Анатолий Полянский

Остров живого золота

© Полянский А. Ф., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

Знак информационной продукции 12+

Глава I. Был месяц май…

Дом стоял возле канала, в каких-нибудь тридцати метрах от серо-стального парапета, вернее, не дом, а то, что от него осталось после бесчисленных бомбежек и обстрелов, – кирпичная коробка с обуглившимися оконными проемами и обрушенными перекрытиями. Однако подвал уцелел. Как и все берлинские подвалы, выложенные толстенной – в два-три метра – каменной кладкой, он оказался способным выдержать любой снаряд.

Здесь-то и разместил свой КП капитан Свят, когда наступление штурмового отряда было приостановлено. Рассчитывал – ненадолго: подтянут артиллерию, резервы… Но прошло полдня, а батальон – ни с места. Немцы головы поднять не дают. Стоит высунуться, как открывают ураганный огонь. И откуда такая прыть?

Будь это ближе к центру города, на подступах к Рейхстагу, – понятно: фашистское командование бросило туда все силы. А здесь, на второстепенном направлении, сопротивления особенного не ожидалось.

Ударами наших частей берлинский гарнизон был рассечен на три неравные части. Им досталась, считай, самая малочисленная, ослабленная, с которой намечалось управиться до Первого мая. И вдруг неожиданно заело. Обидно…

Привалившись к сырой заплесневелой стене, Свят через амбразуру угрюмо разглядывал канал. Неширокая мутная полоса воды была зажата гранитными берегами. С обеих сторон к ним почти вплотную подступали гигантские развалины, а чуть дальше по течению просматривался пустырь с нелепо торчащими кое-где расщепленными стволами деревьев – все, что осталось от обозначенного на карте парка. Панорама была затянута плотной сизой кисеей дыма, отчего очертания строений выглядели размытыми.

На душе у Свята было муторно. Проклятый канал! Сколько здесь полегло ребят! В таком пекле побывали, и вдруг в самом конце войны… От невеселых дум его оторвал голос связиста, звавшего к телефону. Свят подошел неохотно, предчувствуя, что разговор предстоит не из приятных.

– Седьмой слушает.

В трубке громко зарокотал сердитый бас комполка:

– Ты что там топчешься, седьмой? Наши уже к Рейхстагу подходят, а вы возле какого-то паршивого канальчика застряли. Его же переплюнуть можно!

Свят вздохнул. Легко сказать: «Переплюнуть». Гитлеровцы на том берегу засели в глубоком бункере. Под прицелом у них каждый метр. Разумеется, сломить сопротивление врага необходимо – двух мнений быть не может. Но во что это обойдется…

Беречь людей – в этом Свят видел чуть ли не главную свою командирскую обязанность. На учении он гонял бойцов до изнеможения. Потому, наверное, и прослыл беспощадным. Уж если бежишь, говорил, то чтоб гимнастерка взмокла, а поползешь – пусть шинель на брюхе до дыр протрется. Когда его солдаты рыли траншеи, то даже в камне они были полного профиля, а блиндажи покрывались тремя-четырьмя накатами независимо от того, располагались ли в них на день или на месяц.

– Седьмой, ты слышишь? – спросил комполка.

– Так точно, товарищ первый, – неохотно подтвердил Свят.

– Что же ты намерен предпринять?

– Думаю…

Он знал, почему так торопит его комполка. Сейчас торопятся все. Страна, народ ждут победного завершения последнего этапа войны. Но теперь, когда страшная битва приближается к концу, особенно грустно терять людей. Ведь каждый, кто уцелеет, сможет вернуться домой. Домой!.. Свят представляет, как ждет его с фронта Настя. А Борька… Тот спит и видит себя у батьки на плече. И так у каждого солдата…

Ждет возвращения своих сынов и матушка-земля. Оскудела она за четыре года. На всех оставшихся в живых ляжет двойная, тройная трудовая нагрузка.

– Думай! – вернул Свята к действительности комполка. – Но помни: до темноты ты должен быть на том берегу!

– У немцев очень сильная оборона. Зеркало реки сплошь простреливается. Подавить огневые точки не можем, потому что не знаем их точного расположения.

– А мост?

– Взорван. Он был заминирован.

– А, черт! Восстановить нельзя?

– В среднем пролете отсутствует настил.

– Здорово ты мне разобъяснил… – Комполка начинал сердиться. – Не вижу стремления вперед, седьмой!

Свят стиснул зубы. Ответил, однако, спокойно, только голос стал чуть хрипловатым:

– Докладываю объективную обстановку, товарищ первый…

Он был обижен. Комполка должен бы знать: если комбат-один говорит, что выхода нет, – значит, его на данном этапе действительно нет. Воюют-то вместе не первый день.

– Послушай, Иван Федорович, – переменил тон комполка, – на меня ведь тоже жмут. У тебя опыта на десятерых служивых хватит! Старый десантник! Ну вцепись ты в тот берег, ради бога! Хотя бы несколько десятков метров отхвати…

Свят невольно тронул косой шрам у виска – памятку о десантировании за Вислой. Крепко его там царапнуло – два месяца в госпитале латали. А в результате врачи навсегда запретили прыгать.

– Понял вас, товарищ первый, – отозвался капитан. – Многого не обещаю, но попробую. Попрошу вас помочь артиллерией да к вечеру разведчиков подослать. Надо прощупать немецкую оборону и найти в ней хоть какую-нибудь слабинку.

Свят вернул телефонисту трубку, задумчиво пригладил торчащие вразнобой жесткие волосы. Каску он старался не носить. После ранения она давила на виски и вроде бы даже мешала думать.

Возвратившись на облюбованное им место, Свят снова прильнул к амбразуре. Клубы ядовитого дыма окутывали развалины и медленно стекали в канал. Языки пламени с разных сторон тянулись к низкому грязному небу, по которому плыли рваные, будто простреленные снарядами, облака.

Мост через канал – каменный, горбатый – напоминал какое-то диковинное чудовище с развороченными внутренностями, упершееся конечностями в берега. То ли заряд сработал частично, то ли немцы не успели заложить нужное количество тола, но взорванным оказался лишь центральный пролет, и обломки железобетона свисали книзу на погнутых стальных штырях.

«Больно дыра здорова. На тройке в ад въехать можно, – подумал Свят. – А штопать нечем, да и не дадут, гады…»

В подвал, нарочитым шумом предваряя свое появление, вломился Махоткин.

– Есть харч и табачок! – крикнул он хорошо поставленным старшинским басом. – И наркомовская норма тоже имеется!

Свят недовольно на него покосился. И чего шумит? От горшка два вершка, а прет как танк. Впрочем, старшина был отчаянный, каких мало. Капитан прекрасно знал его характер. Когда нужно было снять часового или незаметно подобраться к вражескому блиндажу, Махоткин умел скользить по земле бесшумно. Но была у парня одна слабость. Нежные черты лица, большие, пронзительно синие глаза и мягкие вьющиеся льняные волосы – разве пристала такая внешность мужику? И чтобы утвердить себя, он стремился казаться грубым, излишне развязным.

Как никто другой, Свят понимал состояние парня. В свое время ему тоже пришлось утверждать себя, доказывая, что он, самый молодой в учебной группе, вскоре станет вровень с заслуженными мастерами парашютного спорта.

Капитан многое прощал своему любимцу. Наблюдая, как пыжится иногда Махоткин, лихо рассказывая «соленые» анекдоты, до которых был совсем не охотник, он только посмеивался. И лишь когда старшина начинал выходить из берегов, мягко его осаживал. Махоткин мгновенно улавливал насмешку и сразу стихал. Вот и сейчас, услышав реплику Свята: «Много шуму из ничего», – старшина присмирел и доложил:

– Обед доставлен, товарищ капитан. Прикажете раздавать?

– Повремени, – буркнул Свят. – Разговор есть.

Мысль, возникшая случайно, не давала капитану покоя.

«Интересно, – думал он, – какой длины пролом? А что, если попробовать заткнуть его балками внаброс или еще чем-нибудь другим?»

Человек основательный, не признающий скоропалительных решений, капитан любил пришедшую внезапно мысль прокрутить капитально, чтобы не оставалось сомнений. Впрочем, по долгому фронтовому опыту он знал, что в бою определяют успех порой не самые логичные, а скорее невероятные варианты.

– Мост видишь? – спросил Свят у старшины.

– Толку от того моста. Дырявый, – отозвался Махоткин.

– Правильно. Всего в одном месте…

– Вы хотите сказать…

Старшина умолк на полуслове и внимательно посмотрел на комбата.

– Вот именно, – усмехнулся тот.

– Э, мать честная! – воскликнул Махоткин, сдвигая каску на затылок. – Как же я раньше?.. Товарищ капитан, знаете, чем пролом заложить можно? Там, во дворе, ворота есть!

– Какие ворота?

– Железные… Да вы не беспокойтесь, подойдут. Они на одной петле висят. В них, правда, полтонны, но если Калабашкина подключить да еще трех-четырех ребят, управимся.

– Пошли, Трофим. Поглядим на твои ворота.

– Только вы каску наденьте, а то мне от военфельдшера Якименко влетит за потерю бдительности.

– Опекуны, – недовольно проворчал Свят, но каску все-таки нахлобучил.

Они выбрались из подвала и нырнули в извилистый ход сообщения. Пригибаясь, пересекли двор, заваленный грудами битого кирпича. Охваченный нетерпением, Махоткин шел впереди. Капитан, не терпевший спешки, напротив, шагал неторопливо.

– Пришли, товарищ капитан. Вот они…

Ворота – огромные, массивные, с литыми завитушками – действительно были хороши. Они висели наискосок на верхней раздробленной петле и прикрывали вход в какой-то парк, обнесенный высоченным забором. Самого парка давно не существовало; лишь редкие, без ветвей, будто обглоданные, стволы торчали кое-где среди воронок от бомб.

Свят прикинул: высота створа – без малого три метра, наверху пики торчат. Ворота из кованого железа, схваченного наперекрест дубовыми балками… Пожалуй, выдержат. Так тому и быть. Повернувшись к Махоткину, распорядился:

– Жми во вторую роту. Возьмешь людей – и сюда. Одна нога здесь, другая – там. Эту махину надо к вечеру снять. Словом, командуй!

– Можно Калабашкина из первой роты взять?

– Не возражаю. Без него тут не обойтись. И Однокозова прихвати, Клима. Они друг без друга ни на шаг.

Вернувшись на КП, Свят тут же позвонил командиру полка:

– Через час, когда сигнал дам, попрошу подбросить «огурцов». Нужно прикрыть операцию «Заплата».

– Понял тебя, Иван Федорович! – обрадовался полковник. – Все, что у меня есть, тебе на это время отдам. Уж, будь добр, постарайся!

Поставив по телефону задачи командирам первой и третьей рот, Свят кликнул ординарца и, закинув за спину автомат, решил проверить передний край, хотя различить, где в батальоне тыл, где «передок», было трудновато. Глубина позиции, занимаемая им, составляла вряд ли больше двухсот метров и насквозь простреливалась пулеметным огнем.

Командир второй роты, немолодой уже, высокий и худой как палка лейтенант, выслушал комбата равнодушно. Зная, что колебания командира непременно передадутся бойцам, Свят спросил напрямик:

– Не веришь в мою затею?

– У них там пулеметов черт знает сколько понатыкано!

– Это уж не твоя забота, – рассердился Свят. – От тебя требуется одно: внезапность и темп. На этом весь расчет. Немцы, как сам понимаешь, нас за дураков не держат. Они справедливо полагают, что русские в лоб не попрут. А мы на сей раз поступим вопреки правилам. Главное, рвануть быстро! Чуть промедлим – каюк!

– Ясно, – без особого восторга отозвался лейтенант. Он был из запасников, появился в батальоне недавно, и Свят не успел еще как следует с ним познакомиться. Сейчас он с горечью подумал: плохо, когда не знаешь, с кем идешь в бой.

– Вот что, лейтенант, – решительно сказал Свят, – извини, но я тут у тебя останусь. Пока, – добавил он, чтобы смягчить резкость. – Телефониста сюда. Мне связь нужна – с КП и с ротами.

Махоткин вынырнул из-за поворота траншеи и, едва переводя дух, отрывисто доложил:

– Готово!

– Где расположились?

– Рядышком. За остатками стены, – неопределенно махнул он рукой.

Свят повернулся к ротному:

– Давай, лейтенант! Они с воротами вперед, ты следом поднимаешь роту.

В небо одна за другой взлетели три красные ракеты – условленный с командиром полка сигнал. Дружно ударили орудия. Вражеский берег покрылся шапками разрывов. Вверх полетели камни, бревна, взметнулись тучи пыли, сгустив дымовую завесу.

– Вперед! – крикнул Свят.

Солдаты, сгибающиеся под тяжестью ворот, бегом устремились к мосту. Свят сразу заприметил Калабашкина. Уже одно то, что солдат в одиночку подпирал плечом целый угол ворот, тогда как другие углы подхватили по трое бойцов, свидетельствовало о многом. Силой с Калабашкиным в батальоне вряд ли кто мог тягаться.

Солдаты выскочили на мост и устремились вперед. Они успели добежать до пролома, когда с той стороны запоздало ударил пулемет.

«Поздно, голубчики!» – злорадно подумал Свят.

Ворота встали на дыбы и с грохотом обрушились вниз. На миг комбату показалось: сейчас пролетят в яму, не задерживаясь. Но ворота подпрыгнули и замерли, прицельно прикрыв дыру. И, как бы подтверждая, что дело сделано, сверху на них прыгнул Махоткин. Исполнив от избытка чувств какой-то замысловатый пируэт, он вскинул автомат и дал длинную очередь.

