивал масштаб ниспровержения феминистками консервативных норм, регламентирующих «естественное» место женщины в мире, зато способствовал смягчению разногласий между колониальным и националистическим вариантами филиппинского феминизма. Избирательное право для женщин стало главной целью феминисток. Они достигли ее в 1937 году: решение на национальном референдуме было принято подавляющим большинством голосов.

Рациональный костюм и модное инакомыслие

Филиппинская тактика — осторожно следовать конвенциям — применялась и в другой среде. В 1849 году в США Амелия Блумер (1818–1894), реформатор костюма и журналистка, инициировала (через год после того, как женщины всего мира с энтузиазмом приняли участие в антимонархической революционной борьбе, а американки собрались в Сенека-Фоллз для обсуждения борьбы за избирательное право) скандальную кампанию. Ради практичности и здоровья женщины, убеждала она, должны отказаться от викторианского платья с узкой талией, длинными юбками и жестким корсетом — и носить просторные брюки под юбкой до колен. Некоторые согласились. Фасоны из журнала Блумер Lily пользовались большим спросом, и в магазинах появились «рациональные» наряды. Некоторые активистки того времени, однако же, полагали вылазки Блумер в мир моды несовместимыми с верностью реформам. Анджелина Гримке (1805–1879), разделявшая приверженность Блумер аболиционизму и борьбе за права женщин, предпочитала «простую» одежду и, ссылаясь на то, что Библия моду не одобряла (так она это понимала), не носила ни рюшей, ни шелковых чулок. «Подруги говорят, что я делаю из себя посмешище», — записала она в дневнике, но осталась убеждена в собственном «высоком и священном призвании»[187]. По мнению других, вызванный нововведениями Блумер колоссальный ажиотаж был просто результатом шумихи в газетах.

Суфражистка и аболиционистка Полина Келлог Райт Дэвис (1813–1876) намеренно одевалась так, чтобы «опровергнуть мнение, будто все женщины, защищающие права женщин, — отвратительные пугала с бородами и усами». Когда в 1850-х годах она стала участвовать в съездах, посвященных правам женщин, ее изображали уродливой. Келлог Райт Дэвис отмечала, что аудитория ожидала увидеть «грубую, мужеподобную, самоуверенную, сварливую персону с грязным домом, заброшенной семьей и мужем-подкаблучником» — и удивилась, когда на сцене появилась «приличная, изящная женщина с приятными манерами и тихим голосом»[188].

И все же призывы Блумер к переменам во имя здоровья и гигиены нашли свою благодарную аудиторию — особенно после того, когда повсеместно распространившиеся феминистские идеи вошли в диалог с иными традициями, касающимися костюма. В 1902 году японская журналистка Мотоко Хани (1873–1957) напечатала две статьи в «Женском вестнике» (Fujin shinpō), издании японского отделения Женского христианского союза трезвости. В отношении женской одежды Мотоко сосредоточилась на гигиене. Она пропагандировала «реформированный» костюм, объединяющий кимоно с элементами западной одежды и дающий женщинам больше свободы действий. В «Женском вестнике» правили бал активистки из Европы и Северной Америки, пропагандировавшие моральную чистоту и моральный авторитет женщин. Помимо борьбы за трезвость, они выдвинули на передний план задачу участия женщин в социальной работе, а еще они добивались контроля над проституцией и создания условий для ее недопущения. Это вполне соответствовало миссии японского правительства периода Мэйдзи, намеревавшегося «модернизировать» страну и делавшего акцент на современном, профессионализированном материнстве. Журнал активно пропагандировал удобные альтернативы сковывающему движения, неудобному кимоно с поясом-оби. Однако женщины могли участвовать в реформах Мэйдзи лишь до определенного предела. В год рождения Мотоко государство запретило японкам коротко стричься, и с тех пор женщины разрывались между желанием следовать новой моде и необходимостью следовать японским традициям.

Интерес к новой одежде пробудился во всем мире. Реформаторы костюма утверждали, что женщинам больше не нужно носить длинные объемные юбки, накрахмаленные воротники, перчатки и шляпки. Вместо этого предлагались бриджи, носки с разделенными пальцами, юбка-брюки или юбка до щиколоток. В Новой Зеландии женщины получили избирательное право в 1893 году. В следующем году они создали Новозеландскую ассоциацию рационального костюма, которая потребовала избавить женщин от корсета, мешавшего двигаться и дышать. Конечно, представительницы рабочего класса пользовались вещами наподобие корсета не столь широко, как представительницы буржуазии и знати, так что новый костюм пропагандировали в основном богатые или влиятельные женщины, которые могли позволить себе выглядеть нереспектабельно.

В Новой Зеландии новые веяния охватили и общину маори. Представительницы элиты также временами надевали рациональный костюм. Одни усматривали в этих мерах просто стремление защитить свое здоровье, другие же связывали их с более широкими притязаниями женщин на свободу передвижения, возможность ездить на велосипеде и заниматься спортом. Новозеландское отделение «Женского вестника» рациональный костюм одобрило, но некоторые особенно вызывающие брючные ансамбли, избранные самыми раскованными женщинами, вошли в противоречие с приверженностью журнала скромности и чистоте.

В конце XIX — начале XX века реформаторы костюма приняли живейшее участие в формировании глобального образа «новой женщины» — мощного символа перемен в обществе и нарушения гендерного порядка. На газетных карикатурах «новые женщины» неизменно представали старомодно выглядевшими велосипедистками в блумеровском костюме. Но к 1920-х годам «феминистский облик» получил широкое распространение в массовой культуре. Если прежде над твидовыми бриджами и отсутствием на «новых женщинах» корсета смеялись, то к 1920-м годам женщины гораздо чаще стали носить укороченные юбки, не столь затейливое белье, они коротко остригали волосы и наслаждались доставшейся им таким образом свободой движений. «Новые женщины» межвоенного периода выражали свою индивидуальность посредством не только привычных для феминизма форм деятельности (вступая в политические объединения и так далее), но и приобщаясь к массовой культуре, которая сравнительно легко преодолевала государственные границы: к кино, радио, новым танцам и журналам. Например, японские «новые женщины» и «современные девушки» соединяли саморазвитие (через расширение доступа к образованию) с необычным и очень индивидуализированным новым стилем. Шляпка клош, цельнокроеное платье и пудра стали ассоциироваться с западной культурой потребления[189]. В других странах сложились более замысловатые варианты «современной женственности», которые с помощью моды заявили о своих притязаниях на свободы и политическое представительство. Историк Дороти Ко рассказывает о том, как в 1920-х годах женщины Шанхая усвоили западную моду: обувь с высокими каблуками там носили с ципао — тесными платьями с высоким воротником. Некоторые китаянки в первые годы республики придумывали обувь, способную сделать привлекательной изуродованную бинтованием стопу[190]. «Новых женщин» воображали на улице, в магазинах, работающими — и так добившимися самостоятельности.

Феномены «новой женщины» и «современной девушки» породили важные вопросы: в какой степени новые веяния можно связать с феминизмами. Конечно, не у всех женщин в межвоенный период короткая стрижка была заявлением политического характера, и кое-кто из феминисток критиковал ассоциировавшиеся с новой модой гедонизм и самовлюбленность. Тем не менее считать феминистку «синим чулком» — женщиной дурно одетой и сексуально неудовлетворенной — значит игнорировать масштабные эксперименты с одеждой и самопрезентацией, сопровождавшие эмансипацию женщин по всему миру.

Костюм и сам по себе может служить политическим инструментом. Суфражистки, вкладывавшие в цвета и фасоны политический смысл, прибегали (по выражению историка Кэрол Мэттингли) к «риторике одежды». Кроме того, иногда выбор одежды обуславливался ее практичностью: платья с подкладкой и жесткие шляпы защищали от полицейских и их добровольных помощников. Шляпные булавки и веера могли послужить средствами защиты, а в обуви на низких каблуках было удобно убегать. Английские суфражистки быстро научились сбивать с толку своих обвинителей: арестованные женщины менялись одеждой, чтобы показания (а они сильно зависели от описания внешнего вида) полицейских в суде не совпали. А предоставляемые модной одеждой классовые преимущества иногда защищали от ареста: они позволяли активисткам без каких-либо последствий посещать места проведения акций — ведь полицейские опасались применять силу по отношению к женщинам из средних и высших слоев общества. Суфражистки стремились сохранять представительность, используя в одежде «элегантность и аккуратность» и придавая традиционной женственности политическое звучание[191].

Как выглядит свободная женщина

Много десятилетий спустя некоторые приемы активисток начала XX века снова пошли в ход. Турецкая феминистка Гюль Озъегин вспоминала, как в 1980-х годах в Анкаре вместе с другими активистками она раздавала булавки для лацкана с большими фиолетовыми бусинами. Шляпные булавки и веера предназначались для мужчин, распускавших руки в общественном транспорте. Прочно вошедшая в женский арсенал булавка для лацкана стала для турчанок полезным и полным особенного смысла знаком непокорности[192]. Этот цветовой сигнал участия в женском движении также может способствовать различению феминисток и развитию чувства солидарности.

Впрочем, многие феминистки конца XX века относились к приемам и решениям предшественниц скептически. Одной из сфер разногласий была как раз манера одеваться. Суфражистки начала столетия, методично следовавшие традиционным нормам женственности и нередко носившие буржуазные или народные костюмы, похоже, не имели желания оспаривать полномочия мужчин, которые навязывали женщинам неудобные фасоны и физические ограничения. Повседневная «подрывная деятельность» активисток движения за реформу костюма середины XIX века ближе по духу к решительному отказу сторонниц освобождения женщин от всего традиционно женственного.

Мария-Тереза Макгиверн, феминистка из Белфаста, вспоминает, что в 1970-х годах

мы не носили макияж… Патриархат заставлял нас наносить макияж. И не носили высокие каблуки. Носили хорошую практичную обувь, всегда с плоской подошвой, но никаких высоких каблуков… Мы не носили облегающее. Носили удобную одежду и одевались не для мужчин.

Макгиверн с самого начала подчеркивает, что все это не означало желания выглядеть по-мужски: «Мы были стильными, поскольку в некотором смысле были женщинами, и серьги становились все более и более затейливыми… Волосы все больше стояли торчком и были выкрашены в красный»[193]. Свойственное панку в 1970-х годах стремление к самостоятельному изготовлению вещей («сделай сам») вполне устраивало женское движение: его легко можно было связать с возрождением традиционных женских занятий вроде вязания и петчворка.

Макгиверн вспоминала, как женщины носили «куртки из довольно яркой ткани, часто из лоскутов… То были славные куртки, но, опять-таки, очень свободного кроя. Не приталенные, ничего такого». Эти куртки отражали визуальную эстетику маоистского Китая, намекая на значение социалистических традиций для движения за освобождение женщин. Мао Цзэдун написал в 1961 году:

У дочерей Китая высокие устремления.

Они любят свою форму, а не шелка и атлас[194].

Заимствованная из Китая — несколько скорректированная по фасону — хлопчатобумажная куртка стала для жительниц Белфаста феминистским предметом одежды, символом отказа выставлять свое тело на мужской суд.

Активистки движения за освобождение женщин смешивали стили, например надевая грубые ботинки и платья: получившийся ансамбль выглядел провокационно. На одежду наносились лозунги. На футболках американской профеминистской группы Дартмутского колледжа в конце 1970-х годов красовался призыв BTMFD (burn the motherfucker down, «сжечь сукиного сына»). Сью Кац из бостонской лесбийской пролетарской группы Stick-It-In-The-Wall-Motherfucker Collective вспоминала, как носила кожаную одежду и мечтала наделить подрывным потенциалом мини-юбку из ПВХ[195]. Многие активистки движения за освобождение женщин сочли новые варианты костюма эффективным средством для бунта в повседневной жизни. Некоторые приняли гендерный нонконформизм кросс-дрессинга, культивирование растительности на теле и бинтование груди. Женщины признавались, что они очень рады не следовать традиционной или установленной мужчинами моде и желают одеваться так, как нравится им самим или другим женщинам.

Элисон Бартлетт из Австралии вспоминала: «Было большим облегчением снять лифчик. Это было чувственно, не стесняло в практическом отношении… и экономило деньги». Участница знаменитого марша под лозунгом «Вернем себе ночь» в австралийском Брисбене вспоминала спонтанное и гордое избавление от рубашек и футболок:

По мере того как стал действовать эффект от ощущения причастности к большому коллективу, другие тоже решили раздеться до пояса и гордо прошли по городским улицам и мосту [Виктории]. Старые и молодые, толстые и тощие, груди колыхались и подпрыгивали, торчали и выглядывали, лениво висели и задорно мотались… Полицейские в своих защитных костюмах и с оружием выглядели уязвимее — как если бы сами нуждались в защите от выпущенных на свободу прямо на улице обнаженных грудей.

С точки зрения этой женщины, их поступок оказался «шикарным, бунтарским и, в общем-то, чувственным». На этом фоне тяжелая экипировка полицейских выглядела нелепо[196]. «Феминистский облик», таким образом, представлял собой не только новый гардероб, но и размышления о телесности, и выход в физическое или общественное пространство.

В 1980-х годах в женском лагере мира рядом с базой Гринхэм-Коммон англичанки выработали особый стиль — «яркий, практичный и изобретательный: коротко остриженные волосы, перехваченные цветными лентами, и многослойная свободная одежда, в том числе цветные шарфы, сапоги и плащи». Временами, чтобы обойти режимные меры, активистки отходили от феминистской эстетики. Надев обычные платья и юбки, две женщины из [лагеря] Гринхэм проникли на базу и с удовольствием смотрели телевизор в комнате для семей военных. Поскольку они сняли ленты и длинные свитера, в них не признали активисток, пока они через главные ворота не отправились в лагерь[197].

Женщины, оказавшиеся у власти, столь же расчетливо подходили к тому, что они носят. Англичанка Валери Уайз, политик местного уровня, в 1980-х годах добившаяся миллионных ассигнований женским группам, отказалась от рабочего комбинезона, заменив его на обычный костюм с юбкой. В момент, когда сторонницы движения за освобождение женщин отвергали условности моды, избавлялись от бюстгальтеров и отказывались сбривать волосы на теле, Уайз сочла «очень рискованным» решение просто коротко постричься. При этом она прекрасно понимала, что общепринятый костюм придает ей больший политический вес: «Я хотела, чтобы люди слушали то, что я говорю, и не желала тратить часы на то, чтобы выбирать себе наряд… Я не хотела, чтобы моя одежда отвлекала их. Я не была похожа на пинап-герл»[198]. Сара Дауз, в 1970-х годах возглавлявшая Управление по делам женщин в австралийской гражданской администрации, также рассказывала, что не надевала «ничего слишком яркого, но ничего и слишком модного». После назначения на должность она сменила джинсовые брюки на длинную джинсовую юбку. Правда, в 1980-х годах Дауз отметила, что для «фемократов», теперь носивших деловой костюм (power suit) с подложенными плечами, коды изменились: «Жакет теперь нередко красный. Этот цвет во многих культурах ассоциируется с властью, а также с сексуальностью. Не менее важно… возвращение [высокого] каблука с его сложным, противоречивым сочетанием властности и сексуальности»[199].

Культивирование «феминистского облика» было доступным способом образовать новое сообщество. Феминисткам из Белфаста узнаваемый костюм давал ощущение причастности: Макгиверн отметила значение комбинезона, но подчеркнула, что раздобыть его в Белфасте в 1970-х годах было непросто. Посетив в конце 1970-х годов Нью-Йорк, она купила для женщин из своего коллектива одинаковые комбинезоны. Единообразие костюма соответствовало приверженности группы принципам независимости и совместного распоряжения ресурсами.

Контроль и критика костюма

Политика в отношении «облика эмансипированной женщины» заключалась не только в том, чтобы доставить удовольствие себе. В некоторых случаях она предполагала критику других женщин. Горящие желанием бороться с сексуальной объективацией, активистки движения за освобождение женщин избрали своей мишенью конкурсы красоты по всему миру (то есть именно тот институт, которым филиппинки пользовались как политическим трамплином). Много шума наделали акции феминисток на крупных соревнованиях, например на конкурсе «Мисс Америка». В 1968 году феминистская группа New York Radical Women пикетировала конкурс и устраивала театрализованные акции — кроме прочего, овечье шествие в знак протеста против того, что моделей «оценивают, как скот на ярмарке». Они отказывались разговаривать с репортерами-мужчинами, так что редакторы вынуждены были поручать освещение акций женщинам, томившимся в своих гетто «дамских» рубрик. В историю вошла установленная протестующими «урна свободы» — для бюстгальтеров, накладных ресниц и журналов вроде Playboy и Ladies Home Journal (вопреки распространенному мифу, все это не сжигалось)[200]. Движение распространилось на Англию (здесь в 1970 году на конкурсе «Мисс Мира» в ход пошли мучные бомбы и футбольные трещотки[201]), Новую Зеландию, где активистки в 1971 году вырубили электричество в здании, где проходило шоу «Мисс Новая Зеландия», и Перу, где группа ALIMUPER (Acción para la Liberación de la Mujer Peruana) протестовала против проведения в Лиме в 1973 году конкурса «Мисс Перу». Женщины действовали и на местном уровне. В 1975 году в Шотландии студентка Абердинского университета Сэнди Уайлз подала вместе с другими участницами женской группы заявку на участие в университетском конкурсе красоты. Это стало их первым политическим выступлением:

И мы заполнили бланки. Вряд ли они по-настоящему понимали, что их ждет, потому что мы все явились большой группой и на многих были комбинезоны, тогда такое не носили, и не было косметики… И тамошние распорядители засуетились: «Нет-нет, вам туда нельзя, нужно входить по одному». А мы сказали: «Ну уж нет, мы войдем все вместе»[202].

Вопреки сопротивлению нефеминисток на конкурсе («по-настоящему оскорбительному», по словам Уайлз), группе удалось выступить (местная газета напечатала репортаж об этом). В дальнейшем Сэнди Уайлз активно участвовала в борьбе за право на аборт и выступила в Абердине под лозунгом «Вернем себе ночь». Однако эти знаменитые акции можно рассматривать и как направленные против женщин-конкурсанток, которые якобы вредят идеям единства всех женщин. Многие девушки из рабочих семей видели в победе на конкурсе способ обрести самоуважение и получить призовые деньги или социальный статус. В британском темнокожем сообществе есть давняя традиция конкурсов красоты — их организовывала активистка Клодия Джонс, из Вест-Индии, в рамках карнавалов в лондонском районе Ноттинг-Хилл. Сторонницы освобождения женщин, как правило, не считались с этими расовыми и классовыми факторами. Их выступления также способствовали закреплению в коллективном сознании образа феминистки как женщины, отвергающей (гетеросексуальный) эротизм и удовольствие и стремящейся контролировать тела других женщин исходя из собственных стандартов приемлемого поведения. В итоге феминистки обзавелись репутацией порицателей и ригористов, которая стала препятствием для расширения их аудитории. Обязательные комбинезоны или «китайские», в стиле френча Мао, куртки могут стать стесняющим дресс-кодом, который мешает разнообразить формы сближения и солидарности по-разному одевающихся женщин.

Одежда, бунт и классовая напряженность

Классовая природа костюма издавна была источником напряженности и борьбы за власть в женском движении. Стратегии гиперконвенциональности, применяемые суфражистками Эдвардианской эпохи, оказались недоступны тем активисткам, кому ограниченность в средствах не позволяла приобретать изысканные шляпы и платья. Из-за того что женщины из рабочей среды были лишены возможности участвовать в манифестациях, для которых требовалась модная одежда, на многих из самых громких акций Женского социально-политического союза тон задавали представительницы буржуазии и аристократии. Но и женщины из рабочей среды находили способы поучаствовать в парадах, иногда надевая характерную для своего ремесла одежду, например платок и башмаки ткачих (так иногда наряжалась предводительница суфражисток Энни Кенни) или форму акушерок и медсестер. При этом пролетарский костюм носили в том числе для конспирации или ради удовольствия. В 1909 году хорошо образованная и со связями суфражистка Барбара Айртон-Гулд (1886–1950) выбрала для Женской выставки костюм рыбачки, изображая Грейс Дарлинг — дочь смотрителя маяка, героически спасавшую утопавших. Нередко возникает ощущение, что представительницам буржуазии и аристократкам просто нравилось пролетарское платье. Леди Констанс Литтон (1869–1923), однако, представлялась женщиной из рабочей среды Джейн Уортон по более серьезной причине. После ареста в 1909 году Литтон, к ее разочарованию, не отправили за решетку: она подозревала, что все дело в ее высоком общественном положении. Тюремная администрация утверждала, что причина — ее больное сердце.

В 1910 году, когда Литтон в образе далекой от какой-либо элегантности Джейн Уортон арестовали, на ней была

твидовая шляпа, длинное пальто из зеленого сукна, которое я приобрела за 8 шиллингов 6 пенсов, шерстяной шарф, шерстяные перчатки, шейный платок из белого шелка, пенсне, кошелек, вязаная сумка для кое-каких моих бумаг[203].

В этом костюме Литтон приговорили к каторжным работам и восемь раз без врачебного осмотра принудительно подвергли кормлению. Ее заболевание, однако, было настоящим, и у Литтон случился сердечный приступ, от которого она до конца так и не оправилась. Суфражистки понимали и демонстрировали способность костюма поддерживать классовое неравенство в эдвардианском обществе. Но движение за предоставление женщинам избирательного права продолжало разными способами уклоняться от борьбы с условностями в сфере моды. Следующие поколения проявили в этом отношении гораздо больше решительности, однако классовые барьеры по-прежнему оставались важнейшим фактором для определения, что следует носить феминисткам.

В конце XX века, когда сторонницы освобождения женщин и лесбийские группы выработали собственные дресс-коды, для женщин, принадлежащих к разным социальным классам, культура одежды подразумевала весьма разные значения. Австралийская феминистка Лекки Хопкинс вспоминала, как носила комбинезоны — синие и хаки, которые для нее имели тесную символическую связь с телесной автономией: «Мы апроприировали одеяние рабочего, показав, что наше тело — это наше тело и должно использоваться для нашего собственного удовольствия, что оно не для продажи, оно не добыча»[204]. Впрочем, это, возможно, не так уж и отлично от неделикатного выбора одежды привилегированными суфражистками начала века. Сама разница в социальном происхождении вела к разнице восприятия классовой политики «феминистского облика»: для некоторых женщин она оказывалась некомфортной и неприятной. Нэт Харт, активистка североамериканского движения феминистской книготорговли, отметила: «Не у всех есть экономические возможности сказать „нет“ при столкновении с навязываемыми гендеризированными дресс-кодами». Харт полагает, что попытки феминисток одеваться «по-другому», в джинсы и рубашки (denims and flannels), приводят лишь к тому, что «женщины из среднего и высшего класса одеваются так, как женщины из рабочей среды и бедные женщины одевались всегда»[205]. Для Сью Кац из Бостона эксперименты с общим владением одеждой представляли собой проблему. Кац, выросшая в бедной семье, отмечала, что у женщин из рабочей среды и темнокожих женщин отношение к одежде может быть особенным, в результате чего совместное пользование ею оказывается проблемой:

Многих белых и темнокожих детей из рабочего класса строго наставляли быть чистыми, опрятными и отутюженными, а не дорого одетыми, модными и балованными. У некоторых из нас были ценные предметы одежды, на которые мы накопили или на которые сильно потратились, и ими не слишком-то хотелось делиться… Мне никогда не хотелось делиться вещами. В детстве почти вся одежда доставалась мне от старших… У тех, кто все детство получал хорошие новые шмотки, конечно, не такое отношение к одежде. Они относились к вещам без особой серьезности — зная, что мамочка с папочкой купят еще. Для них горы посередине комнаты были чем-то вроде мешков на ярмарке, из которых вытягивают вещи наугад[206].

На эти противоречия указывала и Фрэнсис Бил в брошюре «Двойная ноша» (Double Jeopardy, 1969). Она знала, что феминистская оппозиция женской моде имеет долгую историю, и указывала на то, что модницы «проводят досуг прихорашиваясь и красуясь, зацикливаясь на показном потреблении и ограничивая жизненные функции одной только половой ролью». При этом в жизни темнокожих женщин Бил отражение этого идеала не находила:

Думать, будто темнокожие женщины только заботятся о доме и детях, подобно белым из среднего класса, — пустые мечтания. Большинству темнокожих женщин приходится работать, чтобы помогать по дому, кормить и одевать семью. Темнокожие женщины составляют значительную долю работающих темнокожих, и это верно и на примере самой бедной семьи темнокожих, и в случае семьи из так называемого среднего класса. Темнокожим женщинам никогда не была по карману такая лицемерная роскошь.

Наблюдения Бил отражали расовое неравноправие в прошлом. Соджорнер Трут, бывшая рабыня и аболиционистка, в 1870 году жаловалась, что участницы съезда суфражисток разрядились в такие роскошные одежды, что их просто невозможно было принимать всерьез: «Это что ж вы за реформаторы такие — с гусиными крылышками на голове, будто вот-вот взлетите? Это, получается, вы так вырядились, чтоб о реформе и правах женщин поразглагольствовать?»[207] Однако белые суфражистки не желали терпеть критику бывшей рабыни. В суфражистском Woman’s Journal Трут, нередко носившая простое квакерское платье, подвергалась нападкам за свой костюм.

Феминистки разделились по вопросу о том, что такое мода: явление вредное и патриархальное или принадлежащее к сфере удовольствия и самовыражения. Этот спор растянулся на долгие десятилетия. Костюм выступал тем культурным пространством, которое многие женщины из рабочей среды и темнокожие женщины предпочитали не политизировать. Нэт Харт утверждала, что

женщинам [должны быть позволены] самоидентификация и самоопределение своих собственных тел. Но мы должны учитывать, что первыми этой привилегией воспользуются те, кто ближе всего знаком с привилегиями[208].

Мужчины в юбках

Женскому костюму доводилось оказываться объектом тщательного контроля и политической дискуссии, испытывать на себе давление со стороны рынка. Однако мужские дресс-коды подвергались критике феминисток. Элизабет Кейди-Стэнтон, выступая в 1848 году в Сенека-Фоллз, на первом конгрессе, посвященном правам женщин, осознавала, что стереотипный образ женщины в брюках будет использован для того, чтобы высмеять ее. Кейди-Стэнтон поддержала кампанию за то, чтобы носить удобный костюм без корсета, но ей были не по душе чересчур «мужские» фасоны: «Что касается их костюма, то джентльмены могут не опасаться того, что мы станем подражать ему, ведь мы полагаем его нарушающим все законы красоты, вкуса и благородства». Она отстаивала «широкий и свободный» рациональный костюм и не могла удержаться от того, чтобы подпустить шпильку авторитетам-мужчинам:

Все епископы, священники, судьи, барристеры и лорд-мэры первейшей нации земного шара, как и папа римский, исполняя свои высокие обязанности, облачаются в широкие и свободные мантии, таким образом негласно признавая, что обычный мужской костюм не является ни внушительным, ни представительным[209].

То же обвинение повторила Вирджиния Вулф. Ее так забавляла напыщенность мужчин из английского высшего общества, что в своих «Трех гинеях» (Three Guinea, 1938) она поместила фотографии судей и священников в париках, мантиях и мехах:

Прежде всего, ваша одежда заставляет нас раскрыть рот от удивления. Сколь обильно, роскошно, богато изукрашено оно — облачение, используемое образованным мужчиной для отправления официальных обязанностей! Теперь вы одеты в фиолетовое, и на груди вашей болтается распятие с драгоценными камнями. Теперь ваши плечи укрыты кружевами, а теперь — горностаями…[210]

Вулф связывала эволюцию мужского костюма со стремлением воевать, а в мундире видела лучший пример того, как мужская одежда выступает опасным инструментом насилия, иерархии и общественного статуса. Пользуясь столь характерной для ее времени расистской оптикой, разделяющей цивилизацию и варварство, Вулф заявляет:

Демонстрировать достоинство любого рода, интеллектуальное либо этическое, посредством ношения кусочков металла или лент, цветных шапок или мантий — это варварство, заслуживающее той насмешки, которой мы одаряем обряды дикарей[211].

Не все мужчины, однако, стремились соблюдать традиционные маскулинные дресс-коды. Некоторые пытались разнообразить допустимую для мужчины одежду или намеренно попирали общественные нормы. Поэт и радикал Эдвард Карпентер (1844–1929), считавший себя персоной третьего пола и называвший мужскую обувь «кожаными гробами», носил им же самим сшитые (по образцу присланных из Индии) сандалии. Карпентер, в начале XX века считавшийся за свои необычные вкусы в одежде сумасбродом, шил сандалии и для друзей-радикалов. Проект избавления от мужского костюма приобрел большой размах только в конце XX века, когда традиционные представления о моде поставили под сомнение, помимо прочих, хиппи, битники, панки, глэм-рокеры и сторонницы движения за освобождение женщин. Для некоторых мужчин это началось с фронды, выражавшейся в том, что они носили феминистские и антисексистские значки с лозунгами вроде «Еще один мужик» или «Воздержание подрывает все основы». Другие пошли дальше. В 1980-х годах валлийский антисексист Пит Сикс появлялся в мужских группах в черном плаще, красных сабо и, по его выражению, «разукрашенных штанах». Он пребывал под влиянием панк-культуры и пытался создать альтернативную антисексистскую мужскую моду: сам вязал себе красно-розовые свитера, выбривал голову с боков и носил плотно затянутый «конский хвост»[212]. На аудиторию это производило впечатление далеко не всегда. Так, автор газеты The Guardian с сарказмом отмечал:

«Новый мужчина» расстался с традиционным стереотипом и моментально обнаружил для себя другой. В брюках с защипами, мешковатых рубашках, «вьетнамках» он, надрываясь от скромности, несет тягчайшее бремя. Всерьез его никто не воспринимает[213].

Тем не менее The Guardian совместно с фирмой Aramis Menswear провела фотоконкурс «Новый мужчина 1985 года». Победу присудили Джону Колвину за дизайн мужских платьев, которые тот носил в 1980-х годах, будучи членом бристольских антисексистских мужских групп[214].

Классовая и расовая иерархии затрудняли усилия феминисток, пытавшихся реформировать моду. Расовая и этническая принадлежность для мужчин-антисексистов также оказалась подобной минному полю. Колвина, танцора, вдохновило ощущение органичности, которое он приметил у жителей Африки и темнокожих из стран Карибского бассейна. Впоследствии в интервью он говорил:

Думаю, многие из нас не станут спорить со стереотипом, согласно которому если мы по происхождению вест-индцы или темнокожие африканцы, то лучше знакомы со своим телом и движения наши более плавные, чем у большинства мужчин с западными культурными корнями. Но я еще не видел, чтобы это ощущение телесной пластичности тела демонстрировалось или использовалось в индустрии моды.

Осторожное «мы» Колвина и упоминание хорошо знающих свое тело небелых мужчин оказались неудачным примером, подчеркнувшим, что темнокожих и людей из Азии в британском антисексистском движении было очень мало — и не по их вине. На практике реформировать мужской костюм оказалось нелегко.

Колвина удивил масштаб сексуальных домогательств со стороны мужчин. Он вспоминал, как другие мужчины, видя его в юбке, распускали руки. Для мужчины в юбке

одеваться так на улице… рискованно. Это всякий раз акт политический. Нужно чувствовать себя уверенно, сохранять самообладание. Вас домогаются, над вами издеваются… Меня никогда не домогалась женщина, но домогались мужчины[215].

Некоторые мужчины-антисексисты из-за связи с женским движением экспериментировали с андрогинностью и трансвестизмом. Другие носили юбки, платья и бюстгальтеры, желая продемонстрировать свою квирность. А некоторые ощущали, что и вовсе принадлежат к другому гендеру. Усилия этих групп, пытавшихся отказаться от мужского костюма, наглядно показали, сколь трудно представителям обоих полов заявить о себе способами, идущими вразрез с гендерными нормами. Мужчины, носящие женскую одежду или «альтернативные» мужские фасоны, нередко подвергали себя опасности. Но они редко признавали, что женщины и люди с небинарным гендером ежедневно страдают от домогательств, усугубленных позицией государства: оно отказывалось привлекать преступников к ответственности за изнасилование, оскорбления или угрозы в тех случаях, если женщина была одета «провокативно», то есть носила короткую юбку.

Хиджаб

Нередко костюм намеренно устроен таким образом, чтобы избавить женщин от домогательств на улице и рабочем месте, — посредством приспособлений, скрывающих лицо, голову или все тело. Эти стратегии самозащиты обладают феминистским потенциалом, хотя их часто считают лишь формой угнетения. Франко-перуанская писательница Флора Тристан, посетившая в 1833–1834 годах Перу, наблюдала в Лиме женщин, которые носили сайю (saya) и манто (manto). Манто — черная накидка — закрывало верхнюю часть тела, а сайя скрывала голову, рот и один глаз. Этот ансамбль Тристан назвала «одновременно дешевым, очень изящным, удобным и всегда готовым к носке, не требующим ни малейшего ухода».

Тристан подчеркивала, что этот костюм давал женщинам разного рода преимущества и анонимность:

Женщина в Лиме, каким бы ни было ее положение в обществе, всегда предоставлена самой себе. Ее никто и ничто не стесняет. В юности она избавилась от власти родителей посредством свободы, которую дает ей ее наряд. Выходя замуж, она не берет фамилию мужа, а сохраняет собственную и всегда остается себе хозяйкой.

Перуанки, по словам Тристан, свободно передвигались по улицам Лимы, разговаривали и флиртовали с мужчинами:

Эти дамы самостоятельно посещают театр, корриду, общественные собрания, балы, эспланады, ходят на прогулки, в церковь, они делают визиты, их видно повсюду. Если они встречают тех, с кем хотят переброситься словом, они говорят с ними, а после прощаются и остаются в толпе свободными и независимыми — гораздо в большей степени, нежели мужчины, чьи лица не покрыты.

Несмотря на это, Тристан придерживалась иерархического взгляда на цивилизацию и отдавала Европе первенство над всем миром. Она считала перуанок «стоящими ниже, чем европейские женщины, в морально-нравственном отношении»: «Ступень цивилизованности, которую занимают эти люди, все еще далека от нашей, европейской. В Перу нет образовательного учреждения для обоих полов…» Тристан видела в свободе жительниц Лимы своего рода моральную незрелость. Кроме того, она — вероятно, наивно — полагала, что свободу можно получить, просто пользуясь покрывалом. Перуанское законодательство не признавало женщин правоспособными, а в социуме доминировали консервативные институты и крупные землевладельцы. В такой среде, судя по требованиям перуанских феминисток в начале XX века, женщина еще не свободна. Так, в 1924 году перуанка Мария Хесус Альварадо Ривера (1878–1971) за агитацию в защиту прав женщин попала в тюрьму, а отбыв срок заключения, была вынуждена покинуть страну. Тем не менее наблюдения Тристан представляют интерес из-за глубоких противоречий, издавна характерных для практики ношения покрывал (в ней часто усматривают инструмент патриархата). Подобные споры особенно часто вызывали предписания ислама. Тристан видела сходство перуанских обычаев с ношением покрывал во многих мусульманских странах. Она пришла к выводу, что в Перу покрывало «носят все женщины, вне зависимости от их положения; его уважают, оно часть обычаев страны, как и покрывала мусульманок на Востоке»[216].

Замечания Тристан напоминают суждения английской аристократки, путешественницы и писательницы Мэри Уортли-Монтегю (1689–1762). Леди Мэри, будучи супругой английского посла в Османской империи, с близкой дистанции наблюдала за жизнью турчанок. Она стремилась развеять циркулировавшие в Европе мифы о низком социальном положении мусульманок и среди прочего выдумку, будто ислам не признает наличия у женщин души. Леди Мэри, опираясь на свидетельства мусульманок и собственный опыт, также оправдывала использование покрывал. Как и Тристан, она считала покрывало желанным предметом одеяния, который позволяет женщинам сохранять анонимность[217]. Позднее активисты также указывали на эмансипаторный потенциал ближневосточной моды. Амелия Блумер, рекламируя брюки своих фасонов, заявляла, что они «мусульманские» по духу. В 1851 году сан-францисская газета так описала американскую последовательницу Блумер: «Великолепно одетая, в юбке черного атласа, очень короткой, и струящихся красных атласных же брюках, замечательном желтом креповом платке и шелковом тюрбане a la Turque»[218].

Несмотря на эти одобрительные отзывы о мусульманском костюме, немусульманки часто отзывались о жизни мусульманок как о несвободной. В XIX–XX веках многие на Западе считали гарем и покрывало поводом для феминистского (светского) «спасения». Сами мусульманки в одних случаях отзываются о традиционном костюме критически, а в других видят в нем источник свободы. Противоречивая политика ношения покрывал в Египте и других мусульманских странах демонстрирует, почему уже много десятилетий их использование вызывает споры.

Ношение покрывал, национализм и колониальный взгляд

Обсуждение египтянками «женского вопроса» в Розетте в 1799 году указывает на долгую историю дискуссии в этой стране о гендере. Главную роль в этом нередко играли богатые и знатные женщины. В XIX — начале XX века в Египте процветали женские литературные и светские салоны. В гостиных Зайнаб Назлы-Ханум (1853–1913) и ливанской писательницы Маи Зиаде (1886–1941) женщины и мужчины лицом к лицу вели интеллектуальные споры о социальных, политических, культурных и гендерных проблемах, и высказанные там идеи затем становились достоянием широких кругов общества. В 1914 году в Каире сформировалась Женская образовательная ассоциация, которая устраивала для женщин открытые лекции на темы, касающиеся их проблем. Этот шаг явился ответом на недопущение женщин в учрежденный в 1908 году Египетский университет. Кроме того, женщины участвовали в общественной жизни через благотворительные организации (их учреждали и возглавляли женщины из среды средней буржуазии и финансировали представительницы египетской знати). Эти организации предоставляли медицинские услуги, устраивали приюты для бедных женщин и детей. Хотя их деятельность носила главным образом филантропический характер, не была строго феминистской, они играли важную роль в расширении участия женщин в общественной жизни. Эти организации дали некоторым женщинам определенную свободу, позволившую им пересекать гендерно обусловленные границы, отделяющие дом — предполагаемую сферу сугубо частной жизни — от общественной деятельности и бизнеса. Хотя большинство принимаемых женщинами ролей были связаны с бытовой сферой — уходом и заботой о других, роли эти подразумевали и возможность нарушать домашнее затворничество и участвовать в делах общества. Об активном вмешательстве представительниц египетской элиты в социально-политические вопросы можно судить по их усилиям закрепить права женщин в конституции 1923 года. (После революции 1919 года Египет добился независимости.) Впрочем, до самого свержения монархии в 1952 году гендерное равенство не было закреплено в конституции.