«Где же рота? Почему не поднимается?» – с тревогой подумал Свят. Оглянувшись, он нигде не увидел лейтенанта, а на мост тем временем обрушилась пулеметная лавина огня. Пули, попадая в опоры, брызгали каменной пылью, решетили деревянный настил. И хотя артналет по вражескому берегу продолжался, гитлеровцы, очевидно, опомнились.

Наступил решающий момент. Если его упустить… Какая-то сила рванула Свята с места.

– За мной! В атаку! – крикнул он, выскакивая из окопа, и тут же увидел лейтенанта. Ротный бежал рядом, вобрав голову в плечи, отчего долговязая фигура его казалась нелепой. Пули, посвистывая, проносились над головой. Комбат буквально кожей ощущал их обжигающую близость. Но азарт боя овладел им безраздельно. Скорее увидев, чем осознав, Свят удивился, что под ногами земля. Не заметил, как они проскочили мост.

Немцы били по атакующим теперь не только из пулеметов. Противно визжали мины, вспыхивали разрывы снарядов. Но бой шел уже в немецкой траншее…

Схватив за руку лейтенанта, Свят коротко потребовал:

– Уточни потери!

Ротный отмахнулся и на ходу бросил:

– Точно не знаю. Вроде обошлось…

Спрыгнув в окоп, комбат стащил с головы каску, стер рукавом пот с лица и огляделся. Рота захватила траншею, опоясывающую берег у моста. Пусть крохотный пятачок исчислялся всего какими-то десятками метров, но это был плацдарм.

– Передать по цепи, – распорядился Свят, – закрепиться на достигнутом рубеже!

Бегичев откинул плащ-палатку, прикрывавшую вход в подвал, и весело спросил:

– Гостей принимаете?

Свят, только что под прикрытием темноты вернувшийся с того берега, поглядел на вошедшего. В свете чадившей на перевернутом снарядном ящике коптилки он с трудом разглядел младшего лейтенанта.

– Заходи, разведка! – воскликнул Свят. – Ты даже не представляешь, какая в тебе нужда!

– А я всем ко двору, – отозвался Бегичев.

Он рад был видеть комбата-один живым и невредимым. История с воротами и дерзкая лобовая атака, о которой успел рассказать Бегичеву начальник разведки, вызвали в полку всеобщее восхищение.

Впрочем, младший лейтенант знал Свята не первый день. На войне четыре месяца бок о бок – огромный срок. И инициатива, проявленная комбатом, не особенно его удивила. Было бы более странно, не найди Свят нужного решения в критической ситуации.

Бегичев испытывал к Святу не просто уважение. Именно таким, по его мнению, и должен быть настоящий командир, умеющий сочетать строгость и доброту, обладающий железной выдержкой и бережно относящийся к вверенным ему солдатам.

При первом знакомстве капитан производил впечатление угрюмого, неразговорчивого человека. Бледное лицо с сухими, потрескавшимися губами. Ярко-голубые холодные глаза. Острые выпирающие скулы. Манера держаться резкая, повелительная, словно разучился говорить просто, а умеет лишь приказывать. И взгляд – пронзительный, оценивающий…

Но стоило узнать Свята поближе, как обнаруживалось, что под внешней невозмутимостью скрывается очень мягкий человек, способный воспринимать чужую боль как свою.

Подвал тем временем наполнялся входившими один за другим разведчиками.

– Располагайтесь, ребята, – приветствовал их капитан. – Отдыхайте пока. Работенка предстоит жаркая.

– За тем и прибыли, – отозвался сержант. Сбросив маскхалат, он одернул гимнастерку, щегольски передвинув складки под ремнем на спину. – Здравия желаю, товарищ капитан!

– Ладов? Федор Васильевич? – Свят протянул сержанту руку, явно выделяя его среди остальных. – Приветствую моряка на сухопутье. Надеюсь, на жизнь не жалуешься?

– Гребем помаленьку, товарищ капитан. Пока голова на плечах, с немцем кончать надо.

– Двух мнений быть не может, Федор Васильевич. Тем более что усы пора бы сбрить!..

Симпатичное лицо сержанта, по общему мнению, очень портили усы, прикрывающие рыжей щеткой верхнюю губу. Ладов же в ответ на ехидные замечания товарищей лишь усмехался: «Не могу, братва, зарок дал. Вот вернусь к родным берегам, тогда сбрею, чтоб перед жинкой молодым обернуться».

Коренной дальневосточник, Ладов до войны служил в торговом флоте. Потом плавал на боевых кораблях. Из-за ранения медицинская комиссия списала сержанта вчистую, не разрешив ему вернуться на флот ни рулевым, ни сигнальщиком. С тех пор Ладов окрестил себя моряком на сухопутье.

Солдаты звали его между собой Федюней. «Федюня травит», «Федюня дал прикурить», – говорили они, и это очень не нравилось Бегичеву. Что за прозвище у помощника командира взвода, человека к тому же немолодого, имеющего семью? Бегичев называл Ладова непременно Федором Васильевичем или товарищем сержантом, пытался втолковать солдатам: недостойно, мол, наделять кличкой старшего по званию и возрасту. Ничего не помогало: добрый и мягкий, Ладов никогда никого не наказывал. Глядя на провинившегося бойца, сержант только страдальчески морщился и с укором произносил неизменное: «Как же это ты, корма в ракушках?..» Бойцы его ничуть не боялись, по-прежнему называли Федюней, но почему-то беспрекословно слушались.

– Давай советоваться, разведчик. – Свят позвал младшего лейтенанта к карте. – Вот тут мы, на самом берегу канала. А кругом – немцы. Завтра они на нас навалятся и, если мы не будем знать… В общем, – он выразительно покосился на Бегичева, – нужны данные о противнике. Нужно все: система огня, наличие резервов, расположение артиллерии, танков…

– Времени слишком мало, – отозвался Бегичев, – за ночь таких сведений не соберешь. Значит, придется брать языка, да подлиннее.

– Пойдем наверх, – предложил Свят. – Поглядим обстановку на месте.

Поднявшись по ступенькам, они вышли в траншею и остановились возле пулеметного окопа. Отблески пожарищ зловеще метались по черной воде канала. От едкого дыма першило в горле. Низко-низко проносились над мостом огненные трассы пулеметных очередей. Почти беспрерывно взлетали ракеты, раздвигая мертвящими всполохами надвинувшуюся на город ночь.

– Должны же фрицы наконец угомониться, – буркнул Свят.

– На это рассчитывать не стоит, – заметил Бегичев. – Они прекрасно понимают, что подкрепление, особенно артиллерию, можно подбросить тебе только по мосту.

– Как же ты пройдешь?

– Для нашего брата разведчика прямой путь – не самый короткий…

– Канал тоже освещается.

– Вот это уж ваша задача. Отвлеките, пусть немцы думают, что к вам двинули резерв. Все их внимание должно быть обращено сюда. А я тем временем переправлюсь ниже по течению.

– Неплохо задумано. Остается выполнить…

– Все от вас зависит, Иван Федорович. Поверят вам немцы, будет полный порядок. Ну а если нет – не взыщите…

Прочертив в небе серебристые дуги и брызнув снопами искр, над мостом взлетели три ракеты. Повинуясь сигналу, отрывисто рявкнули пушки, дробно застучали пулеметы. С каждой минутой огонь нарастал.

– Во дают! – раздалось за спиной Бегичева. В голосе Сереги Шибая слышался неподдельный восторг.

Шумный и непосредственный, Шибай во взводе был самым молодым. Он пришел в армию прямо со школьной скамьи, не успев окончить десятилетку, и попал к разведчикам только потому, что был виртуозом-коротковолновиком. В свои семнадцать лет парень имел первый разряд по радиоспорту.

Худой, нескладный, Шибай особой силой не отличался, и рация, состоявшая из двух увесистых упаковок, оказалась для него тяжелой. Пришлось выделить в помощь радисту ефрейтора Перепечу, мужика хозяйственного и заботливого, поручив ему беречь солдата как зеницу ока, что тот и «сполнял», как он сам выражался, «со всем своим полным удовольствием». «Старый» и «малый» так притерлись друг к другу, что и на отдыхе оставались неразлучными. Перепеча на правах батьки опекал радиста и считал своим долгом на каждом шагу поучать его. Вот и сейчас, услышав возглас Сергея, не преминул разъяснить:

– Так, стало быть, по военной науке надобно. Немца надуть – святое дело сделать.

Разведчики лежали в развалинах у самой воды в ожидании начала переправы.

– Не пора ли, командир? – спросил Ладов, примостившийся неподалеку от Бегичева.

– Повременим, – отозвался командир.

Торопливость в разведке, считал он, так же вредна, как и медлительность. Выждав момент, когда артобстрел достиг апогея, Бегичев приподнялся.

– Всем в шлюпку! – скомандовал Ладов. – Не отставать, корма в ракушках!

По развороченной гранитной лестнице разведчики скользнули вниз, неся на себе подготовленную надувную лодку. У моста продолжал бушевать огонь. На линии немецких окопов уже что-то горело, а лодка тем временем быстро и бесшумно мчалась по воде. Разведчики миновали середину канала, и теперь каждый взмах весел приближал их к вражескому берегу.

Бегичев взглянул на фосфоресцирующий циферблат часов и с беспокойством подумал: «Вся эта свистопляска вот-вот кончится. Она рассчитана на двадцать минут. Успеем ли?..»

Огонь прекратился так же внезапно, как начался. И сразу наступила зловещая тишина. Стали отчетливо слышны удары весел о воду.

Резиновое дно шаркнуло по камню. Лодка вздрогнула и пошла впритирку к гранитной набережной, то и дело цепляясь бортом.

– А, черт! Сплошь стена! – выругался Ладов, тщетно пытаясь удержать крутившуюся лодку.

Наконец ему удалось ухватиться за какой-то выступ.

– Сейчас закреплюсь, командир! Тут воронка и штырь торчит.

И снова – приглушенный голос Ладова:

– Шибай, двигай вперед. Подсажу. Сверху нам канат скинешь.

Разведчики осторожно выбрались на берег и залегли у дороги, проходившей вдоль набережной. Бегичев, пытаясь сориентироваться, оглядел окрестности. Обнаружил неподалеку группу растерзанных при обстреле деревьев – значит, высадились правильно. Парк, от которого остались одни воспоминания, был превращен в пустырь, перепаханный бомбами, и полностью простреливался с нашей стороны. Поэтому гитлеровцы перенесли свои позиции несколько дальше – в развалины, под прикрытие бетонных бункеров.

Над пустырем лениво, словно для острастки, взлетали ракеты. Со стороны немецких окопов изредка постреливали, но тоже будто нехотя. Это свидетельствовало о том, что переправа разведчиков осталась незамеченной.

Группа солдат торопливо ползла между пнями, замирая в воронках всякий раз, когда берег освещался. Близилось утро, становилось прохладно. Времени оставалось в обрез. Вдруг Ладов замер. Бегичев, двигающийся следом, наткнулся на него и понял: опасность близка. Сержант нащупал плечо командира, слегка сжал и, приподнявшись, шепнул в самое ухо:

– Часовой! Рядом! Я попробую…

Ладов исчез в темноте. Послышался короткий всхлип, и все стихло. Прошла минута, другая. Разведчики лежали, напряженно прислушиваясь, готовые вскочить и броситься вперед.

Вновь появился Ладов.

– Путь свободен, командир, – доложил он. – Впереди блиндаж.

Оставив Перепечу с двумя бойцами для прикрытия, Бегичев с группой захвата двинулся по извилистой траншее, опоясывающей парк. Внезапно они оказались у входа в блиндаж. В уличных боях немцы так же, как и наши, выносили свои командно-наблюдательные пункты поближе к переднему краю. Поэтому язык мог оказаться в любом блиндаже.

– Дальше, пожалуй, без шума не обойтись, – шепнул Ладов. – В кубрике этом народишку, видать, густо.

Вдруг дверь открылась, и на пороге блиндажа выросла фигура. Разведчики отпрянули. Но немец, громко зевнув, пригнулся в траншее и, чиркнув зажигалкой, спокойно прикурил. Огонек выхватил из темноты витой серебряный погон на плече.

Бегичев толкнул Ладова в бок: офицер – надо брать! Сержант рванулся вперед, младший лейтенант за ним. Но прежде чем немцу заткнули рот, он успел закричать. Скрываться дальше не имело смысла. Бегичев выхватил гранату и швырнул ее в открытую дверь блиндажа.

– Готово! – крикнул Ладов, скрутивший яростно сопротивляющегося немца.

– Хватай его – и отходим! – распорядился Бегичев.

Разведчики опрометью бросились назад к траншее.

– Куда теперича? – услышал младший лейтенант голос Перепечи. – В облов пойдут, сволочуги!..

К Бегичеву подскочил Шибай.

– Товарищ младший лейтенант! – закричал он. – Там подвал есть! Длинный, конца не видать. Он, правда, в тыл ведет…

«Уйти через канал нам сейчас вряд ли дадут, – подумал Бегичев, – а так – есть шанс!..»

– В тыл так в тыл. Дельно придумал, земляк. Показывай!..

В подвале Бегичев включил фонарик. Низкие каменные своды уходили вдаль, терялись в темноте. Подземелье было усыпано битой штукатуркой.

– Вперед, скорее! – торопил Бегичев.

Пробежав несколько десятков метров, они очутились в следующем отсеке подвала, более широком и благоустроенном, служившем, вероятно, складским помещением.

– А вот и выход, – заметил Ладов проем в противоположном конце подвала. – Похоже, к каналу рулим!

– Кончай немца на себе тащить, – приказал Бегичев. – Здоров бугай, сам дойдет.

Пленного поставили на ноги, и он, испуганно озираясь, покорно зашагал между разведчиками.