Египетская активистка Худа Шаарави (1879–1947) родилась в богатой и знатной семье, где было принято, что женщины носят покрывало и ведут затворнический образ жизни. В тринадцать лет ее выдали замуж за двоюродного брата. Тем не менее Шаарави не вела жизнь затворницы. Она самостоятельно получила образование, писала и публиковалась по-французски и по-арабски, организовывала обучение для девочек и подолгу жила отдельно от мужа. В политической деятельности Шаарави опиралась на свои националистические убеждения. В 1919 году она сыграла главную роль в организации антианглийских женских манифестаций, которые в итоге привели к провозглашению в 1922 году Королевства Египет.

В 1922 году муж Шаарави умер, и с тех пор она отказывалась от покрывала. Известно, что в 1923 году она, возвращаясь вместе с Саизой Набарави со съезда Международного альянса за избирательные права женщин в Риме, на каирском вокзале намеренно раскрыла лицо. Этот жест европейские современники приветствовали как очень значимый, хотя в начале XX века многие египтянки из рабочей среды и крестьянки уже не носили покрывала. Для самой Шаарави избавление от покрывала не имело особой важности, и в опубликованной вскоре статье в International Woman Suffrage News этот случай даже не упомянут. Шаарави занимала видное место в основанном ею же в 1923 году Египетском женском союзе[219], выпускала феминистские журналы L’Égyptienne и el-Masreyyah («Египтянка») и сосредоточила усилия на подготовке реформы семейного права и обеспечении допуска женщин к образованию. Она тесно сотрудничала с организациями наподобие Международного союза за избирательное право для женщин, основанного в 1904 году в Берлине. К 1929 году Союз представляли женщины из 51 страны. На регулярных съездах обсуждалась борьба за права женщин в сферах экономики, образования, морали и политики, а также новые перспективы: как предоставление женщинам избирательного права откроет им дорогу к более широкому участию в делах общества. Ежемесячный журнал Союза Jus Suffragii («Право голоса»), выходивший на английском и французском языках, рассказывал о событиях в мировом женском движении. Благодаря этой международной сети, а также благодаря своей деятельности в Египте Худа Шаарави стала видной представительницей феминисток своей страны. Ее длительные усилия добыть для женщин права и свободы отражены в мемуарах «Мои воспоминания» (Mudhakkirātī). Отметим, что на английском языке книга вышла под «ориентализированным» заглавием «Годы в гареме. Воспоминания египетской феминистки» (Harem Years: The Memoirs of an Egyptian Feminist). Англоязычной аудитории, несмотря на неустанную деятельность Шаарави, было трудно вообразить мусульманок без покрывал. Сама Шаарави, высмеивая западную одержимость этим вопросом, говорила о «завесе невежества», разделяющей египтянок и женщин Запада. Главной мишенью Шаарави покрывала, возможно, и не были, однако они оставались проблемой для многих мусульманок.

Назира Зайн ад-Дин (1908–1976) происходила из семьи ливанских интеллектуалов и получила двойное образование — мусульманское и католическое. Она протестовала против ношения покрывал, к чему призывали некоторые религиозные авторитеты в 1920-х годах, в ее бытность подростком. В книге «Под покрывалом и без него» (as-Sufūr wa-l-ḥiǧāb, 1928) Зайн ад-Дин бросила вызов сирийскому духовенству, ратовавшему (по ее выражению) за «черное облачение с головы до пят и покров на лице». Зайн ад-Дин связала ограничения, относившиеся к костюму, с иными ограничениями, навязываемыми мусульманкам, и заявила: духовенство «хочет, чтобы покрывала были теми стенами будуара, который можно покинуть, лишь отправляясь в могилу». С точки зрения Зайн ад-Дин, Священное Писание вполне совместимо с вольностью женщины. В его основу положены идеи естественной свободы воли и мысли и мужчин, и женщин. В Коране она не нашла упоминаний о необходимости скрывать лицо. Зайн ад-Дин выступала за укрепление роли матерей-мусульманок и указывала на защиту Кораном права собственности женщин, признания их права на развод и запрет убийства новорожденных девочек. Как и во многих феминистских полемических сочинениях той и более ранних эпох, в книге «Под покрывалом и без него» утверждается, что женщины от природы наделены разумностью, а причина их несамостоятельности — отсутствие доступа к образованию. Подобно своим современникам-националистам, Зайн ад-Дин считала, что страны, в которых женщины живут в изоляции, неизбежно проигрывают в конкуренции с другими и лишаются независимости.

В колониальной среде, питавшей таких активисток, как Зайн ад-Дин и Шаарави, было трудно найти способ отстаивать свободы женщин, не формулируя при этом проблему в терминах ликвидации «отсталости» покоренного населения. Феминизм, казалось, способствовал процессам модернизации страны по западной модели. Противники Зайн ад-Дин утверждали, будто она написала свою книгу под диктовку миссионеров. В 1929 году она ответила на упреки в сочинении «Девушка и шейхи» (The Girl and the Shaikhs), однако с тех пор ничего не публиковала.

Покрывало остается символом неоднозначным. С точки зрения некоторых женщин, его ношение — это культурная и духовная практика, совместимая с объединением женщин. Египтянки, например хорошо образованная Зайнаб аль-Газали (1917–2005), объединяли соотечественниц под лозунгами радикального ислама и социальной справедливости. Аль-Газали состояла в Египетском женском союзе Шаарави. В 1930-х годах она под влиянием веры в права, предоставляемые исламом женщинам в семейной сфере, учредила «Общество мусульманок» (позднее — «Сестры-мусульманки»)[220]. Ее организации выступали за признание в исламе духовного равенства полов. Кроме того, она следовала норме, предписывающей женщинам покорность мужчинам. Это не помешало ей выступать в больших собраниях и много публиковаться. Аль-Газали провела много времени в египетской тюрьме за исламизм и феминизм, вызывавшие тревогу у светского, националистического правительства.

В 1956 году по конституции Гамаля Абдель Насера египтянки получили возможность голосовать. Им были гарантированы равные с мужчинами права. Изменение положения женщин стало частью панарабистского проекта светской модернизации Насера, стремившегося к «государственному феминизму» с идеологией «национального подъема» в качестве основы. Покрывало в этой националистической модели отвергалось, труд женщин признавался приоритетом государственного строительства[221]. Тем не менее в обществе не было согласия по вопросу, какую роль в жизни женщины должна играть религия, и в 1970-х годах возрождающееся мусульманское движение стало пропагандировать «истинный» ислам вместо «вестернизированного». В 1970–80-х годах множество египтянок (особенно молодых, из университетских кампусов) надели хиджаб. Подобные тенденции отмечались и в Индонезии, где женщины, затронутые подъемом исламского студенческого активизма, в знак протеста против светского, военизированного «нового порядка» генерала Сухарто (правил в 1966–1998 годах) стали носить плотно облегающий голову платок-хиджаб[222]. Прежнее стремление к строгому благочестию сменило распространение «скромной» мусульманской моды (busana Muslimah). Эволюция местных фасонов шла в диалоге с новейшими веяниями из Каира и Джидды. Ношение цветастых брюк, блуз и разнообразных платков, составлявших ансамбли busana Muslimah, в рамках благочестивой моды способно выразить также и национальные, и религиозные чувства[223].

В 1936 году в Иране Реза-Шах Пехлеви — пользовавшийся поддержкой западных стран жестокий диктатор — запретил женщинами носить платки, и запрет этот вызвал аналогичное недовольство. В 1979 году ношение платка стало для иранок способом выразить поддержку революции и потребовать права самостоятельно выбирать, что им носить, в новый период «исламской модернизации». Правда, очень скоро выяснилось, что революционные исламские власти, недовольные участием женщин в социальной жизни, обязали их носить покрывала, чтобы вытеснить из общественной сферы и насильственно ввести гендерную сегрегацию.

В Пакистане после 1977 года, в период военного режима Зия-уль-Хака, аналогичные принудительные меры по исламизации вошли в глубокое противоречие с законными правами женщин на труд и присутствие в общественном пространстве. В 1987 году группу в составе Форума действия пакистанских женщин возмутила раздача государством чадоров (шарфов) и дупатт (длинных шарфов). Еще в 1981 году группа начала организовывать кампании за соблюдение прав женщин в семейной сфере, в первую очередь на обжалование ареста по обвинению в прелюбодеянии (зина), которым широко пользуются родственники женщин, чтобы контролировать их поведение. Одна из участниц группы, Лала Рук, вспоминала, что ей нравилась «красивая» чадра, но не нравилось, когда заставляют ее носить. Группа бросила свои покрывала в огонь в знак протеста против режима, навязывавшего женщинам Пакистана чуждые им законы и культуру[224]. В том же 1987 году в Пакистане погибла учредительница Революционной ассоциации женщин Афганистана Мина Кешвар Камаль (1956–1987). Ассоциация с 1977 года занималась в Кабуле образовательными проектами для женщин, их трудоустройством и борьбой против домашнего насилия. Активистки выяснили, что в опасном, нестабильном Афганистане под скрывающей все тело паранджой можно незаметно носить фотоаппараты и размноженный на мимеографе журнал Ассоциации «Послание женщины» (Payam-e-Zan). Их антифундаменталистская, продемократическая феминистская политика превратила их в оппонентов как советских оккупантов, так и повстанцев-джихадистов, и эта позиция обошлась им очень дорого. Вынужденный отъезд Мины в Пакистан не спас ее от покушения — вероятно, осуществленного государственными агентами[225].

Пока одни мусульманки активно противостояли феминизму, полагая его отмеченным печатью «западной» развращенности, другие вслед за аль-Газали обращались за поддержкой и оправданием феминизма к Корану, а также своему повседневному опыту эмансипации посредством мусульманских институтов[226]. Ислам, как и остальные мировые религии, в разное время и разных местах имел различные формы. После революции 1979 года в Исламской Республике Иран, несмотря на официальную риторику и реформы законодательства, направленные на изоляцию женщин, их участие в общественной и культурной жизни расширилось. Зиба Мир-Хоссейни утверждала, что ношение покрывал открыло иранкам доступ к большему количеству сфер общественной жизни.

Она указывает, что наложенные в начале революции ограничения на женщин, работающих судьями или изучающих, например, технические науки, постепенно были сняты. В 1990-х годах шариат подвергся переосмыслению таким образом, чтобы он в большей мере соответствовал феминистским принципам самостоятельности женщин, защиты от насилия и облегчения их участия в общественной жизни[227]. С 1980-х годов модельеры и производители предлагают мусульманкам модную одежду. Некоторые полагают ее весьма привлекательной и видят в ней свидетельство увеличения политического и культурного веса ислама.

В последнее десятилетие во Франции, Голландии, Бельгии, Австрии, Дании и Новой Зеландии «освобождение женщин» используется в качестве предлога для исламофобских действий — например, для запрета носить покрывала и для домогательства в общественных местах к женщинам в покрывалах. Порождаемое этими запретами символическое и реальное насилие стало очевидным в 2015 году, когда вооруженным полицейским поручили следить на французских пляжах за исполнением запрета муниципальных властей на ношение буркини — купального костюма, закрывающего тело. Грубое вмешательство полиции, из-за которого мусульманки стали избавляться на пляже от своей скромной одежды, мало соотносится с заверениями о феминистской природе указанного запрета. И так вызывавший много вопросов запрет скрывать лицо сохранился во Франции даже во время эпидемии COVID-19 (2020), когда ношение масок было обязательным, что также демонстрирует дискриминацию по отношению к мусульманкам.

Обычай ношения покрывал остается объединяющим фактором для тех, кто пытается выдать исламофобию за феминизм. Оно питает (по выражению белл хукс) «империалистический взгляд — тот, который стремится подавить, подчинить и присвоить»[228]. Несмотря на давние утверждения, будто религия неизбежно патриархатна, феминизм (в глобальном масштабе) никогда не был исключительно светским движением. Активистками двигали и религиозные мотивы.

У исламского феминизма, решительно отстаивающего права женщин и женское образование, долгая история. Он появился в конце XIX века в мусульманских странах Ближнего Востока, Южной и Юго-Восточной Азии. Видеть — по примеру очень многих критиков — в мусульманках, носящих платки и покрывала, женщин, подвергающихся мужскому гнету, — значит игнорировать их собственный выбор и тот комплекс причин, по которому они решают ходить с покрытой головой. Этот подход предписывает такое единообразно патриархатное отношение к исламу, с которым не согласились бы толкователи в прошлом. С точки зрения многих активистов XIX и XX столетий, с женщинами дурно обращались не мусульмане, а последователи других религий, особенно индуисты, сикхи и католики. В иных случаях антифеминистскими объявлялись не религии, а страны. В 1917 году, когда США вступили в войну с Германией, в The New York Times появился заголовок: «Германия ненавидит феминизм». Америку, напротив, редакция объявила «землей феминизма, землей защищенных женщин»[229]. Исторически существовало огромное разнообразие в том, какие религии и страны считать «феминистскими», а какие — «антифеминистскими», и подобные суждения нельзя принимать на веру. Однако растущее с конца 1970-х годов на Западе стремление приписать исламу, по сути, фундаментализм и антифеминизм, актуализирует разговор об истории исламского феминизма и о том, каким именно образом мусульманки принимали и отвергали покрывала.

Женщинам по всему миру приходилось с осторожностью выбирать и оспаривать то, как они выглядят. Сторонницы предоставления женщинам избирательного права проводили четкую границу между ношением «костюма свободы», пропагандировавшегося с 1840-х годов американскими реформаторами, и пребыванием в конвенциональных границах самопрезентации с тем, чтобы громче заявить о себе. Суфражистка Сьюзен Браунелл Энтони, часто общавшаяся с широкой публикой, отметила, что, когда на выступления она надевала укороченную юбку, «аудитория сосредоточивалась не на моих словах, а на одежде»[230]. Поэтому она предпочитала длинные юбки, пусть и затрудняющие движения. Проблема реформы костюма сохраняла актуальность у радикально настроенных женщин, однако для тех, кто находился ближе к власти, она представляла собой помеху и несла риск.

Опыт участия Хиллари Клинтон в президентской гонке в 2016 году показал, что и в XXI веке одежда женщины продолжает привлекать к себе нежелательное внимание. Клинтон выбрала брючный костюм, который «позволяет почувствовать себя профессионалом, почувствовать себя готовой к работе». Она также стремилась к «форменному» образу, который не отвлекал бы репортеров от содержания ее выступлений и исключил бы возможность заглянуть ей под юбку. Тем не менее СМИ безжалостно критиковали ее выбор — и за то, что она выглядит слишком по-мужски, и за то, что она тратит на одежду слишком много.

Несмотря на враждебность среды, женщины по-прежнему заставляют услышать себя — иногда в очень необычных условиях. Активистки движения за освобождение женщин, как правило, не обращают внимания на участниц конкурсов красоты, уподобляя их коровам или овцам, считая жертвами патриархата. Но в ноябре 2017 года на конкурсе «Мисс Перу» модели в сверкающих золотистых платьях, одна за другой подходившие к микрофону, называли свое имя, район и «данные». При этом вместо обычных сантиметров — грудь столько-то, талия столько-то — девушки рассказали о количестве убийств, жертвами которых стали женщины, нападений на детей, случаев домашнего насилия. Организаторов этой манифестации вдохновила более масштабная кампания #NiUnaMenos (исп. «Ни одной [женщиной] меньше»), привлекшая внимание к эпидемии домашнего насилия в отношении женщин и их убийств в Латинской Америке и спровоцировавшая грандиозные марши протеста. То, что в контексте конкурса красоты сошлись тела молодых женщин, как бы скроенные по мужскому вкусу, и вызывающие оторопь данные о страшных преступлениях, выглядело по-настоящему скандально.

Некоторые активистки сочли неприемлемым соединение феминизма с коммерциализированным, корпоративным миром конкурсов красоты. Но само это соседство и голоса часто просто молчащих или игнорируемых моделей наполнили выступление мощью. Это яркое напоминание о том, что феминизм может пользоваться различными площадками и звучать очень по-разному, что «феминистский облик» может включать в себя и тиару победительницы конкурса красоты, и хиджаб, и «костюм свободы».

Глава 6. Чувства

Эмоции давно стали частью непростого процесса, включающего в себя переосмысление гендерного порядка и выдвижение феминизма на передний край идеологической борьбы. Когда мне было лет пятнадцать, мне попалась в руки напечатанная феминистским издательством Virago книга с узнаваемым зеленым корешком — «Моя блестящая карьера» (My Brilliant Career) австралийской бунтарки Стеллы Франклин, бросившей вызов общественным условностям, а также тяжелой и нудной работе и настоявшей на своем праве стать писательницей. Автору этой книги, опубликованной в 1901 году под мужским псевдонимом Майлс Франклин, было всего шестнадцать лет. Несмотря на разделявшие нас тысячи миль и целые десятилетия, отказ Стеллы от гетеросексуальных любовных отношений нашел сильный отклик в моем сердце. Пару лет спустя не менее сильное впечатление произвел на меня написанный в 1950-х годах роман Симоны де Бовуар «Мандарины» (The Mandarins) — о напряженной, неуклюжей любовной связи, связавшей Чикаго и Париж. Эта книга, случайно попавшаяся мне под руку в одной южноафриканской библиотеке, перенесла меня в пространство очень серьезного анализа отношений между полами. Тексты, о которых идет речь, помогли мне в юности установить эмоциональную связь с феминизмом. Впрочем, когда один из учителей спросил, не поджигаю ли я на досуге лифчики (bra burner), я не поняла, о чем он говорит.

Оглядываясь назад, можно отметить, что для требований феминисток характерны не только провоцируемые ими сильные чувства, но и политика эмоций. Хосефа Амар-и-Борбон, стремившаяся в «Рассуждении» (Discurso, 1786) представить женщин рациональными существами, среди прочего решительно заявляет, что они имеют право на счастье. Не исключено, что Амар-и-Борбон, объявлявшая счастье правом, оказала влияние на авторов Декларации независимости США.

Чувства занимали главное место в политике конца XVIII века — и мужчины, и женщины в обществе могли открыто выражать широкий спектр эмоций. Хотя в следующем столетии приемлемые обществом эмоции подавлялись, чувства сохранили свое политическое значение. Отсутствие счастья становится характерным признаком угнетения женщин в XIX веке. Нора, героиня пьесы «Кукольный дом» (1879) Генрика Ибсена, признается: живя в доме отца, а впоследствии мужа, она была не счастлива, а «только весела». Ее готовность убежать от примитивного «веселого» брака, изображенная норвежским драматургом, стала одним из самых устойчивых образов женской свободы для мыслителей конца XIX века и продолжала находить отклик в XX столетии.

Пьеса Ибсена стала первым текстом, переведенным на японский язык (в 1911 году) редколлегией журнала «Сэйто». Испанское издание «Кукольного дома» вышло в 1892 году, в 1918 году пьесу перевели на китайский язык, в 1923-м — на бенгальский и гуджарати, в 1938-м — на хинди. Бунт Норы в «Кукольном доме» стал объектом глобального культа и начал использоваться для изображения женской эмансипации как притязания на счастье и самореализацию.

Позднейшие версии феминизма также видели в эмоциях территорию политики. В 1968 году Чуд Памела Аллен из сан-францисской группы Sudsofloppen писала:

Наше общество отчуждает нас от наших чувств… Это настоящий императив для понимания самих себя и своего психического здоровья: мы поддерживаем и углубляем контакт со своими чувствами. Первой нашей заботой должно быть не то, хороши или плохи чувства, а каковы они. Чувства — это реальность. Отрицать их существование — не значит избавиться от них. Скорее напротив: принимая их, можно наладить с ними отношения[231].

Название Sudsofloppen не значит буквально ничего и было выбрано с тем, чтобы предотвратить наклеивание ярлыков. По мнению Sudsofloppen, освобождения проще достичь в группах с небольшим количеством участниц. В такой обстановке женщины могли рассказывать о своем опыте и делиться «описаниями форм, которые приняло угнетение в жизни каждой». Эту модель роста самосознания или самопознания раньше связывали с итальянским и американским движениями за освобождение женщин, но у них существовал и альтернативный источник вдохновения — маоистская практика «проговаривания горечи» (sùkŭ). Эта модель связана c известным высказыванием Мао: «Женщины держат половину неба» (fùnǚ néng dǐng bànbiāntiān), и в ней сначала идет обнаружение угнетения, указание на него, а за ним следует и коллективное действие. Маоисты иногда называют эту процедуру так: «Говорить о страданиях, чтобы избавиться от страданий».

В 1960–70-х годах феминисток в Австралии, на Кубе, во Франции и ФРГ вдохновляло представление о женщинах коммунистического Китая и Вьетнама как о таким образом освободившихся и получивших силу и власть. После визитов активисток в Китай появлялись важные тексты, например «Половина неба» (La Moitié du Ciel) Клоди Бруайель, опубликованная во Франции в 1973 году. Этот бестселлер, вскоре переведенный на немецкий, испанский и английский языки, получил известность в Европе, Центральной и Латинской Америке. Бруайель подчеркивала, что коммунистки свободны в выражении своих чувств и следовании им, и предрекла, что эти приемы станут мировой феминистской практикой[232]. Глубоко впечатлившаяся этими заявлениями американская активистка Кэрол Ханиш увязывала это с правилом сторонников движения Black power — «говорить обо всем прямо» — и в 1970 году выразила свое отношение в феминистском лозунге: «Личное — это политическое»[233].

Подобные идеи не смещали фокус внимания феминисток с критики общества в целом на чувства индивидуальных активисток. Напротив, эмоции имели ключевое значение для выявления структурного характера угнетения женщин и демонстрировали, почему освобождение необходимо. По мнению участниц Sudsofloppen,

в группах роста самосознания мы в полной мере ощущали то, о чем раньше говорили отвлеченно: в этом обществе невозможно по собственному желанию быть женщиной. Мы поняли, что если сами не возьмемся за переустройство общества, оно в конце концов нас прикончит[234].

В этой главе речь идет о внутреннем, инстинктивном чувстве, лежащем в основе феминистской борьбы, и о политических требованиях нового «чувствования». Лишь недавно чувства стали объектом интереса историков феминизма. Феминизм считали «политикой чувств», связанной с переживанием гнева — сильного чувства, которое приобрело для феминистской деятельности важнейшее значение. Гнев может быть связан с грубыми стереотипами, описывающими активисток, и в ряде случаев оборачивается очень разрушительным, болезненным личным опытом. Но заострять внимание только на гневе неверно: это означало бы упустить из виду столь же важное для феминисток чувство — любовь. Для некоторых главной сферой приложения любви и заботы выступало материнство — доступная исключительно женщинам область эмоциональной привязанности, способная занять центральное место в феминистской деятельности. Для других феминизм предлагал сердечность, дружбу, доверие и страсть между женщинами — ключевые векторы феминистских перемен.

Феминистки и гнев

12 октября 1883 года 21-летняя японка взошла на трибуну в Оцу, чтобы дать волю своему гневу по поводу домашнего заточения японских женщин. Общественное положение Кисиды Тосико (1863–1901) позволяло ей быть услышанной. Семья Кисиды обладала связями, а сама она была приближенной Харуко (Сёкэн) — супруги императора Мэйдзи и одной из ее наставниц. Кисида начала выступать в защиту прав женщин в период Мэйдзи (1868–1912), отмеченный политической нестабильностью. Государство тогда стало отказываться от политики изоляционизма и прежней жесткой иерархии. Это позволяло выступавшим за «модернизацию» фракциям надеяться, что Япония вступает в эпоху перемен.

Кисида говорила о жизни женщин в «ящиках», порожденных предписаниями абсолютного послушания родителям и домашнего затворничества. Воспитывать в таких условиях дочь, по словам Кисиды, — все равно что пытаться выращивать цветы в соли. Эта мрачная метафора выразила силу того гнева, который вызывало у нее подчинение женщин: дочерей, жен и наложниц.

Для властей демарш Кисиды выходил за рамки допустимого. (Содержание ее речи нам известно потому, что его передал полиции информатор.) Кисиду арестовали за недозволенное поведение, и она восемь дней провела в тюрьме. Правительство начало репрессии против критиков власти, и, вопреки надеждам на перемены, японское законодательство после 1890 года лишило женщин всякой возможности участвовать в политике. До 1922 года японкам не позволялось посещать политические собрания, однако и после отмены запрета гнев, с которым мужчины встречали попытки женщин участвовать в общественных делах, бывал велик и иногда перерастал в насилие. Редактора журнала «Сэйто» Ито Ноэ (1895–1923), активно издававшую в 1911–1916 годах феминистские сочинения, после ареста задушил полицейский.

«Цветы в соли» — сильный, горестный образ. Японские феминистки и позже находили не менее яркие метафоры для выражения своего возмущения. Танака Мицу, известная участница движения ūman ribu (от англ. women’s lib[eration]), в августе 1970 года распространила манифест «Освобождение из туалета» (Liberation from the Toilet). Написанный от руки текст, распространенный в Токио на конференции «Женщины Азии против дискриминации», решительно объявлял: женщины низведены до положения сосуда, вроде унитаза, и более не должны удовлетворять сексуальные потребности мужчин. На Танаку влияние оказали Анжела Дэвис и другие авторы, связанные с движением Black Power, и подобно тому, как те объявляли, что «черный — это красиво», Танака попыталась реапроприировать стигматизирующее наименование онна (сексуально активная женщина, которую порицали как шлюху), провозгласив: «онна красива». Она также опиралась на популярные идеи эмансипации полов, высказанные Вильгельмом Райхом, и выдвинула на передний план представление о женском теле как пространстве угнетения и освобождения. По мнению Танаки, феминизм основывается на «истине, изрекаемой вагиной», матка же «таит обиды». Гнев Танаки в связи с тем, что женщины разного возраста ежедневно принимают свою роль как объекта мужского желания, не вылился в рассуждения о женщинах как всегда стремящихся к миру существах. Вместо этого она (сама пережившая сексуальное насилие) организовала место, предназначенное для того, чтобы женщины смогли выразить себя в насилии и выплеснуть гнев «матки, которая мыслит самостоятельно, которая вопит и мстит кровью собственного ребенка»[235].

Инстинктивно возникающее чувство гнева явилось мощным стимулом для активисток, выступающих за освобождение женщин, по всему миру. Спорным оказался тезис о том, может ли насилие быть законной формой феминистского протеста, конкретным средством выражения гнева. В феврале 1972 года Японию потряс скандал: предводительница небольшой террористической группы «Объединенная Красная армия» Нагата Хироко приняла участие в «чистке» собственных рядов, в результате которой погибло двенадцать членов группы. Нагату арестовали, обвинили в убийстве и изобразили в СМИ чудовищем. Случившееся породило в движении ūman ribu дискуссию о рамках политического насилия. Танака Мицу, испытывавшая отвращение к поступкам Нагаты, тем не менее предложила ей свою помощь. Танаку разозлило отношение СМИ к Нагате. При этом к мужчине — лидеру «Объединенной Красной армии» журналисты отнеслись с большей симпатией, признавая его идеологическую мотивацию. Танака рассудила, что женщинам (поскольку все они способны на насилие) следует проявить солидарность с Нагатой — онна, презренной женщиной.

В 1970-х годах в Японии получили большую огласку скандальные случаи, когда матери убивали своих детей. Эта логика привела движение ūman ribu к идее демонстрировать свою солидарность с такими женщинами. Активистки указывали, что отцов, убивающих детей, изображают в менее дурном свете, и объясняли насилие такого рода влиянием социальной системы, удерживающей женщин в постоянной зависимости[236]. Как и многие участницы женского движения, сторонницы ūman ribu не хотели прибегать к насилию. В отличие от действий террористок-феминисток (глава 7), их поступки не выходили за рамки символического насилия. Так, в 1974 году в Токио феминистки забрызгали красной краской «Джоконду», выставленную (под стеклом) в Национальном музее, протестуя против недопущения на выставку людей с инвалидностью и посетителей с маленькими детьми.

Женщины испытывали не только такой род гнева, который соответствует пониманию Танаки, то есть служивший стимулом к тому, чтобы бросить вызов мужчинам и патриархатному укладу. Эта эмоция вспыхивала и в отношениях между самими феминистками. На то имелось множество причин, и одна из них, сохранявшаяся и в конце XX века, — маргинализация лесбиянок в рамках главным образом гетеросексуального движения.

Сторонницы движения за освобождение женщин в США довольно рано признали наличие в своей среде разногласий и конфликтов и, надеясь их преодолеть, провели в 1969 году Конгресс за объединение женщин. Расчет на примирение был отчасти наивным. Лесбиянки с гневом отреагировали на гомофобию Бетти Фридан (1921–2006), основательницы Национальной организации для женщин. Фридан назвала лесбиянок «лавандовой угрозой» (lavender menace) единству женского движения и перспективе того, что общество примет его. Она объявила лесбиянок агентами-провокаторами, «подбивающими к расколу и экстремизму, нарочно обостряющими противоречия половой политики — „Долой мужчин, деторождение и материнство!“». Фридан считала, что попытка лесбиянок «состряпать из своих сексуальных предпочтений политическую идеологию» еще больше маргинализирует феминизм[237].

Лесбиянки не пожелали ни принять этот стереотип ради единства движения, ни вести себя тихо, чтобы не шокировать ведущие СМИ. На Втором конгрессе за объединение женщин (1970) лесбиянки нанесли контрудар. Группа Radicalesbians («Радикальные лесбиянки») в фиолетовых футболках с надписью «Лавандовая угроза» захватила зал заседаний и погрузила его в темноту. Оккупировав трибуну, активистки устроили впечатляющее шоу, а когда свет снова включился, призвали делегаток присоединиться к ним и принялись раздавать манифест «Женщина, признанная женщиной» (The Woman-Identified Woman). Этот текст отчасти отражал их чувства и ключевую роль гнева в их действиях:

Кто такая лесбиянка? Лесбиянка есть гнев всех женщин, конденсированный до точки взрыва. Это женщина, которая — нередко с очень раннего возраста — поступает сообразно непреодолимой внутренней потребности быть более целостным и свободным человеческим существом, чем общество желает ей позволить. Эта ее потребность и поступки в течение ряда лет приводят ее к мучительному конфликту с людьми, ситуациями, с общепринятыми образами мысли, чувствования и действия, пока она не оказывается в состоянии непрерывной войны со всем, что ее окружает, и, как правило, с самой собой[238].

Несмотря на контекст — то есть тот весьма наглядно проявившийся в адрес Фридан и ее сторонниц гнев, — здесь подчеркивается то коварство, с которым ненависть к самой себе грызет женщину изнутри: «за гранью ее сознания, отравляя ей существование, держа ее в отчуждении от самой себя, от собственных нужд и делая ее незнакомой для других женщин».

Социализация на протяжении многих лет не позволяла женщинам демонстрировать свой гнев: казалось, это слишком трудное в использовании орудие. Попытки справиться с гневом привели в 1971 году группу лесбиянок (некоторые из них участвовали в 1970 году в «Лавандовом перевороте») к образованию в Вашингтоне организации «Фурии» (названной так в честь древнеримских богинь мести). До 1973 года «Фурии» издавали журнал и разрабатывали концепции раздельного существования женщин и мужчин, видя в этом средство уладить разногласия и с мужчинами, и с другими женщинами и таким образом ограничить вред, который может причинить гнев. «Фурии» объявили:

Ненависть к мужчинам на индивидуальном уровне вредна, поскольку женщина, ненавидя мужчин, рассеивает свою энергию… Кому же захочется прожить жизнь, определяемую гневом, горем, мщением?[239]

Некоторые феминистки, желавшие в большем масштабе привнести в движение сепарацию, разработали концепцию «политического лесбийства» как обязательную для всех женщин позицию. В 1974 году нью-йоркская группа CLIT (Collective Lesbian International Terrors) в феминистском издании off our backs (Oob) бросила громкий вызов гетеросексуальным женщинам:

Опасность гетеросексуальных женщин — в их маскировке. Они выглядят как женщины. И иногда на короткое мгновение в них проявляются остатки тех зачаточных женщин, которыми они когда-то были. Но затем это проходит, и они быстро становятся снова такими, какими их запрограммировал отвратительный папочка и кем они, вероятно, генетически стали к нынешнему времени, после тысячелетий мужского отбора по признакам убогости и глупости, — отражением мужчины… Они не что иное, как замаскированные самцы[240].

С точки зрения некоторых радикально настроенных феминисток, гетеросексуальность — это вопрос «выбора», поставленного патриархатным обществом. Хотя влечения к представительницам своего пола можно ожидать не от всех женщин, отказаться «трахать мужчин» могут все женщины[241]. Последовали бурные дебаты среди феминисток, и многие сочли для себя невозможным отказаться от мужчин в эмоциональном и сексуальном отношении. Редакция Oob рассказала об их «внутренних муках» после ознакомления с манифестом CLIT и высказала опасения, что «яростный гнев [содержащийся в этом заявлении] помешает читательницам услышать это послание»[242].

Другие сочли развитие феминистской лесбийской культуры раскрепощающим и воспользовались шансом изучить свою сексуальность. Линн Олдерсон, открывшая в Лондоне феминистский книжный магазин Sisterwrite, вспоминала:

Речь шла о всей вашей жизни без остатка, каждый ваш выбор оказывался политическим решением. Это был не интеллектуальный момент, а эмоциональный и сексуальный: на кону как будто была вся ваша жизнь, и вам приходилось менять все[243].

Впрочем, за пределами Европы и Северной Америки манифест CLIT и идеи политического лесбийства почти не находят отклика. Лесбийство оказалось одной из главных причин раздора на эпохальной Всемирной конференции ООН по положению женщин в Мехико (1975). Многие делегатки из стран глобального Юга не относили проблему сексуальности к первоочередным. Найсарги Дэви отметила, что в Индии до возникновения в 1990-х годах более открытого движения гомосексуалов общество сопротивлялось принятию языка лесбийства, широко признаваемого западным заимствованием[244]. Прежде индианки, состоявшие в однополых отношениях, предпочитали их не афишировать или называться ekal aurat (одинокие женщины). После того как в 1991 году в Дели была основана сеть поддержки лесбиянок Sakhi, а в 1995 году Women to Women в Мумбаи — в Индии название «лесбиянка» стало применяться чаще. Этому способствовало участие индианок во Всемирных конференциях ООН в Найроби (1985) и Пекине (1995), где лесбиянство обсуждалось с большей симпатией. Последнее десятилетие XX века, однако, не стало переломным. В Индии для однополых отношений среди женщин (даже после их декриминализации в 2018 году) по-прежнему характерны осторожность и употребление эвфемизмов. Признавая, в сколь сложных условиях находятся гомосексуальные женщины, Women to Women сменила название на Stree Sangam («Слияние женщин») для того, чтобы подчеркнуть незападный контекст. В эту среду невозможно с легкостью перенести понятие «лесбиянка».

Темнокожие феминистки — еще одна группа, испытывавшая враждебность (со стороны белых) и изливавшая свой гнев на широко распространенный в женском движении расизм. Темнокожие женщины и женщины азиатского и латиноамериканского происхождения постоянно боролись за то, чтобы их заботы воспринимали всерьез. Их феминистский гнев нередко имеет иные, чем у белых женщин, цели: праву на аборт они предпочитали защиту от врачей и соцработников, навязывавших им аборт, стерилизацию и изъятие детей. Цветные женщины искали защиты от полицейского насилия и от несправедливости на рабочем месте. На практике желание некоторых феминисток говорить от имени всех женщин часто оборачивалось высокомерием и унижением других, и опыт взаимодействия между ними в итоге окрашивал гнев.

Одри Лорд, приглашенная в 1981 году выступить перед членами Национальной ассоциации женских исследований, выбрала темой доклада гнев. Объектами, на которые обрушился ее гнев, было, во-первых, непризнание расизма в белом женском движении, а во-вторых, легкомысленность феминистских разговоров об общем угнетении. Лорд без обиняков спросила у аудитории: «Кто из присутствующих в таком восторге от собственного угнетения, что не способен видеть отпечаток своего каблука на лице другой женщины?» Гнев может быть разрушительным, но Лорд стремилась превратить его в источник силы. По ее мнению, цветные женщины научились «управлять этой яростью — а ведь она не должна разорвать нас». Женщины избегают гнева, однако он способен спровоцировать перемены: «Точно направленный гнев способен стать могучим источником энергии, питающей прогресс и перемены… Гнев полон информации и энергии»[245]. Но «пользоваться» такого рода гневом без ущерба для себя очень непросто. Лорд напомнила аудитории, что выступает как «цветная женщина, стремящаяся не к разрушению, а к выживанию». Ее разочаровало то, что белые коллеги не пожелали принять во внимание ее гнев. Одна женщина предложила Лорд: «Расскажите мне, что вы чувствуете, но не слишком грубо, иначе я не смогу вас расслышать». Впрочем, Лорд осталась при своем мнении: гнев как процесс благотворный, способствующий очищению, можно отделить от ненависти — эмоции, свойственной «смерти и разрушению» патриархата, войне и расизму: «Гнев между равными порождает перемены».

В последние десятилетия усилилось неолиберальное принуждение всех к радости, и теоретизация гнева по Одри Лорд вновь обрела актуальность. В конце XX века критики заговорили об этике поверхностного позитива, которая отражает пошлость мира, ориентированного на состязательное потребление и формы социализации, глубоко укоренившиеся в покладистости женщин[246]. Шуламит Файрстоун в книге «Диалектика пола» (The Dialectic of Sex, 1970) рассказывала, как отучила себя от фальшивой улыбки, «которая, подобно нервному тику, кстати и некстати возникает на лице всякой девочки-подростка… Я улыбаюсь редко; откровенно говоря, когда доходит до настоящей улыбки, у меня мало причин улыбаться». Другие феминистки мечтали о новом мире с гендерным равенством или женской солидарностью. Феминистский идеал Файрстоун прост:

«Идеальная» для движения за освобождение женщин, на мой взгляд, манифестация — это бойкот улыбки… Все женщины немедленно отказались бы от своих «приятных» улыбок и улыбались только тогда, когда что-нибудь доставляло удовольствие им[247].

То, что наши современницы разрешают себе выглядеть стервозно и недоступно, перекликается с мечтой Файрстоун. Сара Ахмед и Барбара Эренрейх в недавней работе критиковали то, как счастье в условиях глобального капитализма становится главной целью людей и институтов. По мнению Ахмед и Эренрейх, счастье большинства людей при этой экономической модели неизменно будет приноситься в жертву интересам немногих.

В манифесте Сары Ахмед о «феминистке-кайфоломщице» (feminist killjoy) феминистское сознание преподносится как «форма несчастья». Ахмед выдвигает на передний план телесное переживание эмоций: «Наши тела становятся нашими инструментами; гнев становится тошнотой. Нас выворачивает; мы исторгаем то, что нас просили впитать». Инстинктивное ощущение того, что должно быть отвергнуто, для феминистки-кайфоломщицы есть ощущение телесное, напоминающее «внутреннее чувство» группы Sudsofloppen: «Чем больше нас выворачивает, тем больше наше нутро становится нашей подругой-феминисткой». Подобные ощущения легли в основу концепции «феминистской резкости» Ахмед: готовности «причинить несчастье, поддержать тех, кто причиняет несчастье, отвергнуть примирение и исцеление, пока в системы встроены насилие и зло»[248].