Когда разведгруппа выбралась через пролом наружу, уже светало. Впереди, всего в нескольких метрах, покачивалась тяжелая грязная вода канала.

Бегичева разбудила тишина.

Он лежал на койке в помещении бомбоубежища, прилегавшего к КП капитана Свята. Рядом спали богатырским сном все его ребята.

Чего-то Бегичеву не хватало. Еще минуту назад где-то неподалеку рвались снаряды, дрожала земля. И вдруг – тишина, до звона в ушах. Натянув сапоги и набросив шинель, он выбрался наверх.

Утро было зябкое. Туман, плотно укутавший на рассвете воду в канале и так помогший им переправиться назад, почти рассеялся. С немецкой стороны не раздавалось ни единого выстрела. Молчала, будто выжидая, и наша артиллерия. И это вызывало у Бегичева тревогу. Тишина на фронте обычно ничего доброго не предвещает…

Поеживаясь, Бегичев пересек двор, спрыгнул в траншею и торопливо направился в сторону КП батальона. Часовой, остановивший было младшего лейтенанта у входа, узнал командира разведчиков и приветливо улыбнулся.

Свят стоял возле амбразуры в той же позе, что и накануне, словно не покидал этого места со вчерашнего дня. Прижав к глазам бинокль, он пристально разглядывал противоположный берег. Каска лежала рядом.

– Почему не спишь, разведчик? – спросил он, явно думая о чем-то другом. Лицо его выглядело озабоченным. Высокий лоб рассекли резкие морщины. Колючие брови насуплены, а глубоко посаженные глаза утонули в припухших от бессонницы веках. – Ты что-нибудь понимаешь?

– Не нравится мне это молчание.

– Вот-вот… По всем данным, немцы уже должны были бы на нас навалиться. Твой язык болтливым оказался.

– Все они сейчас болтливы, – отозвался Бегичев. – Готовы мать родную заложить, лишь бы спасти собственную драгоценную шкуру.

– И сверху что-то вестей не подают… – Комбат вытащил портсигар и протянул младшему лейтенанту: – Закуривай!

От папиросы Бегичев отказался, вытащил трубку. Свят покосился на него, явно не одобряя такого пристрастия. Командир разведчиков был юн, и трубка в его руках выглядела неестественно.

Бегичев приохотился к трубке еще в сорок четвертом. Однажды в захваченном немецком блиндаже разведчики обнаружили на столе между брошенных карт, документов и отстрелянных гильз странный предмет – длиннющий, сантиметров до тридцати, изогнутый черенок, к которому были привязаны яркие шнурочки с деревянными шариками; на торце – искусно вырезанная голова оленя. Тут же в коробке хранился заготовленный впрок, крупно нарезанный душистый табак.

«Что, командир, барская услада по вкусу?» – спросил Ладов, заметив, с каким интересом разглядывает младший лейтенант яркую «игрушку».

«Забавно. Почему бы не попробовать?» – смутился Бегичев.

Он только недавно пришел во взвод и был уверен: главная помеха утверждению его командирского авторитета – возраст. А трубка, казалось ему, сразу придаст солидности.

Сначала Бегичев не получал от курения табака никакого удовольствия. Горько и слишком крепко. Но постепенно вошел во вкус. Так появилась невинная страстишка, и разведчики ее вскоре разгадали. Возвращаясь с операции, они частенько приносили младшему лейтенанту трофейные трубки, табак. Ладов посмеивался: «Улещивают тебя, командир». На что Бегичев строго отвечал: «Не беспокойся, Федор Васильевич, служба службой, а табачок врозь».

В чемодане у него после тщательного отбора образовалась коллекция оригинальных трубок. Бегичев даже в разведку брал с собой на всякий случай парочку и, когда нельзя было курить, посасывал черенок, наслаждаясь терпким запахом, исходившим от хорошо прокуренной трубки. Теперь он знал в этом толк.

В мертвой тишине подвала неожиданно зазуммерил телефон. Оба офицера опасливо взглянули на дежурного связиста, словно от него зависело содержание очередного приказа командования. Наконец Свят нерешительно взял трубку. Некоторое время он слушал молча, глаза его округлились.

– Что вы сказали, товарищ полковник?! – крикнул Свят, забыв о том, что по телефону нельзя обращаться по званию. – Как?.. Что значит – очень просто?..

Он медленно положил трубку и обалдело поглядел на Бегичева.

– Что случилось? – почему-то шепотом спросил тот.

– Он говорит, – Свят кивнул на телефонный аппарат, – немецкий гарнизон капитулировал.

Бегичев, обессилев от дикого напряжения, опустился на корточки и прижался к стене.

Первым сбросил оцепенение телефонист. Он вскочил, кинулся к Святу и заорал что есть мочи:

– Товарищ капитан, победа! Братцы, немец сдался!

Ликующий, рвущийся из самой глубины человеческого существа крик «ура» потряс низкие своды подвала и выплеснулся за его пределы.

Бегичев взлетел по ступенькам и выбежал на улицу. Он стиснул в объятиях часового и помчался будить ничего еще не подозревающих разведчиков.

По всей линии наших окопов уже беспорядочно гремели выстрелы. Стреляли неистово, из всех видов оружия, разрывая воздух и расцвечивая небо имеющимися в запасе ракетами.

Это был первый салют победы.

Глава II. Домой!.. И дальше…

На перроне царило бесшабашное веселье. Среди наваленных грудами вещмешков, чемоданов, скаток, оружия, перекликаясь, двигалась, гоготала солдатская вольница. Людей – разных, непохожих – объединяло недавно возникшее, ни с чем не сравнимое состояние раскованности. Дружно вспыхивали песни, ликовала гармоника, сапоги подковками лихо выстукивали «барыню».

Вагоны, готовые к погрузке, уже давно стояли на первом пути, а паровоза не было. Но это никого не беспокоило, разве что коменданта станции, которому не терпелось поскорее восстановить тишину и порядок на вверенном участке.

Бегичев медленно пробирался сквозь толпу. Его толкали, хватали за руки, тащили в круг. Он не сопротивлялся, хотя совсем не умел танцевать. Не в такт взмахивал руками и, потоптавшись рядом с самозабвенно отплясывающими незнакомыми ребятами, двигался дальше.

Было удивительно хорошо. Страшное – позади. Исчезло ощущение опасности. Самое время передохнуть, сесть и вглядеться в яркое небо. Таким он долгие месяцы видел его в сновидениях. А просыпался от грохота снарядов, истошного треска автоматов. Содрогалась земля… И пробуждение приносило чувство глубочайшего разочарования. Теперь же все происходило наоборот. Стоило задремать, как вспоминалась война, а с нею работа – будничная, тяжкая. Он опять шел по вражеским тылам, запрещая себе думать об усталости, не задаваясь вопросом, когда же конец. Просыпаясь, он не сразу возвращался к действительности и, лишь прислушавшись к тишине, с облегчением думал: хорошо, померещилось… Поэтому, наверное, Бегичев, привыкший к ночным вылазкам и ценивший преимущества темноты, любил теперь больше день. Днем было прозрачное небо, солнце, много людей вокруг. В многоликой и разноголосой солдатской толчее можно было громко смеяться и топать ногами на манер «камаринского мужика», кричать нечто несуразное и подхватывать озорные частушки: «Мою милку ранили на краю Германии…»

Пристроившись на ящике из-под снарядов, молоденький связист, побагровев от усердия, старательно выдувал на губной гармошке незатейливый мотив. Заглушая его, несколько саперов вразнобой завели: «Шаланды, полные кефали, в Одессу Костя приводил…»

Неподалеку от Бегичева сержант с артиллерийскими эмблемами на погонах растянул мехи огромного, ослепляющего перламутром трофейного аккордеона. Чей-то немыслимо пронзительный тенорок, перекрикивая, навязывал товарищам песню: «Хороша страна Болгария, а Россия лучше всех…»

Остановившись в толпе, Бегичев поднял голову и зажмурился, подставив лицо под жаркие лучи майского солнца. Было уже по-летнему тепло.

Сзади громко скомандовали:

– Поберегись, пехота! Победители идут!

По краю перрона шагала колонна бойцов. Толпа перед ними медленно расступалась. Вел колонну невысокого роста офицер. Был он крепок и кряжист. Выцветшая гимнастерка плотно облегала широченные борцовские плечи.

Бегичев сразу узнал капитана Свята, улыбнулся ему как старому доброму знакомому и крикнул:

– Мы вместе едем, Иван Федорович!

– Знаю. Рад! – живо откликнулся тот.

В последних боях за Берлин батальон Свята, как и разведвзвод Бегичева, крепко потрепало. В ротах осталось по горстке людей, и командир полка, распределяя подразделения по эшелону, в порядке поощрения выделил им пассажирский вагон, чтобы, заявил он, «победители возвращались на Родину с максимальными удобствами». Таких вагонов в эшелоне было всего четыре. Два из них занял лазарет, в третьем разместился штаб полка со знаменем.

В немецких вагонах спальных полок не оказалось. В купе по обе стороны прилепились жесткие скамейки с изогнутыми спинками. «А зачем фрицам лежаки? – заметил кто-то из разведчиков. – Они за сутки могут свою Германию из конца в конец проехать. Тут вам не Россия-матушка с ее бесконечными верстами». Тем не менее в пассажирском вагоне ехать было почетно: не всем достался такой комфорт.

Лязгнули буфера вагонов. Это наконец-то подали натужно пыхтящий паровоз. Сиплый гудок возвестил начало долгожданной посадки. Вторя ему, вдоль платформы прокатилась протяжная, многократно повторяемая команда: «По ваго-о-онам!..» Толпа засуетилась, взметнулась плащ-палатками и хлынула к эшелону.

Бегичев, потеряв из виду своих, забеспокоился: как бы в сутолоке не растерялись. И тут же увидел Шибая. Тот стоял на подножке вагона, прочно уцепившись за поручень, и отчаянно махал рукой:

– Сюда!.. Сюда, товарищ младший лейтенант!

Мимо Шибая, толкая и отчаянно чертыхаясь, лезли в вагон солдаты из батальона Свята. Каждому хотелось занять местечко получше, где-нибудь у окна. Ведь так давно не ездили обычными пассажирами.

Бегичев крикнул, что идет, и, работая локтями, стал пробираться сквозь людской муравейник. Из-за спины радиста выглянул сержант Ладов. Заметив проталкивающегося к вагону взводного, он отстранил Шибая и отодвинул плечом наседавших на подножку вагона солдат.

– Все в сборе, командир! – закричал он, протягивая Бегичеву руку. – Давайте помогу, а то лезут тут!..

Ладов рывком втащил Бегичева: силушкой Федюню бог не обидел. Шутки ради, бывало, он запросто скручивал шомпол в морской узел. Соперничать с сержантом в полку мог разве что Калабашкин.

Услышав впервые показавшуюся забавной фамилию, Бегичев представил себе пухлого, как булка, паренька. Каково же было его удивление, когда увидел верзилу двухметрового роста, с круглым веснушчатым лицом. Автомат в его руках выглядел карликовым, а притороченная к поясу саперная лопатка – и вовсе игрушечной. Разговаривать с Калабашкиным приходилось глядя снизу вверх. И это кое-кому не нравилось.

Бегичеву запомнился разговор, услышанный случайно на зимней поляне в лесу. Беседовали двое, как могло бы показаться издали, совершенно дружелюбно. Оба сидели на поваленном дереве, скрытые заснеженным кустом. Собеседником Калабашкина был старшина Махоткин. Бегичев видел его несколько раз в батальоне Свята и запомнил: старшина был на редкость красив. Он походил на Есенина, каким того изображают на портретах ранних лет.

– Очень неудобный ты человек, Калабашкин, – заявил Махоткин. Судя по снисходительно-покровительственному тону, он и прежде неоднократно, пользуясь правом непосредственного начальника, поучал солдата.

– Это почему же? – удивился тот.

– Здоров больно, – объяснил Махоткин зычным басом.

– Ну и что? – недоуменно переспросил Калабашкин.

– Жратвы много требуешь! – воскликнул старшина. – Каждый раз добавку тебе подавай. Как в прорву…

– Так габариты ж требуют! Что тут непонятного?

– Уставом твои габариты не предусмотрены. Всем одинаковое довольствие положено. Получается: на чужой каравай свой рот разеваешь, – наставительно заметил старшина.

– Что я, виноват?

– Виноват не виноват, а факт налицо. Но дело не только в этом…

– Батюшки, в чем еще? – искренне удивился Калабашкин. Он был слишком непосредственным для того, чтобы обидеться.

– Отовсюду тебя, недотепу, видно, – усмехнулся Махоткин. – Как веха маячишь!

Пренебрежительное «недотепа» покоробило Бегичева. Старшина не имел права разговаривать с подчиненным в таком тоне. Махоткину же сказанное показалось недостаточно убедительным, и он со смешком, в котором угадывалась издевка, добавил:

– Мишень из тебя больно хороша, Калабашкин. Пуля нащупает легко.

На сей раз насмешка задела. Но солдат не разозлился, а только примирительно заметил:

– Зато мне одной пули мало. К тому же, пока ты свой окопчик выроешь, я целый блиндаж для себя и других соорудить успею. Вот сила моя и впрок пойдет.

Действительно, в подобном соревновании гигант вполне мог дать старшине сто очков вперед и не проиграть.

– Сила есть, ума не надо, – сердито огрызнулся уязвленный старшина. И это прозвучало совсем грубо.

«Что, съел?» – с удовлетворением отметил про себя Бегичев. Ему понравилось, как разделался солдат с Махоткиным. Калабашкин был не так прост, как могло показаться: он умел постоять за себя.

Раздвигая толпившихся в тамбуре бойцов, Ладов провел младшего лейтенанта в вагон. Тот охотно следовал за сержантом, чувствуя, как нужна ему сейчас твердая направляющая сила. Бегичев, пожалуй, слишком отпустил тормоза. А командиру это не годится. На него солдаты смотрят, все замечают. От того, как ведешь себя, зависит и твой авторитет, и дисциплина во взводе. Но может же человек в кои веки расслабиться, особенно если ему всего двадцать?! До чертиков устаешь от необходимости быть серьезным и взрослым. Хочется порой хоть ненадолго забыть о своем командирском положении, о том, что обязан следить за каждым словом и поступком…

– Наша каюта третья, командир, – сообщил на ходу Ладов.

– Посторонних нет, – добавил идущий позади Шибай.

– Значит, оккупировали прочно? – засмеялся Бегичев. – Молодцы, разведчики!

Его не покидало озорное настроение. С удовольствием выкинул бы сейчас какую-нибудь штуку, сыграл в чехарду, например, или запел… Певец из него никудышный. Но в жизни всякое приходилось. В училище, бывало, выведет старшина курсантов после вечерней поверки на прогулку и командует: «Запевай!»

Больше всего училищный старшина любил почему-то марш летчиков, хотя к авиации никогда отношения не имел.

«Запевай!» – повторяет он более грозно.

Строй молчит. До песен ли? Мороз за тридцать. Ветерок с Тобола пронизывает до костей. Шинелишки на них хлипкие, на сибирские морозы не рассчитаны.

«Запевай, Бегичев!»

Голос старшины повисает на самой высокой ноте. Назвал персонально – попробуй не запеть! И вот взлетает над плацем простуженный голос:

Все выше, и выше, и выше

Стремим мы полет наших птиц…

Строй подхватывает. Никому не хочется лишних полчаса топать на морозе. Все знают: если старшине не понравится песня, дополнительный урок строевой подготовки обеспечен… И все-таки хорошее было время!

– Как насчет подзаправки, командир? – спросил Ладов, когда они вошли в купе. – Имеется отличный трофейный харч.

Он бросил выразительный взгляд на сидящего в углу ефрейтора Перепечу. Дополнительная снедь, конечно, его забота. Солдаты не зря зовут ефрейтора нештатным интендантом взвода. Перепеча – архангельский рыбак, мужичок артельный, хозяйственный. Он все может достать, в том числе спирт, до которого охотник. Когда его ругают за пристрастие к гвардейской норме, он степенно поясняет: «А мы привычные нутро согревать. Без ентого на севере не сдюжить».

– Поезд тронется – поедим. Запас продуктов нам не помешает, – одобрительно заметил Бегичев и тоже взглянул на Перепечу.

Похвала ефрейтору приятна. Он очень гордится своим умением из топора суп сварить. Однако Перепеча делает вид, будто разговор его не касается: он свято держит уставную дистанцию. Во взводе Перепеча по возрасту самый старший, и суетиться, как молодые солдатики-сосунки, считает, ему не к лицу: человек должен блюсти достоинство. Сняв пилотку, он привычно поглаживает круглую, как абрикос, шишку, торчащую на затылке. Полковой врач несколько раз покушался на нее, предлагая жировик срезать. Перепеча отказался. «Для жизни помехи нет, – заявил. – Раз природа наградила, выходит, так надо. А что до красоты, то супружница моя Ефросинья Ивановна никогда супротив шишки ничего не имела. Абы голова, говорит, свое назначение сполняла…»

Ладов усадил Бегичева у окна.

– Носом вперед плыть завсегда лучше, – пояснил он, – природа тогда до самого горизонта распахивается. А ежели кормой двигать, вся красота от глаз убежит.

В мелочной хлопотливости сержанта Бегичев улавливает стремление отвлечь его внимание на пустяки и тем снять излишнее возбуждение. Бегичев торопливо отворачивается к окну. Он так и не научился скрывать от людей свое состояние. И очень благодарен сейчас Ладову. Да и всегда полагается на него. А если уж до конца откровенно, то чуть-чуть робеет перед житейской хваткой и сильным характером сержанта.

Вздрогнул состав. Сдвинулся с места. Поплыл опустевший перрон. Сместилась влево обуглившаяся коробка вокзала, протянувшая вдогон эшелону уродливо изогнутые балки стропил. Осталась позади повисшая на одном гвозде вывеска с выведенным готикой последним слогом «stadt», – будто игрушечная фигурка в тире, когда ее сбили точным выстрелом. Колеса на покореженных стрелках, словно испорченный метроном, сбивались с ритма. Семафор без стекол; наклонившаяся, готовая рухнуть водокачка; кирпичные стены депо, изгрызенные снарядами, – все это, оживленное многолюдьем, не замечалось. Сейчас же, на расстоянии, разор и запустение обнажились. Даже свыкшиеся со всем солдаты попритихли. Им не было жаль развороченной немецкой станции. Тут не было их вины. Наоборот, вынужденные прийти на чужую землю, солдаты старались по возможности наносить ей как можно меньше ран. Фашисты на своей земле творили гораздо больше зла. Отказываясь сдаваться, даже если сопротивление становилось бессмысленным, немцы жгли и взрывали все, что можно было жечь и взрывать.

Нет, совесть наших солдат была чиста. Но, глядя на чужую сожженную землю, они сейчас думали о своей. Сколько городов, деревень, поселков лежит теперь в руинах. Их придется восстанавливать, строить заново…

Замелькали телеграфные столбы. Колеса нащупали наконец привычный такт, и Бегичев, вслушиваясь в него, выделил четкую музыкальную фразу, повторяемую с завидным постоянством: «До-мой, до-мой, до-мой!..»

Привокзальная площадь расцвечена кумачом. Гремит духовой оркестр. Ярко горит медь труб. Во все небо распростерлось солнце. Женщины – а их среди встречавших большинство, – празднично принарядившиеся, бегут за вагонами еще не остановившегося эшелона, швыряют цветы в настежь раздвинутые двери теплушек, выкликая имена. В глазах таится надежда и какая-то трагическая покорность. Не один, не два поезда с фронтовиками, видно, прошло мимо, и с каждым убывает вера в чудо.

Сколько таких станций повидал Бегичев на пути к дому! Радость и слезы, объятия и цветы. Обязательные вопросы: не видели?.. не встречали?.. Так было везде: в больших городах и деревушках из нескольких хат, днем и ночью, в жару и дождь. Стыдно, больно ловить на себе полные муки укоряющие взгляды: ты уцелел, а мой!.. Хотелось оправдаться: не виноват же, что остался жив, мог так же, как они, не вернуться, просто чуть больше повезло! Но осиротевшим детям, матерям и вдовам не найти утешения. Умом они понимают, а сердце… Сердце не умеет мириться с гибелью близкого и живет надеждой.

– Бедные бабоньки… Намаялись без нас, – произнес за спиной Бегичева Свят.

Сдвинув колючие брови, он скорбно смотрел вдаль поверх запруженной, мельтешащей людьми платформы. Таким Бегичев комбата прежде не знал. Свят представлялся ему человеком железным, умевшим глубоко прятать эмоции. Недаром же о хладнокровии капитана в полку ходили легенды. Но, очевидно, и на него подействовало это долгое, растянувшееся на сотни километров ликование, в котором все время оставался привкус горечи.

– Моя, поди, тоже колотится, – продолжал комбат глухо и, как бы оправдываясь, пояснил: – Всю войну за двоих работала. А на руках мальчонка…

– Почему за двоих? – спросил Бегичев.

– Такой у нас уговор, – ответил Свят. – Чтоб, значит, и за меня на производстве управлялась. Она бедовая!

Последнюю фразу он произнес врастяжку и словно устыдился своей слабости.

– Слыхал про завод Орджоникидзе в Москве? Махина, для фронта важную продукцию давал. Так вот в главном цехе три мужика осталось вместо сорока. Да и те инвалиды. Так что бабам сверх меры работенки досталось, – все это Свят проговорил нарочито грубо.

– А вы на какой должности до войны служили? – спросил Бегичев.

– Шлифовальщик я. Самого высокого разряда…

Поезд дернулся, остановился, и они сразу попали в тиски восторженной толпы. Солдат обнимали, совали в руки букетики, хлопали по плечам, иногда с такой силой, что делалось больно. Но обижаться было грешно. Люди, не помня себя от радости, выражали чувства как могли.

– Победителям слава! – крикнул мужчина в гимнастерке с нашивками за ранение.

Прокатилось громкое «ура». Какая-то девушка кинулась к Бегичеву, порывисто поцеловала его. Тут же покраснела, отвернулась, затерялась в толпе. Он с тайным сожалением подумал: ошиблась, не рассмотрела в толчее, к кому бросилась. А жаль!

Высокий человек в фуражке с черным артиллерийским околышем – вместо правой ноги деревяшка – притиснулся вплотную к Святу:

– Капитан, слышь? Ты, случаем, тихомировских не встречал? Целый батальон ребят из моей Тихомировки… Был такой…

Артиллериста отстранила пожилая женщина. Вытирая ладонью вспухшие от слез глаза, спросила:

– Сынки, родненькие, Ваню Семенкина не знаете ли?.. В Германии воевал. Рыжий он, Солнышком звала. Смирный он у меня…

С трудом выбравшись из людского водоворота, Свят и Бегичев остановились у дальнего конца привокзальной ограды.

– Не люблю излишеств, – пробурчал капитан, доставая портсигар. – Поплакали, и будет. Восторгаться без конца тоже ни к чему. Дело делать – вот это можно без меры…

Сегодня Свят все больше удивлял младшего лейтенанта. Оказывается, у непробиваемого комбата иногда сдавали нервы.

– Не пойму, куда едем, – сказал Свят, присаживаясь на поваленную тумбу. – Тамбов проскочили. А впереди… Волга? Урал?.. Ты, младшой, не задумывался?

Бегичев пожал плечами.

– Так надеялся на дом свой взглянуть, – продолжал Свят, – а нас мимо Москвы прокатили…

Доверительный тон комбата, бывшего лет на пятнадцать старше, пришелся по вкусу молодому офицеру. Свят же разговаривал с Бегичевым как с равным, потому что видел его в деле и понимал: перед ним зрелый, вполне сложившийся командир.

– Два года с Настей не виделись, – задумчиво произнес Свят. – Борька, наверное, так вырос, что отца не признает. Совсем шкет был, а нынче в школу пойдет. – Он грустно покачал головой. – Может, еще сделаем остановку? Только вряд ли. А?..

Капитан не ждал ответа на вопрос. Командир разведвзвода осведомлен не более, чем комбат-один. Болтают разное, только не всякому слуху верь. Ясно одно: команды «Солдаты, по домам!» не будет. Недавно Свят задал командиру полка вопрос, скоро ли они с колес на землю сойдут, и тут же получил втык. «Политическую неграмотность проявляешь, Иван Федорович, – резко сказал тот. – Информировать офицеров на данном этапе команды сверху нет. Но демобилизационные настроения отставь! И бойцам внуши… До дома нам с тобой еще далеко».

Из толпы вынырнул Махоткин. Гимнастерка выбилась из-под ремня. Пилотка сбита на ухо.

– Что с тобой, старшина? – удивился Свят.

Махоткин, с трудом сдерживаясь, с досадой воскликнул:

– Прохода не дают, товарищ капитан!

– Качали? – сочувственно спросил Свят и подмигнул Бегичеву. – Вот ведь беда, человеку покоя нет. Нам бы, младшой, такую популярность у женского пола… К тому же три ордена, медалей навалом…

В светлых глазах Махоткина мелькнула обида. Когда речь заходила о его внешности, он окончательно терял чувство юмора.

– Каждому свое, – попытался заступиться Бегичев за старшину.

Но Свят, настроенный добродушно, продолжал безжалостно подтрунивать:

– По Махоткину даже наша Лидочка сохнет. А старшина, словно красна девица, и бровью не ведет…

– Какая Лидочка? – полюбопытствовал Бегичев.

– Разве не знаешь? Медичка наша.

– Лейтенант Якименко, что ли?

– Она. Ну скажи, разве не хороша?

Бегичев знал военфельдшера первого батальона. Если бы не печальные серые глаза, эту подвижную хрупкую женщину с нежными, тонкими, словно прорисованными акварелью, чертами лица вполне можно было принять за подростка. У Лидии Якименко был чуть вздернутый нос и короткие смешные косички. Волосы она, по всей вероятности, начала отпускать к концу войны и пока что старательно прятала их под пилотку.

– Вот видишь! – воскликнул Свят. – Такая дивчина пропадает! А из-за кого?..

– Товарищ капитан… – взмолился Махоткин.

– Ладно, – сдался наконец Свят, – шучу. Я не в упрек, скорее в заслугу. Знаю, по ком тоскуешь, и одобряю. – Капитан повернулся к Бегичеву и пояснил: – Махоткин у нас однолюб. Не то что некоторые стрекозлы. – Свят брезгливо оттопырил нижнюю губу, отчего и без того массивный подбородок стал квадратным. – Надеются, что война все безобразия спишет… Ан нет! Никому ничего не забудется. И не простится.

Капитан высказывал самые сокровенные мысли.

«По всему видно, он тоже однолюб», – подумал Бегичев.

– Так я ж за вами, товарищ капитан! – спохватился Махоткин, забывший в суматохе, что специально разыскивал комбата. – В вагоне буза идет.

– Что? – вскинулся Свят.

– Тип там один заявился. Порядок наводит, а ребятам не по нутру!

– Кто такой?

– Точно разузнать не успел. Вроде из эшелонного начальства.

– А ну пошли!

Бегичев последовал за капитаном. Поспели они вовремя. В центре вагона, окруженный бойцами, стоял худой узкоплечий офицер и, наступая на маленького взъерошенного сержанта, настойчиво требовал:

– Дайте мне, дайте, пожалуйста!