Это убедительные высказывания о том, как феминистские чувства могут выглядеть и ощущаться. Однако доступность в начале XXI века феминистского теоретизирования на тему эмоций не должна отвлекать нас от давней истории политического анализа чувств, их применения в деятельности феминисток и ее оспаривания. Консепсион Ареналь (1820–1893) описывала, как испанок в XIX веке «страшно» презирали. В 1841 году Ареналь изучала в Мадриде юриспруденцию и стала первой женщиной, поступившей в испанский университет. Сначала, чтобы избежать проблем, она носила мужскую одежду. Всю жизнь ей, чтобы публиковать работы, приходилось прибегать к ухищрениям. Ареналь глубоко полагалась на рациональный подход к попыткам улучшить положение женщины. Тем не менее ее представление о женщинах как о «выхолощенных и уничтоженных» испанским общественным мнением, которое «плюет на них и топчет ногами», свидетельствует о «феминистской резкости» Ареналь, ее готовности говорить «правду, пусть даже и неприятную»[249]. Эмоции вдохновляли: водили ее пером, придавали силу ее жизненным планам и помогали переносить презрение общества.

Любовь

Феминистки часто подчеркивали решающее значение гнева, однако не менее твердо ценили любовь и чувство солидарности. Через поколение после Ареналь убежденной сторонницей любви как составляющей феминистской этики выступала Анна Джулия Купер (1858–1964). Такого рода отношение возникло из пережитого ею — афроамериканкой, дочерью бывшей рабыни, четвертой темнокожей женщиной, получившей докторскую степень (в 1924 году в престижной Сорбонне). Купер утверждала, что любовь — чувство, которое ожидают от гетеросексуального брака, — это, по сути, связывающие женщину оковы. Образование женщины намеренно ограничивалось и урезалось так, чтобы единственной возможностью применить знание алфавита было «составление одного глагола — amo, „любить“»[250]. В браке женщины оказывались либо игрушками, либо собственностью. Семейное заточение особенно тяжело переживали афроамериканки: сама их бедность заведомо превращала в пародию любые представления об идеальном женском жизненном сценарии. Кроме того, они страдали от «самого злого, самого лютого, самого жестокого [предубеждения], которое знал мир». Истинная любовь будет основываться на доступе к образованию, полагала Купер; она посвятила жизнь тому, чтобы улучшить образование афроамериканцев и утолить испытываемую «душой жажду сопричастности и любви».

Разговор о любви всегда был важной частью черного феминизма в США. Деятели вроде Элис Уокер и группы наподобие Combahee River Collective отстаивают политику, произрастающую «из здоровой любви к себе, к нашим сестрам и нашим общинам»[251]. Ямайская поэтесса и феминистка Джун Джордан (1936–2002) избрала «ключевым вопросом» своей политической деятельности вопрос «Где любовь?»:

Я феминистка, и для меня это важно практически настолько же, что и факт, что я темнокожая. Это значит, что я должна полюбить себя, уважать себя, как если бы сама моя жизнь зависела от любви к себе и самоуважения. Это значит, что в этом конкретном мире я должна вечно стремиться очиститься от ненависти и презрения, окружающих и пронизывающих мою жизнь как женщины и темнокожей.

В 1978 году в Говардском университете, на напряженной встрече Национальной конференции темнокожих писателей, Джордан сформулировала понятие любви для темнокожей феминистки: «устойчивое состояние искренней заботы и уважения ко всем другим людям», охватывающее отличных от нее женщин, а также мужчин[252].

Как ощутить и выразить такую любовь? Национальные и международные сети позволяли выразить эмоции многих женщин. На первой встрече Международного совета женщин (Вашингтон, 1888) две финские делегатки очень заинтересовались чувствами, которые возникли у делегаток международных феминистских конгрессов. Алли Трюгг-Хелениус (1852–1926) говорила о «золотых кабелях симпатии», проложенных через Атлантический океан. Съезд 1888 года, объявила делегаткам Трюгг-Хелениус, был «заветной мечтой всей жизни» — и она сообщила о своей «твердой вере в женскую любовь, женскую силу, женские дарования, женскую энергию, которые никогда не иссякнут»[253]. Свою собственную энергию Трюгг-Хелениус направила на борьбу за трезвость в Финляндии в рамках ассоциации «Белая лента» и Христианской молодежной женской организации.

Писательница и основательница Финской женской ассоциации Александра Грипенберг (1857–1913) ориентировалась скорее на те источники любви, которые есть внутри феминистского движения. В 1888 году, после нескольких путешествий по Англии и США, Грипенберг написала американской подруге о сильных чувствах суфражисток: «Влюблены ли вы в Люси Стоун? Мне так нравятся ее письма и речи, да и ее дочь, с которой я виделась в Англии, прелестна». Грипенберг, в 1890-х годах исполнявшая обязанности казначея Международного совета женщин, часто ездила по делам совета за границу, а в 1906 году, когда женщины Финляндии получили [пассивное и активное] избирательное право, стала депутатом парламента. Приверженность консервативной политике, однако же, отталкивала ее от более радикальных вариантов феминистской «свободной любви», процветавшей в XIX веке среди радикалов — таких как Жорж Санд и Маргарет Фуллер — в политике и литературе. Секс вне брака или между женщинами, по мнению Александры Грипенберг и ей подобных, был разрушителен и вреден. Консервативные феминистки, испытывавшие «товарищеские чувства» солидарности и дружбы, изо всех сил старались держаться подальше от опасностей, которые несли другие эмоции.

Несмотря на все их усилия, любовь для женщин оставалась чувством, напитанным сексуальным влечением. Одри Лорд, столь проницательно высказывавшаяся о гневе, осмысливала и эротические переживания:

Вопрос эротического — вопрос не только того, что мы делаем; это вопрос того, сколь остро и полно мы при этом способны чувствовать. Имея представление о том, насколько мы способны переживать это ощущение удовлетворения и полноты, мы можем заметить, какая из сфер нашей жизни подводит нас к этой полноте ближе всего.

В лекции 1978 года Лорд попыталась отделить эротическое от порнографического, вывести эротическое за пределы спальни и придать ему более всеобъемлющий смысл — труда всей жизни. По мнению Лорд, в капиталистическом и патриархатном обществе труд выступает обязанностью, источником забвения, а не глубокого удовлетворения, порождаемого «той радостью, на которую, как мы знаем, мы способны»[254]. Лорд выбрала поразительно осязаемую метафору: она вспомнила, как в детстве ела маргарин, в котором к «мягкой бледной массе» бесцветных жиров нужно было примешивать желтый краситель. Она представила эротическую сердцевину, которая подобна красителю для маргарина: «течет сквозь мою жизнь и окрашивает ее, и наполняет энергией, возвышающей меня, делающей чутче и укрепляющей все мое существо».

В автобиографии «Зами» (Zami: A New Spelling of My Name) Лорд рассказывала о собственных лесбийских желаниях, которые после экспериментов и неудач стали определять ее эмоциональный мир: «Эротическое — это источник внутри каждого из нас, лежащий в глубоко женском и духовном измерении, прочно укорененный в силе нашего невысказанного или неузнанного чувства»[255]. Радикальная феминистка Андреа Дворкин высказывалась о своих чувствах в менее абстрактном ключе. Сексуальность она связывала с восстановлением глубокой, телесной связи с матерью:

Для меня быть лесбиянкой означает память о матери, запечатленную в моем теле, искомую, желанную, обретенную и по-настоящему почитаемую. Это означает память матки — когда мы были единым целым с нашими матерями, до момента рождения, когда нас разлучили. Это означает возвращение в то место внутри, внутри нее, внутри нас, в ткани и оболочки, в соки тела и кровь[256].

Материнство

Благодаря Дворкин, которая дает физиологическое описание своей связи с материнским телом, мы получаем представление о решающем значении материнства как сферы феминистского «внутреннего чувства». На протяжении истории материнство, актуальное или потенциальное, составляло основу многих женских движений — от американских, французских и швейцарских республиканцев конца XVIII века до коммунистов и националистов постколониальной Юго-Восточной Азии. Феминисткам не всегда было просто принять изнуряющий, эмоционально насыщенный, иногда тягостный опыт материнства. Оно выступало сферой классового и расового неравенства, а также принуждения со стороны врачей и политиков. Маоистские меры по обобществлению материнства в рамках проекта отмены института семьи навели Клоди Бруайель на мысль, что Китай нашел «новую концепцию любви». Имея огромное эмоциональное значение, материнство порождало также напряженность и ожесточенность и с трудом могло послужить активисткам основанием для сплоченности. Некоторые отвергали все попытки ввести концепт материнства в феминизм как традиционалистские и дискриминационные. По мнению же других, материнство составляло фундамент феминистских убеждений. Ненавидящая детей, бегущая от материнства феминистка — давний стереотип. И все же материнство способно дать женщинам искреннее чувство единения и стать веским требованием ресурсов, прав и свобод.

В конце XIX века в Германии и Швеции, в ситуации глубокой озабоченности демографическим положением, сложилась программа «материнского феминизма». Несмотря на отсутствие конкретных данных, широко распространилось мнение, что в обществе существует огромный гендерный дисбаланс, поэтому множество женщин не сумеют найти себе мужа. Это явление, названное в Германии «преобладание женского населения» (Frauenüberschuss), породило представление об «одинокой женщине» (alleinstehende Frauen). В обстановке, когда юридический статус женщины во многом определялся тем, замужем ли она и имеет ли детей, одиночка представлялась фигурой опасной и деструктивной. Отсутствие возможности опереться на мужчину позволило феминисткам отстаивать права женщин на труд, самостоятельную жизнь, избирательное право.

Концепт «одинокой женщины» всегда носил классовый характер. Мало кого заботила судьба незамужней женщины из рабочей среды: считалось, что она с легкостью трудоустроится. А вот женщины из буржуазной среды, оставаясь незамужними и бездетными, могли, по мнению многих, превратиться в «паразитов» и нарушить равновесие в обществе. Германия не была единственной страной, в которой концепция «лишних» женщин пользовалась популярностью. Подобные споры шли в Англии, Франции и США, и здесь также звучали опасения, что если брак не сможет обеспечивать и сдерживать женщин, то воцарится «половая анархия». Разумеется, в существовании незамужних женщин не было ничего нового, и возникшая в конце XIX века паника, как правило, имела слабое отношение к подлинной демографической обстановке. Однако эти опасения породили историческую ситуацию, затронувшую целые континенты, где материнство превратилось в мощный идеологический фактор и дало импульс к возникновению особой версии феминизма.

С точки зрения шведской феминистки Эллен Кей (1849–1926), именно способность женщины иметь детей определяет ее общественно-политическое бытие. Кей, происходившая из политически активной крупнобуржуазной семьи, преподавала в Швеции и в начале XX века прославилась за границей сочинениями о «женском вопросе», женском движении и защите детства. В ряде стран ее даже считали — не без преувеличения — «новой пророчицей» феминизма. Интересно, что пришедшие ей на смену авторы считали позднейшие усилия Кей антифеминистскими из-за того, что она одобряла принуждение женщин к деторождению. Тем не менее Кей соглашалась с ключевыми требованиями феминисток, например требованием права на развод, избирательного права, признания женщин правоспособными, а рожденных вне брака детей — законными. Со временем Кей пришла к социалистическим убеждениям. Она отстаивала необходимость обособления в браке доходов каждого из супругов, а также оплаты (государством) воспитания женами детей и (мужьями) домашнего труда. Все женщины должны получать «в виде зарплаты и содержания столько же, сколько в соответствующих обстоятельствах получает любой посторонний человек», — объявила Кей в 1911 году[257].

Влияние идей Эллен Кей распространилось далеко за пределы Швеции. Ее работы были переведены на японский (1913) и китайский (1923) языки. В 1911 году англичанин Хэвлок Эллис, ученый и сексуальный экспериментатор, перевел ее книги на английский, попутно указав на исключительную известность Кей в Германии: «Она сделала себе имя в Германии, где женщины, пробуждаясь после долгого покоя, вступают в новый период женского движения». В Англии и Америке гипотезой о «лишних» женщинах оправдывали ряд политических мер в отношении женщин — от эмиграции в колонии до расширения доступа к образованию и трудоустройству. Эллис опасался того, что эти меры «делают женщину мужеподобной» и «не учитывают требования рода человеческого»[258]. Кей (сама преподававшая) изображала убежденных феминисток как фанатичных догматиков, вечно готовых принести гармонию и прогресс человечества в жертву своей умозрительной цели — завоеванию женщиной «права на индивидуальное, свободное развитие своих способностей». Кей предложила альтернативу: концепцию «охраны материнства» (Mutterschutz), которая приобретает феминистский характер благодаря требованию, чтобы к выбору всех женщин — иметь им детей или не иметь — общество относилось с уважением. Кей считала, что получать материальную помощь и не подвергаться социальной стигматизации должны и незамужние матери.

Сторонники этого течения феминизма черпали вдохновение в рассуждениях Кей о духовной и психической силе женщины. Она считала, что мягкость и нежность (наилучшим образом проявляющиеся в материнстве) следует приветствовать и продвигать среди женщин как можно шире. Кей допускала, что некоторые женщины, не имеющие биологических детей, могут стать «коллективными», «общественными» матерями и принимать участие в проектах в области филантропии и социальной политики — ради исполнения «великих фундаментальных законов природы» материнства. (Сама Кей не вышла замуж и осталась бездетной, но считала преподавание особой формой материнства.) Такое понимание феминизма учитывало половую «разность»: по ее мнению, «мужчины и женщины на равных помогают друг другу в разных сферах»[259].

В Германии самой известной сторонницей концепции «охраны материнства» стала Хелен Штёкер (1869–1943). Она учла позицию Кей касательно материнства, но отказалась от ее более консервативного уклона. Такого рода поворот напоминает о гибкости феминистских идей и их зависимости от контекста. Штёкер помогла учредить «Союз защиты матерей и половой реформы», редактировала журналы Союза, выступала за равенство полов и государственную помощь детям, в том числе рожденным вне брака, поддерживала массовое половое воспитание. Кроме того, Штёкер неутомимо участвовала в движении за мир. Убеждения привели ее к поддержке прав сексуальных меньшинств, и после Первой мировой войны она воспользовалась своим влиянием, чтобы рейхстаг Веймарской республики не сделал женскую гомосексуальность уголовно наказуемой. Союз Штёкер также оплачивал жилье матерям-одиночкам и финансировал клиники, обеспечивавшие контрацепцию и, в случае надобности, аборт. Штёкер настаивала, что материнство не исключает профессиональной деятельности, и в статье «Сексуальная жизнь учителей» (The Sex Life of Teachers) выступила против увольнения учительниц после заключения брака. В 1930-х годах ее преследовали нацисты. Штёкер пришлось покинуть Германию, умерла она в Нью-Йорке. По мнению Энн Тейлор Аллен, материнский феминизм, несмотря на свой консервативный потенциал, может оказаться могучей революционной силой[260].

И Кей, и Штёкер были радикальными нонконформистками, мечтавшими (каждая по-своему) совсем об ином обществе — с другими отношениями между полами и другими правами мужчин и женщин. Тем не менее феминизм Кей и Штёкер, в основе которого лежал приоритет материнства и государственная защита матерей, было нелегко перенести в другой контекст. В Австралии и Канаде, например, лишь белые женщины могли надеяться на благотворное вмешательство государства в свою жизнь. Матери же, принадлежавшие к коренным американским и австралийским народам, подвергались насилию и принуждению со стороны государства. У них отнимали детей и воспитывали в интернатах. В США долго существовало рабство, у невольников отнимали детей, а в афроамериканках и коренных американках нередко видели не матерей — но лишь рабочую силу[261]. В Западной Африке традиции «постороннего воспитания» (othermothering) детей предполагали участие широкого круга воспитателей — такого рода практика смещает фокус с родных матерей. Феминистские подходы к материнству, не учитывающие эти обстоятельства и проявления несправедливости, способствовали распространению среди темнокожих женщин и представительниц коренных народов мнения, будто «белые» феминистские идеи не отвечают их нуждам. С первых лет XX века женское движение в Латинской Америке уделяло большое внимание охране детства и материнства. Этот регион известен своими традициями консервативного и радикального христианства, коренным феминизмом, гражданским активизмом и протестными традициями, а также сфокусированностью на конфликте между североамериканским и южноамериканским течениями феминизма.

В Латинской Америке материнство могло рассматриваться как утопический и духовный идеал. Мечты о матриархате, которые мы находим в «Сне Султаны» Рокейи Сахават Хоссейн и «Её-ленде» Шарлотты Перкинс-Гилман (глава 1), были в различных формах заметны у коренных народов Перу и Боливии. Там феминистки могут опереться на народную память Пачамамы, богини-матери Андского региона. Этот вариант древнего матриархата представляет собой не исключительно андскую традицию, а исторически сложившийся гибрид. Принесенные испанскими колонизаторами представления о деве Марии наложились на верования о Пачамаме. Завоеватели учредили такое налогообложение и наследование, в основе которых лежала зависимость женщин от родственников-мужчин. Тем не менее представления о богине-матери позволили сохраниться инкской космологии материнства — пребывающего в гармонии с окружающей средой[262].

Гораздо чаще, однако, в начале XX века материнство в Латинской Америке рассматривалось сквозь призму медицины или национализма. Феминистки и соцработники подчеркивали необходимость расширять права женщин, чтобы те могли лучше заботиться о детях. Врач Джульетта Лантери (1873–1932) в 1910-х годах провела в Аргентине ряд съездов феминисток, а в 1911 году учредила Лигу за права женщин и детей. Акцент на правах был свойствен и деятельности чилийской феминистки Марты Вергары (1898–1995), которая активно участвовала в основанном в 1935 году Движении за освобождение чилийских женщин и Панамериканской организации, защищавшей в 1920–30-х годах права работающих матерей[263]. Особое внимание к правам отличало их подход от подходов профессионалов-мужчин, склонявшихся к более авторитарному курсу на «охрану семьи», имевшему слабое отношение к феминизму и иногда предполагавшему жестокие меры (в том числе изъятие детей у биологических матерей)[264]. Но правозащитный подход с легкостью заслоняла актуальная патриотическая риторика. Берта Луц, видная бразильская суфражистка, в 1918 году представила освобождение женщин как долг перед нацией, от которого матери прежде уклонялись:

Женщина не должна вести паразитический образ жизни, пользуясь своей половой принадлежностью и эксплуатируя животные инстинкты мужчины. Она должна приносить пользу, заниматься образованием собственным и своих детей… [Женщины] перестанут быть одним из тяжких звеньев той цепи, что приковывает нашу страну к прошлому, — и сделаются ценным орудием бразильского прогресса[265].

Подобная риторика сделала затруднительной для латиноамериканских сторонниц материнского феминизма критику нежеланного материнства. Из-за влияния в регионе католической церкви, а также господства в XX веке поощрявших высокую рождаемость военных режимов, на протяжении всего столетия право на аборт распространялось медленно[266]. В конце XX века в Латинской Америке нелегальный аборт являлся главной причиной смерти молодых женщин. Даже леворадикальные режимы (кроме кубинского) уклонялись от узаконивания абортов. В Чили аборт был декриминализирован в 2017 году. В Никарагуа и Сальвадоре он, как и прежде, уголовно наказуем при любых обстоятельствах.

Хотя латиноамериканские феминистки середины XX века не желали открыто защищать право на аборт, они выступали за расширение полового воспитания — аналогично Хелен Штёкер с ее концепцией «охраны материнства». Сторонницы материнского феминизма в середине столетия также предлагали свою помощь женщинам из бедных семей, чтобы те могли оставить детей, а не передавали их в специальные учреждения, и со временем заговорили о «правах ребенка». Там, где ранее в моделях соцобеспечения акцент делался на государственном «обеспечении» материнства и предоставлении пособий, теперь существенными стали и «права ребенка», что способствовало более чуткой и менее предвзятой поддержке матерей. Материнство все еще могло использоваться для консервативной мобилизации, как стало очевидно в 1971 году на женских «маршах пустых кастрюль» (cacerolazo) против чилийского левого правительства Сальвадора Альенде. В Аргентине, однако, пикеты и свидетельства «матерей Площади Мая» в конце 1970-х годов наглядно продемонстрировали политический потенциал материнства. Любовь и забота, которые женщины давали семьям, превратили материнское чувство в могучую силу, выступающую против похищения людей и насилия, с которыми столкнулись аргентинцы при военном режиме[267].

Всемирные сети

«Материнский феминизм» получал международную поддержку через панамериканские комитеты и съезды, связывавшие активисток в США с единомышленницами из Центральной и Латинской Америк. Так, в 1927 году Детский панамериканский конгресс в Гаване отдал приоритет именно «материнскому феминизму». Этому способствовали усилия Катерины Леннрут (1891–1982) из американского Детского бюро — федерального органа, специализировавшегося на охране детства, где работали почти исключительно женщины. Леннрут обеспечила перевод брошюр Детского бюро на испанский язык и позаботилась о том, чтобы латиноамериканские феминистки вели социальную работу в тесном контакте с североамериканскими. Что касается женщин, действовавших на транснациональном уровне, то локальный эффект мог быть достигнут с помощью «золотых канатов симпатии», протянувшихся поверх государственных границ.

Однако было бы наивным усматривать в этих международных связях исключительно содействие. Они вызывали и менее добрые чувства, поскольку не были свободны от влияния геополитических противоречий и идеологических споров. Отношения между Северной и Южной Америкой издавна были весьма напряженными, и часто звучавшее соображение, будто США — светоч женской эмансипации — покровительственно протянут южным соседям руку помощи, — явно не шло этим отношениям на пользу. Мария Эстрела (1860–1946), первая в Бразилии женщина-врач, учившаяся в 1880-х годах в Соединенных Штатах, называла США «страной, Богом предназначенной стать колыбелью женской эмансипации»[268]. Подобные заявления предполагали, что Латинская Америка в плане женских прав была по сравнению с США «отсталой», и вызывали подчас сильное противодействие доминированию североамериканок и их желанию определять феминистскую повестку.

Сопротивление доминированию североамериканок проявилось в июле 1975 года на первой Всемирной конференции ООН по положению женщин, состоявшейся в Мехико. Это эпохальное мероприятие инициировала Международная демократическая федерация женщин, и первоначально ее планировали провести в коммунистическом Восточном Берлине. Под давлением США мероприятие перенесли в Мексику, но и это не устранило разногласий по поводу его организации и целей.

На конференции выделилась элитарная группа, объединившая супруг глав государств (в нее входила, например, владелица знаменитой гигантской коллекции обуви филиппинка Имельда Маркос). От этой группы феминистского переворота вряд ли стоило ждать. К счастью, в Мехико организовали и динамичную демократичную «Трибуну» — Форум неправительственных организаций и женских групп. «Трибуна» находилась в пяти километрах от главной площадки, однако произошедшее там имело гораздо большее значение для истории, чем контакты официальных делегаций. Доминирование «Трибуны» на той конференции отражает широкий сдвиг в феминистской деятельности, в котором в последние полвека очень заметную роль играли неправительственные организации и такие наднациональные органы, как ООН и Международная организация труда.

В 1975 году многие участники «Трибуны» приехали из американских стран, и разгоревшиеся в Мехико чрезвычайно разнообразные и горячие споры наглядно продемонстрировали отсутствие в женском движении согласия, особенно остро ощущавшееся в условиях холодной войны и влияния в этом регионе постколониального национализма. Международная демократическая федерация женщин, основанная в 1945 году и представлявшая активисток левого, коммунистического и антифашистского толка, организовала ряд конгрессов латиноамериканских женщин. Федерация отмежевалась от феминизма, полагая его по умолчанию «буржуазным». Тем не менее ее усилия в сфере охраны детства, борьбы за мир и равную оплату женского труда стимулировали требования расширить права женщин и в последнее время были истолкованы как извод «левого феминизма»[269]. Третий Латиноамериканский конгресс (Лима, 1974) занимался подготовкой установочных документов для Мехико и действовал в тесной связи с Перуанской коммунистической партией. По мнению историка Франчески Миллер, левый военный режим Перу воспользовался конгрессом в Лиме для демонстрации несогласия стран третьего мира с первым, во главе с США. Единство целей и интересов перуанских феминисток, однако, не определялось исключительно принадлежностью к одной из стран глобального Юга. Конгресс 1974 года выявил противоречия между нередко хорошо образованными белыми перуанками, чьи предки были испанцами, и менее обеспеченными потомками коренных народов: те ставили на первое место земельные права и материальное благополучие, а не особые формы гендерного угнетения[270].

В 1975 году на «Трибуне» в Мехико принципиальными оказались ровно те же противоречия. Олицетворением их стало противостояние Домитилы Барриос де Чунгара (1937–2012), жены боливийского рабочего с оловянного рудника, и американской феминистки Бетти Фридан. Последняя приехала на конференцию вместе с другими членами Национальной организации для женщин и стремилась предстать эталоном, которому следует подражать. В ходе конференции «Феминистская группа» Фридан взяла новое название — «Объединенные женщины „Трибуны“» — и, не имея на то никаких полномочий, попыталась от имени «Трибуны» воздействовать на «официальную» конференцию[271]. Представлявшая Комитет домохозяек Сигло-XX (принадлежащего оловодобывающей компании рудничного поселка в Боливии) Барриос де Чунгара — мать семи детей, в жилах которой текла в том числе кровь одного из коренных народов, — воспротивилась попыткам Фридан говорить от имени других женщин и ограничить их нужды североамериканской версией феминизма. Барриос де Чунгара враждебно восприняла предложение заняться регулированием рождаемости и указала на значение роста населения для борьбы с транснациональными корпорациями и гегемонией первого мира. Будучи опытной профсоюзной активисткой, она решительно боролась с американками за «контроль над микрофоном» и провозгласила феминизм союзом с мужчинами-compañeros (товарищами). Барриос де Чунгара считала белый (gringa) феминизм «войной с мужчинами», которую ведут лесбиянки. По ее мнению, белый феминизм означал, что «если у мужчины десять любовниц, то и у женщины должно быть десять любовников. Если мужчина веселится и спускает все деньги в баре, женщинам нужно делать то же самое»[272]. Это, несомненно, неверное представление об аргументах феминисток: например, проигнорирована необходимость учитывать интересы секс-работниц, которые совпадают с антиимпериалистической, антирасистской политикой самой Барриос де Чунгара[273].

Тем не менее после ее заявлений в принятом на конференции Всемирном плане действий ООН были учтены некоторые из проблем, имеющих для бедных женщин первостепенное значение: доступ к воде, право на землю, ликвидация неоколониализма и расовой дискриминации. Фридан якобы назвала этот подход «воинственным» и «оставляющим проблемы женщин без внимания». «Движимая гневом» Барриос де Чунгара осудила Фридан и ей подобных, «накрашенных и причесанных, как те, у кого есть лишнее время на изысканный салон красоты и деньги на него». Сама она испытывала стыд и беспокойство от того, что оказалась разлучена со своей шахтерской общиной:

Вместо того чтобы радоваться, я думала о том, как людям приходится передвигаться в шахте, как женщинам, даже беременным, приходится носить такие ужасные тяжести по таким длинным дорогам… От всего этого мне становилось не по себе[274].

Вероятно, самым неожиданным для сторонниц движения за освобождение женщин стало то, что делегатки Всемирной конференции ООН по положению женщин проголосовали против внесения «сексизма» в список стоящих перед женщинами барьеров. Во Всемирном плане действий говорилось о достоинстве и значении «народов», а не «женщин». Этот выбор указывает на превосходство советской, восточноевропейских, латиноамериканских, африканских и азиатских делегаций, которых более всего связывают с работой Федерации. Ее антикапиталистическая, антиимпериалистическая повестка вошла в противоречие с тем феминизмом привилегированных женщин из стран первого мира[275].

Несмотря на враждебность по отношению к некоторым течениям феминизма, конференция, принявшая Всемирный план действий, постепенно пришла к примирению левой и антиколониальной политики с феминизмом и к пониманию того, что представителям только антиколониальных левых групп не следует доверять обеспечение доступа женщин к ресурсам и принятию решений. В 1978 году в Перу, например, объединились организации с «феминистскими целями», в том числе социалистические, борющиеся за освобождение женщин и за права коренных народов[276]. ООН под нажимом коммунистических стран включила гендерное равенство в свой Устав (1945), а Генеральная Ассамблея в 1979 году поощрила подобные шаги принятием Конвенции о ликвидации всех форм дискриминации в отношении женщин. В 1980-х годах эту конвенцию, гарантирующую женщинам политические, экономические, социальные и юридические права, ратифицировали многие страны. Она помогла начать внедрение феминистской повестки в политические дискуссии и законодательство[277]. Латиноамериканские феминистские организации продолжали отстаивать права женщин и одновременно вести более масштабную борьбу за землю, безопасность, соблюдение прав человека и справедливость; после 1981 года это стимулировало созыв Феминистских совещаний (Encuentros Feministas Latinoamericanas y del Caribe). Они способствовали развитию взаимодействия между женскими организациями в регионе[278]. Несмотря на то что их прямо называют «феминистскими», этот термин до сих пор стигматизирован. Участница одного из первых совещаний отметила сохраняющийся у женских организаций коренных народов «сильный предрассудок» против феминизма как «белого», «буржуазного» и «завозного» политического движения. Так, Мария-Исабель Чоксом-Лопес, активистка из народности киче, рассказывала о том, как гватемальские вдовы объединяются в группы солидарности, в которых разделяют странное отношение к идеям феминизма: «Мы не одобряем борьбу между полами. Женщины и мужчины должны сплотиться для создания нового общества, и в этом новом обществе каждой из нас придется бороться за свое место». Тем не менее она понимала, что из-за долгой гражданской войны в Гватемале в первую очередь страдают женщины и дети:

Если вы сходите на одну из наших демонстраций, то заметите, что большинство там — женщины. И мы, женщины, открыли в себе способность к борьбе, к сопротивлению. Нас бросили с четырьмя, пятью, шестью детьми, и, хочешь не хочешь, нам приходится держаться на плаву. Это очень меня обнадеживает[279].

Эти противоречивые чувства — надежда, гнев, любовь, стыд — объясняют некоторые парадоксы, сопутствовавшие феминизму в разные периоды и в связи с различными политическими дискурсами: националистическим, интернациональным, сексуальным, расовым, материнским. Надежда питает утопические мечты (глава 1). Феминисток питал гнев, вызванный глубоким неравенством и насилием по отношению к женщинам. В то же время их свойство провоцировать ожесточение у женщин по отношению к женщинам же ослабляло феминизм. Феминистки часто пытались заговорить от лица всех женщин, но не учитывали различия между ними; результатом становилось болезненное ощущение отстраненности и разочарования. Иногда феминизм предоставляет женщинам (и мужчинам) возможность выразить и политически реализовать свою любовь — к другим женщинам, к детям, к своей стране. Кроме того (вероятно, это самое радикальное), он позволяет женщинам выразить любовь к себе. Одри Лорд проницательно заметила, что,

когда мы начинаем осознавать наиболее глубокие из наших чувств, мы от отчаяния начинаем примиряться со страданием, самоуничижением и оцепенением, которые столь часто кажутся их единственной альтернативой в нашем обществе. Наши поступки, направленные против угнетения, становятся неотъемлемой частью нас самих, стимулируемые и вдохновляемые изнутри[280].

Нам не всегда понятны эмоции исторических личностей, особенно если те жили несколько столетий назад или в регионах с иными эмоциональными культурами. Мы можем вообразить эмоции или опереться на свидетельства современников, но нельзя считать само собой разумеющимся, что те чувства, которые те люди называют любовью, гордостью и так далее, подобны нашим. Эмоции определяет культурный контекст, в котором их выражают.

Едва ли гнев Кисиды Тосико таков же и несет тот же смысл, что и гнев Танаки Мицу или Шуламит Файрстоун. Некоторые чувства не оставляют материальных следов в истории, и нам остается только догадываться об их присутствии. Это прежде всего относится к случаям, когда проявление эмоций ограничено культурными и интеллектуальными сценариями. Хосефа Амар-и-Борбон и другие авторы, обосновывавшие интеллектуальные притязания женщин на участие в общественной жизни, едва ли открыто говорили о своих чувствах, при этом, разумеется, они испытывали их — еще как.

Другие чувства попросту невозможно передать в сколько-нибудь точном ощущении. Так, высказывание «любовь была важна для феминистского движения» мало что сообщает о признаках и глубине любви. И было бы наивным игнорировать то обстоятельство, что чувства могут проявляться (как показывают споры Домитилы Барриос де Чунгара и Бетти Фридан в Мехико) в политических целях. Риторика и эмоции коренились (по выражению историка Джоселин Олкотт) в «дешевом кабаре», которое устраивали для делегатов той или иной конференции или для отечественной публики в журналах времен холодной войны[281]. Подобного рода скепсис возник и в отношении китаянок, чьи выступления были «пронизаны горечью», как в 1980 году утверждала более критично настроенная Клоди Бруайель. Она определила собственную работу 1973 года как «мечтание»: «картину Китая, свободную от противоречий — точнее, от противоречивых чувств, которые порождает даже недолгое путешествие туда»[282]. Шаблонные рассказы «счастливо живущих» при коммунизме китаянок стали казаться неискренними, когда стало известно о сексуальном насилии, принудительных абортах и трудовой повинности во время Культурной революции (1966–1976 годы). «Половина неба погрузилась во мрак», — отметила немка, посетившая Китай в 1982 году[283].

Феминизм всегда был «политикой чувств», однако существовали пределы, в которых чувства могли воздействовать на структуры и повседневный опыт, вызывающие у феминисток гнев. В начале 1970-х годов Барбара Мерхофф, радикальная феминистка из нью-йоркской группы The Feminists, в дискуссии об изнасиловании заявила, что преобладающая в патриархальном обществе женская эмоция — это страх (terror). Это и внушаемое женщинам чувство, и применяемая мужчинами тактика запугивания[284]. Мерхофф с пренебрежением высказывалась об «эмоциональной работе» в рамках групп роста самосознания и утверждала, что такая работа «способна сплотить множество женщин, однако — безо всякой пользы»[285]. Вместо этого Мерхофф требовала коллективного действия (это резонировало с «феминистской резкостью» Ахмед) — террора со стороны самих женщин в качестве ответа на распространенную культуру изнасилования. Но Мерхофф напрасно отказывалась от якобы бесцельных бесед и чувствования в рамках практики роста самосознания. Эмоции сделали возможной «феминистскую резкость» и легли в основу действий феминисток. Про эти действия — в следующей главе.

Глава 7. Действия

В этой книге феминизм рассматривается как яростное, творческое и мощное требование прав и пространства для женщин, как призыв к их солидарности. Однако известны и такие разновидности феминизма, которые предлагают философский или утопический подход к правам женщин, но не имеют никакого конкретного плана достижения этих целей. Некоторые видят в феминистских преобразованиях результат пассивного исторического процесса, полагая, что с течением времени положение женщин меняется само собой. Например, египетский писатель Касим Амин (1863–1908) в книге «Освобождение женщин» (The Liberation of Women, 1899) отметил перемену гендерных норм в обществе:

Мы видим упадок власти мужчин… Неужели не заметно, что женщины из многих семей выходят из дома, чтобы заниматься своими делами, что они трудятся вместе с мужчинами, чтобы сделать жизнь хоть немного лучше, что они ищут отдохновения в подходящих местах, где воздух приятен, что они сопровождают в поездках своих мужей?

Амин явно имел в виду представительниц высшего слоя общества, располагавших средствами для досуга и путешествий. Автор нарисовал яркую, хотя и очень неполную картину гибели египетского патриархатного уклада. Амин изображал власть мужчин «зданием с потрескавшимся фундаментом и обваливающейся штукатуркой, на краю неминуемого запустения и гибели, в настолько плохом состоянии, что всякий год часть его рушится сама по себе». Однако он не считал это результатом женского сопротивления, а видел здесь «следствие интеллектуального развития мужчин и смягчения нравов их правителей».

Получивший образование во Франции Амин глубоко верил в возможности египетского национализма и сопротивления колониальному режиму. Он считал положение женщин ключевой сферой обновления страны, и это убеждение могло вызвать у него уверенность в неизбежности перемен. «Марш цивилизации», в ходе которого деспотизм сменяется просвещенным самоуправлением, по мысли Амина, неминуемо приведет к обрушению здания мужского доминирования. Например, обычай ношения покрывал отомрет из-за «социальных изменений, сопровождающих обновление и развитие цивилизации». Свои соображения Амин заканчивает следующим образом:

Для улучшения положения страны необходимо улучшить положение женщин. Если читатель всесторонне осмыслит этот важный предмет, он придет к истине и ему откроются ее тайны[286].

Многие представительницы египетского женского движения были не столь уверены, что достаточно всего лишь как следует обдумать проблему, чтобы процесс оказался плодотворным. Впоследствии сам Амин в книге «Новая женщина» (The New Woman, 1900) признал ограниченность реформ сверху. Отвечая критикам, он писал: «При осуществлении любых реформ мало указывать на их необходимость, мало правительству распорядиться о них, мало поучать», поскольку «без участия женщин будет невозможна никакая перемена в обществе»[287]. Но и эта пересмотренная позиция не предполагала особой спешки. Амин видел рецепт перемен в том, что женщины научат детей мыслить иначе («естественный, долговременный путь»), а не в какой-либо их самостоятельной деятельности. Его крайняя осторожность соответствовала тому широко распространившемуся в конце XIX века мнению, будто эмансипация и без борьбы станет приметой XX века. Главным героем XIX века был мужчина с окладистой бородой. ХХ же век имел женское лицо.

В 1913 году Национальный совет женщин Канады уверенно назвал свой печатный орган «Женским веком» (Woman’s Century: Journal of Education и Progress for Canadian Women). Журнал Cosmopolitan, издаваемый на Ямайке темнокожей феминисткой Уной Марсон, в 1928 году объявил о наступлении «эпохи женщин». И все же в XX веке на долю женщин выпали болезненно медленные реформы, лишение прав в связи с войнами, переворотами и диктатурами, повсеместное бытовое насилие, издевательства и гонения на феминисток.

Крушение здания патриархата Амина было просто мечтой — далекой, как фантазия Рокейи Сахават Хоссейн о Ледиленде. В этой главе я рассмотрю приемы и опыт тех, кто реализовывал феминистскую политику, а не просто ждал, пока новая жизнь наступит сама по себе. Мы изучим обширный репертуар феминистских действий — от рассчитанной на внешний эффект блистательной борьбы за предоставление избирательного права до личного отказа обстирывать мужчин или удовлетворять их эмоциональные и сексуальные потребности. Другие акции наполняли привычные ритуалы феминистским смыслом. Турецкая феминистка Гюль Озъегин отмечала, что в начале 1980-х годов в условиях военной диктатуры безобидную раздачу цветов в День матери можно было представить феминистской манифестацией. Да, и тут важно, что только женщины могли протестовать открыто:

Нам военная диктатура позволяла вести деятельность, запрещенную другим политическим организациям. Нас не арестовывали за собрания или демонстрации, потому что мы были женщинами, потому что мы выходили в День матери, несли воздушные шары и раздавали цветы[288].