Сержант пятился, пряча что-то за спиной, и скороговоркой сыпал:

– Не имеете такого права! Нету указа, чтоб солдата обижать!

Маленькие темные глазки его при этом бегали из стороны в сторону, ища поддержки у окружающих. Бойцы были явно на его стороне. Со всех сторон неслись выкрики:

– Почему нельзя?

– Теперь победа!

– К тому же деньги плачены. Свои, кровные!..

Не обращая ни на кого внимания, офицер протянул руку и повторил:

– Прошу вас! Отдайте сейчас же!

Увидев вошедшего комбата, солдаты примолкли, расступились, давая дорогу. Свят окинул незнакомца враждебным взглядом и обратился к сержанту:

– В чем дело, Однокозов?

– Вот, понимаете, отбирают, – запричитал тот. – Разве положено в личных вещах ревизию наводить?.. Права такого нет!

Капитан поморщился:

– Не тарахти! – покосился на офицера и так же отрывисто спросил: – А вы, простите, по какому праву тут распоряжаетесь?

Резкий тон задел офицера. Глаза его, казавшиеся светлыми на смуглом скуластом лице, стали колючими, как буравчики.

– Старший лейтенант Калинник, – представился он. – Заместитель начальника эшелона по политчасти.

– Если мне не изменяет память, им был замполит нашего полка?

– Замполит вашего полка заболел, – пояснил Калинник. – Я из другой части и назначен вместо него. А вы комбат-один?

– Точно, – подтвердил Свят.

Калинник ему не понравился. На груди у старшего лейтенанта не было ни наград, ни нашивок за ранения, и капитан решил, что перед ним тыловая крыса, не нюхавшая пороху, а таких он недолюбливал.

– Так в чем провинился один из лучших моих командиров отделения? – насмешливо спросил Свят. – Что вы прячете, Однокозов? – Видя, что тот медлит, нахмурился: – Я жду!

Тон не предвещал ничего доброго. Однокозов беспомощно посмотрел на товарищей, как бы призывая в свидетели, что сделать ничего больше не может, и вытащил руку из-за спины. В ней была зажата бутылка с мутной жидкостью.

– Что это? – грозно спросил Свят.

– Первачок, товарищ капитан, – упавшим голосом ответил Однокозов. – Первостатейнейший…

– Дай!

Поникший Однокозов протянул свое сокровище комбату. Калинник проворно перехватил бутылку и со словами «Вы позволите?» ловко вышвырнул в открытое окошко. На рельсах послышался звон разбитого стекла.

– Э-эх! – крякнул кто-то из солдат. – Какое добро спортил!

Бегичев увидел, как заходили у Свята желваки на скулах.

– Что вы наделали, товарищ старший лейтенант! – завопил Однокозов. – Я же за нее часы отдал! Кто мне их вернет?

– Молчать! – рявкнул Свят и, повернувшись к Калиннику, смерил его с ног до головы. – Ну вот что, политрук, – сказал он раздельно, – шел бы ты отсюдова!..

На языке у него вертелись словечки покрепче. Но привычная выдержка восторжествовала. Бегичев даже позавидовал. На месте Свята он бы сейчас наговорил… Впрочем, Калинник тоже вел себя весьма корректно. Другой в подобной ситуации сразу показал бы свою власть: для Свята он являлся пусть временным, но прямым начальником, и комбат обязан ему подчиняться. Вероятно, вспомнил об этом и Свят.

– Простите, товарищ старший лейтенант, – сказал он, – но я привык сам наводить порядок в батальоне.

– Охотно верю, товарищ капитан, – миролюбиво согласился Калинник. – Я не собираюсь вмешиваться в ваши дела. Просто посчитал долгом, поскольку вы отсутствовали, предотвратить неприятность, а может, и ЧП.

– Какая там неприятность! – заголосил с новой силой обиженный Однокозов. – Придумали ЧП! Выпили бы тихо-мирно по грамму… Имеет же солдат право опрокинуть чарку за встречу с родной землей? К тому ж нам наркомовская норма положена…

– Была, – уточнил Калинник.

– Все равно нету такого закона – человека радости лишать!..

– Эх, товарищ сержант, – укоризненно сказал Калинник, – велика радость… Не понимаете вы…

– А что я должен понимать? Что? – перебил разбушевавшийся Однокозов, чувствуя молчаливую поддержку не только бойцов, но и комбата.

Святу было любопытно, как выйдет из дурацкой ситуации не вызывающий симпатии вновь испеченный замполит. Взглянув на комбата, понял это и Калинник. Он снова повернулся к Однокозову.

– Знаете что, – предложил неожиданно, – сходите-ка в соседний вагон.

– Кого я в нем забыл?

– Там лазарет.

– А я, слава богу, жив-здоров…

– На другого советую посмотреть.

– Это на кого же? – распетушился Однокозов. – Знакомцев там у меня вроде не числится.

– Солдат солдату всегда родня, – тихо ответил Калинник. – Лежит там один, на вас похож. Тоже грудь в орденах. Всю войну от звонка до звонка прошел – ни одного ранения…

– Вот и славно! С какой тогда радости он в лазарет подался? – внезапно присмирев, осторожно спросил Однокозов. В словах замполита он почувствовал подвох.

– А он вот такую же гадость выпил. За победу, за встречу… И ослеп.

– Как – ослеп?

– Очень просто. Древесный спирт…

– Какой же гад ему такую штуку подсунул? – возмутился кто-то из бойцов.

– Осталась на нашей земле еще всякая нечисть, – с горечью сказал Калинник. – Поэтому бдительность нам с вами никак нельзя списывать в запас.

В вагоне наступила тишина. Слова Калинника резко изменили настроение бойцов. Они были понятны каждому, просто в радостном опьянении победой как-то забылись.

Бегичев взглянул на Калинника с интересом. Тонкий, видимо, человек. Умеет к солдатам подход найти. И настроение людей чувствует!.. Он посмотрел на Свята. Капитан, так и не сумевший посадить новичка в лужу, чувствовал себя неловко.

– Через минуту отправляемся, – громче обычного сказал Свят. – По местам! А насчет произошедшего всем запомнить: узнаю – пощады не жди никто!

Еще на границе с Польшей, где кончалась узкая европейская колея, пришлось сменить пассажирские вагоны на обычные теплушки. Фронтовики сразу обжили временный дом, натаскали на нары свежей, душистой травы и устроились с удобствами.

– Мне пора к себе, – сказал Калинник.

– А куда спешить? Под колеса, не ровен час, угодить можно, – заметил Свят и добавил: – Разве у нас плохо?

Паровоз дал гудок, вагоны перекликнулись буферами. Медленно сдвинулся с места вокзал. Над головами волнующейся людской массы прощально вскинулись руки.

– Будьте счастливы, сынки! – донесся запоздалый женский крик.

– Пожалуй, действительно придется до следующей станции задержаться. Спасибо за гостеприимство, – обезоруживающе улыбнулся замполит. Зубы у него были редкие, и улыбка от этого показалась какой-то детской.

– Вот и хорошо, – обрадовался Бегичев, – познакомимся поближе.

Свят смущенно кашлянул.

– Может, лекцию проведете? О международном положении или о чем другом. Солдаты с удовольствием послушают.

– Насчет лекций я не мастак. Образование – один курс института, больше до войны не успел, – признался Калинник. – А просто так потолковать можно.

Поезд вышел за семафор. Мелькнули окраинные домишки поселка. Вплотную к колее железной дороги подступало поле пшеницы. Порывистый ветер гулял по ней, волнуя зеленое море. Буруны убегали вдаль, к самой границе земли и неба.

К Бегичеву подошел сержант Ладов.

– Командир, Шибая нет, – доложил он негромко.

– Как нет?

– Все на месте, а он отсутствует.

– Думаешь, отстал?

– Кто такой Шибай? – поинтересовался Свят, услышавший разговор.

– Радист, – пояснил Ладов. – Совсем молодой парнишка…

– Молодой, говорите? – вмешался Калинник. – А он, случайно, не мог домой повернуть?

– Нет, – ответил Бегичев, – парню до дома далековато. Земляк он мне, горьковчанин. Хороший солдат…

– Не драпанул ли твой хороший на волю? – предположил Свят. – Подумал: война закончена, обойдутся без него.

– Может, стоит дать по линии телеграмму, сообщить приметы? – подсказал Калинник. – Пусть железнодорожная комендатура, займется.

– Я согласен, – добавил Свят. – Дезертир он или нет, потом разберемся.

Бегичев отрицательно покачал головой. Никто лучше, чем он, не мог знать Шибая. Помнилось, как радовался парнишка, узнав, что будет разведчиком. Запачканные чернилами пальцы, длинные, нескладные руки… Сколько он успел фрицев положить!..

– Нет. Парень не может быть дезертиром, – сказал Бегичев.

– Не слишком ли ты самоуверен, младшой? – рассердился Свят. – Дело может трибуналом запахнуть.

Калинник тем временем испытующе наблюдал за Бегичевым.

– Вы уверены в своем бойце? – спросил он. Взгляды их встретились. Бегичеву показалось, замполит как бы подбадривает его.

– Прошу ничего не предпринимать, – глухо, но твердо сказал младший лейтенант. – Мы с Шибаем вместе ходили в разведку!..

Длинный состав, задыхаясь, взбирается на подъем. Потрескивает, будто жалуясь на многотрудную судьбу, старенькая, обшарпанная теплушка. За войну поизносилась, скоро на слом. В какой-то момент Шибай перестает слышать и понимает, что задремал. Тогда он встряхивается, встает, делает три-четыре энергичных шага. Особенно-то не разгонишься. Все пространство между нарами, расположенными по обе стороны вагона двумя ярусами, заставлено ящиками.

«Наверное, три часа», – думает Шибай и тут же понимает, что зря себя успокаивает. Только проехали Иркутск, а капитан Свят днем объяснял: по графику эшелон проследует через этот город в ноль тридцать. Значит, дневалить еще больше трех часов. Калабашкин сменит в пять. Тяжело не спать вторую ночь. На фронте другое дело, там обстановка подстегивала, а теперь… Это ему старшина Махоткин удружил. Он в вагоне для всех солдат теперь начальник. Четыре наряда вне очереди всыпал. Да еще сказал: «Считай, легко отделался. На месте взводного я бы на губу тебя закатал, чтоб другим неповадно было».

Да разве он с умыслом отстал? Так получилось. Хотел ребятам добром отплатить. Те на остановках каждый день что-нибудь покупают: то шанежки, то орешки кедровые. Вот и он решил товарищам пир устроить. Даже трофейную авторучку для обмена не пожалел, хотя ни у кого такой нет. Если за деньги не выйдет, подумал, то за ручку чего-нибудь вкусного непременно дадут. Как на грех, базара на той станции не оказалось. Метнулся туда, сюда – ничего. И надо ж было ту девчонку встретить…

Шибай достает из вещмешка заветную тетрадку. Самое время записать кое-что.

Тетрадку он завел еще на фронте. Это не дневник, скорее памятка. Ведет он ее, правда, нерегулярно, безалаберно, пишет то про одно, то совсем про другое. «Никакой системы, – сказала бы Нина Васильевна. – Чему я тебя, Сережа, только учила?» Она такая, строгая! Редкой увлеченности человек! Из-за Нины Васильевны Шибай и радиоделом увлекся. Сперва детектор смастерил, потом в кружке Дома пионеров на передатчике учился работать. Казалось бы, что общего с географией? А на поверку вышло – есть прочная связь. С помощью передатчика легко «путешествовать» по разным странам. Свяжешься с корреспондентом – Дания отвечает или Ирландия… Незнакомые города, люди, говорящие на чужом языке, но понимающие азбуку Морзе…

Иногда Шибай задается вопросом: не для Нины ли Васильевны он ведет свои записи?.. Вот вернется домой, придет в школу, и Нина Васильевна непременно полный отчет спросит.

Особенно трудно запоминаются названия. Шибай медленно листает тетрадь. Ну вот, например: Шпремберг, Гальсен, Барут, Цоссен… По всем этим городам прошли не прогулочным шагом – с боями. Он переворачивает страницу. Еще запись: тонкий лори цейлонский, малая панда, скунс… Диковинные животные. Запись сделана после боев в Берлинском зоопарке, когда они с ребятами отправились спасать зверей. Человек сам за себя постоять может. Животное же – тварь бессловесная. А фрицы жалости лишены. Что им редкие животные!.. Шибай видел раненую самку кенгуру, обезумевшую от боли. Затолкала в сумку детеныша, бежит. По ноге кровь течет, а в глазах слезы, самые настоящие…

Уронив тетрадку на колени, Шибай смотрит в открытую настежь дверь. За ней густо-фиолетовая темень. Ветерок, врывающийся в теплушку, ведет себя полноправным хозяином. Лес, насильственно разрезанный стальной колеей, выстроился вдоль железнодорожного полотна, будто приготовился к наступлению. Промчится эшелон, и сомкнется за ним тайга, дикая, могучая, – назад пути нет…

Похрапывают ребята на нарах. Среди всех выделяется «голос» Перепечи. Интересно бы смодулировать звуки спящего вагона. От посвиста шли бы легкие и частые зубчики амплитуды, а от могучего храпа Перепечи – высокие, размашистые. Наложи одни на другие, такая сетка получится – самый опытный радист не сумеет разобраться, на каких частотах идут позывные.

Подойдя к бачку с водой, Шибай смачивает глаза, виски. Чертовски хочется спать! Соснуть бы, как говорит Однокозов, минуток шестьсот… Вот кто поспать не дурак! Так же, как поразглагольствовать о своих амурных похождениях. Все девчата, на которых он положил глаз, были в его изложении без ума от бравого, четырежды орденоносного гвардии сержанта.