Феминистки знали, как организовать сопротивление на уровне символов. Большинство отвергало все, что могло навредить людям, но некоторые рисковали собой. Феминизму свойственны гуманизм и надежда на перемены. Даже радикальная феминистка Андреа Дворкин, выдвинувшая одни из самых тяжких обвинений против мужского доминирования, в 1983 году спрашивала мужчин:

Задумывались ли вы, почему мы не выбрали самый простой путь — вооруженную борьбу? Это не потому, что в стране мало кухонных ножей, а потому, что мы, вопреки всему, верим в вашу гуманность[289].

Феминистской деятельности были свойственны изобретательность и огромное разнообразие (от порчи сексистской рекламы, объективирующей женское тело, до отправки в 1909 году английскому премьер-министру «живых писем»).

Обращение к камню

К самым известным выступлениям феминисток относятся акции периода борьбы за избирательное право для женщин, варьировавшиеся от отказа сотрудничать с государством в переписи населения до перерезания телеграфных проводов, швыряния камнями и поджогов.

Женский социально-политический союз (основан в 1903 году в Манчестере) — очень изобретательная политическая организация — превратил борьбу за избирательное право в шоу, действие которого разворачивалось в печати, суде и на улицах. Активистки срывали собрания, заливали в почтовые ящики кислоту, били витрины, наносили ущерб предметам искусства, наконец, взрывали — пустые — здания, и своими выступлениями они обновили политический репертуар, применявшийся английским суфражистским движением с 60-х годов XIX века и сводившийся к лоббированию и подаче петиций.

В 1908 году члены Женского социально-политического союза и Ирландской женской лиги за избирательное право впервые взялись за камни — и принялись бить окна автомобилей, госучреждений и церквей, витрины магазинов. Некоторые подошли к делу с юмором. В 1909 году Дора Марсден, миниатюрная школьная учительница из Манчестера, завернула тяжелый железный шар в бумагу, надписала «Бомба» и бросила в окно здания, где проводил собрание политик-либерал.

Провокационные попытки захватить подчиненную мужчинам публичную сферу и протестовать против нее также отличались остроумием. В 1909 году Дэйзи Соломон и Элспет Макклеллан, запасшись трехпенсовыми марками, попытались организовать доставку самих себя в резиденцию премьер-министра Асквита на Даунинг-стрит — в качестве «живых писем». Почтовые правила в Англии прямо не запрещали отправлять людей, и активистки воспользовались этой лазейкой, чтобы добраться до премьер-министра, не желавшего принимать их петиции и делегации. Почтальон, несколько смущенный, указал в отчете:

Я доставил леди к дому мистера Асквита, но полиция не позволила им попасть внутрь. Я вошел, но дворецкий не подписал квитанцию, поскольку писем, доставку которых требовалось заверить подписью, не получил: леди сообщили, что они сами и есть эти письма. Мистер Асквит отказался их принять.

Эммелин Панкхёрст (1858–1928), основательница Женского социально-политического союза, настаивала на своем статусе солдата, участвующего в «гражданской войне на стороне женщин», действующих «революционными методами». Битье окон оставалось «единственным средством, которое мы полагаем доступным людям, лишенным права голоса, с тем чтобы изменить политическую ситуацию, которую можно исправить исключительно предоставлением женщинам права голосовать». Пытаясь получить в Америке пожертвования и помощь, в выступлениях Панкхёрст сравнивала деятельность своей организации с Войной за независимость американцев, отказавшихся принять налоги без представительства. Панкхёрст подчеркивала, что женщины «бьют витрины лавок, в которых они оставляют большую часть своих денег, покупая шляпы и одежду». Для феминистской риторики того периода характерно, что в высказывании о покупке шляп классовые привилегии допускаются, но не подвергаются анализу[290].

У Женского социально-политического союза и других воинствующих групп с трудом получалось заинтересовать в своих идеях пролетариат. Тем не менее в прямых выступлениях суфражисток принимали участие не только представительницы буржуазии. Например, Сисси Калахан (1876–1948), помощница галантерейщика из Дублина, активно участвовала в битье стекол, организованном Ирландской женской лигой за избирательное право, и в деятельности ирландского профсоюзного движения. Дочь Эммелин Панкхёрст Сильвия (1882–1960) тесно сотрудничала в лондонском Ист-Энде с женщинами из рабочей среды, например с Нелли Крессалл (1882–1973), матерью шестерых детей, первой женщиной на посту главы лондонского округа Поплар. В маршах и швырянии камней феминизм Крессалл воплощался в той же степени, что и в требованиях обеспечить женщин рабочими местами и помощью в уходе за детьми.

Национальный союз обществ женского избирательного права занимал сильные позиции на северо-западе Англии, в районах сосредоточения текстильного производства. Ткачихи и мотальщицы с хлопковых фабрик считали, что их борьба связана с борьбой мужчин-пролетариев, и мечтали об установлении в Англии всеобщего избирательного права, а не только гендерного равенства. Этот вариант предполагал сохранение имущественного ценза, лишавшего бедняков обоих полов избирательного права, однако, когда речь заходила о праве голоса для всех взрослых, рабочие активисты — пользуясь набором приемов, разработанных профсоюзными деятелями и чартистами, — охотно выступали у фабричных ворот, присоединялись к делегациям, собирали подписи и пожертвования.

По мере расширения кампании масштаб акций швыряния камнями увеличился, а координация действий улучшилась. Множество женщин одновременно атаковали важные цели — и попадали за это в тюрьму. Со временем репертуар расширился. Так, женщины принялись приковывать себя к статуям и ограждениям у здания парламента и резиденции премьер-министра: пока полицейские пытались справиться с цепями, активистки могли выступать с речами. В 1908 году Хелен Фокс и приехавшая из Австралии Мюриэл Мэттерс из Женской лиги свободы приковали себя к декоративной решетке, отделявшей галерею для женщин от зала заседаний палаты общин. Чтобы их освободить, потребовалось снять решетку. Пусть ненадолго, но ненавистный символ исключения женщин из политики был устранен.

Чтобы швыряться камнями, не требовалось никаких особенных навыков и ресурсов, однако со временем активистки освоили также более замысловатые и жесткие меры борьбы, в том числе поджоги и порчу произведений искусства; разумеется, на такого рода поступки могли решиться лишь очень немногие. Попытка подрыва в 1913 году имеющего символическое значение собора Святого Павла сорвалась (под епископской кафедрой нашли крупную бомбу), однако в других церквях, в домах министров правительства и в государственных учреждениях в Ирландии, Шотландии, Уэльсе и Англии взрывные устройства все-таки сработали. В 1914 году канадка Мэри Ричардсон (1883–1961), участница Женского социально-политического союза, изрезала мясницким ножом в лондонской Национальной галерее «Венеру с зеркалом» Веласкеса. Знаменитую картину, на которой изображена обнаженная женщина со спины, незадолго до того приобрело государство. Поступок Ричардсон объяснялся тем, что днем ранее полиция арестовала главу Женского социально-политического союза Эммелин Панкхёрст. Последняя, по мнению Ричардсон, была красивее Венеры, но подвергалась насилию со стороны государства. Позднее, однако, Ричардсон объяснила: ей не нравилось, «что мужчины — посетители галереи пялились» на женскую наготу. Пресса окрестила Ричардсон «потрошительницей» (намек на прозвище знаменитого серийного убийцы, жертвами которого были только женщины).

Воинственность Женского социально-политического союза нередко провоцировала ответное насилие и приводила к вреду для здоровья самих манифестанток. Известнейший пример — гибель Эмили Уилдинг Дэвисон (1872–1913), во время дерби бросившейся с транспарантом «Право голоса — женщинам» под ноги королевской лошади. Еще одна форма насилия — принудительное кормление, применявшееся в тюрьме к суфражисткам, объявлявшим голодовку после того, как им выносили приговор по политическим мотивам. Воинствующие суфражистки, как правило, соглашались, что их выступления не должны причинять никакого вреда людям. Многие считали, что, признавая роль женщины как матери, они превосходно понимают ценность человеческой жизни и никогда ее не отнимут. В действительности же акции суфражисток порой оказывались очень опасными для окружающих. Поджоги и подрывы было трудно контролировать, а использование кислоты, которой обливали почтовые ящики, приводило даже к увечьям. Насилие было мерой действенной, однако непредсказуемой и спорной. Оно лишало женщин широкой поддержки в обществе и приводило к ужесточению репрессий. Тем не менее насилие распространялось. Поскольку британское движение сотрудничало с американским, ожесточенный характер борьбы за права, проявляющийся в том числе в битье окон и голодовках, переняли и в США.

Что касается Китая, то там в начале XX века суфражистки взяли на вооружение тактику анархистов. Китайские националисты и радикалы (в то же время, что и Касим Амин в Египте) призывали женщин «осовремениваться» ради развития страны. Среди целей значились образование, прекращение бинтования ног, в некоторых случаях избирательное право. Эти цели соответствовали просветительским представлениям о современности и естественных правах. Было ясно и то, что национальные традиции (например, конфуцианский идеал «ученой жены», на которую муж очень полагается в политике или бизнесе) воспринимались китайскими суфражистками как важный ресурс[291].

Революционная организация Тунмэнхой во главе с Сунь Ятсеном, стремившаяся покончить с империей, прямо поддерживала реформы феминистского свойства. Когда в 1912 году династия Цин пала, законодательные собрания некоторых провинций, казалось, склонялись к предоставлению женщинам избирательного права. Этому помешало образование в 1912 году (на базе Тунмэнхоя) националистической партии Гоминьдан, вследствие чего искоренение гендерного неравенства отодвинулось на второй план.

Активистки из Союза женщин Шэньчжоу за избирательное право ответили митингами и петициями с призывом к равноправию. Когда у дверей Национального собрания в Нанкине выставили охрану, женщины начали срывать заседания: они игнорировали выделенные для них места и рассаживались в зале, среди депутатов, дергали их за одежду и кричали на них. Газеты сообщали, что протестующие женщины во главе с Тан Цюньин (1871–1937) разбивали окна руками, раня себя. Тан вдохновляла связь с воинствующими анархистами из Японии (с 1904 года она находилась там в изгнании)[292]. Китайские газеты сообщали, что она нападала на предавших женщин политиков-мужчин, например на основателя партии Гоминьдан Сун Цзяожэня. Явившись в августе 1912 года на съезд Гоминьдана, Тан

направилась к месту Сун Цзяожэня и, быстро подняв руки, оцарапала ему лоб, а затем таскала Суна за бороду и колотила его по ушам своими нежными ручками. Шум был таким, что эхо слышали все[293].

Китаянки продолжали, с помощью петиций и лоббирования, добиваться избирательного права, особенно в период «Движения за новую культуру» (1920-е годы), когда в провинциях Хунань, Гуандун, Сычуань и Чжэцзян женщины приобрели равные с мужчинами гражданские права. И Гоминьдан, и Коммунистическая партия, в принципе, одобряли равенство женщин, но их соперничество привело к тому, что женщины получили избирательное право только по Конституции 1936 года. Благодаря участию во время войны в Народном политическом совете, женщины закрепили свои равные с мужчинами гражданские права. В 1949 году, после разгрома националистов, коммунисты подтвердили их.

Применяя силу, китаянки и англичанки рассчитывали привлечь к себе внимание прессы и побудить свои правительства к действиям. Об этих выступлениях стало известно во всем мире, однако другие активистки от насилия по большей части отказались. Так, бразильская феминистка Берта Луц (1894–1976) в 1918 году приветствовала участниц первого общества за предоставление женщинам избирательного права не как суфражисток,

бьющих окна на улице, а как бразильянок, понимающих, что женщина не должна жить паразитически за счет своей сексуальной привлекательности, [а должна быть] полезной, заниматься собственным образованием и образованием своих детей, чтобы быть способной исполнять те политические обязанности, которые будущее скоро на нее возложит[294].

Осторожность и дистанцирование от насилия были свойственны феминистскому и женскому движению во всем мире.

Дерзкие поступки воинствующих суфражисток облегчили накопление политического капитала остальными, «умеренными» активистками: эти невоинственные группы делали акцент на том, что они всего лишь требуют справедливости или руководствуются прагматическими соображениями. Но это вовсе не означало, что им не хватало изобретательности или что у них не было далекоидущих планов.

Пример аргентинского врача и феминистки Джульетты Лантери демонстрирует исключительное, несмотря на десятилетия неудач, упорство. Лантери, дочь итальянского иммигранта, считается первой проголосовавшей в Латинской Америке женщиной. Она воспользовалась неясностью законодательства и в 1911 году убедила чиновников позволить ей проголосовать на выборах в городской совет Буэнос-Айреса. В том же году власти ввели требование: избиратель обязан был пройти военную службу. Это неслучайное нововведение гарантированно исключило женщин из политической жизни. Лантери это не смутило, и в 1918–1930 годах она выставляла свою кандидатуру на государственную должность, а в 1929 году попыталась — безуспешно — поступить на военную службу. После переворота 1930 года, устроенного военными с крайне правыми взглядами, последовала приостановка деятельности политических партий, отмена выборов и конституции (аргентинки получили право голосовать только в 1947 году). Лантери погибла в 1932 году при подозрительных обстоятельствах: автомобиль, управляемый ультраправым боевиком, сбил ее на улице Буэнос-Айреса. Ненасилие Лантери не остановило злодеев.

Переосмысляя воинственность и насилие

Акции суфражисток — расписывание тротуаров мелом и приковывание себя — вдохновляли их наследниц на протяжении многих десятилетий. В 1965 году в Брисбене Мерл Торнтон и Розали Богнор приковали себя в баре в знак протеста против деления австралийских пабов и гостиниц на мужские и смешанные. Такого рода лоббирование перемен не привело к результатам, поэтому впоследствии активистки перешли к более решительным действиям. Традицию продолжила Зельда Д’Арпано, приковавшая себя в правительственном здании в Мельбурне в знак протеста против неравной оплаты труда на государственной службе. Д’Арпано указывала на английских суфражисток как на образец для подражания, при этом она активно участвовала и в транснациональном антифашистском итальяно-австралийском движении Italia Libera[295].

Сопротивление австралийских активисток сексизму разворачивалось в самых разных плоскостях, и весьма изобретательно. В конце 1970-х — 1980-х годах анонимные активисты — как мужчины, так и женщины — из группы Billboard Utilising Graffitists Against Unhealthy Promotions (BUGA-UP) выступили против сексизма в рекламной сфере. Рискуя попасть за решетку, они «исправляли» рекламу, в которой женское тело «продавало» разного рода товары — наподобие автомобилей, джинсов и электротехники. Остроумные приписки делали акцент на высокомерии и снисходительности, с которыми смотрел на женщину обычный наблюдатель-мужчина. Так, к слогану в рекламе джинсов Wrangler (изображавшей мужскую промежность): «Для мужчин, у которых есть все, что надо» — дописали: «…Но они ни в кого этим не тычут» — и добавили символ движения за освобождение женщин. Рассчитанной на девочек-подростков рекламе Tampax («Жизнь была бы гораздо легче, если бы не приходилось трогать себя изнутри») группа присудила собственную премию «Большое пугало» — золотой баллончик — за «худшее рекламное объявление года». Группа BUGA-UP вдохновила феминисток и мужчин-антисексистов из других стран, которые аналогичным образом «правили» рекламу, унижавшую женщин.

В тот же период в Западной Германии развернулась широкая дискуссия о насилии, восходящем к выступлениям студентов и борцов за гражданские права 1968 года, а также о возникновении в 1970-х годах левого терроризма и набирающем силу женском движении. К приемам проговаривания горечи, навеянным китайскими маоистами, относится применение группами китаянок силы по отношению к отдельным мужчинам, дурно ведущим себя. Немецкие феминистки неоднозначно относились к рассказам о китаянках, которые связывали мужчин и издевались над ними. Так, одна из них вспоминала:

Сначала нас шокировали рассказы об избиении и оплевывании мужей-реакционеров. Одной из эмоций было ощущение вины за внезапное желание и самим применить насилие в борьбе…[296]

Однако в конце 1970-х годов прием фаньшэнь — коллективное действие по примеру маоистов, допускающее применение вербального и физического насилия, — широко распространился и в феминистской среде Германии. Некоторые феминистские группы называли его «контрнасилием» — это были выступления, потенциально чреватые насилием, возникшие не на пустом месте, а спровоцированные тем систематическим насилием, которому женщин подвергают патриархатные и капиталистические структуры. Представительницы этих групп отвергли связь феминизма с движением за мир и заговорили совсем в другом тоне:

Нас тошнит от того, что нас низводят до этих «естественных качеств» женщин, источающих миролюбие вечных матерей и соцработников, примиряющих непримиримое. Мы не «мирные женщины», потому что не видим мира ни здесь, ни где бы то ни было еще и потому что мы не можем сотворить мир, а можем лишь бороться, чтобы искоренить причины, порождающие войну[297].

Как и их предшественницы-суфражистки, западногерманские студентки и феминистки из Нового женского движения, в принципе одобрявшие насилие, тем не менее тщательно избегали причинять вред людям и предпочитали портить имущество. Так, в марте 1975 года они подорвали в Карлсруэ здание Федерального конституционного суда в знак протеста против его неготовности признать право женщин на аборт. Организация Rote Zora («Красная Зора»), начавшая свою деятельность в 1977 году, совершила в Западной Германии ряд поджогов. Участницы Rote Zora были связаны с «Революционными ячейками», но взаимодействие с леваками-мужчинами оказалось разочаровывающим: они выяснили, что мужчинам (вне зависимости от политических симпатий) трудно изменить свое отношение к женщинам как к сексуальным объектам. В 1984 году Rote Zora превратилась в самостоятельную боевую группу. Активистки наслаждались тем, что могут использовать для политического самовыражения способы, обычно недоступные женщинам:

Лично мы сочли разрыв с навязанным нам «женским» миролюбием и сознательный выбор в пользу насилия в нашей политике исключительно раскрепощающим[298].

Сначала целями Rote Zora были в основном секс-шопы. В 1980-х годах группа вышла на международную арену и организовала в посольстве Филиппин (в Бонне) взрыв в знак протеста против пособничества секс-туризму. Мероприятия в рамках объявленного Организацией Объединенных Наций Десятилетия женщины (1976–1986) и конференции ООН в Мехико, Копенгагене и Найроби повысили интерес к жизни женщин в странах глобального Юга и проблеме их дискриминации.

Обращение работавших на немецкую фирму Adler швей из Южной Кореи привело к развертыванию самой продолжительной кампании Rote Zora. Кореянки, страдавшие от вредных условий труда, попросили у немецких активисток «сестринской помощи». После того как конвенциональные меры активисток ни к чему не привели, Rote Zora перешла к поджогам магазинов Adler. Активистки (стремившиеся избежать человеческих жертв) пользовались медленно горящими материалами, чтобы обмануть системы пожаротушения и испортить товар. Причинение материального ущерба оказалось решающим для успеха кампании. Фирма Adler изменила условия труда на южнокорейской фабрике.

Забастовки

Активистки из Rote Zora могли воображать кореянок эксплуатируемыми сестрами из страны третьего мира, нуждавшимися в помощи более свободных немок. Теория «трех миров», как показала Кумари Джаявардена в книге «Феминизм и национализм в странах третьего мира» (Feminism and Nationalism in the Third World, 1986), может быть важной платформой для движений, объединяющих темнокожих женщин, латиноамериканок и азиаток. Однако выделение третьего мира белыми активистками может повлечь за собой объединение в группу всех женщин из бедных стран глобального Юга и признание их жертвами, что, по сути, затушевывает расовые предрассудки жительниц стран глобального Севера и поощряет определенного рода патернализм по отношению к женщинам из стран третьего мира. При этом просьба о помощи пришла из Южной Кореи — страны с давними традициями женского рабочего протеста. Южнокорейский лидер Пак Чон Хи, в 1961 году пришедший к власти в ходе военного переворота, привлек женщин к работе на производстве, стремясь вывести вперед экспортные отрасли промышленности. Оказавшись внутри потогонной системы, работницы организовали профсоюзы, чему способствовало избрание в 1970-х годах их руководительницами Чху Кильчха и Ли Ёнсок. Рабочие-мужчины не всегда подчинялись женщинам-лидерам. Так, после избрания Ли Ёнсок мужчины, работавшие на одной из фабрик, заперли коллег-женщин в общежитии, чтобы повторно проголосовать без них. Возмущенные женщины выбрались из здания и устроили на фабрике сидячую демонстрацию. Когда туда ворвались полицейские, работницы сняли профодежду, полагая, что полунагота смутит и остановит их. Печальный итог состоял в том, что многих тогда избили и арестовали. Несмотря на конкретную неудачу, общая картина свидетельствует о том, что трудящиеся женщины были настроены воинственно. И действительно, сотрудницы YH Trading не только оспаривали условия своего труда: их выступления привели в 1979 году к революции, покончившей с авторитарным режимом Пак Чон Хи[299].

Забастовки стали для работниц мощным орудием, часто применявшимся в рамках рабочего движения. Прямое действие — бойкот, сидячая демонстрация, забастовка — было основой «другого женского движения» (выражение Дороти Коббл) Домитилы Барриос де Чунгара, Майды Спрингер-Кемп, Полины Ньюман и остальных рабочих активисток, для которых это было привычным делом[300]. Иногда эти выступления имели целью поддержать мобилизацию работников-мужчин. Жены шахтеров оказались важными и заметными участницами, например, развернувшейся в 1950–1952 годах забастовки против компании Empire Zinc Company в американском штате Нью-Мексико. Когда шахтерам мексиканского происхождения запретили пикеты на рабочем месте, место этих людей заняли их жены. Подобным образом поступали жены английских шахтеров во время забастовки 1984–1985 годов. Женщины занимали копи, стояли в пикетах и собирали по всей стране пожертвования. Работники-мужчины могли испытывать глубоко противоречивые чувства по отношению к подобной деятельности жен, и, случалось, последние неожиданно получали возможность повысить свой авторитет в обществе, получить работу и перераспределить обязанности по дому. Но в целом женщины стремились разделить между полами борьбу за социальную справедливость и выживание общины.

Забастовку, однако, можно проводить и в более интимной обстановке. Француженка Нелли Руссель (1878–1922), мать троих детей, горячо выступала против «поставок» женщинами «пушечного мяса» армии и промышленности. Она настаивала на доступности контрацептивов для всех женщин: это право во Франции они приобрели в 1967 году после легализации противозачаточных таблеток. В начале XX веке Руссель объявила, что «феминизм должен провозгласить прежде всего „свободу материнства“ — первейшую, самую священную и при этом… наименее обсуждаемую и наименее уважаемую из свобод»[301]. В 1904 году она предложила «родильную забастовку» в знак протеста против государственной политики поощрения рождаемости. В книгах Руссель радикальные призывы соседствуют со стратегическим использованием фотографий скульптур, изображающих женщину прежде всего матерью. Хотя сама она проводила много времени в разлуке с детьми, у нее была репутация любящей матери, что, вероятно, и позволило ей избежать полицейского преследования и ареста, которые грозили во Франции активистам, боровшимся за регулирование деторождения[302]. Руссель также требовала для женщин права на сексуальное удовольствие и на обезболивание во время родов. Но, несмотря на свою харизму и признание СМИ, у нее почти не было сил и средств для организации коллективного действия, и призыв к «родильной забастовке» так и остался неосуществленным.

Некоторые активистки, однако, считали забастовку вполне реализуемой, пусть и слишком чувствительной для публичной сферы акцией. В 1975 году исландские феминистки предприняли необычный шаг и объявили 24 октября общенациональным выходным днем для женщин — в знак признания их тяжелого труда дома и на рабочих местах, а также чтобы напомнить об их низкой, в сравнении с мужчинами, оплате труда. Необычно много (до 90 %) исландских женщин согласилось принять участие в «забастовке». Их отказ учить детей, печатать газеты, обслуживать авиапассажиров и потрошить рыбу привел к почти полной приостановке работы школ, торговли и промышленности. Если отцы хотели отправиться на работу, им приходилось брать детей с собой. В следующем году парламент Исландии уравнял женщин в правах с мужчинами, а в 1980 году женщина (Вигдис Финнбогадоуттир) впервые стала президентом. Протесты повторялись каждые десять лет и недавно вдохновили польских активисток, успешно выступивших против лишения женщин и без того очень ограниченного в 2016 году права на аборт.

Исландских женщин, в свою очередь, вдохновила гораздо менее масштабная забастовка американок, состоявшаяся 26 августа 1970 года — в пятидесятую годовщину предоставления им избирательного права. Идею выдвинула Бетти Фридан, президент Национальной организации для женщин, призвавшая женщин протестовать при помощи любых действий, какие только кажутся им осмысленными. Одна из организаторов (предложившая лозунг: «Не берись за утюг, пока забастовка в разгаре») нарисовала следующую картину:

Женщины, работающие в конторах, зальют в свои машины слишком много чернил… Секретарши положат все письма не в предназначенные для них конверты. Официантки положат в сахарницы соль. Жены накормят мужей полуфабрикатами Swanson’s Frozen Mexican Dinner и посмотрят, как их стариков проберет понос. Некоторые женщины вообще не станут кормить мужей[303].

В Вашингтоне организации, которые координировали кампанию, составили сложную коалицию, объединявшую в тот исторический момент «женское движение». Члены Национальной организации для женщин присоединились к участницам Национальной организации социального обеспечения, Молодежного социалистического альянса, Вашингтонского отделения движения за освобождение женщин, Организации женщин, занятых в федеральных учреждениях, и Союза женщин из тред-юнионов. Их цели очень разнились: от прекращения войны во Вьетнаме до борьбы с сексизмом в профсоюзном движении, с бедностью среди темнокожих женщин и женщин из рабочей среды, с патриархатом. Одни одобряли принятие поправки о равных правах. Другие — как, например, Вашингтонское отделение движения за освобождение женщин — ее отвергали как цель белых реформистов из среднего класса, достижение которой мало скажется на статус-кво. Это нашло отклик у вашингтонских членов Национальной организации по социальному обеспечению — главным образом неимущих афроамериканок. Их заботила в первую очередь бедность, и они боролись за улучшение жилищных условий, снижение стоимости проезда в транспорте и расширение медпомощи. Эти женщины скептически относились к идее, что работа — это своего рода освобождение. Этта Хорн и другие активистки, знающие по собственному опыту, что такое небезопасный малооплачиваемый труд и присущее системе соцобеспечения понуждение к работе (без учета детских нужд), всегда аккуратно отграничивали собственную деятельность от призывов к расширению трудоустройства женщин. Хорн — бывшая домработница, мать семерых детей и активная прихожанка — участвовала в манифестациях против полицейского расизма и в бойкоте универмагов, отказывавших в кредите получателям соцпомощи. Национальная организация по социальному обеспечению не называла свою деятельность феминистской, но, по мнению историка Энн Валк, ее участницы считали материнство в условиях системного «мужского превосходства» работой, уникальным образом угнетавшей и неоплачиваемой. Непропорционально большая доля женщин среди получателей социальной помощи и их разговоры о «мужском превосходстве» способствовали установлению сильной связи с феминистским активизмом[304].

Забастовка 1970 года в США породила многообразные практики. Закон запрещал бастовать участницам Организации женщин, занятых в федеральных учреждениях, и они призвали «сражаться умом, а не кирпичом». Активистки Чикагского союза освобождения женщин нанесли неожиданный визит на предприятие по производству фасованного мяса, откуда женщину уволили за то, что она привела на работу ребенка, и убедили менеджеров принять ее обратно. В Вашингтоне Национальная организация для женщин избрала основной тактикой потребительский бойкот. Протестуя против сексизма в рекламе, они назначили своими мишенями журнал Cosmopolitan, марку сигарет, средство для мытья посуды и спрей для женской гигиены. Активистки Вашингтонского отделения движения за освобождение женщин отправились к местной женской тюрьме и объявили, что «мужское превосходство лишает свободы всех женщин». Они бросали камни в тюремные окна, пытались докричаться до узниц, а позднее попытались собрать деньги, чтобы уплатить за них залог. Взаимодействие с заключенными оказалось довольно поверхностным, и усилия активисток собрать деньги на уплату залога или установить прочные контакты с женщинами в тюрьмах тоже ни к каким особенно впечатляющим результатам не привели. Создание политических коалиций — дело недешевое, и Вашингтонское отделение движения за освобождение женщин пришло к выводу, что сотрудничество с Национальной организацией для женщин обернулось «потерей энергии, потраченной на работу с группой, имеющей иные приоритеты». Другие женские группы не одобрили участие в забастовке мужчин. Чикагский союз освобождения женщин отмечал, что мужчины на собраниях «похоже, преобладали в толпе и имели непомерно большое влияние. Мероприятие снова оказалось не вполне нашим. Мы стали частью шоу для мужчин»[305].

Пикеты

Еще одним заимствованным у рабочего движения приемом стало пикетирование. Обычно его проводят на рабочем месте, но, как и забастовку, пикет можно провести и в местах подчинения женщин. В 1971 году в Сиэтле около сорока манифестанток пикетировали бар, где проходил конкурс «Горячие штанишки», на том основании, что мероприятие объективирует женщин. В том же году группа ирландок, разочарованных тем, что парламентарии не станут рассматривать законопроект о доступе женщин к противозачаточным средствам, с колясками пикетировала Ленстер-хаус, где заседает парламент. Женщины при этом пели: «We shall not conceive», то есть «Мы не зачнем», — переиначенный гимн движения за гражданские права «We Shall Not Be Moved». Несколько женщин проникли в здание через окно мужского туалета, который они и заняли. Разочарование тем, что парламент упорно отказывался обсуждать контрацепцию, привело 22 мая 1971 года к важнейшему для национального движения за освобождение женщин событию. Группа активисток, оспаривая запрет касательно оборота в Ирландии противозачаточных средств, собралась в Белфаст и пригласила с собой съемочные группы телевидения. В Ольстере женщины запаслись презервативами и спермицидной смазкой, но купить противозачаточные таблетки им не удалось: хотя в Великобритании торговлю ими разрешили в 1962 году, продавали их лишь по рецепту. Тогда ирландки накупили аспирина, который, предполагалось, таможенники не смогли бы отличить от контрацептивов. И действительно, вернувшись на поезде в Дублин, активистки заявили таможенникам о своих приобретениях, предъявили презервативы и на глазах у них приняли аспирин. Чиновники, окруженные феминистками, скандировавшими «Пропускай!», не осмелились арестовать нарушительниц. Женские акции гражданского неповиновения привлекли всеобщее внимание, но ждать перемен пришлось еще долго. Несмотря на постановление Верховного суда республики (1973) о том, что контрацепция есть «супружеское право», ирландское правительство, ссылаясь на противодействие католической церкви, не желало снять запрет. Лишь в 1980 году законодатели предоставили ограниченный доступ (только парам, состоящим в браке) к противозачаточным средствам. В следующие пятнадцать лет круг тех, кто вправе пользоваться контрацептивами, медленно расширялся. Аборты в Ирландии перестали быть уголовно наказуемыми в 2018 году после поистине исторического референдума. В 2019 году аналогичный референдум состоялся наконец и в Северной Ирландии.

Японки и кореянки прибегали к пикетированию, протестуя против торговли сексуальными услугами, особенно в сфере секс-туризма. В Японии и ее бывшей колонии Корее уже давно существовала система «кварталов удовольствия». Бордели действовали там легально, на основании лицензий, и секс-работницы время от времени работали по контракту. Например, кореянки-кисэн сделались обычными поставщицами сексуальных развлечений для высокопоставленных мужчин.

После того как в конце XIX века в Корею переселилось множество японцев, в корейских портах процветала проституция. С 1905 года, когда Япония объявила Корею своим протекторатом, колониальные власти в некоторой мере упорядочили секс-туризм. Эта система помогла подготовить почву для обращения в сексуальное рабство множества кореянок и китаянок, принуждавшихся в 1937–1945 годах к работе на «станциях утешения». «Женщин для утешения», которых заставляли заниматься сексом с японскими военными, помещали в бордели, где до 75 % женщин умерло или было убито. После поражения Японии в войне и образования в 1948 году двух корейских государств возобновились визиты в Южную Корею японских секс-туристов. В 1970-х годах стремительно расширялось «корпоративное спонсорство» и росло предложение так называемых туров «только для мужчин». До самого конца XX века содержание женщин в солдатских борделях во время Второй мировой войны не признавалось злодеянием. Еженедельные женские демонстрации в 1992–1994 годах у японского посольства в Сеуле, организованные Корейским советом по делам женщин, угнанных Японией в военное сексуальное рабство, в конце концов привели к извинениям и выплате компенсаций[306].

Подобно многим мужчинам из США и Европы, в 1970-х годах в Южную Корею и на Филиппины ездили секс-туристы из Японии. Южнокорейское правительство активно поддерживало секс-туризм, видя в нем источник валютных поступлений в страну, и сотрудничало с японскими компаниями ради прибыли от сексуального труда женщин. Возникновение более активного женского движения стало угрозой всей этой системе. Кореянки пикетировали сеульский аэропорт Кимпхо в знак протеста против приезда мужчин-японцев, а в 1974 году японки устраивали пикеты в зале отлета токийского аэропорта[307]. Протестующих особенно возмущала организованность «пакетного» секс-туризма. Мало того, японские фирмы, предоставлявшие питание и проживание, монополизировали эту отрасль, так что собственно корейским секс-работницам платили сущие гроши.

Когда регулирование в этой сфере было ужесточено и стало угрожать самой ее прибыльности, женщин из Южной Кореи и других стран стали привозить в Японию для работы в барах и массажных салонах. При этом им нередко запрещали пользоваться своими деньгами и отнимали паспорта, что лишало их возможности выйти из порочного круга эксплуатации. Тогда японки, вдобавок к манифестациям в аэропортах, стали организовывать убежища для иммигранток, сбежавших от сексуальной и трудовой эксплуатации.

Рост в конце XX века количества секс-шопов, торгующих порнографией и секс-игрушками, и в целом распространение в СМИ материалов порнографического характера стали для многих участниц движения за освобождение женщин причиной выйти на пикет. Бюллетень группы активисток «Женщины Сан-Франциско против насилия в порнографии и СМИ» в 1981 году поместил инструкцию «Как организовать пикет против порнографии», рассматривая эту тактику как подходящую для кинотеатров, телестудий и секс-шопов. «Женщины Сан-Франциско» указывали на необходимость привлекать внимание СМИ к акции с помощью нетривиальных лозунгов, скандирования и музыки, чтобы подчеркнуть активный характер сопротивления. (В качестве уместных назывались песни борьбы за гражданские права «We Shall Overcome», «Fight Back» и «We Shall Not Be Moved».)

В Лондоне в 1978 году женщины во время марша «Вернем себе ночь» пикетировали секс-шоп, а после ворвались внутрь и обклеили порнографические журналы своими стикерами. Шестнадцать женщин были арестованы. Они прямо указали на то, что образцом для них были суфражистки, бившие стекла[308]. В дальнейшем к арсеналу прибавилось разрисовывание и поджоги секс-шопов. Известный с 1970-х годов лозунг «Вернем себе ночь» стал лозунгом городских маршей против мужского насилия. Первый марш «Вернем себе ночь», упомянутый в феминистских медиа, состоялся в марте 1976 года в Брюсселе, скоро повторился в Риме и Западном Берлине, а 30 апреля 1977 года в ФРГ прошел ряд скоординированных маршей. Эти выступления были спровоцированы изнасилованиями и домогательствами, которым постоянно подвергались женщины на улицах городов, особенно в «кварталах красных фонарей». В маршах участвовали женщины с горящими факелами. При помощи музыкальных инструментов и импровизированной перкуссии они, с помощью звука и света, заняли враждебное им пространство. В 1977 году марши состоялись в Лидсе, Лондоне и еще семи английских городах, причем акция в Лидсе отчасти стала ответом на убийства женщин, совершенные в 1975–1980 годах «Йоркширским потрошителем» Питером Сатклиффом. Полиция в Лидсе попросила женщин ради безопасности оставаться дома в темное время суток, и это привело феминисток в ярость: почему женщины из-за мужского насилия должны прятаться? В ответ феминистки предложили ввести комендантский час для мужчин. Участницы Революционной феминистской группы Лидса расклеили якобы полицейские плакаты, призывавшие «все мужское население Западного Йоркшира» ради безопасности женщин «ежевечерне возвращаться домой к 20:00, чтобы женщины могли отправляться по своим делам, не опасаясь вас спровоцировать».

Марши под лозунгом «Вернем себе ночь» нередко проводятся и в наши дни, и дерзкое отвоевывание пространства нашло отражение во всемирном движении SlutWalk («Шлюхоход»). Оно родилось в 2011 году, когда полиция Торонто посоветовала женщинам, желающим избежать насилия, не одеваться «как шлюхи» (sluts). Оба формата выступлений неоднозначно восприняли секс-работницы, которых возмутило шумное вторжение в их рабочую среду и которые не всегда приветствовали обращение «шлюха». По отношению к мужскому насилию можно было выработать общую платформу, но для этого не всегда хватало взаимной деликатности. Многие сторонницы движения за освобождение женщин считали секс-работниц жертвами или соучастницами, и преобладавшие в XIX веке оценочные модели «спасения» ощущались и в конце XX столетия. Это породило невероятную напряженность в женском движении, которое крайне неохотно прислушивается к голосам тех женщин и людей с небинарным гендером, которые оказались вовлеченными в секс-бизнес. Всякая попытка «отвоевать обратно» пространство или оскорбительные категории (например, «шлюха») чреваты возникновением новых препятствий для открытости и сплоченности.

Тело и нагота

После акций протеста на конкурсе «Мисс Америка» в 1968 году выражение bra burner («поджигательница лифчиков») превратилось в синоним слова «феминистка». При этом, вопреки распространенному мнению, в те времена в Атлантик-Сити бюстгальтеры никто не сжигал. Да, феминистки 1970-х годов призывали отказаться от их ношения, но образ сжигания бюстгальтеров использовали главным образом противники феминизма, указывавшие на опасный, подрывной характер женского тела без одежды — не подпадающий под контроль со стороны мужчин и государства. Вопреки стереотипу, женская грудь и вообще женское тело в целом выступали важным объектом феминистского протеста.

В 2008 году группа украинских феминисток FEMEN решила выступить против торговли женщинами в Европе и бывших странах советского блока, например в Украине и в Молдове. Прежние усилия FEMEN привлечь внимание общества успехом не увенчались. Теперь же, обнажив грудь и написав лозунги на своей коже, активистки обратили на себя внимание журналистов всего мира. Эти женщины, импульсивные и дерзкие, стремились воспользоваться одержимостью СМИ женской грудью и вернуть феминизму интерес широкой аудитории. Активистки, протестуя против попыток запретить на Украине аборты, написали на груди лозунг: «Мое тело — мое дело». FEMEN революционным образом потребовали репродуктивной свободы и признали, не без иронии, расчетливое распоряжение женщинами собственным телом. Выступления обошлись FEMEN недешево: в 2013 году активисткам, после угроз расправиться с ними, пришлось покинуть Украину и искать себе убежища во Франции.