В углу, где спали офицеры, кто-то зашевелился, приподнял голову. Шибай узнал взводного. Бегичев посмотрел на него припухшими глазами, шепотом спросил:

– Бодрствуешь, земляк?

Оба они родом из одного города. Только младший лейтенант жил на Мызе, а Шибай в знаменитом Сормове.

– Так точно. Ни в одном глазу! – поспешно отозвался Шибай. Он не хочет, чтобы взводный заметил его состояние.

– Может, невмоготу? Тогда подменю на часок…

– Что вы! – возмущается не совсем искренне Шибай. – Я сам!

Он знает – Бегичев к нему как-то по-особенному внимателен. Наверное, потому, что Шибай во взводе самый младший. Перепече сорок, Ладову чуть поменьше, остальным тоже за тридцать. Правда, сам Бегичев от Сергея недалеко ушел, всего на два года старше. Но по сравнению с ним Шибай чувствует себя мальчишкой, хотя три месяца на фронте бесследно не прошли. На войне быстро взрослеют. Теперь Шибай никогда бы не поплыл на спор через Волгу, лишь бы лихость продемонстрировать. Но если для дела потребуется, пожалуйста, готов.

– Напрасно отказываешься, Серега, – сказал Бегичев. – Поди устал…

Через минуту он уже спал, а Шибай подумал, что взводный у него самый лучший, к тому же незлопамятный. Крепко ему досталось, когда в эшелоне обнаружили исчезновение солдата. Ребята рассказали, какая кутерьма поднялась. Шибая вполне могли за дезертира посчитать. Но Бегичев не позволил. И замполит младшего лейтенанта поддержал. Да и Ладов вступился: он мужик справедливый, напраслины не терпит.

Переволновались за него, конечно, крепко. Только зря. Все гораздо проще. Девчонка, возле которой он тогда остановился, была самая обыкновенная: малого росточка, худющая, вся жизнь – в глазищах.

– Чего тебе, солдатик, требуется? – спрашивает дерзко.

Он возьми и объясни. Так, мол, и так, на казенных харчах насиделся. Не сможет ли она организовать для них яичек или свежего молока?

Глаза у девчонки округлились, стали цвета неспелого крыжовника. Она сглотнула слюну и с неожиданной злостью спросила:

– А марципанов заморских, случаем, не желаешь?

– Брось! – разозлился Шибай. – Я не ради христа клянчу. Я за деньги…

– Деньги?! – Голос у девчонки зазвенел. – А ты знаешь, солдатик, сколько у нас на базаре буханка хлеба стоит?.. Яичек, молочка ему, видите ли, подай! Да мы забыли, как они, те яички, выглядят! – кричала она. – У меня мамка второй месяц больная лежит. Кормить нечем…

– А отец? – перебил Шибай, увидев, что она вот-вот разревется.

– Был… Без вести…

Эти слова его будто ударили.

– Постой! – крикнул. – Не сходи с места! Я сейчас!

И бегом назад. Разыскал в толчее своих ребят:

– Братцы, помощь нужна! Человек погибает!

– Всякому не напомогаешься, – отмахнулся Перепеча.

– Ну ты, корма в ракушках, – посмурнел Ладов, – раскрывай заплечный камбуз. Не обеднеем.

Нагрузили Шибая хлебом, концентратами, тушенкой. До чего ж замечательный у них народ!

– Валяй! – закричали вдогонку. – Выручай своего человека!

Обрадовался. Пулей назад к тому месту, где девушку оставил. Прибегает, а ее нет. Ринулся в сторону, другую – не видно. Ох и обидно стало. Вот же чертовка! Так старался, а она смылась…

Под потолком мерно раскачивается фонарь. Шибай становится на ящик, выкручивает фитиль. Опавшее было пламя разгорается, в теплушке становится светлее. Впрочем, темнота над тайгой тоже редеет. Значит, до смены осталось немного. Шибай улыбается. Воспоминания развеселили.

Проискав девчонку, наверное, с полчаса, он собрался уже возвратиться к эшелону – вдруг смотрит: стоит, хитрюга, у забора и за ним настороженно наблюдает. В тот момент он готов был ее побить. Подбежал и кричит:

– Что ж ты!.. Вот дам по шее! Держи…

И вываливает принесенные припасы. Она онемела. Не ждала, видно, такой бескорыстной щедрости. А ему и объясняться некогда, эшелон-то не ждет…

– Будь здорова! – крикнул издали. – Выхаживай мамку! Батя, может, еще вернется!

– Как звать? – услышал вдогонку.

На ответ времени не оставалось. Дай бог ноги, как говорится!.. Увы, когда выскочил на перрон, поезд хвостом вильнул.

Шибай потягивается, окончательно разогнав сон. Сейчас-то ему весело, а тогда на станции было не до смеха. Сел на рельсы и чуть не заревел. Представил, как заволновались ребята, и стало совсем худо.

Кто-то тронул за плечо. Оглянулся: она, глазастая.

– Чего тебе?

– Прости! – говорит, а у самой слезы по впалым щекам катятся. – Это ты из-за меня.

Ну как тут на нее обидишься!

Когда ребята спрашивают, что было потом, Шибай с удовольствием рассказывает, как отправился к коменданту станции. Тот его, как водится, выругал, посадил в следующий эшелон и отправил своих догонять, да еще сухой паек выдал…

Прислонившись плечом к двери, Шибай смотрит вдаль. Тайга, устав преследовать стремительно убегающий поезд, ненадолго отступила. Сразу стало светлее. Воздух посвежел.

Вернувшись на место, Сергей снова берется за тетрадь. Надо записать новые названия. В здешних краях они тоже необычные. Речка Ия, скажем, или Бирюса. Есть своя Ока, как в Горьком. Имена станций звучат сурово: Тулун, Ук, Зима… И встречают их на стоянках теперь иначе. Ликования, восторженности как не бывало. Люди озабочены, смотрят настороженно, тревожно спрашивают, куда путь держат. Будто на востоке страны начисто забыли о только что закончившейся войне, о долгожданной победе.

Еще немного – и можно будить Калабашкина. Шибай убирает тетрадь в рюкзак. Кое-что записывать он не стал. Даже бумаге не доверил заветных мыслей. Вдруг это ему показалось… «И все же хорошо, что на станции Знаменка у меня появился знакомый человек», – думает Сергей. Но об этом рассказывать никому не стоит. Засмеют…

А Оля – красивое имя. Может, ей написать? Не зря же девушка дала свой адрес.

Бегичев проснулся сразу. Открыл глаза, прислушался: тишина. Вагон мерно подрагивает на стыках рельсов.

Мама… Как редко выдавалась минута, когда можно было вспомнить о ней, о доме! Сейчас бы потянуться рукой к нижней полке, вытащить самую любимую книгу… Мама, преподававшая в школе литературу, с детства пристрастила к ним сына.

Отец, талантливый инженер, человек неуемной энергии, с возмущением восклицал: «Чепуха! Человек не должен витать в облаках и тешить себя химерами. Он обязан твердо, обеими ногами стоять на земле». Старше матери на десять лет, отец очень любил ее, но до конца своих дней – умер он перед войной – так и не смог простить жене, что она воспитала сына романтиком, больше всего любящим литературу и уединение. «Испортила ты мне Игоря! – с упреком говорил отец. – Сделала из него мямлю!» Так называл он людей, не способных завоевать себе место под солнцем. Жизнь, по его мнению, была беспощадной борьбой технически мыслящих умов, в которой побеждали лишь трезвые и сильные личности.

Кое-что Бегичев все-таки у отца перенял. Некоторые отцовские черты характера хоть и с оговорками, но воспринимались. В людях больше всего нравилась обязательность, за которую так ратовал отец, не терпевший болтунов. Если считаешь себя настоящим человеком, то, будь добр, держи слово. Пообещал сделать – выполни, иначе грош тебе цена!

Лежать Бегичеву надоело, но встать – значило потревожить Свята. На фронте стрельба, бомбежка сну не помеха, а сейчас любое движение разбудило бы его мгновенно.

Наконец сонную тишину вагона прорезала хлесткая команда «Подъем!». Нары вмиг ожили. С них как горох посыпались солдаты, гулко затопали коваными сапогами. Кто-то в спешке стукнулся головой о крышу, громко ойкнул, выругался. Раздался смех.

– Шевелись! – покрикивал Махоткин. Он стоял посреди вагона, широко расставив ноги, и по-хозяйски окидывал взглядом шумливое воинство. В сапоги его можно было смотреться как в зеркало. – Живее! – подгонял старшина. – Пока стоим, оправиться, умыться!

Натянув гимнастерку, Свят выглянул из вагона:

– Где стоим?

– «Би-ра, – прочел Бегичев вывеску на торце станции. – Еврейская автономная область». Едем, считая от границы Германии с перегрузкой в Бресте, ровно месяц…

Офицеры выпрыгнули из теплушки. Пружинисто приседая, Свят прошелся вдоль вагона.

– Люблю землю, – мечтательно сказал он. – Так приятно чувствовать под ногами надежную твердь. – Запрокинув голову, неожиданно засмеялся: – И небо тоже люблю! Жаден, скажешь? Пусть. Что поделаешь, если и земля дорога, и небо…

Говоря так, Свят не рисовался. По родной земле пролегли его первые шаги. Не те, что делаешь, когда учишься ходить. Перемещаются на своих двоих и в год, и в семнадцать, и в пятьдесят. Шагает же по земле только хозяин жизни – в понимании Свята тот, кто познал цену хлебу и способен добыть его собственными руками…

В пятнадцать он поступил на завод, приписав себе два года. Потом-то его разоблачили, чуть было не выгнали по малолетству из цеха. Мать пожалели: трое ребятишек на руках, а отец погиб еще в Гражданскую.

«Пусть остается, – сказал старый мастер. – Коли сам в рабочие подался и первую получку матери принес, выйдет из парня толк».

Мастер не ошибся. Через два года не было равных Святу среди шлифовальщиков, а его портрет как попал тогда на Доску почета, так и висит до сих пор, Настя написала: рабочие решили ушедших на фронт передовиков считать работающими на заводе и портретов не снимать. Приехав после ранения на побывку, Свят пришел, прихрамывая, в цех – глядь, а со стены знакомая физиономия улыбается. Захотелось снова стать к станку, ощутить тугую податливость металла. Кто бы знал, до чего приятно, закончив смену, медленно идти по территории завода, приветствуя друзей. Как радостно шагать домой походкой уставшего, но сполна сделавшего свою работу человека. Именно шагать! С гордо поднятой головой! И знать, что ты все можешь, тебе все подвластно: и время, и скорость, и сама жизнь на этой прекрасной земле.

Любовь к небу пришла позже. Сперва это была сказка о ковре-самолете, жадное любопытство к птицам. Позже – запуск воздушного змея, возня с голубями… Но осознанная любовь к небу появилась в зрелые годы, если, конечно, двадцать три можно считать таковыми.

Первый прыжок с парашютом. К нему пришлось готовиться долго. Знаешь: приняты меры безопасности, матчасть отлажена, в конце концов, есть запаска. Вопрос в том, как нырнуть в пустоту. Чтобы добровольно отказаться от надежной точки опоры, мало одной решительности.

Свят не может похвастаться, что не испытывал страха. Боязно было во время второго, третьего прыжка. Уверенность появилась вместе с опытом и званием мастера парашютного спорта, когда он стал бойцом-десантником и пришлось высаживаться в тылу врага. Но знает твердо: с самого первого прыжка, с того жуткого мига, когда он головой вниз ринулся в ничто, родилось трепетное ощущение полета. С тех пор оно не покидало Свята. Если он долго не прыгал, начинал томиться. Труднее давалась сдержанность, к которой Свят приучал себя с первых шагов армейской службы. Зато стоило надеть парашют и войти в самолет, как тотчас возникало радостное ожидание: скоро, сейчас!.. Вспыхнет белый купол над головой. Оборвется падение, а вместе с ним и свист ветра в ушах. Бескрайнюю синюю даль охватит звенящая тишина. И ты паришь в ней, чувствуя полную освобожденность, невесомый, вольный… До чего здорово! Разумеется, если вокруг не свистят пули. Но даже в тех случаях, когда приходилось вести бой с воздуха, ощущение радости полета не покидало. И хотя потом, приземлившись, он испытывал облегчение от соприкосновения с землей, его снова и снова тянуло в небо…

– Значит, Бира, говоришь? – оторвался от воспоминаний Свят. – Что же получается? Читинскую область проехали, Амурскую тоже. Теперь вот эта… Далеконько.

– Ага, чуть не всю страну промахнули, – добродушно согласился Бегичев. У него было отличное настроение. – До Хабаровска рукой подать.

Капитан помолчал, наморщил лоб.

– Ты все еще ничего не понимаешь, младшой?

– А что, собственно, понимать?

Свят пригладил ладонью отросшие за время поездки волосы, но ежик на голове сейчас же принял исходное положение.

– Я надеялся, нас на Борзю направят, – задумчиво сказал он, – туда многие эшелоны пошли; на худой конец где-то в районе Благовещенска определят, а мы прем и прем.

– Впереди Приморье, – улыбнулся Бегичев. – Там тоже войска стоят. С какой стати тревожиться, Иван Федорович?

– Видишь ли, – протянул капитан, – был у нас с комполка разговор вчера…

– О чем?

– Про настроение бойцов спрашивал, как с питанием.

– Обычные вопросы. Командир полка обязан интересоваться…

– Правильно, – понизил голос Свят. – Только во время беседы подошел начальник штаба маршрут уточнить…

– И что?

– Пункт один назвал. Видать, случайно оговорился. Комполка на него при этом очень выразительно посмотрел.

– Какой же пункт?