FEMEN отличают свою деятельность от нацеленного на равноправие феминизма, который они называют «историческим» или «американским». Для обозначения собственного представления о женском своеобразии они пользуются такими понятиями, как «ультрафеминизм» или «неофеминизм». Анна Гуцол, одна из участниц FEMEN, высказалась так:

Мне кажется, феминизму нужно перестать быть маргинальным. Он должен быть популярным. Это должно быть клево и весело, и поэтому я в FEMEN. Я хочу, чтобы это был такой популярный легкий феминизм, такой легонький-легонький[309].

Эта позиция опирается на давнее отношение к феминизму как к извращенному американскому или западному заимствованию, которое ассоциируется с колониальностью, и на столь же известную установку на отказ от целей своих предшественниц и акцент на «новизне».

Подобно Южной Корее в 1970-х годах, Украина в 1990-х и 2000-х годах стала притягательным для секс-туристов местом. Что же такое протестное обнажение FEMEN, подчеркивающее сексуальную эксплуатацию женщин: блестящий пиар-ход или капитуляция перед мужским взглядом? Конечно, СМИ иногда помещают изображение груди участниц FEMEN ради удовольствия мужской аудитории. Тела многих активисток стройны, молоды и соответствуют патриархатным стандартам красоты. FEMEN стремятся помешать эксплуатации женского тела, но при этом не демонстрируют полные, стареющие или увечные тела.

В последующем FEMEN критиковали за антирелигиозную позицию (особенно известны их антиисламские выступления). В 2013 году группа организовала в пяти европейских городах «топлес-джихад», желая поддержать мусульманок, которые в знак протеста стали практиковать в социальных сетях обнажение, полное или частичное. Несмотря на претензии FEMEN на «новизну», критики сочли их выступления исламофобскими или неоколониалистскими, подозрительно напоминающими попытки американцев европейского происхождения (по известному выражению Гаятри Спивак, специалистки по постколониализму) «спасать коричневых женщин от коричневых мужчин»[310].

Впрочем, обнажение в знак протеста — не изобретение FEMEN (вспомним выступления рыночных торговок в Нигерии в 1920-х годах и фабричных работниц в Южной Корее в 1970-х годах). Сомнительные, в силу расистских и исламофобских мотивов, аспекты использования FEMEN женского тела в знак протеста заслоняют собой исторические практики африканок и афроамериканок (свободных и рабынь), которые обнажались в знак протеста. Подобные акции имели особое значение для США, где темнокожие женщины исторически рассматривались как сексуально доступные.

Тело темнокожей женщины (все равно, в процессе труда или эротизированное) выставлялось напоказ, над ним глумились, его эксплуатировали. Занять трибуну или кафедру, как делали в XIX — начале XX века Фрэнсис Уоткинс Харпер, Ида Белл Уэллс, Мария Стюарт и другие темнокожие ораторы, означало добиться внимания особенно непростым для темнокожих женщин путем. Как широко известно, в 1858 году аболиционистка Соджорнер Трут, бывшая рабыня, сочла нужным обнажить грудь перед белыми слушателями в Индиане, заявившими, что она не женщина. Она напомнила, что выкармливала белых младенцев и что рабство разлучило ее с собственными детьми, и предложила слушателям тоже припасть к груди. Этот блестящий провокационный жест заставил аудиторию ощутить стыд и стал воплощением отказа Трут замолчать под давлением скептиков. Однако использование тел темнокожих женщин в политике было нелегко обсуждать, и сопровождавшиеся обнажением манифестации всегда проходят в условиях, когда восприятие значения женского тела обусловлено расовой, религиозной и классовой принадлежностью[311].

Несмотря на глобальное разнообразие феминизма, очевидны источники общего вдохновения и заметно заимствование приемов, при помощи которых феминистки боролись с неравноправием, требовали для себя места и добивались того, чтобы их услышали. Катализаторами выступают экономические и демографические изменения, война, смена политического режима. Активистки приобретали опыт политической организации в ходе других кампаний: в поддержку демократии, за искоренение рабства, в защиту гражданских прав, за национальное освобождение, религиозные реформы или увеличение оплаты труда. Слишком часто участие в этой «посторонней» борьбе разочаровывало женщин: они оказывались маргиналками, их не воспринимали всерьез. Женщины обратили свое разочарование в феминистское действие, но многие сохранили и приверженность классовой, национальной или религиозной борьбе и временами успешно соединяли их. Как мы видели, феминистки особенно преуспели в дестабилизации — по примеру анархистов — и в массовых выступлениях наподобие профсоюзных.

Смысл манифестаций разнится в зависимости от места их проведения и значения для самих активисток. «Воинственность» (если понимать под «воинственностью» буквально все, что может обозначать это чрезвычайно неконкретное определение) лучше характеризуется не тем, какая сила была применена, а той ценой, которую платили активистки за свою самоотверженность и смелость. В определенных условиях и обнажение груди, и раздача цветов могут быть сочтены воинственными актами. Феминистская деятельность, как правило, чествует жизнь, однако гибель решительных, неудержимых активисток (Джульетты Лантери, Фунмилайо Рэнсем-Кути и других) от рук военных, полицейских, членов вооруженных группировок показывает, насколько велик риск.

Глава 8. Песни

А как звучит феминизм?[312] В силу исторической дистанции и неосязаемости звука акустический архив заведомо неполон. Однако, изучая старинные документы, можно «расслышать» феминизм даже через нескольких столетий. Следы его богатого «саундтрека» — в виде выступлений, песен, речовок и причитаний — отправная точка для того, чтобы осознать полезность прошлого феминизма. В 1982 году Джиллиан Бут, лесбиянка и революционерка, с помощью обитательниц лагеря Гринхэм-Коммон написала стихотворение:

На чьей стороне ты,

На чьей стороне ты,

На той же, где я, или нет?

На чьей стороне ты?

На той ли, где жизни не чтут?

На той ли, где расу блюдут?

На той ли, где жен своих бьют?

На чьей стороне ты?

На той ли, где в моде охота?

На той ли, где парни Нацфронта,

А я для них блядь? На какой ты?{9}

Эта феминистская песня, в которой упоминаются острые, волнующие проблемы расизма, домашнего насилия, охоты на лис и фашизма, очень «английская» и сильно зависит от исторического контекста. У песни «Which Side Are You On?», однако, сложная музыкальная и политическая история. Ее сочинила в 1931 году американская профсоюзная активистка Флоренс Риз (1900–1986), вдохновленная опытом бастовавших родственников-мужчин — углекопов из округа Харлан (штат Кентукки).

Сэм, муж Флоренс Риз, тоже был профсоюзным активистом. Семеро их детей стали свидетелями полицейских обысков. Риз, в отличие от активисток лагеря мира Гринхэм-Коммон, стремилась к солидарности полов и сделала лирического героя мужчиной:

Отец мой был шахтером,

А я — шахтерский сын,

И до победы буду

С союзом я един{10}.

В припеве звучит призыв вступать в профсоюз:

На чьей стороне вы, ребята?

На чьей стороне вы?{11}

Риз обращалась к идеалам солидарности и стойкости, свойственной человеку:

И разве так не ясно,

Что вам предпочитать —

Штрейкбрехером паршивым

Иль человеком стать?{12}

Как и многие женщины из рабочей среды, коллективными действиями добивавшиеся социальной справедливости, Флоренс Риз подчеркивала общность интересов трудящихся обоих полов. Ее песню распевали рабочие, а в 1960-х годах взяли на вооружение борцы за гражданские права и бастующие шахтеры по всему миру. Песни, пересекающие государственные границы и политические барьеры, дают ощущение богатого музыкального наследия феминистского, рабочего и антифашистского движений — и крепких связей между ними.

Феминистки давно признают за песнями способность укреплять солидарность и нарушать статус-кво. Песни и музыка, начиная с написанного Этель Смит гимна суфражисток «The March of the Women» (1910) и заканчивая «Kill the Sexist» панк-группы Pussy Riot, выступали инструментами феминистского протеста. Иногда песни были очень простыми — такими, как речовка (и танец) «Un Violador en tu Camino» («Насильник на твоем пути»), придуманные в 2019 году чилийской феминистской группой Las Tesis и подхваченные женщинами по всему миру. Другие феминистские песни способствовали рождению целой системы звукозаписывающих студий, групп и дистрибьюторских сетей. В большинстве случаев, однако, феминистские движения заявляли о себе посредством текстов и речей, и тут не так-то просто выйти за эти рамки и «услышать» феминизм. Отчуждение женщин от созидания культурных ценностей представляло собой один из важнейших элементов системы угнетения. Искусство — это набор инструментов культурной власти и выражения, и на протяжении последних двух столетий женщин отстраняли от сочинения и исполнения музыки, написания сценариев и постановки фильмов, спектаклей, радио- и телепередач, от изобразительного искусства и книгоиздания, и из-за этого их опыт и представления о мире не нашли своего выражения. Кроме того, это мешало им зарабатывать и профессионально заниматься музыкой и изобразительным искусством.

Тем не менее в культуре остались следы женщин, и здесь мы рассмотрим их в музыке. Архивы феминизма сохранили интригующие намеки, какой была музыка, сопровождавшая борьбу полов. Так, шведский автор Эллен Кей рассказывала, как в начале XX века

в Скандинавии на встрече, посвященной женскому вопросу, прозвучала кантата, из которой следовало: при верховенстве мужчин человеческий род погряз во мраке и грехах, но теперь он возродится из женской души, рассвет разгонит мрак ночи, а пришествие мессии неизбежно[313].

Феминизм Эллен Кей имеет религиозную, визионерскую окраску, и музыка отразила его творческий порыв и способность пользоваться глубокими духовными и эмоциональными источниками мобилизации. Увы, мы до сих пор не знаем, как звучала та кантата.

«Слушать» феминизм можно не только слушая музыку: феминистские архивы содержат и иные звуки. Так, очень важный эпизод истории иранского феминизма запечатлела американская феминистка Кейт Миллет, записывавшая на пленку свои впечатления от тринадцатидневной поездки в Иран в 1979 году, во время революции. На пленках случайно остались записи оживленных разговоров и скандирования иранских активисток, поддержавших восстание против проамериканского диктатора Резы-шаха Пехлеви и добивавшихся признания новой исламской республикой прав женщин. Женщины столкнулись с растущим противодействием со стороны вождя революции аятоллы Хомейни, но, судя по записям Миллет, революция могла принять иное направление. Феминистки — и религиозные, и нерелигиозные — представляли себе «свободное общество» и «свободную жизнь». Исследовательница Негар Моттахедех утверждала, что Кейт Миллет не всегда понимала их предпочтения, но запечатлела чрезвычайно яркий феминистский звуковой ландшафт[314].

«Услышать» феминизм до того периода, когда звукозаписывающее оборудование стало легкодоступным, может быть сложнее. Иногда все, чем мы располагаем, — словесное описание. Так, знаменитая своими выступлениями в поддержку регулирования рождаемости француженка Нелли Руссель (1878–1922) обладала голосом «кристальной чистоты, патетические вибрации которого наполняли огромные залы»[315]. Руссель, несмотря на некоторую скандальность темы своих выступлений, славилась умением пользоваться голосом для того, чтобы установить эмоциональный контакт с аудиторией.

Активисткам, однако, обычно было непросто оказаться услышанными. Анна Джулия Купер родилась в 1858 году невольницей, но ей удалось прожить удивительную, полную побед и странствий жизнь. Она училась в Оберлинском колледже и Сорбонне и отстаивала гражданские права темнокожих и женщин. Книга Купер «Голоса Юга» (A Voice from the South, 1892) устроена как музыкальное произведение. Первая часть, посвященная женщине, названа Soprano Obligato («Исполняется так, как написано», «без искажений»). Во второй, Tutti Ad Libitum («Всё на усмотрение исполнителя»), автор размышляла о расовой сегрегации в американской культуре (Купер называла голос темнокожих «приглушенной мелодией» или «режущей слух каденцией» на американском Юге). Однако в еще большей степени ее заботила «нота, которой почти не слышно»: молчание темнокожих женщин[316]. Купер предлагала представить в музыкальных понятиях, кто вправе говорить, и обратить внимание на тишину.

Музыка суфражисток

Эффектные выступления суфражисток хорошо известны благодаря их драматичности, особенным цветам и костюмам. Их музыка изучена менее подробно — вероятно, потому, что она нередко звучала в очень конкретных обстоятельствах и едва ли имела шанс уцелеть в архивах. Песни — от заимствованных у чартистов XIX века до специально сочиненных в XX столетии — вдохновляли участниц движения и публиковались в многочисленных феминистских песенниках. В то время было множество радикальных хоров и оркестров, так что неудивительно, что английское суфражистское движение уделяло такое внимание музыке. Сплотившиеся вокруг газеты Clarion социалисты, борцы за трезвость и представители других движений в целях эмоциональной мобилизации своих сторонников очень широко пользовались музыкой. Социалистический гимн Эдварда Карпентера «England Arise!» пели на митингах и ярмарках, однако социалистическое движение позволяло себе и антифеминистские выпады — как в этом, например, переделанном из детского стихе, который в апреле 1898 года напечатали в Manchester Monthly Herald:

Баю-бай, маленький, всё не беда:

Папочка здесь, мамы нет никогда!

Ездит на велике, в парке стоит,

Где-то в собрании спорит, кричит!

Женщинам прав без нее не добыть,

Жалких мужей научив, как им жить!{13}

Музыку для дежурных празднеств и маршей Женского социально-политического союза сочиняла композитор Этель Смит (1858–1944). Она решила изучать музыку вопреки желанию отца и сочиняла в разных жанрах, в том числе написала оперу «Лес» (Der Wald), поставленную в 1903 году в нью-йоркском театре Метрополитен. До 2016 года «Лес» оставался единственной показанной в этом заведении оперой женского авторства.

Этель Смит вступила в Женский социально-политический союз в 1910 году, а в 1912 году после акции с битьем стекол на два месяца оказалась в тюрьме Холлоуэй. Там она дирижировала из окна камеры зубной щеткой хором заключенных из числа членов Женского социально-политического союза, распевавших внизу, в тюремном дворе, «The March of the Women» — главный дар Смит женскому движению. На этот бравурный марш Сисели Гамильтон позднее положила свои слова. В журнале Votes for Women марш назвали «неистовым духом революции, соединившимся с религиозной серьезностью… Это одновременно и гимн, и боевой клич». Смит так описывала представление в 1911 году в Альберт-холле, где исполнялась суфражистская оратория и собирались пожертвования: «Хор суфражисток хорошо вымуштрован… У нас был орган и, по-моему, корнет, чтобы добиться громкого звучания».

Общественный статус Этель Смит, известного композитора, был полезен Женскому социально-политическому союзу в той же мере, что и ее сочинения, и Союз отводил ей главную роль в демонстрации женских достижений, оправдывающих требование феминистками гражданских прав. Смит вспоминала «чудесное шествие по центральному проходу Альберт-холла, сбоку от миссис Панкхёрст, в мантиях докторов музыки, а также вручение красивой дирижерской палочки с золотым кольцом»[317].

В 1913 году у Смит обнаружили прогрессирующую глухоту, которая и погубила ее многообещающую карьеру, однако и до того «леди-композитору» часто не давали ходу. Рецензент из английской Daily Mail покровительственно высказался об ее «Лесе»: «Очарование и причудливость оперы вызывают интерес в большей степени, нежели ее попытка отразить сильные чувства, и в этом отношении она, по всем канонам, — произведение женское». Подобное отношение не ново. В 1870-х годах по Европе и США начали гастролировать «дамские оркестры», составленные из белых музыканток, и, даже соответствуя самым высоким музыкальным стандартам, аудиторию они привлекали скорее своим обликом, чем собственно игрой. В 1874 году рецензент The New York Times описывал концерт Венского женского оркестра с нескрываемой снисходительностью: «Венские дамы с единообразием их прелестных нарядов и — да позволено будет прибавить — единообразием прелестных лиц»[318]. Исполнительницы добивались того, чтобы их воспринимали как профессионалов. Попасть в концертные залы им было довольно трудно, и поэтому они играли в театральных оркестрах, выступали в парках, на ярмарках и на вечерах.

Положение женщин в оркестрах всегда было непрочным. Так, после окончания Первой мировой войны манчестерский оркестр Халле уволил всех ранее принятых музыканток. Они не только должны были уступить место возвращавшимся фронтовикам, которые, по всеобщему мнению, имели преимущественное право трудоустройства в любой сфере. Дирижеры полагали, что женщины не могут участвовать в гастролях и что их присутствие нарушит «стилевое единство» оркестра. Смит, состоявшая в Обществе женщин-музыкантов, четко осознавала, что подобный предрассудок не просто лишал их заработка, но и в принципе лишал женщин-композиторов возможности сделать карьеру — ведь необходимой частью подготовки была оркестровая игра. Смит язвительно отзывалась о мире классической музыки:

Травля и трусость, подлость и ревность не лучшие качества, и мне интересно, имеют ли мужчины представление о том, с каким презрением женщины относятся к этим попыткам помешать нам зарабатывать…[319]

Смит считала музыку в той же мере инструментом женского протеста и солидарности, что и способом добыть рабочие места.

Госпел, блюз и расовая дискриминация

Помимо гендерной сегрегации, в американских концертных залах широко практиковалась также и расовая. Темнокожие музыкантки еще реже, чем их белые коллеги, получали работу. Расовая сегрегация ограничивала и в целом доступность музыки для слушателей афроамериканского и азиатского происхождения. Эта проблема для феминистской музыки стала острейшей. В 1925 году в Вашингтоне собрался Международный совет женщин (учрежден в 1888 году). В программе съезда значился Всеамериканский музыкальный фестиваль в Мемориальном континентальном зале, целью которого было познакомить гостей с национальной культурой. Международный совет женщин, однако, всегда старался уйти от радикализма и споров. Организаторы фестиваля уступили местным законам, предписывавшим рассаживать белых отдельно от цветных. Афроамериканка Холли Куин Браун (ок. 1845–1949), видный оратор, разозлившись, призвала исполнителей к бойкоту. Браун, сама музыкантка и участница Национальной ассоциации цветных женщин, представляла США на встрече Международного совета женщин в Лондоне в 1899 году. Она родилась в семье бывших рабов и играла заметную роль в борьбе за предоставление избирательного права и против линчевания, а также ездила за пределами страны с лекционными турами, во время которых исполняла афроамериканские спиричуэлы. Браун с гневом осудила беспринципность Международного совета женщин: «Это собрание женщин всего мира, и различению по цвету кожи здесь не должно быть места». После ее призыва двести музыкантов подвергли бойкоту фестиваль Международного совета женщин.

Холли Куин Браун черпала музыкальное вдохновение в госпелах, которые афроамериканки хорошо знали. Исполнение и прослушивание музыки в церквях, на миссионерских встречах и в христианских лагерях служили для женщин, которые редко могли рассчитывать на карьеру в своих церквях, источником религиозного энтузиазма, порой — способом добиться власти и авторитета. Пение христианских гимнов нечасто объявлялось феминистской деятельностью. И все же оно могло оказаться источником власти, как показывает биография Аманды Берри Смит (1837–1915). Рожденная в Мэриленде, в семье рабов, она сумела приобрести международное влияние посредством ораторских выступлений и миссионерских поездок в Англию, Индию и Либерию. Смит была известна своим сильным голосом, которым прекрасно умела пользоваться, служа Африканской методистской епископальной церкви.

После десятилетий работы домашней прислугой и прачкой Смит связалась с методистскими миссиями и отделениями Женского христианского союза трезвости и в 1882 году попала в Либерию, где на протяжении восьми лет занималась миссионерской деятельностью. В автобиографии Смит описывает, как пела в поезде и повозках, на пнях срубленных деревьев, в палатках и церквях. В Англии ее покровительственно представляли публике как исполнительницу госпелов и «обращенную девушку-рабыню». В автобиографии Смит процитирован гимн, выражающий ее кредо:

Христос мне в сердце радость льет,

Над ней не властна смерть.

Я вся Его, и все мое —

Так как же мне не петь?{14} [320]

В церковной деятельности для Аманды Берри Смит важнее всего была ее вера в Бога, любовь к Христу, а не собственно феминистские мотивы. Историк Патриция Шехтер указывает тем не менее на ее несогласие с изгнанием из какого-либо собрания из-за принадлежности к женскому полу и на ее скептицизм относительно характеристики Либерии как места, где можно было быть настоящим мужчиной. Смит никогда не стремилась к духовному сану, но как бы невзначай упомянула изумление, с которым ее пение встретили на крупной методистской конференции — «тем более что вопрос о рукоположении женщин никогда на конференции не обсуждался. Но сколь же далеко вперед они ушли с тех пор!». Смит опасалась, что мужчины предпочтут таких жен, которые станут помогать им в карьере и будут работать за них по дому. Смит, дважды овдовевшая и похоронившая четверых из пяти своих детей до того, как они стали совершеннолетними, хорошо знала цену браку и материнству и сознательно отстаивала свою самостоятельность в том, что касалось духовной деятельности и борьбы за трезвость.

Музыкальный кругозор Смит был неширок: она полагалась на ограниченный репертуар хорошо известных госпелов, и музыкальные традиции стран, где она побывала, ее не впечатлили. Приехав в 1881 году в Бирму, она отметила:

Я услышала громкий звук их музыки. Даже не могу его описать. Никак нельзя сравнить его с той музыкой, которую мы слушаем здесь. Тимпаны, тамбурины и нечто вроде гула печной трубы — что-то в этом роде. Звенит так звенит!

Несмотря на предрассудки Смит, ее пение порождало тесные связи с церквями по всему миру. Ее талант обеспечил ей влияние в собственной церкви, облегчал поездки за границу и позволял ей считать себя женщиной, «обычно выполняющей все, за что она берется»[321].

Музыкальная индустрия и «женская культура»

Аудиозаписей знаменитого пения Аманды Берри Смит не существует, и нам следует попытаться расслышать отзвук ее голоса в письмах и отзывах современников. Она умерла в 1915 году. Тогда невысокого качества записи на восковых или целлулоидных валиках стали сменять пластинки из шеллака или винила. По мере того как музыка подвергалась коммерциализации, феминисток стало беспокоить желание индустрии воспользоваться творческой энергией женщин, чтобы контролировать их художественный выбор и низвести их в глазах публики до уровня сексуального объекта. После Второй мировой войны труд женщин-музыканток в процветающей сфере поп-музыки оплачивался, как правило, хуже, чем мужчин, и судили о них прежде всего по внешности. Музыковед Жаклин Уорик отмечает, что позы, вес, танцевальные движения и сексуальность американок из «девичьих групп» того времени «гротескно искажены». Уорик сосредоточилась на рассмотрении коммерчески успешной группы Crystals. Ее продюсер Фил Спектор настоял в 1963 году, чтобы они записали (вопреки своим предпочтениям) песню «He Hit Me (And It Felt Like A Kiss)», название которой можно перевести как «Он ударил меня (и это было как поцелуй)». Из вызывающего оторопь текста следовало, что женщинам может нравиться насилие со стороны партнера, поскольку его ревность свидетельствует о большой любви.

Группе «безумно не понравилась» песня, которая, резко отличаясь от обычного жизнерадостного ду-вопа, звучала будто похоронный марш. Текст широко обсуждался, и в конце концов песню изъяли из репертуара, однако она сохранилась в составе альбома He’s A Rebel (1963)[322]. Этот случай — отражение масштабной культуры американского доминирования в музыкальной индустрии. Боссы (в основном мужчины) и могущественные компании богатели на песнях, где превозносилась гетеросексуальная романтика и патриархатная власть. В 1976 году американский феминистский журнал Quest опубликовал статью о музыке, в которой говорилось:

Жаждущая прибыли [музыкальная индустрия] манипулирует нами, заставляет покупать все, что она предлагает. Вместо того чтобы записывать музыку столь же разнообразную, как создающие ее люди или культуры, индустрия предлагает нам ограниченный набор товаров, главная функция которых — приносить прибыль.

Авторы оптимистично относятся к перспективе женских выступлений с «важными заявлениями о чувствах женщин в музыке и вокруг нее» и предлагают политически активным женщинам поддерживать исполнительниц — феминисток и лесбиянок; «важнее всего то, что мы можем слушать то, что слышим»[323].

Сторонницы движения за освобождение женщин вели курсы звукорежиссуры; это пример профессии, преимущественно «занятой» мужчинами, однако женщины тоже хотели бы присоединиться к ним или заменить их. Женщины основывали и собственные фирмы звукозаписи. Среди них — коммерчески успешная студия Olivia Records, открытая в 1973 году в Вашингтоне и двадцать лет продюсировавшая преимущественно лесбиянок. По иронии первый сингл студии — песня «Lady», исполненная ее сотрудницей Мег Кристиан, — сочинен теми же песенниками, Кэрол Кинг и Джерри Гоффином, которые написали «He Hit Me (And It Felt Like A Kiss)». Позднее продукция Olivia Records, однако, поощряла творческую самостоятельность лесбиянок и феминисток и вдохновила их на открытие многочисленных студий, учреждение музыкальных групп и фестивалей. Музыка, на создание которой часто выделялись совсем мизерные бюджеты, сыграла ключевую роль для возникновения в США альтернативной женской (women’s/wimmins’/womyns’) культуры. В 1970-х годах процветали феминистские хоры, в том числе Anna Crusis Women’s Choir, Bread and Roses Feminist Singers и Philadelphia Feminist Choir.

Центральное место в этих поисках «женской культуры» в вокальной музыке, танце и изобразительном искусстве США занимало движение темнокожих женщин. В 1978 году организация Combahee River Collective запустила турне The Varied Voices of Black Women («Разнообразие голосов темнокожих женщин») с целью отдать должное самобытности темнокожих лесбиянок и изучить расовый и классовый аспекты «женской музыки»[324]. Исполнители-афроамериканки, например блюзовая певица Элизабет Коттен (1893–1987), фолк-поп-исполнитель Трейси Чепмен и состоявшая только из женщин группа Sweet Honey in the Rock, отражают разнообразие политической музыкальной сцены США и влияние цветных женщин. Группа Sweet Honey in the Rock, созванная афроамериканкой Бернис Джонсон Ригон, певицей и историком, впервые выступила в 1973 году. Их аудитория была крайне неоднородной в расовом отношении, и, в отличие от многих представителей движения за «женскую культуру», группа всегда была готова выступить перед смешанной публикой. Джонсон-Ригон принимала активное участие в движении за гражданские права и в 1961 году некоторое время провела в тюрьме. Этот опыт она претворила в песню. Вместе с другими заключенными Джонсон-Ригон составила коллектив Freedom Singers, связанный со Студенческим координационным комитетом ненасильственных действий и опиравшийся в своей политической деятельности в эпоху 1960-х годов на музыкальную традицию черного Юга. В 1970-х годах Джонсон-Ригон занялась агитацией против насилия в отношении женщин и сочинила песню «Joan Little», посвященную афроамериканке, сбежавшей в 1974 году из тюрьмы и убившей надзирателя, который пытался ее изнасиловать. Группа Sweet Honey in the Rock представила эту песню в 1976 году и исполняла ее, чтобы собрать деньги на оплату юридических расходов Литтл. В итоге Джоанну Литтл признали невиновной в убийстве, и она стала кумиром сопротивления.

Группа Sweet Honey in the Rock стала частью процветающей женской музыкальной сцены, которую образуют клубы, фестивали и звукозаписывающие компании. Их турне по Западному побережью США в 1977 году организовала лесбийская студия Olivia Records, и группа пользовалась очень значительным влиянием как в лесбийской культуре Калифорнии, так и за границей. В 1983 году Донна Питерс из Льюишемской группы темнокожих женщин организовала турне по Англии. Питерс называла Sweet Honey in the Rock

саундтреком к женскому движению… Для участниц движения темнокожих женщин Sweet Honey воплощали все, что составляло их самих; вы могли войти в любой дом и слышали: «Oh Sweet Honey!» На концерт Sweet Honey являлись все ваши знакомые[325].

Музыка способствовала возникновению женского и феминистского активистских сообществ. Участницы Sweet Honey in the Rock называли себя «темнокожими певицами», а не феминистками и с недоверием относились к движению «женской культуры» с его доминированием белых из среднего класса.

Жизнь Элизабет Коттен особенно наглядно показывает, каким образом музыка оказывается сферой не только щедрого обмена и эмоционального сближения, но также и присвоения и расовой дискриминации. Коттен родилась в семье бедных музыкантов-афроамериканцев из Северной Каролины. С тринадцати лет она трудилась домработницей, позднее стала горничной в семье Сигеров, известных фолк-исполнителей. Благодаря Сигерам Коттен получила шанс попасть в студию, а позднее и гастролировать. Ее песни способствовали возрождению в 1960-х годах фолка и помогли связать афроамериканскую блюзовую традицию с левой и рабочей политикой. Впоследствии Пегги Сигер сочинила впечатляющие феминистские песни наподобие «I’m Gonna Be An Engineer» (1972) и «Carry Greenham Home» (1999). Именно Коттен позволила Сигерам опереться на афроамериканские музыкальные традиции, однако взаимодействие между ними началось с неравноправных отношений нанимателя и наемного работника. Этот опыт, по словам Фрэнсис Бил, во многом сформировал и осложнил отношения белых и темнокожих женщин.

Американские артистки-феминистки способствовали появлению феминистских студий и дистрибьюторов в Европе (например, Face the Music в Дании и Lilith Öronfröyd в Швеции), однако европейцы и сами хотели развивать женскую музыкальную сцену. В Англии ансамбли и студии, связанные с движением за освобождение женщин, также акцентировались на творческом раскрепощении. Лондонская студия Stroppy Cow призывала «женщин делать собственную музыку в подходящее для себя время в подходящем для себя месте, не испытывая вредного гнета коммерциализации».

Активистки, делясь знаниями, пытались развенчивать мифы о профессии музыканта. Они образовывали музыкальные группы с названиями, отражающими их революционный дух: The Harpies («Гарпии»), Proper Little Madams («Дамочки что надо»), Ova («Яйцеклетка»), Friggin’ Little Bits («Чертовы мелкие сучки»). Сохранились свидетельства, как однажды сугубо женская группа Rainbow Trout («Радужная форель»)сумела изгнать мужчин со своих выступлений агрессивной песней «Kerb Crawler»:

…потом с парнями будут шуточки и смех —

вам, свиньям, лишь бы трахать всё и всех…

Для них любая, кто по улице идет…

…какой бы ни была она, сойдет

ползущим вдоль обочины…{15} [326]

Кроме того, музыканты изучали материал прошлого, устанавливая таким образом связи с предыдущими поколениями через фолк-песни о женском опыте. Музыка движения за освобождение женщин была связана с аналогичными творческими диверсиями в театре и кино, и феминистские песни нередко становились частью феминистского агитпропа, диско, стендапа и сатиры, которые буйным цветом цвели в 1970-х годах в общественных местах, барах, кофейнях, университетах, сквотах, на пикетах и митингах.

Одни феминистки, занимавшиеся музыкой, бросали вызов «системе „звезд“» в музыкальной индустрии, подчеркивая важность расширения возможностей на низовом уровне как политической тактики. Других раздражало отсутствие доступа к мейнстримным каналам распространения музыки. Феминистские и женские книжные магазины торговали их записями, однако, как отметила Кэрол Нельсон из Rainbow Trout, «радио по-прежнему не транслировало женскую музыку. Нам всем очень хотелось на это посмотреть, но мы были готовы к очень сложным временам». С изгнанием феминисток из эфира взялся бороться коллектив радиостанции Drastic on Plastic из австралийского Перта. В этом названии упоминается пластик — не только винила для пластинок, но и «в смысле созидательности, продуктивности и гибкости». В 1983 году они открыли еженедельную получасовую передачу (позднее двухчасовую), в рамках которой ведущая Лорен Клиффорд пускала в эфир музыку, сделанную женщинами, например панками из The Slits[327].

Поскольку попасть в радиоэфир феминисткам было непросто, они успешно пользовались альтернативами, выступая на фестивалях женской музыки, например в новозеландском Таранаки. Такие фестивали, нередко малобюджетные, давали большой опыт общинной жизни и позволяли избежать домогательств, обычных для тех концертов и фестивалей, на которые допускались и мужчины, и женщины. Одну из посетительниц, однако, огорчило, что организаторы фестиваля в Таранаки пригласили звукооператоров-мужчин. Она попросила в будущем пользоваться менее сложным звуковым пультом, лишь бы это позволило нанимать женщин, и пожаловалась, что только в исключительно женском обществе лесбиянки «смогут снять майки и открыто демонстрировать свои чувства». Споры о том, кто вправе посещать фестиваль, заново развернулись — в ранее невиданных масштабах — на фестивалях Womyn’s Music Festival в Мичигане (1976–2015). Там собиралось до 10 000 лесбиянок, главным образом белых, и организаторы строго следили за тем, чтобы на фестивале оказались одни женщины. Причем под женщинами понимались «женщины, родившиеся женщинами». Это лишило трансженщин возможности посетить фестиваль. Движение за освобождение женщин (несмотря на потенциал для дестабилизации гендерной бинарности, связанной с растущим значением квир-политики) разделилось по вопросу, могут или нет люди совершать гендерный переход или соответствовать сразу нескольким гендерам.

Возникновение в 1970–80-х годах «женской культуры» иногда возводят к биологически или генетически заданному варианту женственности, который неминуемо приводит к отчаянным попыткам взять под контроль рамки «женского». Так, наем на работу трансженщины Сэнди Стоун в студию Olivia Records привел к скандалу. Сама идея, что мужчина предпочел стать женщиной, показалась актом вторжения в круг сестер и попыткой тех, кто уже получил «патриархатные дивиденды», покуситься еще и на эмоциональную солидарность женщин. Американки Мэри Дейли, Робин Морган, Глория Стайнем и Дженис Реймонд были видными сторонницами той позиции.

Видная феминистка Робин Морган, автор эссе «Никакой „Мисс Америка“!» (No More Miss America! 1968) и «Могучий союз сестер» (Sisterhood Is Powerful, 1970), впоследствии редактор американского журнала Ms., пришла в ярость, когда в 1973 году трансгендерную женщину Бет Эллиот пригласили спеть на Лесбийской конференции Западного побережья:

Я не назову мужчину «она». Мне звание женщины в этом андроцентричном обществе принесли тридцать два года страданий и опыта выживания. А тут мужчина-трансвестит прошелся раз по улице, пять минут к нему поприставали (и, как знать, может, ему это еще и понравилось) — и он смеет думать, будто он понимает нашу боль? Ну уж нет. Во имя наших матерей и ради нашего собственного блага мы не должны называть его своей «сестрой»[328].

Эллиот также столкнулась со злобными нападками и была исключена из сан-францисского отделения лесбийской организации Daughters of Bilitis. Позицию Морган заняли многие радикальные феминистки, например англичанка Шейла Джеффрис и австралийка Жермен Грир. О враждебности их риторики можно судить по «Транссексуальной империи» (The Transsexual Empire, 1979) Дженис Реймонд. Эта бывшая монахиня и аспирантка Мэри Дейли утверждала, что «все транссексуалы насилуют женское тело, сводя женскую форму к артефакту, присваивая себе это тело». Любой трансгендерный переход воспринимался столь же враждебно. Стивен Уиттл, прежде вращавшийся в Манчестере в среде лесбиянок и сторонниц движения за освобождение женщин, в процессе перехода столкнулся с предвзятостью и дискриминацией, особенно когда пытался вернуться в феминистскую среду. В движении, однако, также подвергали сомнению бинарную конструкцию гендера — как мы уже видели на примере концепции «бисексуальности» Кейт Миллет. Исследовательница Дебора Уитерс недавно заявила, что нам следует проявить внимательность и не отбрасывать прошлое феминизма как исключительным образом враждебное к трансперсонам. По словам Уитерс, движение за освобождение женщин «в значительной степени способствовало трансформации идеи пола и позволило нам говорить о гендере как о социальной практике»[329].

Сэнди Стоун из Olivia Records ответила Реймонд в 1987 году, опубликовав работу «Империя наносит ответный удар. Посттранссексуальный манифест» (The Empire Strikes Back: A Posttranssexual Manifesto). Стоун утверждала, что трансгендерным людям следует оставить практику перехода и вместо этого принять необычное воплощение, названное философом Донной Харауэй «обещанием монстра», которое мы теперь можем воспринимать как квир[330]. Что касается певицы Бет Эллиот, то, когда в 1973 году делегатки Лесбийской конференции Западного побережья устроили голосование, большинство захотели услышать ее пение. И она выступила, но после конференции уехала и разорвала отношения с радикальными феминистками.

Грозный гул освобождения

Песня «Carry Greenham Home» Пегги Сигер с опозданием заняла место в уже сложившемся музыкальном ландшафте женского движения за мир. Палаточный лагерь Гринхэм-Коммон около запасной авиабазы НАТО стал исключительно женским протестом против размещения американских ядерных ракет в английском Беркшире. Одна из самых продолжительных в истории женского движения акций длилась девятнадцать лет. Протесты начались в 1981 году с марша, в котором приняли участие тридцать шесть женщин и четверо мужчин. Демонстрантов (они отправились из Уэльса), назвавших свою акцию «Женщины за жизнь на Земле», вдохновил ранее состоявшийся марш за мир (от Копенгагена до Парижа). Они преодолели 193 километра и явились к Гринхэм-Коммон, но пресса проявляла мало интереса к их поступкам до тех пор, пока активисты, применив прием суфражисток эдвардианского времени, не приковали себя к внешнему ограждению базы. В лагере мира побывало более 30 000 женщин. В декабре 1982 года они встали в живую цепь по периметру базы, чтобы «обнять» ее. Участница вспоминала:

Взявшись за руки, мы составили живую цепь в девять миль [14,5 км] длиной, чтобы сдержать ужасы войны, чтобы встать между ними и нашим миром и сказать: мы встретим ваше насилие любящими объятиями, поскольку это вернейший способ его обезвредить. Какой сильной я почувствовала себя, присоединив голос к волнам голосов, прокричавших: «Свобода!» А потом по базе прокатилось далекое эхо[331].