– Гляди, разведчик, язык за зубами держи. Место то Совгаванью называется.

– Не нахожу ничего страшного.

Свят раздосадованно взглянул на Бегичева:

– Да ты знаешь, где она, эта Совгавань?

– Географию изучал. Берег Татарского пролива, – отозвался Бегичев. Хорошее настроение не покидало его, и опасения Свята казались несерьезными.

– То-то и оно, что Татарского, – нахмурился капитан.

– Но я не вижу причин для беспокойства! – воскликнул Бегичев.

Он действительно отказывался понимать Свята. К чему думать о завтрашнем дне? Было как-то все равно, зачем и куда их везут. После победы Бегичева охватило состояние покоя и беспечности. Он, конечно, понимал: пересекают они страну не ради прогулки. И все же трудно было представить, что после того пекла, в котором довелось выстоять и не погибнуть, снова придется идти в огонь.

Бегичеву передалась тревога капитана. Так свежи были в памяти недавние страшные годы. Ежедневная борьба с озверевшим врагом за каждый клочок родной земли, постоянный риск, состязание не на жизнь, а на смерть в умении воевать, в хитрости и сноровке, гибель товарищей…

«Может, обойдется? – мелькнула мысль. – Хватит и того, что вынесли». Но Бегичев тут же отбросил ее.

– Ладно, младшой! – Свят, верно уловивший его настроение, хлопнул Бегичева по спине. – Бог не выдаст, свинья не съест. Не будем раньше времени Лазаря петь.

Возле вагона появился Махоткин. Лихо козырнув, доложил, что завтрак готов; спросил, можно ли раздавать пищу. Пробу фельдшер Якименко уже сняла.

– Валяй, – махнул рукой Свят. – Нам с младшим лейтенантом тоже не помешает заправиться.

– Гречневая каша с рыбой подойдет? – спросил Махоткин.

– Ну и меню! – рассмеялся Свят. – Я бы предпочел мясо. Как, младшой, не возражаешь?

– Не люблю сразу после сна завтракать.

– Это ты напрасно. Солдат должен уметь в любой момент принимать харч. Верно, старшина?

– Так точно, товарищ капитан! – ответил Махоткин. – Как говорится, был бы только повар парень свой.

– Верно мыслишь, Трофим Иваныч, – в отличие от Бегичева Свят заметно повеселел. – Иди корми солдат. А мы пройдемся, аппетит нагуляем да на людей поглядим. Может, нашему холостяку удастся невесту присмотреть.

Махоткин хохотнул и убежал.

– Не состоится сватовство. Женских платочков не видно, – мрачно возразил Бегичев. – Народу много, да все наш брат солдат.

– Действительно, зеленого цвета густо, все каски и пилотки маячат. Немудрено: три эшелона разом пришли.

– Не три, а четыре, – поправил Бегичев. – На запасном пути платформ двадцать с танками.

Размахивая руками, к ним торопливо, почти бегом шел вдоль вагонов Калинник.

– Спешит, – усмехнувшись, заметил Свят и многозначительно вздернул брови. – Ты заметил, младшой, политрук-то в наш вагон зачастил.

– Думаете, из-за Лидочки?

– И думать нечего.

– Зачем напраслину на человека возводить?! – воскликнул Бегичев.

– Не наблюдателен ты, брат, а еще разведчик. Но я против замполита ничего не имею. Парень скромный, рук не распускает…

Калинник выглядел озабоченным. Вид его настолько разнился с привычной манерой поведения, что Свят оборвал себя на полуслове.

– Говори, – потребовал он.

– Получена директива Военного совета.

– Дальше.

– Предложено разъяснить солдатам военно-политическую обстановку на Востоке и задачи войск…

– Виктор Макарович, не тяните. Что разъяснить? – взмолился Бегичев.

– Советское правительство денонсировало договор о нейтралитете с Японией. Надеюсь, понятно?

– Куда ясней, – тихо, как бы про себя, сказал Свят. – Значит, все-таки война. – Он боднул головой невидимого противника и повторил: – Война!..

Глава III. Раскатились пути-дорожки

Десантные баржи ткнулись в песок и резко остановились. С бортов посыпались в воду солдаты. Не удержавшись, падали, сбитые волной, роняли оружие, неуклюже поднимались и, смеясь, перекликаясь, устремлялись к берегу, нелепо вскидывая ноги.

Свят наблюдал за высадкой отряда. Зрелище это ничего, кроме раздражения, у капитана не вызывало. Даже люди его батальона, фронтовики, знавшие, почем фунт солдатского лиха, и те действовали далеко не лучшим образом, а о новичках и говорить не приходилось.

«Не бойцы, а мокрые курицы, – с досадой думал Свят. – Ну какая из них морская пехота?.. Многие большой воды в глаза не видели. Смех и горе!»

Он стоял на зыбкой палубе старой посудины с изъеденными ржавчиной бортами, будто в насмешку названной флагманским судном. Остальные, изрядно потрепанные, с допотопными двигателями баржи без вооружения даже при большой фантазии вряд ли можно было назвать боевыми кораблями. А именно так они объявлялись в приказе, придававшем отряду плавсредства для обучения и подготовки к предстоящей операции.

Не таким представлял Свят десантный отряд, громко именовавшийся 15-м особым отдельным. Когда в штабе армии ему предложили возглавить специально создаваемое подразделение десантников, он подумал, что ослышался.

– Как? – переспросил. – Мне?..

Мелькнула шальная мысль: не знают, что медики когда-то запретили ему прыгать. Но радость оказалась преждевременной.

– Морскими, – уточнил кадровик.

– Какое же я имею отношение к морю? – спросил Свят.

– К морю, может, и никакого, – услышал в ответ. – Но вы десантник. Два с лишним года провоевали в частях ВДВ на различных командных должностях.

– Это не одно и то же, – упавшим голосом возразил он.

Перспектива попасть в морскую пехоту была не очень-то по душе. Свят попытался объяснить свою позицию: с тактикой морского десантирования знаком слабо; чтобы изучить специфику, нужно время, а на подготовку к операции отводится минимальный срок.

– С вашим-то боевым опытом да не справиться? – укоризненно покачал головой кадровик. – Не пойму, чего вы опасаетесь. Матушка-пехота остается пехотой, как бы ее ни доставляли к месту боя: по воздуху, земле или воде.

– Так-то оно так, – вынужденно согласился Свят, – но лучше бы…

– Я по личному делу составил о вас, товарищ капитан, иное мнение! – Офицер сделал выразительную паузу. – Впрочем, если вы категорически возражаете…

Это было сказано таким тоном, что отказаться Свят уже не мог.

– Когда и где принимать отряд? – спросил он отрывисто.

– Вот это другой разговор! – обрадовался кадровик. – Но понимаете… Тут такое дело, Иван Федорович, отряда пока еще нет.

– Не понял…

– Приказ подписан. Ядро составит ваш батальон. Недостающее количество людей, не беспокойтесь, мы вам дадим…

Ничего себе задачка – начинать с нуля. Свят хорошо знал, как трудно формировать новую часть, когда нет ни кола, ни гвоздя.

– Зато вашему отряду предстоит выполнить задачу особой важности, – попытался подсластить пилюлю кадровик. – Всем необходимым мы вас обеспечим!..

«Как же, обеспечили – старыми калошами да необстрелянными первогодками, – с горечью думал Свят, продолжая наблюдать за высадкой десанта. – Даже пулеметов, положенных по штату, еще нет. А надувные лодки? Обещали доставить на той неделе… Ох и доберусь же я до интендантов! Отряд спецназначения, а снабжают его как обозную команду!»

Солдаты выскочили на берег и теперь бежали по песчаному косогору, полого поднимавшемуся к лагерю десантников. Махоткин, ставший старшиной отряда, предлагал поставить палатки подальше, километрах в двух от залива, под защиту сопки. Там, бесспорно, было бы удобнее. Рядом ручей – чистая питьевая вода, да и затишек, ветры не так свирепствуют. На что другое, а на их отсутствие здесь пожаловаться нельзя. Но Свят решил иначе. Он приказал разбить лагерь неподалеку от моря. Оно тут неласковое – холодное и бурливое. Пусть солдаты привыкают…

Над дюнами взметнулось «ура». Ударили короткие автоматные очереди. Свят вынул часы из нагрудного кармана: все шло по плану, только гораздо медленнее, чем намечалось.

«Атака опорного пункта началась с опозданием на сорок минут», – отметил про себя капитан. Он взял автомат, еще раз оглядел хорошо просматривающийся с катера берег и легко перемахнул через борт. Вода доходила до пояса и была ледяной – это в июле-то!

За линией палаток Свят догнал солдат. Заметив отставшего командира взвода, он издали погрозил ему. Лейтенант прибавил ходу, зная, что сегодня на разборе ему крепко достанется. При солдатах командир никогда не позволял себе ругать офицеров, зато потом…

– Подтянись! – крикнул он.

Бойцы, увидев в цепи кряжистую фигуру Свята, увеличили темп. Его не то чтобы побаивались – больше уважали. Солдаты, особенно те, кто прошел с ним по фронтовым дорогам, знали: командир никому, себе в том числе, поблажки не даст.

Громче, стройнее зазвучало «ура». Снова ударили пулеметные очереди. Полетели гранаты, захлопали взрывпакеты. Солдаты ворвались в траншеи «противника», сокрушая стоявшие там макеты и чучела, неудержимо покатились вперед. Теперь их трудно было остановить. Азарт боя захватил людей, и Свят почувствовал удовлетворение. Он давно познал на практике справедливость простой, но великой воинской мудрости: чем больше пота в учении, тем меньше крови в бою. И поэтому, любя солдат, жалея их, гонял на занятиях до изнеможения. Приказ о создании отряда отдан дальневосточной Ставкой, значит, дело предстоит нешуточное и готовиться к нему надо серьезно.

Свят выскочил из окопа и, оглядевшись, понял: пора передохнуть. Занимались уже более трех часов. Бойцы устали, бежали не так резво; лица раскраснелись, гимнастерки взмокли. Приближался полдень, и становилось душно, как в парной.

«Еще один местный контраст: солнце горячее, а море холодное, – отметил Свят. – И вообще, сплошные противоречия: рядом с роскошными мачтовыми соснами растут карликовые березки, а каменистые сопки, где без взрывчатки нельзя вырыть окоп даже для стрельбы лежа, перемежаются с болотами, в которых тонут лошади с повозками».

– Перекур! – громко скомандовал Свят, смахивая пот со лба.

– С дремотой, – подал реплику остановившийся неподалеку Однокозов. Он знал, что сейчас капитан позволит любые вольные разговоры: люди должны размагнититься после напряжения.

– Тебя, Клим Михалыч, медом не корми, но пуховик под бок вынь да положь, – усмехнулся Свят, опускаясь на песок.

– Минуток шестьсот отпустим, братцы, – послышался чей-то голос.

Кругом дружно засмеялись.

– Что скалите зубы? – возмутился Однокозов. – Как будто нет среди вас любителей всхрапнуть! А ну, подыми руку, только без дураков, кто хоть раз не засыпал на дневальстве?.. То-то же, – удовлетворенно констатировал он, – нету таких!

– Почему ж нет? – вмешался Махоткин. – Мне не доводилось спать на посту. – Старшина оглядел притихших бойцов. – И делать этого никому не рекомендую. Застукаю – пеняйте на себя!

– Эх ты, – пробурчал Однокозов, – спортил песню. Я же шутковал…

– Такими вещами не шутят, сержант! – отрезал Махоткин.

Свят покосился на старшину. Формально тот, безусловно, прав, но чувство юмора ему порой изменяло. Капитан давно заметил: Махоткин все делает от противного. Когда хочется поболтать – молчит; если всем весело – хмурится; всегда суров и за предельной требовательностью скрывает свой, в сущности, весьма покладистый характер. Однажды старшина обронил: «Красота – женского рода, мужику она не пристала!» И тут до капитана дошло, что привлекательную внешность Махоткин считает чуть ли не главным своим недостатком. Видно, еще в школе его поддразнивали, обзывали девчонкой. Отсюда и ответная реакция – воспитывать в себе исключительно мужские качества.

Подошел мичман, командир одной из десантных барж. На тощей фигуре моряка китель сидел неуклюже.

«Под шестьдесят ему, не меньше, – с острой жалостью подумал Свят. – Очевидно, еще в германскую плавал на своей посудине…»

Мичман нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Такое дело, товарищ капитан… С пропажей связано…

– Не понял. Прошу объяснить, – насторожился Свят.

– Кто-то взял… – Моряк беспокойно оглянулся. На него с любопытством смотрели бойцы. – Может, в сторонку отойдем, товарищ капитан?..

– Зачем же? Тут все свои. Если что пропало, сообща разберемся.

– Зря я, наверное, затеял…

Свят покрутил головой.

– Экий вы нерешительный!

– Да пропажа-то невелика. Просто у нашего брата моряка так не принято. Нельзя у своих-то…

– Говорите толком! – рассердился Свят.

– В кубрике буханка хлеба лежала на столе. Утром еще была, а теперь испарилась.

– Та-ак, – протянул Свят и окинул присмиревших бойцов взглядом. – Ну?!

В воздухе повисла гнетущая тишина. Свят поднялся.

– Что ж, так и будем играть в молчанку? – ядовито спросил он.

Сзади подошел Калинник. На занятиях он по приказанию Свята возглавлял группу прикрытия и двигался с пулеметчиками.

«Придется вмешаться, – подумал он, – даже если вызову недовольство командира».

Свят в самом начале, при назначении Калинника замполитом, предупредил:

– Договоримся сразу, политрук. Занимайся разными там боевыми листками, самодеятельностью, душеспасительными беседами, а в мои дела не встревай!

– А помогать можно? – сдерживая улыбку, спросил Калинник.