В лагерь — разбитый и населенный именно женщинами — приезжали и мужчины. Их пускали не везде, но они помогали, например, присматривать за детьми. Лагеря у ворот базы, названные по цветам радуги, имели отличительные признаки. Осаждавшие Фиолетовые ворота женщины считались религиозными и пели в основном о матери-земле. Лагерь у Оранжевых ворот был пространством, безопасным для детей. Здесь много внимания уделялось музыке. В лагере у Зеленых ворот стояли воинственно настроенные активистки, а обитательницы лагеря у Желтых ворот фокусировались на борьбе с расизмом. В таких сложных условиях (отсутствовала проточная вода, электричество и телефонная связь) ежедневное творчество — пение, танцы, плетение и так далее — стало поддерживающей деятельностью. Песни нередко адаптировались. Хорошо известные песни с несложным повторяющимся текстом (их иногда называли zipper songs, «песнями-молниями», за то, что их можно моментально переделать и привести в соответствие с изменившимися условиями) служили оперативным источником ресурсов протеста. Так, активистки из лагеря Гринхэм-Коммон переиначили детскую песенку «Frère Jacques»:

Сила женщин, сила женщин

Велика, велика!

Бомбы уничтожим, бомбы уничтожим

На века, на века!{16}

1 января 1983 года — история, наделавшая много шума, — 44 женщины проникли на базу и, пока их не арестовали, целый час танцевали на крышке ракетной шахты и пели под аккомпанемент скрипок и саксофонов. Затем начались регулярные попытки прорезать ограждение. В том же году манифестантки сумели демонтировать 6,4 километра забора прежде, чем успела вмешаться полиция. Они также сопровождали военнослужащих на физподготовку на плато Солсбери-Плейн, держали их за руки и пели, что делало выполнение упражнений невозможным[332].

Лагерь мира Гринхэм-Коммон получил большую известность, и рядом с другими базами появились аналогичные лагеря. Катрина, осаждавшая базу Уоддингтон в Линкольншире, вспоминала свои ощущения:

Лагерь процветает, женская культура развивается. Она яркая, смелая и новая. Мы оплели ограду, спели новые песни, учились жонглировать и на протяжении двух недель блокировали главные ворота… Атмосфера волнующая: похоже на сбрасывание старой шкуры и отращивание новой, ярко окрашенной. Ощущение нашей силы опьяняет[333].

Все это обходилось активисткам недешево. Обитательниц Гринхэм-Коммон регулярно (иногда ежедневно) изгоняли приставы, которые уничтожали палатки и костры, но потом на деньги музыканта и художницы Йоко Оно был приобретен участок рядом с базой, что избавило манифестанток от притеснений со стороны полиции. Демократическое и антииерархическое пространство, управляемое женщинами, нередко было трудно организовать, и часто возникали конфликты по поводу тактики, подотчетности и инклюзивности. Жительницы женского лагеря по-разному понимали даже саму категорию «женщина». И все же эксперимент с «женской культурой», лесбийской сексуальностью и женским пространством, устроенный в непосредственной близости от в высшей степени маскулинного места — ракетной базы эпохи холодной войны, — оказался чрезвычайно вдохновляющим.

На сохранившихся записях слышны исполняемые у ворот лагеря и забора американской авиабазы песни, провоцировавшие яростные попытки полицейских и работников базы заставить протестующих замолчать. В некоторых песнях есть сопровождение, но многие исполнялись только под импровизированный бит. Некоторые строки из гринхэмских песен («You Can’t Kill the Spirit» и другие) превратились в лозунги и разошлись по всему миру в виде граффити и наклеек. Песни посвящены не только защите мира и ядерной угрозе. «Reclaim the Night» — известная гринхэмская песня о проходивших по всему миру маршах конца 1970-х годов против мужского насилия. В песеннике Chant Down Greenham есть песни о ведьмах («Weave your power with the wind, we will change and we will spin» и так далее — отсылка к экофеминизму Мэри Дейли). Этому сопутствовало заимствование у коренных американцев и австралийцев изображений змей и пауков. Песню «You Can’t Kill the Spirit» сочинила активистка чикана-феминизма Наоми Литтлбер Морена, рассерженная тем, что у коренных американцев отобрали их землю. Заимствование потенциально обогащало феминистскую мозаику и отражало ее пестроту, однако могло оказаться и неловким (из-за невнимательности к тому, что такое посягательство может оказаться формой привилегий белых) присвоением музыкального наследия. Уловив серьезный интерес к историческим и духовным источникам «женской» власти, женщины из Гринхэм-Коммон прибегали к причитаниям. (Этот обычай уходит корнями в культуру кельтов, но встречается и в Древней Греции и Древнем Риме.) Причитания выражали ощущение катастрофы в случае ядерной войны и придавали протесту политический и эмоциональный смысл. Первый марш «Женщин за жизнь на Земле» сопровождался причитаниями. Одна из участниц, Джейн, прежде не знавшая об этом обычае, вспоминала:

Это было похоже на целительную практику — выплакать горе, тревогу из-за того, что олицетворяла [военная] база… Звуки рвались из глубины души, у меня гудело в ушах, и, кажется, я была на грани обморока — у меня из глаз полились слезы. Мериса [еще одна демонстрантка] тоже плакала, мы обнялись. Для меня это как бы довершало опыт марша и приковывания. На самом деле это венчало всю мою жизнь, прожитую до того момента[334].

Выступление женщин из Гринхэм-Коммон в 1982 году у Вестминстерского дворца, где заседает парламент, назвали «стенанием»: с помощью звуков они взялись преодолеть физические барьеры. Одетые в черное, держащиеся друг за друга женщины наполнили Вестминстерскую площадь жуткими звуками не поддающейся выражению скорби. Одна манифестантка объясняла: «Если бы мы просто явились и стояли снаружи с плакатом, то нас с легкостью могли проигнорировать, зато с помощью звука мы все-таки смогли проникнуть в здание»[335]. Плач и гул также оказались уместным способом обозначить феминистское присутствие во враждебном окружении. Так, в 1984 году группа манифестанток из лагеря Гринхэм-Коммон посетила ежегодное общее собрание цинковой компании Rio Tinto, чтобы выразить протест против ее насилия по отношению к общинам в Австралии, Панаме и Намибии. В те моменты, когда феминистки считали, что выступавшие члены совета директоров (все — мужчины, все белые) лгут, они гудели или причитали, чтобы сорвать мероприятие. После скандирования обвинительных речовок, в которых упоминались отдельные члены совета: «На ваших руках кровь, поджигатели войны!» — из зала вывели трех женщин. Однако оставшиеся в зале активистки возражали настолько решительно, что продолжать заседание стало невозможно, и изгнанных пришлось впустить обратно. Признававшие в этом случае важность звука активистки записали заседание на пленку и передали ее другим протестующим, поощряя заимствование тактики «аудиовмешательства».

Причитания не только стали выражением общей скорби, но и (как указывает исследовательница Маргарет Лавэр) указывали на роль женщины как «моста, связующего живых и мертвых, посредника» между прошлым, настоящим и будущим. Плач по поводу годовщины бомбардировки Хиросимы и Нагасаки отразил это чувство истории, горя, утраты будущего из-за войны. Акции в память о жертвах ядерного оружия повсеместно стали частью глобальной тенденции. Манифестантки из лагеря Гринхэм-Коммон стали известны всему миру и присоединились к коллегам в других местах протестной активности. Так, в 1983 году слухи о строительстве на Сицилии, в Комизо, ракетной базы НАТО привлекли туда гринхэмских женщин. Активистки подверглись жестокому обращению со стороны полиции и были арестованы, но оставшиеся на свободе женщины окружили тюрьму и провели в поддержку соратниц «кричащую акцию» (с песнями и так далее). Арестованным не позволяли отвечать товаркам, но тюремные правила не запрещали им петь. В песнях арестованные рассказали о том, что с ними происходит, и в том числе о том, что полицейские сломали одной из женщин руку.

Как и в случае суфражистки Этель Смит, тюремный опыт английских борцов за мир был наполнен пением. В 1980-х годах женщинам, оказавшимся в лондонской тюрьме Холлоуэй за пацифистские выступления, предлагали (как и другим заключенным) «добровольно» собирать игрушки Alien Space Invader. Бывшая заключенная Сара Грин вспоминала:

Ожидалось, что женщины будут прикреплять к машинам орудия и укладывать в коробки… Мы сидели за своим столом и гудели, и я сообщила главному, что мы не намерены этим заниматься, поскольку игрушки — военные… Мы начали петь: «Заберите у мальчишек пушки». Этот человек необычайно смутился и закричал на надзирательниц: «Уведите их отсюда!» Многих женщин это очень позабавило. Больше нас не просили работать[336].

Гудение, пение, скандирование, плач и причитания оказались действенными при сопротивлении аресту и в тюрьме, в ситуациях, когда нужно было заявить о своих притязаниях на пространство, при оплакивании утраты будущего (из-за угрозы атомной войны). Строка из популярной в лагере песни Холли Ниар «We Are a Gentle Angry People» указывает на то, что манифестанты «пели, чтобы остаться в живых»[337].

Riot Grrrl

В 1990-х годах вместе с новым поколением феминисток появилась альтернативная музыкальная сцена. Музыка движения за освобождение женщин подчеркивала независимость и прославляла «женскую культуру». Что же до riot grrrl, то это и музыкальное направление, и движение на стыке женской, авангардной и поп-культуры, которое унаследовало от активисток былых эпох намерение творить культуру, а не только потреблять ее. Опиравшаяся на альтернативный и панк-рок музыка riot grrrl подвергла критическому разбору девичество, сопутствующие ему эмоции и опыт повседневности.

Иногда уже сам выбор музыкального инструмента, по сути, является феминистским жестом: современные женщины, берущие в руки тромбон или тубу, могут и теперь столкнуться с гендерными стереотипами. В доказательство этого я могу сослаться на свой собственный опыт (я выбрала ирландскую волынку — инструмент, считающийся стопроцентно «мужским»): в 1990-х годах на сессиях ирландской народной музыки люди изумлялись, встретив девушку-волынщицу. И пусть это далеко от гитарных фуззов групп riot grrrl, однако, сознательно выбрав необычный, эпатирующий инструмент, я приобрела и частицу их силы. Девичество в песнях и стихах riot grrrl наполнено силой и дружбой, отмечено домогательствами, насилием и селфхармом. На передний план в исследованиях riot grrrl опыта молодых женщин выступает тело. Приятие изменчивой гендерной и сексуальной принадлежности указывает на потенциал riot grrrl для трансгендерных, бисексуальных, пансексуальных, асексуальных или выражающих желание каким-либо еще образом квир-персон. Кроме того, riot grrrl беспокоят образ тела, пищевое поведение и огромное бремя взросления в конце XX века — проблемы, продолжающие остро волновать современных молодых женщин[338].

Riot grrrl действует в точке соприкосновения самиздатских журналов-«зинов», поэзии и музыкальных групп, провокационно нарушая границы жанров культуры и пытаясь сломать барьеры между исполнителями и фанатками (ко второй категории, включающей в основном женщин, нередко относятся свысока в культурном отношении). В музыке riot grrrl звучат крики, а в «зинах» появляются прописные буквы, каракули и придуманные слова. Рок-группа Bikini Kill, основанная в 1990 году в Олимпии (штат Вашингтон), распространяла на вечеринках раскрашенные «зины» и тексты песен, и ее аудитория также изготавливала «зины» — нечто среднее между дневником, альбомом с вырезками, фотоколлажем и манифестом. Движение riot grrrl популяризовало «тексты-объекты»: написанные от руки, вырезанные и наклеенные, напечатанные на старых пишущих машинках и размноженные на новейших копировальных аппаратах. Иногда государство воспринимало самодельные «зины» с крошечными тиражами в высшей степени серьезно: так, правительство Канады запретило Thorn, самодельный журнал riot grrrl, увидев в нем чрезмерную агрессию и призывы к насилию.

Помещая очень личные, откровенные материалы на такие темы, как сексуальное насилие, самоуважение и дружба, «зины» сумели предложить новую, «материальную» версию дискуссии, лежавшей в основе практик самосознания. Также они целенаправленно возвращали в оборот и перерабатывали исторический материал — такой, как, например, «Феминистский манифест» (Feminist Manifesto, 1914) авангардной художницы Мины Лой, которая настаивала, что женщины должны «прекратить смотреть на мужчин ради того, чтобы узнать, чем мы не являемся, и должны заглядывать в себя, чтобы выяснить, кто мы на самом деле». Модернистские, евгенические убеждения Лой с трудом укладываются в позднейшую мозаику феминистского самовыражения, но ее иконоборчество и убежденность в том, что «женщины должны убить в себе желание быть любимыми», нашли отклик у следующих поколений. Даже песню 1963 года «He Hit Me (And It Felt Like A Kiss)» теперь снова можно слушать — после того, как панк-рокеры, альтернативщики и riot grrrl указали новые способы противостоять сексистскому насилию в повседневности и музыкальной индустрии. Кортни Лав, солистка группы Hole, в 1995 году перепела эту песню со злой издевкой. Она выбросила из текста слова о поцелуе и заменила следующими: «Когда ударил меня, он сделал меня своей»[339].

Отметим, что движение riot grrrl зародилось на Западном побережье США, где и раньше у движения за освобождение женщин была своя динамичная музыкальная сцена. Но затем записи и «зины» стали распространяться в Азии, Европе и Латинской Америке. Очаги riot grrrl появились в Бразилии, России и Индонезии, но с иными задачами и в иных форматах. Российская группа Pussy Riot, образованная в 2011 году бывшими участницами арт-группы «Война», приобрела мировую известность после «панк-молебна» в 2012 году в московском храме Христа Спасителя. Участницы сняли выступление и опубликовали запись в соцсетях, что вызвало скандал мирового масштаба, арест и осуждение троих членов группы. Некоторые считали Pussy Riot хулиганками, поддавшимися влиянию Запада, однако группа отстаивала права ЛГБТ и четко выступила против авторитаризма, что привело к избиениям, арестам и тюремному заключению. Индонезийские группы riot grrrl наподобие Virgin Oi! упоминали о влиянии Pussy Riot на свои песни о сопротивлении изнасилованию и авторитету патриархатной семьи. Но появившиеся в странах глобального Севера форматы «освобождения» не всегда подходят тем, кому приходится действовать в непростом постколониальном ландшафте. Индонезийские сторонницы riot grrrl сопротивлялись изображению ислама в Америке и России как синониму угнетения женщин. Придерживаясь собственного стиля (черные платки, черные джинсы), они демонстрируют стремление к эмансипации, учитывающей исламское наследие[340].

Международный женский день и государственный феминизм

В начале XXI века власти индонезийской провинции Ачех, в которой развернулось продолжительное антиправительственное восстание, глубоко обеспокоились распространением панк-культуры среди молодежи. В 2011 году полиция схватила 64 человека на панковской вечеринке. Арестованных обоих полов неделю удерживали без предъявления обвинения, заставили обрить голову, молиться и совместно принимать «очистительные» ванны. В послевоенном Ачехе шариат запрещает панк и riot grrrl, хотя в других провинциях Индонезии их терпят.

В Индонезии существует локальная альтернатива феминистской песне. Протофеминистку Картини (глава 1), которую вдохновлял пример Пандиты Рамабаи, в 1950-х и начале 1960-х годов подняли на щит индонезийские националисты и феминистско-коммунистическое Движение женщин Индонезии[341]. Своего пика культ Картини достиг в период светского режима генерала Сухарто (1968–1998), в рамках которого Картини досталась роль «национальной героини». 21 апреля в Индонезии празднуется День Картини, когда гражданам напоминают об этой легендарной женщине.

На мероприятиях в честь Картини исполняется «ее» песня «Ibu Kita Kartini» («Наша мать Картини»), сочиненная в 1931 году националистом В. Р. Супратманом (написавшим также и индонезийский гимн). Четкий ритм и предсказуемые созвучия делают песню в высшей степени пригодной для официальных, срежиссированных и отрепетированных мероприятий. В тексте Картини названа индонезийской принцессой и «национальной воительницей». Культ Картини — матери, аристократки, национальной героини, которую изображают на банкнотах и прославляют на государственных мероприятиях, — стал элементом нового порядка Сухарто, провозглашенного «отцом-президентом» и сосредоточившего власть в своих руках посредством опоры на яванцев, которые теперь доминировали на архипелаге[342]. Однако воинственный нонконформизм Картини высоко ценили и противники Сухарто, в том числе индонезийские феминистки. В 1998 году в День Картини они выступили против политики диктатора и за права женщин и пространство для мусульманского феминизма.

Песня о Картини напоминает о роли музыки в сохранении статус-кво и поддержке легитимности политических режимов. Празднование очередного «специально установленного дня» кое-что говорит нам о том, как именно революционная музыка становится официозной. Впервые Международный женский день — подсказанный социалистами повод для протеста — отметили 23 февраля 1909 года. В Нью-Йорке его организовала Социалистическая партия Америки, а в 1910 году отметили в Копенгагене, на VIII съезде Второго интернационала.

Благодаря усилиям Клары Цеткин праздник 8 Марта быстро распространялся. В 1911 году его отметили в Вене и городах Германии, Швейцарии и Дании, в 1912 году — в Голландии и Швеции, а в 1913 году, с помощью Александры Коллонтай, — и в России. Вначале празднование сопровождалось требованиями избирательного права и равноправия в сфере занятости. В период Первой мировой войны часть протестовавших требовала также и мира. Из исторических свидетельств известно, что в этих случаях женщины шли с флагами, но мы располагаем лишь эпизодическими свидетельствами празднования Международного женского дня как мультисенсорного и аудиального опыта. В Пекине праздник отмечали с 1924 года — по распоряжению Третьего интернационала. Манифестанты пели «Интернационал» — о рабочих и крестьянах и со злополучной строкой: «La terre n’appartient qu’aux hommes» («Земля дана для счастья людям» — или же «мужчинам»). Но песню пели и женщины, выступавшие в поддержку своего идеала освобождения.

В Китае после разрыва Гоминьдана с коммунистами каждая партия попыталась воспользоваться Международным женским днем в собственных целях. Националистов заботило расширение их влияния. В 1934 году, по данным Луизы Эдвардс, на контролируемой ими территории в Международный женский день звучали партийные песни, посвященные местным проблемам (например, необходимости бойкотировать японские товары), а не мировой революции и освобождению трудящихся женщин. Коммунистическая партия устраивала празднества в контролируемых ею районах — в Цзянсийском советском районе (Китайской Советской Республики), провозглашенном в 1931 году Мао Цзэдуном. Песни здесь звучали другие. В одной пелось:

Мы хотим с энтузиазмом крикнуть:

«Да здравствует Коммунистическая партия!

Да здравствует освобождение трудящихся женщин!

Уничтожим империалистический Гоминьдан!

Поднимем красное знамя над всем Китаем,

Чтобы трудящиеся женщины Китая добились полного освобождения».

В еще одной песне была строка: «Советские женщины уже достигли освобождения… Гоминьдановцы — лакеи империалистов». Во всех этих случаях феминистки почти не оказывали влияния на происходящее: конкурирующие партии использовали Международный женский день для демонстрации власти над женщинами. Заявления (в первые годы) о революционном освобождении трудящихся женщин превратились в пропагандистскую рутину[343]. Песни могут изменять свой смысл. Феминистская музыка способна прославлять идеологический догматизм, а не бороться с ним. В 1976 году американский феминистский журнал Quest утверждал:

Песня, благодаря своей эмоциональной силе, может пробудить у слушателей такую энергию, которую не даст ни одна статья или выступление, — просто потому, что музыка обращается к нашей душе, а кроме того, к разуму. Музыканты-феминистки лишь начинают ощущать эту потенциальную силу.

Журналисты, однако, ошиблись относительно возраста феминистской музыки. В этой главе показана ее более долгая и богатая история. Музыка помогала суфражисткам, социалисткам, сторонницам движения за права женщин, лесбиянкам образовывать общины, высмеивать оппонентов, добывать средства и захватывать те пространства, в которых им не были рады. Для riot grrrl музыка была анархическим протестом и выражала их непростые чувства. Госпел, джаз и блюз позволили музицирующим афроамериканкам обзавестись впечатляющим репертуаром, питавшим политическую активность и способствовавшим эмансипации. Феминистские элементы в турне Бейонсе 2013 года прекрасно согласуются с этой традицией. История, однако, показывает, что афроамериканок часто эксплуатировали студии; кроме того, они сталкивались с расовой сегрегацией на концертных площадках.

Через толщу времен трудно «расслышать», как «звучало» в истории женское движение. Но важно понимать, что феминизм существует не исключительно в текстах. Рита-Мэй Браун в 1974 году призвала коллег уделять больше внимания мультисенсорным аспектам феминизма:

Женское движение, в силу присутствия в его рядах по большей части белых из среднего класса, полагается в значительной мере на слова в ущерб другим формам коммуникации. Меня же, выросшую в общине белых бедняков, учили: «Не слушай то, что говорят люди. Оценивай их поступки». Видя результат феминизма в том, как меняются сами женщины, мне бы хотелось… побудить читателя больше обращать внимание на невербальное общение как одну из областей этих перемен[344].

«Мозаичная» метафора напоминает о том, как можно рассматривать узоры феминизма, мысленно ощутить и прикоснуться к его творениям. Однако, пытаясь услышать звуковой ландшафт феминизма, можно обратиться и к концепции «радиоволн» историка Нэнси Хьюитт. Она полагает, что вместо накатывающих одна за другой «океанских волн» феминизма мы можем вообразить одновременную передачу альтернативных радиосигналов: некоторые из них громки и отчетливы, другие нарушаются атмосферными помехами. Такого рода картина помогает уловить глобальное разнообразие и неравноправие голосов, которые не слишком удовлетворительно транслируют представления о первой, второй и третьей волнах феминизма. Радиопередачи не безучастны: они могут быть творческими, новаторскими, едкими. Метафора «радиоволн» указывает на разногласия между течениями феминизма. Но она также напоминает, что мы способны услышать, в прямом и переносном смыслах, различные течения феминизма в криках женщин, их рыданиях, музыке, пении[345].

Песни и музыка — не простые политические или протестные инструменты. Они усиливают чувства, предлагают сложные, неоднозначные смыслы. Их посыл часто истолковывается так, как хочет сам слушатель[346]. Таким образом, песня не просто трогательный символ солидарности. Исполняемая в разных контекстах, она выполняет различные культурные и политические функции. Изучение исторического контекста создания и звучания песен или гимнов, например «Which Side Are You On?» или «Интернационала», может помочь уяснить многообразие и сложность современного феминизма, то, как именно он использует наследие прошлого, культурный менеджмент, неловкие моменты идеологической или расовой апроприации. Слушать феминизм — значит получить более полное представление о его эклектичности, динамичности, ярости и веселой изобретательности.

Заключение Глобальный феминизм

В 1911 году Хирацука Райтё опубликовала в журнале «Сэйто» свой знаменитый манифест:

Первая женщина была солнцем.

Сначала женщина и вправду была солнцем. Была настоящим человеком. Но сейчас женщина — это луна. Она живет, завися от других, она сияет светом других, она луна — с бледным лицом больного человека{17} [347].

Мы обнаруживаем Хирацуку в кабинете, разделенном на две части, которые обставлены в западном и традиционном японском духе. Ее манифест также отражает переплетение культур. Хирацука и ее соотечественницы, бросившие вызов конфуцианству, которое предписывало женщине покорность родственникам мужского пола, опирались на тексты западных авторов — Генрика Ибсена, Эллен Кей, Джона Стюарта Милля. Однако они черпали вдохновение также и в местных культурах, например в солярной символике. Солнце как символ синтоистской богини Аматэрасу и японских императоров было объектом культа. Неслучайно этот образ открывает главное японское феминистское издание начала XX века[348]. Опора на японские символы, однако же, не спасла редакцию, и, когда требования и идеи «Сэйто» показались правительству слишком смелыми, журнал закрыли. «Сэйто» служит убедительным примером сочетания глобального и национального влияния, формировавшего борцов за права женщин, эмансипацию или гендерную справедливость. Принимаясь за проект всемирной истории феминизма(ов), я хотела выразить протест против прочного доминирования истории европейского и североамериканского феминизма во многих уже существующих работах и бросить свет на новые исторические исследования, выявившие гораздо более пестрый ландшафт. Я ожидала найти некоторые данные о разнообразии феминизма (и многие из них включила в книгу), однако заимствования и трансграничное влияние в таком масштабе, какой я обнаружила, стали для меня сюрпризом. Глобальное влияние (явление далеко не исключительное) широко представлено в деятельности сетей, биографиях феминисток, интеллектуальных традициях и практике большей части феминистских организаций.

В книге отражено развитие транснациональных феминистских историй, выявляющих широчайший круг проблем (право женщин владеть и распоряжаться собственностью, право на образование, гражданские права, борьба за мир, антифашизм, социальное обеспечение и государственная защита материнства и детства, социальная справедливость, трудовые права и права человека, половая свобода, культурное самовыражение и репродуктивные права). Хронологическое изложение не позволяет надлежащим образом учесть глобальные закономерности феминистской мобилизации. Американо-европейская периодизация феминизма (предполагающая две волны: суфражистскую 1890–1920-х годов и связанную с «освобождением женщин» — 1970–80-х годов) отвлекает нас от таких важных явлений, как международный феминистский пацифизм 1920–30-х и левый феминизм коммунистического и рабочего движений 1940–60-х годов. Более того, в отрицающей линейность феминистской мозаике можно разглядеть присутствие определенной цикличности. С феминистской политикой часто пересекаются иные, в том числе местного масштаба, кампании и проблемы. Темп этих кампаний различен. Так, в Новой Зеландии борьба женщин за избирательное право увенчалась успехом еще в XIX веке, но она до сих пор, в XXI веке, продолжается в Кувейте и Саудовской Аравии. Часто мы видим, что права завоевываются не навсегда и их нередко приходится защищать или отвоевывать заново. В композициях возникают повторяющиеся мотивы. Так, в последние два с половиной века феминизм был неизменно тесно связан с национальным самоопределением, пацифизмом и социализмом. В мозаике, таким образом, появились частично совпадающие рисунки, а также уникальные элементы.

Феминистки представляли мир (зачастую недостаточно хорошо) полем своей борьбы. Так, квакер Энн Найт, путешественница, во время революций 1848 года напечатала во французском феминистском журнале La Voix des Femmes полемическую статью, указав, что в африканских племенах, а также у североамериканских гуронов, англосаксов и галлов женщинам принадлежала политическая власть[349]. Эти общности Найт представляла себе достаточно смутно, а противопоставление ею так называемых дикарей старшим цивилизациям выдает свойственный той эпохе иерархический подход к разным народам. При этом само перечисление демонстрирует широту взгляда на мир, охваченного, по ее словам, совместной «борьбой за свободу».

Из-за отношения Найт к расовому равноправию ее планетарная фантазия не свободна от противоречий, но глобальный охват отражает и такие позднейшие явления, как «новая женщина», и политические объединения наподобие антиколониальных женских движений. Все они помещались в воображаемом глобальном ландшафте, однако отличались более глубоким пониманием того, как действительность с ее отчуждением и маргинализацией может уничтожить мечту. Найт, которой выпала возможность путешествовать за границей, посетила революционный Париж. Эта привилегия оказалась доступной также ученым, например Анне Джулии Купер, состоятельным активистам, например Фунмилайо Рэнсем-Кути, и литераторам, например Мине Лой. Другие, здесь нами названные, не путешествовали или делали это не по доброй воле. Изгнание в Японию Тан Цюньин, поиски Эрнестиной Роуз заработка и ее бегство от нежеланного брака, попытки Мины Кешвар Камаль спастись от казни напоминают нам, что путешествия по миру не всегда привилегия.

Заимствованию и обмену мнениями между феминистками всего мира в последние два с половиной века способствовало, кроме поездок, усовершенствование систем коммуникаций. Распространение и ускорение в XIX веке почты, а затем изобретение телеграфа, телефона, печати, фотографии, аудиозаписи и радио формировали мир взаимосвязей и сетей. Так, Кэти Дэвис утверждала, что распространение и перепечатка книги «Наши тела, мы сами» породили «глобальное воображаемое сообщество феминисток», упрочившееся именно потому, что оно никому не навязывало общие интересы и цели. Указанный текст позволил проводить совместную политику знаний, основанную на воспроизведении, адаптации и переводах[350]. Цифровые медиа продолжают в XXI веке эти практики и поддерживают диалог с прежними технологиями.

Еще двадцать лет назад акцент на воображаемом и осязаемом «глобальном» едва ли показался бы допустимым. Недавние исторические изыскания сильно расширили понимание международных сетей, способствовавших связям между странами и группами активистов. Это пролило свет на деятельность таких организаций, как Женский христианский союз трезвости, Международный союз за избирательное право для женщин, Международный совет женщин и Международная демократическая федерация женщин. Паназиатская, панарабская, панамериканская и панафриканская политика также стала для активистов (в основном из стран Юга) важным источником вдохновения и примеров лидерства. Эти сети и политические проекты укрепляли дружеские связи, обеспечивали возможности для съездов и визитов, позволяли отстаивать свои идеологические или религиозные позиции[351]. В архивных источниках, повествующих об их работе, как правило, преувеличивают достигнутую сплоченность и победы, а временами благоразумно умалчивают о разногласиях. Союзы и международные сети нередко были хрупкими. Историки указывают на предполагаемое доминирование американок и европеек в таких организациях, как Международный совет женщин, и маргинализацию активисток, говоривших не на европейских языках или не исповедовавших христианство. В 1937 году из Международного совета вышел перуанский Национальный совет женщин, объявивший, что в деятельности этого органа «отсутствует подлинно международный дух и явным образом доминирует британско-скандинавско-славянское большинство…»[352]. В другие сети проникали агенты разведки, или они были глубоко скомпрометированы поддержкой войны, участием в пропаганде или своим доктринерством. Тем не менее знание о том, как функционируют и развиваются международные организации, помогло выявить новые исторические фигуры и переосмыслить временные рамки феминизма.

Интернационализм, однако, не единственная структура. В фокусе глобальной истории помещается также концепция «совмещенных» (connected) или «переплетенных» (entangled) историй, полезных для отражения более широкой динамики глобального — часто в условиях неравенства — взаимодействия. Они заменяют макроподход (рассматривающий народы и международные отношения) всемирной историей. Так, принадлежность Энн Найт к квакерам и сложные отношения Пандиты Рамабаи с христианством и индуизмом — это формы совмещения и переплетенности, которые выходят за рамки категорий национального и интернационального. Есть много народов и организаций, пребывающих между государствами-нациями. Я рассказывала о много ездивших людях наподобие Аманды Берри Смит, о пограничье, беженцах и диаспорах, о взаимоотношениях религиозных или этнических групп, которые прямо ни к одному национальному государству не относятся. Более того, локальный аспект остается важным для понимания эффекта от выступлений, например празднования Международного женского дня или акций против мужского насилия. Удерживая в поле зрения локальный, международный, транснациональный и региональный аспекты, мы получим новые интересные способы написать историю феминизма. Я сосредоточилась на феминистских практиках и на том, как их можно видеть, слышать и осязать, имея дело с гимнами и песнями протеста, обувью и покрывалами, камнями и болторезами. Регулярно заходила речь об организации физического пространства. Данная тема помогла связать эти события с местом и лучше понять, каково это — получить права и доступ к пространству. Такой подход помогает нам установить, каким образом феминистская мозаика из идей, кампаний и людей скреплялась, приобретала прочность или, наоборот, рассыпалась и пересобиралась. У нас возникает возможность тщательно проанализировать канон матерей-основательниц феминизма и обнаружить прежде скрытые фрагменты мозаики.

Инклюзия и исключение

Помещая в фокус те обстоятельства, в рамках которых феминизм практически входил в жизнь, узнавая, как о нем мечтали и проживали его, мы можем лучше расслышать голоса людей из низов, юных, неимущих, неграмотных и вовлечь их в диалог со звучными голосами тех, кто обладает привилегиями. Далеко не все персонажи этой книги феминистки. Многие не знали этого слова, а кое-кто с негодованием отверг бы такое наименование, но и для них находится свое место в критической истории феминизма — такой, которая помогает уяснить противоречия и перспективы различных разновидностей феминизма. Я уделяла большое внимание также и участию мужчин в движении — иногда в роли союзников или даже творцов и участников рассмотренных выше забастовок, пикетов, песен, размышлений и фантазирования. Я не игнорирую многочисленные — действительно приводящие в ярость — неудачные попытки работать с мужчинами, нередко ненадежными, сексуально озабоченными, эмоционально зависимыми и самолюбивыми. Но и игнорировать сотрудничество полов было бы сознательным упрощением истории, к тому же лишающим надежды на перемены в будущем.

Периодически нам встречались люди вроде Элси Парсонс, запросто готовые переодеваться то в мужскую, то в женскую одежду или называвшие себя и мужчинами, и женщинами. В своей очень популярной книге «Гендерное беспокойство» (Gender Trouble, 1990) Джудит Батлер теоретически обосновала идею гендера как перформанса, который способен иметь более двух положений. Батлер утверждает, что людей нельзя с легкостью разделить на мужчин и женщин. Гендер, по ее мнению, является не данностью, он не статичен, это действия, повторяющиеся в формах, специфических для времени и места. Гендер можно рассматривать не как статичное состояние, а как ситуативный процесс. После работ Батлер в 1990-х годах для небинарной гендерной флюидности был предложен термин «трансгендерный». Джек Хальберстам своей книгой «Женская маскулинность» (Female Masculinity, 1998) привлек внимание к трансгендерным мужчинам и помог укрепить связи между феминистской и квир-теорией.

В рамках современных феминизмов вопрос о трансгендерных людях остается чрезвычайно спорным — настоящим магнитом для возрождения эссенциалистских форм гендерной политики. Трансфеминистка Рэйвин Коннелл указывает, что феминизм должен учитывать общие проблемы трансгендерных женщин и женщин, «родившихся женщинами»: бедность, недопуск на рынок труда, издевательства и насилие, неоднозначность юридического, медицинского и административного характера. Это помогает укоренить феминизм в концепции телесных, гендерно обусловленных практик и обстоятельств и уйти от спора о гендере как о спектакле или о явлении биогенетическом[353]. Это сфера, в которой нам, похоже, предстоит (несмотря на нынешнее противостояние сторонников гендерно-критической и транс-инклюзивной разновидностей феминизма) познакомиться с более глубоким изложением истории гендерного нонконформизма, и из этих работ активисты много чему смогут научиться.

Рассказы об истории феминизма снова и снова возвращают нас к травмам и неравноправию, обусловленному имущественным положением, социальной, классовой, кастовой принадлежностью. Женщинам — постоянно живущим в неблагоприятных условиях, в силу невозможности найти постоянный, надежный заработок из-за ограничения доступа к образованию, занятия порицаемым или тяжелым ручным трудом — феминизм в лучшем случае может казаться набором идей, не имеющим отношения к их заботам. Так, право на доступ к профессиональной деятельности или на получение высшего образования кажется беспредметным или бесполезным тем, кто едва сводит концы с концами. Тем не менее существовали коалиции и союзы групп, называвших себя феминистскими и делавших акцент на достижении социальной справедливости или защите прав трудящихся. Более того, женщины из рабочей среды всегда поддерживали феминистские кампании за предоставление избирательного права, за мир и репродуктивные права. Деятельность рабочих организаций стала бесперебойным источником вдохновения для феминисток, позаимствовавших оттуда тактику забастовок, пикетов и бойкота (глава 7).

В формировании глобального феминизма обязательно следует учитывать расовые предрассудки. Важно рассказывать о привилегиях белых: это позволило Шуламит Файрстоун отмахнуться от расизма как просто от «расширенной версии сексизма», а немецкой феминистке Карин Шредер-Клебер заявить, что «женщины — это негры всех стран»[354]. Расовая иерархия часто исключала темнокожих, азиаток и латиноамериканок из созданных белыми феминистками пространств, институтов и картин будущего. Это породило призывы распустить «организации белых» и придумать новые феминизмы, «в основе которых лежит разнообразие, и с цветными в качестве лидеров»[355]. Этот рассказ о расовых привилегиях можно соединить с рассказом о вкладе и инициативе цветных женщин вопреки сопротивлению. Их организации и их деятельность повлияли на представления о демократии, правах человека и половой свободе. Цветные женщины не отвечали на белый расизм, но — иногда следуя, по выражению Бениты Рот, «иными дорогами» — своими поступками и своим анализом оказывали влияние на феминизм[356]. Обостренное восприятие расового неравенства выдвинуло их на передовую развивающихся интерсекциональных подходов (глубоко повлиявших и на мою книгу), на линию фронта иных видов теоретизирования и борьбы.

В основу этой книги положена приверженность многообразию, однако историческая реконструкция имеет свои границы. Написание истории всегда зависит от сохранившихся источников: писем, брошюр, журналов о феминизме, фотоснимков, одежды, значков и прочих вещиц, помогающих узнать его прошлое. Однако фрагменты мозаики могут оказаться утраченными, уничтоженными, и их сохранность — не только вопрос везения. Все зависит от наличия власти, сил и средств. В случаях, когда речь идет об активистках, принадлежавших к неимущим, к рабочему классу, к мигрантам или этническим меньшинствам, документов о феминистских выступлениях и идеях сохранилось мало. Поэтому все попытки написать историю феминизма останутся предвзятыми, благоволящими тем, кто хотел или мог примерить на себя роль феминисток и добиться того, чтобы их голос услышали. В тени же остаются те, кто в большей степени маргинализирован, или те, кто опасался называть себя «феминистками». Тем не менее сознательно глобальная критическая история способна обратить на себя внимание и сберечь то, что сохранилось, и указать на отсутствующие детали мозаики.

Применимое прошлое

Как участникам нынешних кампаний следует относиться к прошлому? Прошлое может вдохновить, подсказать идеи и методы. Лозунги на тротуарах, голодовка, пародирование и сатира, пылкая дружба, изготовление «зинов» и сочинение книг — все это по-прежнему входит в арсенал феминистской политики. А богатые взаимоотношения с прошлым способны придать современной политической деятельности и идеям ощущение историчности и реализуемости. В феминистском ландшафте сохраняются важные связи: женское тело было и остается объектом наблюдения и критики, насилия и контроля, а активистки, как и прежде, испытывают любовь и гнев, они пользуются для желаемых преобразований такими инструментами, как литература и музыка, создают и присваивают собственные «вещи» и пространство.

Однако упор на повторяющиеся схемы и связи чреват пренебрежением к исторической дистанции. В прошлом интересы феминисток иногда резко разнились и попытки обратиться к женскому вопросу предпринимались в условиях совершенно иных, нежели теперь. Например, «сумасбродное желание» Мэри Уолстонкрафт видеть женщин образованными и даже политически активными имело источником ее глубокую веру в Верховное существо. Интеллектуальные и религиозные споры XVIII века, обусловившие ее веру, в наши дни едва ли находят отклик. Подчеркивая эту дистанцию, историк Джудит Аллен предупреждает: не следует фамильярничать с историческими персонажами. Она также настаивает на том, что нам не следует винить предшественниц феминизма в том, что они не придерживались наших нынешних ценностей[357].

Прошлое может служить феминисткам важным источником вдохновения — и не обязательно закреплять или распространять сопутствовавшие ему ограничения и насилие. Иногда феминисткам прошлого были свойственны расовая несправедливость, сословные предрассудки, антисемитизм, воинствующий империализм или тривиальное пренебрежение к проблемам, которые мы считаем очевидными. Реакцией на непростое прошлое, однако же, не должно быть всего лишь отречение от него или чувство разочарования. В ней можно найти множество материалов для сравнений, творческих реконструкций и исторически обусловленной критики. Следует с подозрением относиться к попыткам сгладить, упростить ландшафт феминизмов или игнорировать его неустранимые идеологические различия.

Понимание этих нюансов в наши дни делает историю феминизма важной для исследования. Не стоит удивляться тому, что женщины хотят разного. Но течения феминизма сохраняются или сходят с исторической сцены в зависимости от того, в состоянии ли они извлечь пользу из этого разнообразия. Признание того, что феминистки в прошлом не следовали одной-единственной программе, может помочь снизить градус ожесточенности нынешних споров. Нет ничего дурного в том, чтобы у тех или иных движений были расходящиеся цели и стратегии, — и вполне естественно, что разные люди понимают их по-своему. В моей книге феминизм приобретает множественную форму — с тем, чтобы расширить рамки возможного и воодушевить феминисток. Разумеется, мой выбор ключевых для феминизма событий, вещей и мест обусловлен личным опытом, прочитанными мною книгами, музыкой, которую я слушала, местами, где я жила, привилегиями, которыми пользовалась. У других возникнут совершенно иные претензии к прошлому, и они поставят во главу угла свои собственные мечты, песни и акции. Применимая история дает вдохновение и темы для беседы. Не все одобрят мой выбор, однако я рада этому несогласию: заведомо правильного варианта не существует, и феминистская политика развивается и сохраняет значение.

Что дальше?

В 1971 году американская феминистка Бетти Фридан гадала: «Не придется ли в 2000 году какой-нибудь замученной, истерзанной чувством вины из поколения моей внучки начинать все сначала?»[358] Фридан удивилась бы, узнав, что в 20-е годы XXI века феминизм сохраняет актуальность. В последние годы на улицах чилийских, турецких, мексиканских, бразильских и испанских городов сотни тысяч женщин митинговали, пели и танцевали в знак протеста против насилия над женщинами и неадекватного ответа на него полиции и судей. В Швейцарии женщины, выступившие против неравной оплаты труда и укоренившегося сексизма, наглядно продемонстрировали свою точку зрения. Они звонили в церковные колокола и пели на вокзалах: «Если женщины захотят, все остановится».

Экофеминистки доказали, что именно женщины — составляющие большинство бедняков на планете — в основном страдают от изменения климата. Климатическая справедливость стала важным элементом феминистской программы. Ее отстаивают активистки наподобие Берты Касерес (1971–2016) из Гондураса. Касерес родилась в тот самый год, когда Фридан вопрошала о будущем феминизма, и погибла в 2016 году. Ее убили люди, связанные с гондурасской армией и компанией, строившей плотину (возведению которой она препятствовала). Активисты за права женщин по-прежнему сталкиваются с насилием и преследованиями, организованными государствами и корпорациями. Недавно активистки были подвергнуты тюремному заключению в Саудовской Аравии, России, Уганде и других странах. Феминистки становятся мишенью злобных нападок в рамках популистской и расистской политики. Бразильский президент Жаир Болсонару потребовал, чтобы из школьных учебников убрали все упоминания феминизма. В 2019 году из обнародованных документов стало известно, что Apple Corporation запрограммировала свой голосовой помощник так, чтобы Сири не употребляла слово «феминизм» даже в тех случаях, когда ее прямо спросят о нем. Под большой угрозой репродуктивные права и справедливость. Аборты в Никарагуа, Сальвадоре и американской Алабаме запрещены почти при любых обстоятельствах, что делает неимущих молодых женщин особенно уязвимыми перед нежелательной беременностью и арестом. Вред для женщин и для планеты неисчислим, и сложно представить себе более глобальный вызов для феминисток.

Вопрос Фридан подразумевал, что феминизм — это трудная попытка достичь «конечного состояния» гендерного равенства. Мечты, однако, не должны окаменеть, ведь феминизм — не результат, а процесс. Глобальная история открывает нам глубину, масштаб и многообразие стремления и решимости добиться гендерной справедливости. Глобальный подход помогает нам с большей осторожностью относиться к тому, как складываются и распадаются тактические союзы между женщинами (или между женщинами и мужчинами): общие интересы всегда преходящи, и их нельзя принимать как должное. Фридан опасалась, что активистам XXI века придется «начинать все сначала». Однако само многообразие феминистского прошлого в мире указывает на обратное.

Благодарности

Появление этой книги стало возможным благодаря совместным усилиям, и в первую очередь я в долгу перед своими щедрыми друзьями и исследователями, подсказывавшими, что читать, вдохновлявшими меня и читавшими мою рукопись: перед Хлоей Каттар, Марией Диченцо, Кристиной Шульц, Анной Булл, Исидорой Грубацки, Франциской де Хаан, Деборой Коэн, Мэри Чепмен, Деборой Уитерс, Хайди Курвинен, Хуррамом Йовия, Зои Стримпел, Розой Кэмпбелл, Это Микико, Зои Томас, Натали Томлисон, Флоранс Сатклифф-Брейтвейт и Мод Брейк.

Люси Блэнд, Лора Картер, Ниав Галлахер, Джулия Лет, Хелен Маккарти и Дебора Том оказывали мне непосредственную поддержку и с обычными для себя чуткостью и вдумчивостью просмотрели первые наброски. Маргаретта Джолли и Полли Рассел (в последние годы они играли ключевую роль в распространении истории феминизма) были моими друзьями и наставниками. (И мне в этом отношении очень повезло.) Обладающая редкой чуткостью в понимании истории Джудит Аллен, которая исполнила в лондонском пабе феминистскую песню, вдохновила меня на главу о песнях. Стипендия в кембриджском колледже Мюррей Эдвардса позволила мне обрести уютное академическое пристанище, и особенно я благодарна за это Рэйчел Леов. Чика Тонука, Мануэль Арройо-Калин, Жюли Барро, Силке Циммер-Меркль и Жоэль Пэйшент помогли мне с переводами. Бен Гриффин была моим другом и сотрудничала со мной во многих проектах. Мои аспиранты познакомили меня с обогатившими книгу сюжетами и идеями, о которых у меня не было возможности узнать из других источников. В первую очередь я благодарю Холли Нильсен: ее шедевр феминистской вышивки повлиял на главу о феминистских объектах. Кассиана Ионита с ее языковым чутьем дала импульс к написанию этой книги и с воодушевлением мне помогала. Бен Синьор и Джейн Бердселл в огромной мере помогли мне на последних этапах работы.

Члены семьи также прочитали большую часть рукописи, и я хотела бы поблагодарить их за это — как и за многое другое. Они поддерживали меня, развлекали и дали мне возможность работать над книгой. Обращаясь к своим пробуждающим вдохновение племянницам, не могу не процитировать стихи поэтессы-феминистки Долли Рэдфорд{18}:

Племянницы мои, пред вами

Наш свет и мрак. Так будьте сами

Вождями вы.

А я продолжу заниматься

Всем тем, чем стоит восхищаться:

Стихи, балет,

Спектакли, песни, выступленья —

Все вашей тетки увлеченья,

Числа им нет{19}.

Отдавая дань пространству, я бы хотела посвятить книгу, написанную в Кембридже (Англия) и Керри (Ирландия), особому, долго сохранявшему для меня значимость месту — отделу, расположенному в южном крыле Кембриджской библиотеки. Более двадцати лет этот кладезь сведений об истории феминизма(ов), ни на что не похожий аромат и атмосфера сопровождали работу над этой книгой, да и всю мою деятельность как историка. Возможность попасть в такое место — большая честь, и я глубоко благодарна сотрудникам университетской библиотеки и исследователям, переводчикам и издателям, пополняющим ее стеллажи. Без них я не сумела бы написать эту книгу.

Альпина книги

Все книги «Альпины»

Научно-популярные книги «Альпины»

•  https://vk.com/alpinanonfiction

•  https://t.me/alpinanonfiction

•  https://zen.yandex.ru/alpinanonfiction

•  https://ok.ru/alpinabook

Бестселлеры

Сказать жизни «Да!»: Психолог в концлагере

Виктор Франкл

7 навыков высокоэффективных людей: Мощные инструменты развития личности

Стивен Кови

Атлант расправил плечи

Айн Рэнд

Тонкое искусство пофигизма: Парадоксальный способ жить счастливо

Марк Мэнсон

Полка наPROтив

t.me/polkanaprotiv

Вы автор?

• Готовы поделиться своим опытом и экспертизой

• Мы поможем вам написать книгу с нуля или отредактировать рукопись

• Профессионально издадим и будем сопровождать на всех этапах работы

Альпина PRO — входит в издательскую группу «Альпина». Наше издательство стремится распространять знания, помогающие человеку развиваться и менять мир к лучшему.

Взяв лучшее из традиционного издательского процесса и привнеся в него современные технологии, издательство Альпина PRO более 10 лет специализируется на издании бизнес-литературы. Помогает авторам и компаниям делиться опытом, обучать сотрудников и развивать индустрию.

Используя бутиковый подход к созданию авторского контента в формате 360 градусов, издательство издает и продвигает книги, написанные профессионалами для профессионалов.

Контакты: +7 (931) 009-41-95

Почта: marketingpro@alpina.ru

Рекомендованная литература

Введение

Haan, Francisca de, et al. (eds.) Women’s Activism: Global Perspectives from the 1890s to the Present. Routledge, 2013.

Dubois, Ellen Carol, et al. Circling the Globe: International Feminism Reconsidered, 1910 to 1975 // Women’s Studies International Forum, 2009.

Gleadle, Kathryn, and Zoë Thomas Global Feminisms, c. 1870–1930: Vocabularies and Concepts — A Comparative Approach // Women’s History Review 27:7 (2018), 1209–1224.

Hewitt, Nancy A. (ed.) No Permanent Waves: Recasting Histories of U. S. Feminism. Rutgers University Press, 2010.

Offen, Karen (ed.) Globalizing Feminisms, 1789–1945. Routledge, 2010.

Paletschek, Sylvia, and Bianka Pietrow-Ennker Women’s Emancipation Movements in the Nineteenth Century: A European Perspective. Stanford University Press, 2004.

Rochefort, Florence Histoire Mondiale des Féminismes. Que Sais-Je? 2018.

Smith, Bonnie G. Women’s History in Global Perspective. University of Illinois Press, 2004.

Thompson, Becky Multiracial Feminism: Recasting the Chronology of Second Wave Feminism // Feminist Studies 28:2 (2002), 337–360.

Глава 1. Мечты

Anagol, Padma The Emergence of Feminism in India, 1850–1920. Ashgate, 2005.

Breins, Winifred The Trouble Between Us: An Uneasy History of White and Black Women in the Feminist Movement. Oxford University Press, 2006.

Burton, Antoinette Burdens of History: British Feminists, Indian Women, and Imperial Culture, 1865–1915. University of North Carolina Press, 1994.

Engelstein, Laura The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siècle Russia. Cornell University Press, 1992.

Ray, Bharati Early Feminists of Colonial India: Sarala Devi Chaudhurani and Rokeya Sakhawat Hossain. Oxford University Press, 2012.

Springer, Kimberly Living for the Revolution: Black Feminist Organizations, 1968–1980. Duke University Press, 2005.

Thomlinson, Natalie Race, Ethnicity and the Women’s Movement in England, 1968–1993. Palgrave Macmillan, 2016.

Глава 2. Идеи

Barlow, Tani E. The Question of Women in Chinese Feminism. Duke University Press, 2004.

Bermúdez, Silvia, and Roberta Johnson (eds.) A New History of Iberian Feminisms. University of Toronto Press, 2018.

Chernock, Arianne Men and the Making of Modern British Feminism. Stanford University Press, 2010.

Fleischmann, Ellen The Nation and Its «New» Women: The Palestinian Women’s Movement, 1920–1948. University of California Press, 2003.

Keating, James Piecing Together Suffrage Internationalism: Place, Space, and Connected Histories of Australasian Women’s Activism // History Compass 16:8 (2018), 1–15.

Offen, Karen Debating the Woman Question in the French Third Republic, 1870–1920. Cambridge University Press, 2018.

Rupp, Leila J. Worlds of Women: The Making of an International Women’s Movement. Princeton University Press, 1997.

Глава 3. Пространство

Anderson, Bonnie S. Joyous Greetings: The First International Women’s Movement, 1830–1860. Oxford University Press, 2001.

Bracke, Maud Women and the Reinvention of the Political: Feminism in Italy, 1968–1983. Routledge, 2014.

Johnson-Odim, Cheryl, and Margaret Strobel (eds.) Expanding the Boundaries of Women’s History: Essays on Women in the Third World. Indiana University Press, 1992.

Penn, Shana, and Jill Massino (eds.) Gender Politics and Everyday Life in State Socialist Eastern and Central Europe. Palgrave Macmillan, 2009.

Hamill Sato, Barbara The New Japanese Woman: Modernity, Media, and Women in Interwar Japan. Duke University Press, 2003.

Siegel, Mona L. Peace on Our Terms: The Global Battle for Women’s Rights After the First World War. Columbia University Press, 2020.

Sievers, Sharon L. Flowers in Salt: The Beginnings of Feminist Consciousness in Modern Japan. Stanford University Press, 1983.

Threlkeld, Megan Pan American Women: U. S. Internationalists and Revolutionary Mexico. University of Pennsylvania Press, 2014.

Глава 4. Объекты

Abu-Lughod, Lila Remaking Women: Feminism and Modernity in the Middle East. Princeton University Press, 1998.

Bartlett, Alison, and Margaret Henderson (eds.) Things That Liberate: An Australian Feminist Wunderkammer. Cambridge Scholars, 2013.

Cullen, Mary, and Maria Luddy (eds.) Female Activists: Irish Women and Change, 1900–1960. Woodfield Press, 2001.

Garrett, Miranda, and Zoë Thomas (eds.) Suffrage and the Arts: Visual Culture, Politics and Enterprise. Bloomsbury Visual Arts, 2019.

Green, Barbara Feminist Periodicals and Daily Life: Women and Modernity in British Culture. Palgrave Macmillan, 2017.

Lake, Marilyn Getting Equal: The History of Australian Feminism. Allen & Unwin, 1999.

Tickner, Lisa The Spectacle of Women: Imagery of the Suffrage Campaign, 1907–1914. University of Chicago Press, 1988.

Глава 5. Облик

Abu-Lughod, Lila Do Muslim Women Need Saving? Harvard University Press, 2013.

Badran, Margot Feminists, Islam and Nation: Gender and the Making of Modern Egypt. Princeton University Press, 1995.

Bier, Laura Revolutionary Womanhood: Feminisms, Modernity, and the State in Nasser’s Egypt. Stanford University Press, 2011.

Fletcher, Ian, et al. (eds.) Women’s Suffrage in the British Empire: Citizenship, Nation, and Race. Routledge, 2012.

Ford, Tanisha C. Liberated Threads: Black Women, Style, and the Global Politics of Soul. University of North Carolina Press, 2015.

Grimshaw, Patricia Women’s Suffrage in New Zealand. Auckland University Press, 2013.

Khan, Shanaz Zina, Transnational Feminism, and the Moral Regulation of Pakistani Women. UBC Press, 2011.

Wallach Scott, Joan The Politics of the Veil. Princeton University Press, 2007.

Глава 6. Чувства

Allen, Ann Taylor Feminism and Motherhood in Western Europe, 1890–1970: The Maternal Dilemma. Palgrave Macmillan, 2007.

Frevert, Ute Women in German History: From Bourgeois Emancipation to Sexual Liberation. Berg, 1988.

Manning, Kimberley Making a Great Leap Forward? The Politics of Women’s Liberation in Maoist China // Gender & History 18:3 (2006), 574–593.

Marino, Katherine M. Feminism for the Americas: The Making of an International Human Rights Movement. University of North Carolina Press, 2019.

Miller, Francesca Latin American Women and the Search for Social Justice. University Press of New England, 1991.

Roces, Mina, and Louise Edwards (eds.) Women’s Movements in Asia: Feminisms and Transnational Activism. Routledge, 2010.

Segal, Lynne Radical Happiness: Moments of Collective Joy. Verso, 2017.

Wang, Zheng Finding Women in the State: A Socialist Feminist Revolution in the People’s Republic of China, 1949–1964. University of California Press, 2017.

Глава 7. Действия

Bartlett, Alison Feminist Protest and Maternity at Pine Gap Women’s Peace Camp, Australia 1983 // Women’s Studies International Forum 34:1 (2011), 31–38.

Blain, Keisha N. Set the World on Fire: Black Nationalist Women and the Global Struggle for Freedom. University of Pennsylvania Press, 2018.

Jayawardena, Kumari Feminism and Nationalism in the Third World. Kali for Women, 1986.

Marx Ferree, Myra Varieties of Feminism: German Gender Politics in Global Perspective. Stanford University Press, 2012.

Mukherjee, Sumita Indian Suffragettes: Female Identities and Transnational Networks. Oxford University Press, 2018.

Wu, Judy Tzu-Chun Radicals on the Road: Internationalism, Orientalism, and Feminism during the Vietnam Era. Cornell University Press, 2013.

Глава 8. Песни

Davis, Angela Y. Blues Legacies and Black Feminism: Gertrude Ma Rainey, Bessie Smith, and Billie Holiday. Knopf Doubleday, 2011.

Goldberg Ruthchild, Rochelle From West to East: International Women’s Day, the First Decade // Aspasia 6:1 (2012), 1–24.

Hayes, Eileen M. Songs in Black and Lavender: Race, Sexual Politics, and Women’s Music. University of Illinois Press, 2010.

Jolly, Margaretta Sisterhood and After: An Oral History of the UK Women’s Liberation Movement, 1968 — Present. Oxford University Press, 2019.

Mottahedeh, Negar Whisper Tapes: Kate Millett in Iran. Stanford Briefs, 2019.

Rinaldo, Rachel Mobilizing Piety: Islam and Feminism in Indonesia. Oxford University Press, 2013.

Заключение. Глобальный феминизм

Ahmed, Sara Living a Feminist Life. Duke University Press, 2017.

Arruzza, Cinzia, Bhattacharya, Tithi, and Nancy Fraser Feminism for the 99 %: A Manifesto. Verso Books, 2019.

Eaton, Heather, and Lois Ann Lorentzen (eds.) Ecofeminism and Globalization: Exploring Culture, Context, and Religion. Rowman & Littlefield, 2003.

Emejulu, Akwugo, and Francesca Sobande (eds.) To Exist Is to Resist: Black Feminism in Europe. Pluto Press, 2019.

Jonsson, Terese Innocent Subjects: Feminism and Whiteness. Pluto Press, 2020.

Morris, Bonnie J., and D.-M. Withers The Feminist Revolution: The Struggle for Women’s Liberation. Virago, 2018.

Рекомендуем книги по теме

Неудобные женщины: История феминизма в 11 конфликтах

Хелен Льюис

Миф о красоте. Стереотипы против женщин

Наоми Вульф

Невидимые женщины. Почему мы живем в мире, удобном только для мужчин. Неравноправие, основанное на данных.

Кэролайн Криадо Перес

52 упрямые женщины: Ученые, которые изменили мир

Рэйчел Свейби

Примечания редакции

1

Пер. П. Петрова.

2

Пер. П. Петрова.

3

Пер. под ред. О. Косвена.

4

Пер. О. Липовской.

5

Будущую писательницу Мэри Шелли. — Прим. пер.

6

На плакате Энн Найт было написано: «Во имя миллионов угнетаемых, во имя божественного спасителя дайте человечеству голос, встаньте за поруганный мир, будьте свободными».

7

Рус. пер.: О вас и вашем теле: книга о женщинах и для женщин. М., 1995. — Прим. пер.

8

Пер. В. Хинкиса, С. Хоружего.

9

Пер. П. Петрова.

10

Пер. В. Рогова.

11

Пер. П. Петрова.

12

Пер. В. Рогова.

13

Пер. П. Петрова.

14

Пер. П. Петрова.

15

Пер. П. Петрова.

16

Пер. П. Петрова.

17

Пер. Э. Гараевой.

18

Radford, Dollie From Our Emancipated Aunt in Town. Songs and Other Verses. London: Philadelphia: John Lane, 1895.

19

Пер. П. Петрова.

Примечания

1

Western Echo (3 January 1886), cited in Audrey Gadzekpo, «The Hidden History of Women in Ghanaian Print Culture», в Oyeronke Oyewumi, African Gender Studies: A Reader (Palgrave Macmillan, 2005), 282.

2

Chela Sandoval, Methodology of the Oppressed (University of Minnesota Press, 2000).

3

Adele Murdolo, «Safe Homes for Immigrant and Refugee Women: Narrating Alternative Histories of the Women’s Refuge Movement in Australia», Frontiers: A Journal of Women Studies 35:3 (2014), 146.

4

https://www.ipsos.com/sites/default/files/2017–03/global-advisorfeminismcharts-2017.pdf.

5

Emporia Daily Gazette, Kansas, USA (27 November 1897), vol. 7.

6

The Times (18 June 1906), 6.

7

О некоторых концепциях феминизма см.: https://www.youtube.com/watch?v=H_GBrIntUq8.

8

Mina Roces, «Is the Suffragist an American Colonial Construct? Defining „the Filipino Woman“ in Colonial Philippines», в Louise P. Edwards and Mina Roces (eds.), Women’s Suffrage in Asia: Gender, Nationalism and Democracy (Routledge, 2005), 29.

9

Asuncion Lavrin, Women, Feminism, and Social Change in Argentina, Chile, and Uruguay, 1890–1940 (University of Nebraska Press, 1995), 26–36.

10

Mary Louise Roberts, Disruptive Acts (University of Chicago Press, 2002), 39.

11

Johanna Gehmacher, «In/Visible Transfers: Translation as a Crucial Practice in Transnational Women’s Movements around 1900», German Historical Institute London Bulletin 41:2 (2019), 3–44.

12

Natalia Novikova, «Early Historical Accounts of the Russian Women’s Movement: A Political Dialogue or a Dispute?», Women’s History Review 20:4 (2011), 509–519.

13

Frances Watkins Harper, «We Are All Bound Up Together»: speech at the 11th National Woman’s Rights Convention in New York, May 1866.

14

June Edith Hahner, Emancipating the Female Sex: The Struggle for Women’s Rights in Brazil, 1850–1940 (Duke University Press, 1990), 26–30, 209–210.

15

Bonnie S. Anderson, Joyous Greetings: The First International Women’s Movement, 1830–1860 (Oxford University Press, 2001).

16

Francisca de Haan, «Writing Inter-Transnational History: The Case of Women’s Movements and Feminisms», в Barbara Haider-Wilson, William D. Godsey and Wolfgang Mueller (eds.), Internationale Geschichte in Theorie und Praxis/International History in Theory and Practice (Verlag der Osterreichischen Akademie der Wissenschaften, 2017), 501–536.

17

Kathy Davis, The Making of Our Bodies, Ourselves: How Feminism Travels across Borders (Duke University Press, 2008).

18

Метафора «радиоволн» Нэнси Хьюитт с замечательной точностью отражает идею звучащих с разной громкостью голосов феминисток. См.: Nancy A. Hewitt (ed.), No Permanent Waves: Recasting Histories of U. S. Feminism (Rutgers University Press, 2010).

19

Kathryn Gleadle, «The Imagined Communities of Women’s History: Current Debates and Emerging Themes, a Rhizomatic Approach», Women’s History Review 22:4 (2013), 524–540.

20

Kathryn Gleadle and Zoe Thomas, «Global Feminisms, c. 1870–1930: Vocabularies and Concepts — A Comparative Approach», Women’s History Review 27:7 (2018), 1209–1224.

21

Kimberly Springer, Living for the Revolution: Black Feminist Organizations, 1968–1980 (Duke University Press, 2005).

22

bell hooks, Talking Back: Thinking Feminist, Thinking Black (Sheba Feminist, 1989).

23

Mrinalini Sinha, «Mapping the Imperial Social Formation: A Modest Proposal for Feminist History», Signs 25:4 (2000), 1077–1082.

24

«Применение» критически осмыслено Сарой Ахмед. См.: Sara Ahmed, What’s the Use? On the Uses of Use (Duke University Press, 2019).

25

Kathleen A. Laughlin et al., «Is It Time to Jump Ship? Historians Rethink the Waves Metaphor», Feminist Formations 22:1 (2010), 97.

26

Charles Fourier, «Marriage and the Family System», quoted in Charles Fourier, Jonathan Beecher and Richard Bienvenu (ed. and trans.), The Utopian Vision of Charles Fourier: Selected Texts on Work, Love, and Passionate Attraction (Beacon Press, 1971), 177.

27

Cited in Shirin Akhtar, «East Bengal Women’s Education, Literature and Journalism», in Francisca de Haan et al. (eds.), Women’s Activism: Global Perspectives from the 1890s to the Present (Routledge, 2013), 110.

28

Bharati Ray, Early Feminists of Colonial India (Oxford University Press, 2012).

29

Barnita Bagchi, «Ladylands and Sacrificial Holes», in Barnita Bagchi (ed.), The Politics of the (Im)Possible: Utopia and Dystopia Reconsidered (Sage, 2012).

30

Judith A. Allen, The Feminism of Charlotte Perkins Gilman: Sexualities, Histories, Progressivism (University of Chicago Press, 2009), 354.

31

Linda Edmondson, «Feminism and Equality in an Authoritarian State: The Politics of Women’s Liberation in Late Imperial Russia», в Sylvia Paletschek and Bianka Pietrow-Ennker (eds.), Women’s Emancipation Movements in the Nineteenth Century: A European Perspective (Stanford University Press, 2004), 221–239.

32

Alexandra Kollontai, Working Woman and Mother, republished in Selected Writings of Alexandra Kollontai, trans. Alix Holt (Allison & Busby, 1978), 134.

33

Ibid., 135.

34

Alexandra Kollontai, A Great Love, trans. Cathy Porter (London: Virago, 1981), 76.

35

Kollontai, Selected Writings, 134.

36

Padma Anagol, The Emergence of Feminism in India, 1850–1920 (Ashgate, 2005); Meera Kosambi, «Multiple Contestations: Pandita Ramabai’s Educational and Missionary Activities in Late Nineteenth-Century India and Abroad», Women’s History Review 7:2 (1998), 193–208.

37

Ramabai Sarasvati, The High-Caste Hindu Woman, (G. Bell & Sons, 1888), 64.

38

Ibid., 202. Также см.: Uma Chakravarti, Rewriting History: The Life and Times of Pandita Ramabai (Zubaan, 2013).

39

Sarasvati, High-Caste Hindu Woman, 56–57.

40

Kartini, quoted in Kumari Jayawardena, Feminism and Nationalism in the Third World (Kali for Women, 1986), 137.

41

Jo Ellen Jacobs and Paula Harms Payne (eds.), The Complete Works of Harriet Taylor Mill (Indiana University Press, 1998).

42

Linda M. G. Zerilli, Signifying Woman: Culture and Chaos in Rousseau, Burke, and Mill (Cornell University Press, 1994), 96.

43

J. S. Mill to Harriet Taylor Mill, 17 February 1857, quoted ibid., 95.

44

Mary Trigg, Feminism as Life’s Work: Four Modern American Women through Two World Wars (Rutgers University Press, 2014), 124.

45

«Hunger (for Audre Lorde)», в Adrienne Rich, The Dream of a Common Language: Poems 1974–1977 (W. W. Norton and Co., 1993), 13.

46

«An Open Letter to Mary Daly», в Audre Lorde, Sister Outsider: Essays and Speeches (Crossing, 2007).

47

Pratibha Parmar, «Other Kinds of Dreams», Feminist Review 31 (1989), 55–65.

48

Iris Marion Young, «The Complexities of Coalition», Dissent Magazine (Winter 1997).

49

Audre Lorde, Zami: A New Spelling of My Name (Penguin Classics, 2018), 223, 197.

50

Ifi Amadiume, Male Daughters, Female Husbands: Gender and Sex in an African Society (Zed Books, 2015).

51

Josefa Amar y Borbón, In Defence of Women, trans. Joanna M. Barker (Modern Humanities Research Association, 2018), 100.

52

Mary Nash, «The Rise of the Women’s Movement in Nineteenth-Century Spain», в Sylvia Paletschek and Bianka Pietrow-Ennker (eds.), Women’s Emancipation Movements in the Nineteenth Century: A European Perspective (Stanford University Press and Eurospan, 2004), 243–262; Juan Pro, «Thinking of a Utopian Future: Fourierism in Nineteenth-Century Spain», Utopian Studies 26:2 (2015), 329–348.

53

Christine Arkinstall, «A Feminist Press Gains Ground in Spain, 1822–1866», in Silvia Bermúdez and Roberta Johnson (eds.), A New History of Iberian Feminisms (University of Toronto Press, 2018), 123.

54

Авторство английского издания приписывали Мэри Уортли-Монтегю (1689–1762) и Софии Фермор (1724–1745). О переводах этого текста см.: Charlotte Hammond Matthews, Gender, Race and Patriotism in the Works of Nísia Floresta (Cambridge University Press, 2013).

55

Хотя Бразилия провозгласила свою независимость в 1889 году, в общенациональном масштабе женщины не обладали избирательным правом до 1932 года, когда федеральное правительство одобрило решение (1927) властей пограничного штата Риу-Грандиду-Норти предоставить женщинам избирательное право. Женщины снова были лишены его в 1937–1945 годах, когда страной правили диктаторы («Новое государство»), и в 1964–1985 годах, при военном режиме.

56

Lewis Henry Morgan, Ancient Society (University of Arizona Press, 1985), 54, 505.

57

Friedrich Engels, The Origin of the Family, Private Property, and the State (Penguin Classics, 2010), 27.

58

Olive Schreiner, Women and Labour (Virago Press 1978), 97–98.

59

August Bebel. Woman and Socialism, trans. Meta L Stern (Socialist Literature Co., 1910), 6–7.

60

Marilyn J. Boxer, «Rethinking the Socialist Construction and International Career of the Concept „Bourgeois Feminism“», American Historical Review 112:1 (2007), 131–158.

61

August Bebel, Woman in the Past, Present and Future (Zwan, 1988), 264.

62

Elizabeth Cady Stanton, «Address», в Ellen Carol DuBois and Richard Cándida Smith, Elizabeth Cady Stanton, Feminist as Thinker: A Reader in Documents and Essays, (New York University Press, 2007), 96–97.

63

Eleanor F. Rathbone, The Disinherited Family: A Plea for the Family (Edward Arnold, 1924), 215, 269.

64

Susan Pedersen, Eleanor Rathbone and the Politics of Conscience (Yale University Press, 2004), 246–256.

65

Antoinette Burton, Burdens of History: British Feminists, Indian Women, and Imperial Culture, 1865–1915 (University of North Carolina Press, 1994).

66

Charlotte Perkins Gilman, The Man-Made World, Or, Our Androcentric Culture (Charlton Company, 1914), 15.

67

Ibid., p. 16.

68

Charlotte Perkins Gilman, Women and Economics (Courier Corporation, 2012), 120.

69

Schreiner to Karl Pearson, 10 September 1886, University College London special collections, Karl Pearson, 840/4/3/61–64.

70

Louise P. Edwards, Gender, Politics, and Democracy: Women’s Suffrage in China (Stanford University Press, 2008).

71

Schreiner to Mrs John X. Merriman, [undated] 1912, National Library of South Africa, Special Collections, Cape Town: MSC 15/1912:211.

72

Ling Qichao, «On Women’s Education» (1897), в Lydia He Liu et al., The Birth of Chinese Feminism: Essential Texts in Transnational Theory (Columbia University Press, 2013), 203.

73

Jin Tianhe, «The Women’s Bell» (1903), reprinted ibid.

74

Ibid., 11.

75

Tani E. Barlow, The Question of Women in Chinese Feminism (Duke University Press, 2004), 49–59, 274.

76

He-Yin Zhen, «The Feminist Manifesto» (1907), in Liu et al., Birth of Chinese Feminism, 184.

77

Barlow, The Question of Women, 105–106.

78

He-Yin Zhen, «The Feminist Manifesto» (1907), in Liu et al., Birth of Chinese Feminism, 182–183.

79

Kate Millett, Preface to Japanese edition of Sexual Politics, цитата в Laurel Fredrickson, «Trap: Kate Millett, Japan, Fluxus and Feminism», Women & Performance: A Journal of Feminist Theory 19:3 (2009), 337–367.

80

Shulamith Firestone and Anne Koedt (eds.), Notes from the Second Year: Women’s Liberation: Major Writings of the Radical Feminists (New York Radical Feminists, 1970).

81

Ibid.

82

Mary Daly, «The Spiritual Dimension of Women’s Liberation», в Anne Koedt, Ellen Levine and Anita Rapone (eds.), Radical Feminism (Quadrangle Books, 1973).

83

Mary Daly, Gyn/Ecology: The Metaethics of Radical Feminism (Beacon Press, 1978), 28.

84

Ibid., 32.

85

Aileen Moreton-Robinson, Talkin’ Up to the White Woman: Aboriginal Women and Feminism (University of Queensland Press, 2000), 24.

86

Women in Publishing Industry Group in Britain, «Non-Sexist Code of Practice for Book Publishing», 1982.

87

Hélène Cixous, «The Laugh of the Medusa», Signs 1:4 (1976), 876.

88

Assia Djebar, Ces Voix qui m’assiègent, цитата в Jane Hiddleston, «Feminism and the Question of „Woman“ в Assia Djebar’s Vaste est la prison», Research in African Literatures 35:4 (2004), 92–93.

89

Robin Thompson, «Mary Daly’s Gyn/Ecology», The Amazon (August— September 1980), 9–11.

90

Pavla Miller, Patriarchy (Routledge, 2017); Seungsook Moon, «Carving Out Space: Civil Society and the Women’s Movement in South Korea», Journal of Asian Studies 61:2 (May 2002), 473.

91

Barbara Burris, «Fourth World Manifesto», в Anne Koedt (ed.), Notes from the Third Year: Women’s Liberation (New York Radical Feminists, 1972), 342.

92

Frances M. Beal, «Double Jeopardy: To Be Black and Female», Meridians 8:2 (2008), 169.

93

Claudia Jones, «An End to the Neglect of the Problems of Negro Women» (1949), в Claudia Jones: Beyond Containment: Autobiographical Reflections, Essays and Poems (Ayebia Clarke, 2011), 80; Denise Lynn, «Socialist Feminism and Triple Oppression: Claudia Jones and African American Women in American Communism», Journal for the Study of Radicalism 8:2 (2014), 1–20.

94

Beal, «Double Jeopardy», 175.

95

Deborah K. King, «Multiple Jeopardy, Multiple Consciousness: The Context of a Black Feminist Ideology», Signs 14:1 (1988), 47.

96

Kimberlé Crenshaw, «Mapping the Margins: Intersectionality, Identity Politics, and Violence against Women of Color», Stanford Law Review 43:6 (1991), 1241–1299.

97

«Feminism, a Transformational Politics», в bell hooks, Talking Back: Thinking Feminist, Thinking Black (Sheba Feminist Press, 1989), 419–421.

98

Philippe De Wolf, «Male Feminism: Men’s Participation in Women’s Emancipation Movements and Debates. Case Studies from Belgium and France (1967–1984)», European Review of History 22:1 (2015), 77–100.

99

R. W. Connell, «The Politics of Changing Men», Australian Humanities Review (December 1996).

100

Margaret Mary Finnegan, Selling Suffrage: Consumer Culture and Votes for Women, Popular Cultures, Everyday Lives (Columbia University Press, 1999), 49.

101

Maud Bracke, Women and the Reinvention of the Political: Feminism in Italy, 1968–1983 (Routledge, 2014).

102

Roger Fulford, Votes for Women: The Story of a Struggle (Faber and Faber, 1957), 103.

103

Virginia Woolf, A Room of One’s Own (Penguin, 2004), см.: Вулф В. Своя комната. — М.: МИФ, 2023; Margaret Llewelyn Davies, Life as We Have Known It, by Cooperative Working Women (Virago, 1977).

104

Dina Lowy, The Japanese «New Woman»: Images of Gender and Modernity (Rutgers University Press, 2007), 11.

105

«The Good Fairy», Quest 1 (1974), 61.

106

Mrs (Anna) Jameson, The Communion of Labour: A Second Lecture on the Social Employments of Women (Longman, Brown, Green, Longmans, & Roberts, 1856).

107

H. Martineau, «Female Industry», Edinburgh Review 109 (1859), 336.

108

Mya May Hla Oung, «The Women of Burma», Buddhism: An Illustrated Quarterly Review (September 1903), 62, 81.

109

Ellen Jordan and Anne Bridger, «„An Unexpected Recruit to Feminism“: Jessie Boucherett’s „Feminist Life“ and the Importance of Being Wealthy», Women’s History Review 15:3 (2006), 385–412.

110

Ethel Snowden, The Feminist Movement (Collins, 1913), 216–217.

111

Rosemary Feurer, «The Meaning of „Sisterhood“: The British Women’s Movement and Protective Labor Legislation, 1870–1900», Victorian Studies 31:2 (1988), 233–260.

112

Dorothy Sue Cobble, «More than Sex Equality: Feminism after Suffrage», в Dorothy Sue Cobble, Linda Gordon and Astrid Henry, Feminism Unfinished: A Short, Surprising History of American Women’s Movements (Liveright Publishing Corporation, 2014).

113

Patricia Ann Schechter, Exploring the Decolonial Imaginary: Four Transnational Lives (Palgrave Macmillan, 2012).

114

Maria Odila Leite da Silva Dias, Power and Everyday Life: The Lives of Working Women in Nineteenth-Century Brazil (Polity Press, 1995), 32–33.

115

Toyin Falola and Adam Paddock, The Women’s War of 1929: A History of Anti-Colonial Resistance in Eastern Nigeria (Carolina Academic Press, 2011).

116

1929 Commission of Inquiry, cited in Caroline Ifeka-Moller, «Female Militancy and Colonial Revolt», в Shirley Ardener, Perceiving Women (Wiley, 1975), 129.

117

Cheryl Johnson-Odim, For Women and the Nation: Funmilayo Ransome-Kuti of Nigeria (University of Illinois Press, 1997).

118

Ayesha Imam, «The Dynamics of WINning: An Analysis of Women in Nigeria (WIN)», в M. Jacqui Alexander and Chandra Talpade Mohanty (eds.), Feminist Genealogies, Colonial Legacies, Democratic Futures (Routledge, 1997), 282.

119

Ibid., 286.

120

Bene E. Madunagu, «The Nigerian Feminist Movement: Lessons from „Women in Nigeria“, WIN», Review of African Political Economy, 35:118 (December 2008), 666–672.

121

A. Finn Enke, Finding the Movement: Sexuality, Contested Space, and Feminist Activism (Duke University Press, 2008).

122

Alexandra Ketchum, «„The Place We’ve Always Wanted to Go But Never Could Find“: Finding Woman Space in Feminist Restaurants and Cafés in Ontario, 1974–1982», Feminist Studies 44:1 (2018), 126–152.

123

Joshua Clark Davis, From Head Shops to Whole Foods: The Rise and Fall of Activist Entrepreneurs (Columbia University Press, 2017).

124

Ibid., 156–157.

125

ce Echols, Daring to Be Bad: Radical Feminism in America, 1967–1975 (University of Minnesota Press, 1989), 280.

126

Ann Phoenix, «Re-Narrating Feminist Stories», в Mary Evans and Kathy Davis (eds.), Transatlantic Conversations: Feminism as Travelling Theory (Routledge, 2016).

127

«Feminist Forum», Women’s Studies International Forum 11:6 (1 January 1988), 14.

128

Kristen Hogan, The Feminist Bookstore Movement: Lesbian Antiracism and Feminist Accountability (Duke University Press, 2016).

129

Elizabeth Cady Stanton, Introduction to The Woman’s Bible (1898; reprinted by Polygon, 1985).

130

Betty Livingston Adams, Black Women’s Christian Activism: Seeking Social Justice in a Northern Suburb (New York University Press, 2016).

131

Ibid., 28–29.

132

Ibid., 31.

133

Ibid., 37.

134

Ibid., 78.

135

Johnson to Wilson, 5 August 1919, quoted ibid., 84.

136

Ibid., 113, 150.

137

Sheila Shaver, «Gender, Class and the Welfare State: The Case of Income Security in Australia», Feminist Review 32 (1989), 90–110.

138

Rosa Campbell, «A Global History of Australian Women’s Liberation 1968–1990» (forthcoming PhD dissertation, University of Cambridge); Tikka Jan Wilson, «Feminism and Institutionalized Racism: Inclusion and Exclusion at an Australian Feminist Refuge», Feminist Review 52 (1996), 1–26.

139

Adele Murdolo, «Safe Homes for Immigrant and Refugee Women: Narrating Alternative Histories of the Women’s Refuge Movement in Australia», Frontiers: A Journal of Women Studies 35:3 (2014), 135.

140

Ibid., 138.

141

George Thompson (1834), цитата в Gail Malmgreen, «Anne Knight and the Radical Subculture», Quaker History 71:2 (1982), 105.

142

Ibid., 106.

143

Bonnie S. Anderson, Joyous Greetings: The First International Women’s Movement, 1830–1860 (Oxford University Press, 2001), 22.

144

Samuel Allen (1841), цитата в Malmgreen, «Anne Knight and the Radica l Subculture», 106.

145

Cited in Margaret L. Laware, «Circling the Missiles and Staining Them Red: Feminist Rhetorical Invention and Strategies of Resistance at the Women’s Peace Camp at Greenham Common», NWSA Journal 16:3 (2004), 18–41.

146

«Pint Size», Spare Rib 96 (July 1980), 11.

147

Silver Moon, «Boltcutters», в Alison Bartlett and Margaret Henderson (eds.), Things That Liberate: An Australian Feminist Wunderkammer (Cambridge Scholars, 2013), 61.

148

Alison Bartlett and Margaret Henderson, «What Is a Feminist Object? Feminist Material Culture and the Making of the Activist Object», Journal of Australian Studies 40:2 (2016), 170.

149

Pankhurst, cited in Laura E. Nym Mayhall, «The Rhetorics of Slavery and Citizenship: Suffragist Discourse and Canonical Texts in Britain, 1880–1914», Gender & History 13:3 (2001), 481.

150

Elizabeth Crawford, The Women’s Suffrage Movement: A Reference Guide, 1866–1928 (Psychology Press, 2001), 550.

151

Ibid., 137.

152

Votes for Women (1908), цитата в Krista Lysack, Come Buy, Come Buy: Shopping and the Culture of Consumption in Victorian Women’s Writing (Ohio University Press, 2008).

153

Elizabeth Crawford, «Our Readers Are Careful Buyers: Creating Goods for the Suffrage Market», в Miranda Garrett and Zo. Thomas (eds.), Suffrage and the Arts: Visual Culture, Politics and Enterprise (Bloomsbury Visual Arts, 2019).

154

Jessica Ellen Sewell, Women and the Everyday City: Public Space in San Francisco, 1890–1915, Architecture, Landscape, and American Culture Series (University of Minnesota Press, 2011), 140–142.

155

Margaret Mary Finnegan, Selling Suffrage: Consumer Culture and Votes for Women, Everyday Lives (Columbia University Press, 1999), 122–124.

156

Crawford, Women’s Suffrage Movement, 537.

157

Ibid, 149; Kenneth Florey, Women’s Suffrage Memorabilia: An Illustrated Historical Study (McFarland & Company, Inc., 2013), 107.

158

Finnegan, Selling Suffrage, 126–128.

159

Ornella Moscucci, The Science of Woman: Gynaecology and Gender in England, 1800–1929, (Cambridge University Press, 1990); Andrea Dworkin, Autobiography, Contemporary Authors Autobiography Series 22 (Gale, 1995), 14.

160

Adrienne Sallay, «Pocket Mirror», в Bartlett and Henderson, Things That Liberate, 138.

161

Donna J. Haraway, «The Virtual Speculum in the New World Order», Feminist Review 55 (1997), 45.

162

Kathy Davis, The Making of Our Bodies, Ourselves: How Feminism Travels across Borders (Duke University Press, 2008).

163

Ester Shapiro, cited ibid., 180–181.

164

Susan Magarey, «Tampon», в Bartlett and Henderson, Things That Liberate, 188–190.

165

Theresa Munford, «China: Rough Brown Paper for Periods», Spare Rib 100 (November 1980), 15.

166

«How to…», Lesbian Connection (March/April 1986), 13–14.

167

Susanne Gannon, «Sea Sponges», Bartlett and Henderson, Things That Liberate, 165.

168

Amanda Sebestyen, «Blood Money», Spare Rib 65 (December 1977), 8.

169

«A Sponge?» Bread and Roses 1:2 (1978), 2.

170

Jean Taylor, «Gestetner», в Bartlett and Henderson, Things That Liberate, 95.

171

Jennifer S. Duncan, «French Feminism’s Struggle to Become Global», in Francisca de Haan et al. (eds.), Women’s Activism: Global Perspectives from the 1890s to the Present (Routledge, 2013), 183–197.

172

Jennifer Leigh Disney, Women’s Activism and Feminist Agency in Mozambique and Nicaragua (Temple University Press, 2009).

173

Ifi Amadiume, Male Daughters, Female Husbands: Gender and Sex in an African Society (Zed Books, 2015); Oyèrónkẹ́ Oyěwùmí, The Invention of Women: Making an African Sense of Western Gender Discourses (University of Minnesota Press, 1997).

174

Penny A. Weiss and Megan Brueske (eds.), Feminist Manifestos: A Global Documentary Reader (NYU Press, 2018).

175

Susan Magarey, Dangerous Ideas: Women’s Liberation — Women’s Studies — Around the world (University of Adelaide Press, 2014), 33.

176

Bartlett and Henderson, «What Is a Feminist Object?», 169.

177

Urvashi Butalia and Ritu Menon, Making a Difference: Feminist Publishing in the South, (Bellagio Publishing Network, 1995), 19–20.

178

Feminist Bookstore News (September — October 1986), 27. О Virago см.: Catherine Riley, The Virago Story: Assessing the Impact of a Feminist Publishing Phenomenon (Berghahn Books, 2018).

179

Simone Murray, «The Cuala Press: Women, Publishing, and the Conflicted Genealogies of „Feminist Publishing“», Women’s Studies International Forum 27:5 (2004), 489–506.

180

Butalia and Menon, Making a Difference, 23–24.

181

Joan Marie Johnson, Funding Feminism: Monied Women, Philanthropy, and the Women’s Movement, 1870–1967 (University of North Carolina Press, 2017), 223.

182

Deni Fuller «The Women’s Symbol», in Bartlett and Henderson, Things That Liberate, 215–216.

183

Elsie Clews Parsons, The Journal of a Feminist, Subversive Women 5 (Thoemmes Press, 1994), 86.

184

Samuel Edwards, George Sand: A Biography of the First Modern, Liberated Woman (McKay, 1972).

185

Chandra Talpade Mohanty, «Under Western Eyes: Feminist Scholarship and Colonial Discourses», Boundary 12:3 (1984), 333–358.

186

Mina Roces, «Is the Suffragist an American Colonial Construct? Defining „the Filipino Woman“ in Colonial Philippines», в Louise P. Edwards and Mina Roces (eds.), Women’s Suffrage in Asia: Gender, Nationalism and Democracy (London: Routledge, 2005), 24–58.

187

Marshall Foletta, «Angelina Grimké: Asceticism, Millenarianism, and Reform», New England Quarterly 80:2 (2007), 179–217.

188

Bonnie S. Anderson, Joyous Greetings: The First International Women’s Movement, 1830–1860 (Oxford University Press, 2001), 59.

189

Barbara Hamill Sato, The New Japanese Woman: Modernity, Media, and Women in Interwar Japan (Duke University Press, 2003); Dina Lowy, The Japanese «New Woman»: Images of Gender and Modernity (Rutgers University Press, 2007).

190

Dorothy Ko, «Jazzing into Modernity: High Heels, Platforms, and Lotus Shoes», в Valerie Steele and John S. Major (eds.), China Chic: East Meets West (Yale University Press, 1999). Также см.: Joan Judge, «Sinology, Feminist History, and Everydayness in the Early Republican Periodical Press», Signs 40:3 (2015), 563–587.

191

Votes for Women (30 July 1908), 348, цитата в Wendy Parkins, «The Epidemic of Purple, White and Green: Fashion and the Suffragette Movement in Britain 1908–1914», in Wendy Parkins (eds.) Fashioning the Body Politic (Berg Publishers, 2002), 102.

192

Gül Özyeğin, «My Father, an Agent of State Feminism and Other Unrelatable Conversations» в Kathy Davis and Mary Evans (eds.), Transatlantic Conversations: Feminism as Travelling Theory (Ashgate, 2011), 37.

193

Мари-Терез МакГиверн в интервью Рэйчел Коэн 9 февраля 2012, Sisterhood and After: The Women’s Liberation Oral History Project, 2010–2013 (British Library Sound & Moving Image © The British Library and The University of Sussex). Henceforth, Sisterhood and After.

194

Цитата в Delia Davin, «Of Dogma, Dicta and Washing Machines: Women in the Peoples Republic of China», в Sonia Kruks, Rayna Rapp and Marilyn B. Young (eds.), Promissory Notes: Women in the Transition to Socialism (Monthly Review Press, 1989), 357.

195

Sarah Franklin, «A Feminist Transatlantic Education» в Davis and Evans, Transatlantic Conversations.

196

Sue Katz, «Working Class Dykes: Class Conflict in the Lesbian/Feminist Movements in the 1970s», The Sixties 10:2 (2017), 281–289.

197

Alison Bartlett, «Bras», в Alison Bartlett and Margaret Henderson (eds.), Thi ngs That Liberate: An Australian Feminist Wunderkammer (Cambridge Scholars, 2013), 75.

198

Margaret L. Laware, «Circling the Missiles and Staining Them Red: Feminist Rhetorical Invention and Strategies of Resistance at the Women’s Peace Camp at Greenham Common», NWSA Journal 16:3 (2004), 30–31.

199

Valerie Wise interviewed by Freya Johnson Ross in September 2011, Sisterhood and After.

200

Sara Dowse, «Blouse», в Bartlett and Henderson, Things That Liberate.

201

Alice Echols, Daring to Be Bad: Radical Feminism in America, 1967–1975 (University of Minnesota Press, 1989), 92–95.

202

Рассказ активистки о манифестации в Альберт-холле см.: https://www.bl.uk/collection-items/jo-robinson-miss-world-contest.

203

Сэнди Уайлз в интервью Рэйчел Коэн в июле 2011, Sisterhood and After.

204

Constance Lytton, Prisons and Prisoners: Some Personal Experiences (Cambridge University Press, 2011), 239.

205

Lekkie Hopkins, «Overalls», в Bartlett and Henderson, Things That Liberate.

206

Nett Hart, «But Can She Type? Meet Me Up Front», Feminist Bookstore News, 15:5 (1993), 65.

207

Katz, «Working Class Dykes», 284–285. Об аналогичной динамике в лесбийском коллективе в Вашингтоне см.: Echols, Daring to be Bad, 225.

208

Sojourner Truth, цитата в Margaret Mary Finnegan, Selling Suffrage: Consumer Culture and Votes for Women (Columbia University Press, 1999), 22.

209

Hart, «But Can She Type?».

210

Elizabeth Cady Stanton, «Address», in DuBois and Smith, Elizabeth Cady Stanton, Feminist as Thinker, 96–97.

211

Virginia Woolf, A Room of One’s Own; Three Guineas (Vintage, 1996), 127–128.

212

Ibid.

213

Пит Сикс [Goodridge] в интервью Люси Делап 29 сентября 2012, Unbecoming Men Collection (British Library Sound & Moving Image, British Library). Henceforth, Unbecoming Men Collection.

214

Aidan White, «Laying Down Machismo and Taking Up Knitting», Guardian (16 July 1985), 8.

215

John Colvin, «Dressing for Myself», Man 23 (Spring 1986), 12.

216

Джон Колвин в интервью Люси Делап 7 апреля 2013, Unbecoming Men Collection.

217

Flora Tristan, Flora Tristan, Utopian Feminist: Her Travel Diaries and Personal Crusade (Indiana University Press, 1993), 29, 31–32.

218

Leila Ahmed, Women and Gender in Islam: Historical Roots of a Modern Debate (Yale University Press, 1992), 150.

219

Daily Alta California (14 June 1851).

220

Margot Badran, Feminists, Islam, and Nation: Gender and the Making of Modern Egypt (Princeton University Press, 1995); Marie Sandell, The Rise of Women’s Transnational Activism: Identity and Sisterhood between the World Wars (I. B. Tauris, 2015), 76.

221

Ahmed, Women and Gender in Islam, 197–202; Saba Mahmood, Politics of Piety: The Islamic Revival and the Feminist Subject (Princeton University Press, 2005).

222

Laura Bier, Revolutionary Womanhood: Feminisms, Modernity, and the State in Nasser’s Egypt (Stanford University Press, 2011).

223

Rachel Rinaldo, Mobilizing Piety: Islam and Feminism in Indonesia (Oxford University Press, 2013).

224

Carla Jones, «Fashion and Faith in Urban Indonesia», Fashion Theory 11:2/3 (2007), 211–232.

225

Ayesha Khan, The Women’s Movement in Pakistan: Activism, Islam and Democracy (I. B. Tauris, 2018), 94–95.

226

Anne E. Brodsky, With All Our Strength: The Revolutionary Association of the Women of Afghanistan (Routledge, 2003).

227

Amina Wadud, Qur’an and Woman: Rereading the Sacred Text from a Woman’s Perspective (Oxford University Press, 1999).

228

Ziba Mir-Hosseini, Islam and Gender: The Religious Debate in Contemporary Iran (I. B. Tauris, 2000); Haleh Afshar, Islam and Feminisms: An Iranian Case-Study (Macmillan Press, 1998).

229

bell hooks, Black Looks: Race and Representation (South End Press, 1992), 7.

230

New York Times (14 October 1917), 35.

49. Anthony, цитата в Amy Kesselman, «The „Freedom Suit“: Feminism and Dress Reform in the United States, 1848–1875», Gender and Society 5:4 (1991), 500.

231

Chude Pamela Allen, «Free Space», в Anne Koedt (ed.), Notes from the Third Year: Women’s Liberation (New York Radical Feminists, 1972).

232

Claudie Broyelle, Women’s Liberation in China (Harvester Press, 1977); Quinn Slobodian, «Guerrilla Mothers and Distant Doubles: West German Feminists Look at China and Vietnam, 1968–1982», Studies in Contemporary History/Zeithistorische Forschungen 12 (2015).

233

Alice Echols, Daring to Be Bad: Radical Feminism in America, 1967–1975 (University of Minnesota Press, 1989), 147.

234

Sudsofloppen, «The Sudsofloppen Paper», appendix to Chude Pamela Allen, Free Space: A Perspective on the Small Group in Women’s Liberation (Times Change Press, 1969), 45 (emphasis added).

235

Mitsu, цитата в Setsu Shigematsu, Scream from the Shadows: The Women’s Liberation Movement in Japan (University of Minnesota Press, 2012), 110, 25.

236

Ibid.

237

Betty Friedan, «A Dialogue with Simone De Beauvoir», в «It Changed My Life»: Writings on the Women’s Movement (Harvard University Press, 1998), 160.

238

Republished in Koedt, Notes from the Third Year.

239

Rita Mae Brown, «Women Who Love Men Hate Them», The Furies (Fall 1972), 14–15.

240

«CLIT statement 2», off our backs (1 July 1974), 13.

241

Adrienne Rich, «Compulsory Heterosexuality and Lesbian Existence», Signs 5:4 (1980), 631–660; Jeska Rees, «„Taking Your Politics Seriously“: Lesbian History and the Women’s Liberation Movement in England», в Sonja Tiernan and Mary McAuliffe (eds.), Sapphists and Sexologists (Cambridge Scholars Publishing, 2009).

242

editorials, challenges, clit., off our backs (1 July 1974), 1.

243

Cited in Rees, «Taking your Politics Seriously», 89.

244

Naisargi N. Dave, «To Render Real the Imagined: An Ethnographic History of Lesbian Community in India», Signs 35:3 (2010), 595–619.

245

Audre Lorde, «The Uses of Anger», в Sister Outsider: Essays and Speeches (Crossing, 2007), 124–133.

246

Christina Kotchemidova, «From Good Cheer to „Drive-By Smiling“: A Social History of Cheerfulness», Journal of Social History 39:1 (2005), 5–37.

247

Shulamith Firestone, The Dialectic of Sex: The Case for Feminist Revolution (The Women’s Press, 1979).

248

Barbara Ehrenreich, Smile or Die: How Positive Thinking Fooled America and the World (London: Granta, 2009); Sara Ahmed, The Promise of Happiness (Duke University Press, 2010), 53

249

Concepción Arenal, «Spain», in Theodore Stanton (ed.), The Woman Question in Europe: A Series of Original Essays (S. Low, Marston, Searle, and Rivington, 1884).

250

Anna Julia Cooper, The Voice of Anna Julia Cooper: Including A Voice from the South and Other Important Essays, Papers, and Letters (Rowman & Littlefield, 1998), 72. Также см.: Vivian M. May, «Anna Julia Cooper’s Black Feminist Love-Politics», Hypatia 32:1 (2017), 35–53.

251

Jennifer C. Nash, «Practicing Love: Black Feminism, Love-Politics, and Post-Intersectionality», Meridians 11:2 (2011), 1–24.

252

June Jordan, Some of Us Did Not Die: New and Selected Essays (Basic Books, 2003).

253

Margaret H. McFadden, Golden Cables of Sympathy: The Transatlantic Sources of Nineteenth-Century Feminism (University Press of Kentucky, 1999), 177.

254

Lorde, «The Uses of the Erotic: The Erotic as Power», in Sister Outsider, 54–57.

255

Ibid., 53; Audre Lorde, Zami: A New Spelling of My Name (Penguin Classics, 2018).

256

Andrea Dworkin, «What is Lesbian Pride?» Second Wave (Fall 1975), 9.

257

Ellen Key, Love and Marriage, trans. Arthur G. Chater (G. P. Putnam, 1911), 382.

258

Havelock Ellis, Introduction to ibid., xiii, and Ellen Key, The Woman Movement (G. P. Putnam, 1912), xii.

259

Ibid., 44, 57, 223, 215.

260

Ann Allen, «Maternalism in German Feminist Movements», Journal of Women’s History 5:2 (1993), 99.

261

Eileen Boris, «The Power of Motherhood: Black and White Activist Women Redefine the „Political“», Yale Journal of Law and Feminism 2:1 (1989), 25–49.

262

Miriam Tola, «Between Pachamama and Mother Earth: Gender, Political Ontology and the Rights of Nature in Contemporary Bolivia», Feminist Review 118 (2018), 25–40.

263

Katherine M. Marino, «Marta Vergara, Popular-Front Pan-American Feminism and the Transnational Struggle for Working Women’s Rights in the 1930s», Gender & History 26:3 (2014), 642–660.

264

Donna J. Guy, «The Politics of Pan-American Cooperation: Maternalist Feminism and the Child Rights Movement, 1913–1960», Gender & History 10:3 (1998), 449–469.

265

Bertha Lutz in Revista Da Semana (23 December 1918), цитата в June Edith Hahner, Emancipating the Female Sex: The Struggle for Women’s Rights in Brazil, 1850–1940 (Duke University Press, 1990), 222.

266

Francesca Miller, Latin American Women and the Search for Social Justice (University Press of New England, 1991).

267

Jadwiga E. Pieper Mooney, «Militant Motherhood Re-Visited: Women’s Participation and Political Power in Argentina and Chile», History Compass 5:3 (2007), 975–994.

268

Maria Estrela в A Mulher, цитата в Hahner, Emancipating the Female Sex, 59.

269

Francisca de Haan, «Continuing Cold War Paradigms in Western Historiography of Transnational Women’s Organisations: The Case of the Women’s International Democratic Federation (WIDF)», Women’s History Review 19:4 (2010), 547–573.

270

Miller, Latin American Women, 197.

271

Jocelyn Olcott, International Women’s Year: The Greatest Consciousness-Raising Event in History (Oxford University Press, 2017).

272

Domitila Barrios de Chungara, Let Me Speak! Testimony of Domitila, a Woman of the Bolivian Mines (Monthly Review Press, 1978), 199.

273

Jocelyn Olcott, «Cold War Conflicts and Cheap Cabaret: Sexual Politics at the 1975 United Nations International Women’s Year Conference», Gender & History 22:3 (2010), 733–754.

274

Barrios de Chungara, Let We Speak! 202, 205.

275

Katharine McGregor, «Opposing Colonialism: The Women’s International Democratic Federation and Decolonisation Struggles in Vietnam and Algeria 1945–1965», Women’s History Review 25:6 (2016), 925–944; Francisca de Haan, «Eugénie Cotton, Pak Chong-Ae, and Claudia Jones: Rethinking Transnational Feminism and International Politics», Journal of Women’s History 25:4 (2013), 174–189.

276

Miller, Latin American Women, 198–203.

277

Celia Donert, «Women’s Rights in Cold War Europe: Disentangling Feminist Histories», Past & Present 218:8 (2013), 180–202; Susanne Zwingel, Translating International Women’s Rights: The CEDAW Convention in Context (Palgrave Macmillan, 2016).

278

Edna Acosta-Belén and Christine E. Bose, «U. S. Latina and Latin American Feminisms: Hemispheric Encounters», Signs 25:4 (2000), 1113–1119.

279

Emilie Smith-Ayala, The Granddaughters of Ixmucané: Guatemalan Women Speak (Women’s Press, 1991), 123–124.

280

Lorde, «The Uses of the Erotic», 58.

281

Olcott, «Cold War Conflicts».

282

Claudie Broyelle, China: A Second Look, trans. Sarah Matthews (Harvester Press, 1980), 7. Также см.: Marilyn B. Young, «Chicken Little in China: Women after the Cultural Revolution», in Sonia Kruks, Rayna Rapp and Marilyn B. Young (eds.), Promissory Notes: Women in the Transition to Socialism (Monthly Review Press, 1989).

283

Slobodian, «Guerrilla Mothers and Distant Doubles», 24.

284

Barbara Mehrhof and Pamela Kearon, «Rape: An Act of Terror», in Anne Koedt, Ellen Levine and Anita Rapone (eds.), Radical Feminism (Quadrangle Books, 1973).

285

Mehrhof, cited in Echols, Daring to Be Bad, 148.

286

Qasim Amin in Sharon M. Harris and Linda K. Hughes (eds.), A Feminist Reader: Feminist Thought from Sappho to Satrapi, vol. II (Cambridge University Press, 2013), 507, 510.

287

Ibid., 511.

288

Gül Özyeğin, «My Father, an Agent of State Feminism and Other Unrelatable Conversations», в Mary Evans and Kathy Davis (eds.), Transatlantic Conversations: Feminism as Travelling Theory (Routledge, 2016), 37.

289

Andrea Dworkin, Last Days at Hot Slit: The Radical Feminism of Andrea Dworkin (MIT Press, 2019), 208.

290

A. Palmer, «Report on Why No Signature Was Obtained», The Postal Museum, POST 30/1655a. Emmeline Pankhurst, «When Civil War Is Waged by Women», cited in Miriam Schneir (ed.), Feminism: The Essential Historical Writings (Random House, 1972), 301.

291

Susan Mann, Precious Records: Women in China’s Long Eighteenth Century (Stanford University Press, 1997).

292

Louise P. Edwards, «Chinese Women’s Campaigns for Suffrage», in Edwards and Mina Roces (eds.), Women’s Suffrage in Asia: Gender, Nationalism and Democracy (Routledge, 2005), 60–62.

293

Shenzhou Daily (27 August 1912), цитата в Yuxin Ma, Women Journalists and Feminism in China, 1898–1937 (Cambria Press, 2010).

294

Lutz, cited in June Edith Hahner, Emancipating the Female Sex: The Struggle for Women’s Rights in Brazil, 1850–1940 (Duke University Press, 1990), 224.

295

Благодарю Розу Кэмпбелл за объяснение этой связи.

296

Anon, Afterword to Kinhua (1969), цитата в Quinn Slobodian, «Guerrilla Mothers and Distant Doubles: West German Feminists Look at China and Vietnam, 1968–1982», Studies in Contemporary History/Zeithistorische Forschungen 12 (2015), 14.

297

Frauen gegen imperialistischen Krieg, цитата в Patricia Melzer, «’Women of Peace’ We Are Not: Feminist Militants in the West German Autonomen and the Women’s Movement», German Studies Review 40:2 (2017), 313–332.

298

Red Zora, цитата в Katharina Karcher, «How (Not) to „Hollaback“: Towards a Transnational Debate on the „Red Zora“ and Militant Tactics in the Feminist Struggle against Gender-Based Violence», Feminist Media Studies 16:1 (2015), 1–16.

299

Barbara Molony, Gender in Modern East Asia: An Integrated History (Westview Press, 2016), 434–435.

300

Dorothy Sue Cobble, The Other Women’s Movement: Workplace Justice and Social Rights in Modern America (Princeton University Press, 2004).

301

Karen Offen, European Feminisms, 1700–1950: A Political History (Stanford University Press, 1999), 241.

302

Elinor Accampo, Private Life, Public Image: Motherhood and Militancy in the Self-Construction of Nelly Roussel, 1900–1922 (University of California Press, 2000), 240–241.

303

Miss Ruby Tuesday, East Village Other (18 August 1970), 7.

304

Anne M. Valk, Radical Sisters: Second-Wave Feminism and Black Liberation in Washington, D. C. (University of Illinois Press, 2008).

305

Chicago Women’s Liberation Union News (1 September 1970), 2.

306

Seung-kyung Kim and Na-Young Lee, «Shared History and the Responsibility for Justice: The Korean Council for the Women Drafted for Military Sexual Slavery by Japan», в Barbara Molony and Jennifer Nelson (eds.), Women’s Activism and «Second Wave» Feminism (Bloomsbury Academic, 2017).

307

Okpyo Moon, «Japanese Tourists in Korea», in Sylvie Guichard-Anguis and Okpyo Moon (eds.), Japanese Tourism and Travel Culture (Routledge, 2011).

308

Jeska Rees, «A Look Back at Anger: The Women’s Liberation Movement in 1978», Women’s History Review 19:3 (2010), 337–356.

309

Maria Mayerchyk and Olga Plakhotnik, «The Radical FEMEN and the New Women’s Activism», Krytyka Magazine 11:12 (2015), 157–158.

310

Gayatri Chakravorty Spivak, «Can the Subaltern Speak?», in Donna Landry and Gerald M. MacLean (eds.), The Spivak Reader (Routledge, 1996).

311

Teresa Zackodnik, Press, Platform, Pulpit: Black Feminist Publics in the Era of Reform (University of Tennessee Press, 2011).

312

Перечень феминистских песен, в том числе упоминаемых в этой главе, можно найти по адресу: https://open.spotify.com/playlist/5uCxpVJfbGpDmIVVdkYhOf. Предлагаю читателям, желающим дополнить перечень, обратиться ко мне в «Твиттере» (пользователь @suff 66).

313

Ellen Key, Love and Marriage, trans. Arthur G. Chater (G. P. Putnam, 1911), 246.

314

Negar Mottahedeh, Whisper Tapes: Kate Millett in Iran (Stanford Briefs, 2019).

315

Elinor Accampo, Private Life, Public Image: Motherhood and Militancy in the Self-Construction of Nelly Roussel, 1900–1922 (University of California Press, 2000), 218.

316

Anna J. Cooper, A Voice from the South (Oxford University Press, 1988).

317

Ethel Smyth, The Memoirs of Ethel Smyth (Viking, 1987), 297.

318

Julie C. Dunbar, Women, Music, Culture: An Introduction (Routledge, 2011), 134.

319

Smyth, Memoirs, 342.

320

Amanda Smith, An Autobiography: The Story of the Lord’s Dealings with Mrs. Amanda Smith, the Colored Evangelist (Garland, 1987), 260, 265.

321

Ibid., 414–415, 324. Также см.: Patricia Ann Schechter, Exploring the Decolonial Imaginary: Four Transnational Lives (Palgrave Macmillan, 2012), 11.

322

Jacqueline Warwick, «„He Hit Me, and I Was Glad“: Violence, Masochism, and Anger in Girl Group Music», in Laurie Stras (eds.), She’s So Fine: Reflections on Whiteness, Femininity, Adolescence and Class in 1960s Music (Routledge, 2010).

323

Jill Nickel and Sheri Maeda, «Put Another Nickel In», Quest (Fall 1976).

324

Eileen M. Hayes, Songs in Black and Lavender: Race, Sexual Politics, and Women’s Music (University of Illinois Press, 2010), 70.

325

Donna Pieters, BWM16 — Heart of the Race Oral History Project, Black Cultural Archives, Brixton. Благодарю за этот транскрипт Д.-М. Уитерс.

326

Womansound 2 (1984), cited in Women’s liberation music archives (https://womensliberationmusicarchive.co.uk/s/). О музыке движения за освобождение женщин см.: D-M Withers, Feminism, Digital Culture and the Politics of Transmission: Theory, Practice and Cultural Heritage (Rowman & Littlefield International, 2015), 95–112.

327

Jane Armstrong, «Radio», in Alison Bartlett and Margaret Henderson (eds.), Things That Liberate: An Australian Feminist Wunderkammer (Cambridge Scholars, 2013), 153.

328

Robin Morgan, Going Too Far: The Personal Chronicle of a Feminist (Vintage Books, 1978).

329

Janice G. Raymond, The Transsexual Empire (Women’s Press, 1980), 104; Will Self and Stephen Whittle, Perfidious Man (London: Viking, 2000); D-M Withers, «Laboratories of Gender: Women’s Liberation and the Transfeminist Present», Radical Philosophy 2:4 (2019).

330

Sandy Stone, «The Empire Strikes Back: a Posttranssexual Manifesto», in Julia Epstein and Kristina Straub (eds.), Bodyguards: The Cultural Politics of Gender Ambiguity (Routledge, 1991).

331

Chris Mulvey, в Barbara Harford and Sarah Hopkins (eds.), Greenham Common: Women at the Wire (Women’s Press, 1984), 92.

332

Anna Reading, «Singing for My Life», в Anna Reading and Tamar Katriel (eds.), Cultural Memories of Nonviolent Struggles: Powerful Times (Palgrave Macmillan, 2015).

333

Katrina, in Harford and Hopkins, Greenham Common, 167.

334

Jayne, in ibid., 15.

335

Margaret L. Laware, «Circling the Missiles and Staining Them Red: Feminist Rhetorical Invention and Strategies of Resistance at the Women’s Peace Camp at Greenham Common», NWSA Journal 16:3 (2004), 33. Также см.: Margaretta Jolly, Sisterhood and After: An Oral History of the UK Women’s Liberation Movement, 1968 — Present (Oxford University Press, 2019).

336

Sarah Green, in Harford and Hopkins, Greenham Common, 54.

337

Двадцатидвухлетняя Хелен Томас погибла в 1989 году во время осады Гринхэма: ее сбил полицейский прицеп для перевозки лошадей. Ее участие в протестах увековечено в песне «Cân i Helen» на валлийском языке.

338

Natalya Lusty, «Riot Grrrl Manifestos and Radical Vernacular Feminism», Australian Feminist Studies 32:93 (3 July 2017), 219–239.

339

Warwick, «„He Hit Me, and I Was Glad“», 102. Версию «He Hit Me» в исполнении Кортни Лав легко отыскать в Сети.

340

Kevin C. Dunn, «Pussy Rioting», International Feminist Journal of Politics 16:2 (2014), 317–334.

341

Katharine McGregor, «Indonesian Women, the Women’s International Democratic Federation and the Struggle for „Women’s Rights“, 1946–1965», Indonesia and the Malay World 40:117 (2012), 193–208.

342

Danilyn Rutherford, «Unpacking a National Heroine: Two Kartinis and Their People», Indonesia, no. 55 (1993), 23–40.

343

Louise Edwards, «International Women’s Day in China: Feminism Meets Militarised Nationalism and Competing Political Party Programs», Asian Studies Review 40:1 (2016), 1–17.

344

Rita Mae Brown, «The Good Fairy», Quest 1 (1974), 60.

345

Nancy A. Hewitt (ed.), No Permanent Waves: Recasting Histories of U. S. Feminism (Rutgers University Press, 2010).

346

Johanna Siméant and Christophe Traini, Bodies in Protest: Hunger Strikes and Angry Music (Amsterdam University Press, 2016), 107–108.

347

Hiratsuka Raicho, цитата в Dina Lowy, The Japanese «New Woman»: Images of Gender and Modernity (Rutgers University Press, 2007), 10.

348

Barbara Molony, «Women’s Rights, Feminism, and Suffragism in Japan, 1870–1925», Pacific Historical Review 69:4 (2000), 639–661.

349

Ce Qui Est (.That Which Is.), цитата в Bonnie S. Anderson, «The Lid Comes Off: International Radical Feminism and the Revolutions of 1848», NWSA Journal 10:2 (1998), 1–12.

350

Kathy Davis, The Making of Our Bodies, Ourselves: How Feminism Travels across Borders (Duke University Press, 2008), 201.

351

Aletta Jacobs, Politics and Friendship: Letters from the International Woman Suff rage Alliance, 1902–1942, ed. Mineke Bosch and Annemarie Kloosterman (Ohio State University Press, 1990); Francisca de Haan, «„Tapestries of Contacts“: Transnationalizing Women’s History», Journal of Women’s History 26:2 (2014), 200–208; Francisca de Haan, «Continuing Cold War Paradigms in Western Historiography of Transnational Women’s Organisations: The Case of the Women’s International Democratic Federation (WIDF)», Women’s History Review 19:4 (2010); Elisabeth Armstrong, «Before Bandung: The Anti-Imperialist Women’s Movement in Asia and the Women’s International Democratic Federation», Signs 41:2 (2016), 305–331; Maria DiCenzo et al., «Mediating the National and the International: Women, Journalism and Hungary in the Aftermath of the First World War», в Ingrid Sharp and Matthew Stibbe (eds.), Women Activists Between Peace and War: Europe 1918–1923 (Bloomsbury, 2017); Marie Sandell, The Rise of Women’s Transnational Activism: Identity and Sisterhood between the World Wars (I. B. Tauris, 2015); Leila J. Rupp, Worlds of Women: The Making of an International Women’s Movement (Princeton University Press, 1997); Katherine M. Marino, «Transnational Pan-American Feminism: The Friendship of Bertha Lutz and Mary Wilhelmine Williams, 1926–1944», Journal of Women’s History 26:2 (2014), 63–87.

352

Sandell, Rise of Women’s Transnational Activism, 97.

353

Raewyn Connell, «Transsexual Women and Feminist Thought: Toward New Understanding and New Politics», Signs 37:4 (2012).

354

Shulamith Firestone, The Dialectic of Sex: The Case for Feminist Revolution (The Women’s Press, 1979), 97; Karin Schrader-Klebert, Die Kulturelle Revolution der Frau (1969), цитата в Quinn Slobodian, «Guerrilla Mothers and Distant Doubles: West German Feminists Look at China and Vietnam, 1968–1982», Studies in Contemporary History/Zeithistorische Forschungen 12 (2015).

355

Papusa Molina, «Recognizing, Accepting and Celebrating Our Differences», in Gloria Anzaldúa (ed.), Making Face, Making Soul: Creative and Critical Perspectives by Feminists of Color (Aunt Lute Foundation Books, 1990).

356

Benita Roth, Separate Roads to Feminism: Black, Chicana, and White Feminist Movements in America’s Second Wave (Cambridge University Press, 2004).

357

Judith A. Allen, The Feminism of Charlotte Perkins Gilman: Sexualities, Histories, Progressivism (University of Chicago Press, 2009), 331–349.

358

Betty Friedan, «It Changed My Life»: Writings on the Women’s Movement (Harvard University Press, 1998), 229.

Content

Люси Делап
Феминизмы. Всемирная история

Введение

Время феминизма

Глобальная перспектива

Теория, практика и применимость

Глава 1. Мечты

Ледиленд и Её-ленд

Большая любовь

Претворение утопии

Пределы мечтаний

Мечты о различиях

Глава 2. Идеи

Женщины, разум и добродетель

Патриархат

«Турецкий комплекс»

«Наньнюй»

Освобождение женщин и патриархат

Двойная ноша

Патриархат и мужской активизм

Глава 3. Пространство

Рабочие места

Рыночная площадь

Феминизм и бизнес

Места поклонения

Автономное пространство

Глава 4. Объекты

Символика феминизма

Тела феминисток

Африканские альтернативы

Протест и предметы, «преобразующие мир»

Глава 5. Облик

Красота, мода и политика

Рациональный костюм и модное инакомыслие

Как выглядит свободная женщина

Контроль и критика костюма

Одежда, бунт и классовая напряженность

Мужчины в юбках

Хиджаб

Ношение покрывал, национализм и колониальный взгляд

Глава 6. Чувства

Феминистки и гнев

Любовь

Материнство

Всемирные сети

Глава 7. Действия

Обращение к камню

Переосмысляя воинственность и насилие

Забастовки

Пикеты

Тело и нагота

Глава 8. Песни

Музыка суфражисток

Госпел, блюз и расовая дискриминация

Музыкальная индустрия и «женская культура»

Грозный гул освобождения

Riot Grrrl

Международный женский день и государственный феминизм

Заключение Глобальный феминизм

Инклюзия и исключение

Применимое прошлое

Что дальше?

Благодарности

Альпина книги

Бестселлеры

Полка наPROтив

Вы автор?

Рекомендованная литература

Рекомендуем книги по теме

Примечания редакции

Примечания