– Не темни. Что значит – помогать?

– К примеру, идут двое по болоту. Один поскользнулся и в зыбун попал. Должен другой тонущему руку протянуть, а?

– Хитер, – ухмыльнулся Свят. – Небось учителем был?

– Собирался. Что, заметно?

– А ты мне нравишься, – развеселился капитан. – Авось сработаемся. Но помни, я предупредил…

Свят умел расположить к себе людей, пользовался у них авторитетом. Смущало другое: он привык командовать единолично, не терпел возражений, подсказок и, по всему видно было, не намеревался менять стиль.

«Все правильно, – согласился с Калинником начальник политотдела, когда тот изложил свои сомнения, – но то, что вы заметили и абсолютно точно оценили достоинства и недостатки капитана Свята, лишний раз подтверждает правильность нашего выбора».

Калинник дал согласие. Была, правда, еще одна причина, привлекавшая его в отряд, но о ней он предпочитал не распространяться.

– Так какой же… это сделал? – повторил Свят.

– Признание смягчает наказание, – весело добавил Калинник, чтобы хоть немного разрядить обстановку.

– Не вмешивайся, политрук! – бросил Свят сердито и снова раздельно повторил: – Так кто же?.. Добром прошу! Все равно дознаюсь.

– Не представляю, – заметил Калинник, – чтобы среди наших людей оказался злоумышленник. Думаю, взявший хлеб не отдавал отчета в своих действиях.

Свят метнул в него неприязненный взгляд, но Калинник продолжал:

– Разве можно обдуманно нанести вред товарищам?

Замполит покосился на Калабашкина. Тот не сводил с него взгляда, согласно кивая головой.

– Верно, Калабашкин? – неожиданно спросил Калинник.

Солдат заерзал и, сглотнув, послушно согласился:

– Ясное дело, не нарочно. Меня укачивает, ежели я, к примеру, недоел. Голод не тетка…

Последние слова потонули в хохоте. Какое-то время Свят сдерживался, хмурил брови, потом не выдержал и тоже рассмеялся.

– Что же ты добавки не попросил? – удивился Махоткин, единственный среди всех сохранивший серьезность.

– Так ты ж меня многократно попрекал, – с обидой отозвался Калабашкин. – Велел к кухне на пушечный выстрел не приближаться. Жадюга!..

Хохот усилился.

– Это я для острастки, Никита, – сказал Махоткин.

– Ну вот что, старшина, – посерьезнел Свят, – буханку хлеба мичману вернуть за счет… – Он запнулся, глядя на понурившегося Калабашкина. – А, черт!.. За общий счет… А Калабашкина почаще назначай в наряд на кухню и проследи, чтоб сыт был. Я с него теперь за двоих спрошу.

Со стороны лагеря с чемоданчиком в руке подошел офицер. Был он выше среднего роста, поджар и строен. Короткие прямые брови сужали и без того худощавое лицо, бледное, без признака загара.

– Инженер-капитан Толоконников, – доложил он Святу, сразу угадав в нем командира. – Назначен к вам заместителем. Представляюсь по случаю прибытия.

– Слыхал. Из штаба звонили, – отозвался Свят не очень любезно. – Знакомьтесь, наш политрук.

– Замполит, очевидно? – уточнил Толоконников.

– Это я и имел в виду, – буркнул Свят.

Калинник с удовольствием пожал Толоконникову руку. Новый зампотех понравился с первого взгляда. Держался он просто, но с достоинством, видно, знал себе цену.

«Инженер, – подумал Калинник. – Вот каких людей к нам начали направлять. Следовательно, уже не на словах, а на деле придают отряду особое значение».

– А что здесь, собственно, происходит? – поинтересовался Толоконников, оглядывая солдат, сидевших и стоявших в самых живописных позах. – По какому поводу коллективное веселье?

Свят сдвинул брови:

– Ничего особенного… Беседуем.

Незаметно подкрался вечер, подсинил сопки, расположился между деревьями, затопив темнотой тайгу, вплотную подступавшую к лагерю. Палатки едва различались серыми пятнами, а море угадывалось лишь по глухому шуму прибоя, доносившемуся с залива. Разожгли костры. Свят не возражал: маскировки пока не требовалось.

На смену удушливой жаре пришла ночная прохлада. Только что закончился ужин, и измотанные за день солдаты сгрудились у огня.

– Товарищ капитан, спели бы, – попросил Махоткин Толоконникова.

Все уже успели узнать, что новый заместитель обладает приятным голосом. В день его прибытия Махоткин, страстно любивший музыку, увидев у офицера гитару, спросил:

«Не сыграете ли для ребят, товарищ инженер-капитан?»

«Охотно», – согласился Толоконников, чем сразу покорил старшину.

Репертуар у него был разнообразный, но предпочитал Толоконников песни военных лет, вызывавшие особенно бурное одобрение слушателей.

В разгар импровизированного концерта подошел Свят, постоял несколько минут. Затем не то одобрительно, не то иронически заметил:

– Вот тебе, политрук, помощник по части солдатского досуга, – помолчал и добавил: – А ничего, артист!.. Кабы чему другому был еще обучен… Ну, ну, веселите бойцов!

С тех пор Толоконников часто по вечерам брал гитару, и ее переборы долго звучали на опушке леса, где Свят отвел место для «политико-развлекательной» работы. Здесь разбросали несколько бревен и сделали стол на козлах.

…Кто-то сбегал в палатку, принес гитару. Толоконников, наклонив голову и прислушиваясь, взял несколько аккордов, потом начал подтягивать струны. Делал он это неторопливо, священнодействуя. Все терпеливо ждали.

– Что споем?

– Если можно, мою любимую, – попросил Махоткин.

Толоконников снисходительно улыбнулся. Старшина сразу не пришелся ему по вкусу. Он чем-то походил на Свята, во всем подражал тому, а с командиром у Толоконникова установились странные отношения, в которых он пока сам до конца не разобрался. К настоящему делу Свят его еще не привлекал. «Знакомьтесь, – сказал, – осматривайтесь, входите в курс, а там посмотрим…» Единственное, что примиряло с Махоткиным, так это его щеголеватость. Аккуратность и подтянутость, считал инженер-капитан, должны быть в крови.

Настроив гитару, Толоконников тронул струны. У него был негромкий баритон, и пел он с удовольствием. По сонному лесу, не будя его, а лишь баюкая, поплыла знакомая мелодия: «С берез, неслышен, невесом, слетает желтый лист…»

Махоткин пристроился прямо на земле. Он смотрел на гитариста влюбленными глазами и пытался подпевать. Зная слова решительно всех песен, старшина воспроизводил их на один мотив – средний между «Конармейской» и «Муркой» – и всегда в маршевом ритме. Подсмеиваясь над собой, Махоткин говорил: «Я раньше только для дров пел…» До войны Трофим работал в леспромхозе на Урале и гонял плоты по быстрым порожистым горным речкам. Перед всеми, кто умел петь, он преклонялся, испытывая к обладателю голоса особое почтение.

К костру тихо подошла Лида Якименко. Усталым движением стянула пилотку с головы. Толоконников вскочил.

– Садитесь, Лидочка! – галантно предложил он и тут же осекся: обращение прозвучало слишком интимно. – Виноват, товарищ лейтенант медицинской службы! – торопливо, но не без иронии поправился он.

– Ой, что вы, товарищ капитан, – смутилась Лида, – я постою.

– Нет уж! – воскликнул Толоконников. – За кого вы нас принимаете? Дама, единственная в мужском обществе, не может стоять, когда остальные расположились с неслыханным комфортом…

– Вы – мои боевые товарищи, а не кавалеры. Разве не так?

– Да, конечно, – согласился Толоконников. Едва уловимая насмешливая нотка, прозвучавшая в ее голосе, не понравилась. Но он предпочел этого не заметить. – Просто все хотят, чтоб вам было удобно. Согласитесь принять дружеский знак внимания.

– В таком случае не могу отказаться. Вежливость – доблесть мужчин, – ответила Лида.

«Язва она, видимо, порядочная», – отметил про себя Толоконников. Худенькая Лида была не в его вкусе. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Толоконников не считал себя донжуаном. В таком поведении он видел офицерскую доблесть, переданную, как ему казалось, по наследству из военного прошлого, когда лихие гусары не считали зазорным покорять налево и направо женские сердца. И с каждой очередной победой он как бы заново самоутверждался.

Инженер-капитан был холостяком. Тридцать, считал он, еще не тот возраст, когда непременно обзаводятся семьей. Вокруг так много красивых женщин… Например, Юлия Лозинская, переводчица, недавно прибывшая к ним в штаб. Ее женственность, подчеркнутая военной формой, уверенная манера держаться привлекали внимание мужчин. Не избежал этой участи и Толоконников. Жаль, времени оказалось мало. Сообщение об отъезде пришло внезапно, и он решил форсировать события. Но Юлия мягко отвела его руки и с улыбкой сказала: «Такие темпы хороши лишь при наступлении на врага, Эдуард!» Впрочем, особой суровости в ее голосе, как показалось, не было. И Толоконников уехал с уверенностью, что сумел произвести впечатление. К тому же было приятно – Юлия придумала ему новое имя.

Отец, слывший большим чудаком, окрестил его при рождении дурацким именем Эрг[1]. В школе о папочке ходили легенды. Толоконников-старший, бескорыстно преданный одной страсти – математике, возведенной в смысл жизни, чаще всего вызывал у окружающих ироническую улыбку. В классе его прозвали Делителем, и маленький Эрг дорого дал бы за то, чтобы иметь другого родителя или хотя бы учиться в соседней школе.

Когда речь заходила о любимом предмете, отец мог спорить часами. «Цифра, – назидательным тоном произносил он, тряся бородкой, – величайшее изобретение человечества. Группой цифр и знаков можно обозначить решительно все на свете!»

Позже, повзрослев, Толоконников часто пользовался отцовскими мыслями, выдавая их за свои. А математику и физику ему пришлось зубрить основательно, потому что отец, рассеянный и добрый, тут пощады не знал. «Изволь учить уроки назубок, – стучал он по столу костяшками пальцев, – и сверх того тоже, проверю!»

Ничего, кроме неприязни, сын в школе к точным наукам, а заодно и к папочке не испытывал. Хотел одного: поскорее вырваться из-под родительской опеки, весьма стеснявшей юношескую самостоятельность. Зато потом, в институте, учиться было легко, да и на заводе с любыми расчетами справлялся шутя: сказалась отцовская требовательность.

– Сыграйте еще что-нибудь, товарищ капитан, – попросила Лида.

«Не капитан, а инженер-капитан», – захотелось поправить фельдшера. Не столь часто встречаются офицеры в его звании. На это дает право соответствующее образование. Однако Толоконников промолчал. Не следует лишний раз подчеркивать превосходство над командиром…

– Мы все просим! – присоединился к Лиде Махоткин, готовый слушать пение до бесконечности.

– Ну пожалуйста! – воскликнула Лида.

В ее голосе не было теперь и тени иронии. Толоконников почувствовал удовлетворение.

– Что же вам исполнить? – спросил он, беря несколько аккордов. – Принимаю заявки.

– Заявок не будет. Подъем! – раздался голос Свята.

– Но почему, товарищ капитан? – взмолилась Лида. – Разве вам не хочется послушать вместе с нами?

– В следующий раз с удовольствием, – ответил Свят. – А сейчас самодеятельность заканчивается. Начинаем ночную тренировку.

– Хоть бы день пропустить, – проворчал кто-то недовольно.

Свят поискал взглядом ворчуна и, не найдя, жестко отрезал:

– Нельзя! – помолчал и, чувствуя, что объяснение все-таки дать нужно, в полной тишине добавил: – Кто знает, сколько еще времени нам отпустят на подготовку. На учете каждый день. Командуйте, Махоткин!

Старшина вскочил.

– Выходи строиться!

Поляна у костра мгновенно опустела. Лишь Толоконников, прижимая к груди гитару, остался сидеть на бревне. Им овладело оцепенение. Так не хотелось подниматься, куда-то бежать, что-то делать.

Понял ли Свят состояние заместителя, только не прикрикнул, как тот ожидал, а мягко сказал:

– Нам тоже пора, Эрг Николаевич.

Толоконников медленно встал. Вспыхнувшая было досада погасла. Стало все безразлично. «Уж лучше бы накричал», – подумал он и, тяжело ступая, зашагал вслед за Святом.

Земля обозначилась на горизонте серой дымчатой полоской, и чем ближе корабль подходил к берегу, тем яснее прорисовывались ее очертания. Сперва из моря вынырнули три остроконечные скалы. Они стояли у входа в бухту и походили друг на друга как близнецы. «Символ Сахалина – Три брата», – сказал кто-то на палубе тоном знатока.

Показались отлогие сопки, круто скатывающиеся к воде; открылась широкая дуга залива и, наконец, сам порт: редкие стрелы башенных кранов, приземистые складские помещения, кучи угля, песка, бочек…

Город лежал в распадке. Сопки здесь расступались. Плоскую низинку, медленно спускающуюся к морю, густо усеяли маленькие, жмущиеся один к другому одноэтажные домишки. Заборы, наиболее характерная черта пейзажа, стояли между домами и сараями, а то и просто огораживали пустыри, предназначенные, должно быть, под застройку или огороды. Вдоль заборов, будто направляемые ими, тянулись кривые улочки.

Выглядел город мрачно. Строения за редким исключением были рублеными. Бревна, потемневшие от времени и избыточной влажности, слились по цвету с землей, такой же серо-бурой и неприветливой. После недавно прошедших дождей дороги представляли месиво грязи, развороченное проехавшими повозками.

– Вот и прибыли, – сказала Юля. – Александровск-Сахалинский. На деревню больше смахивает, чем на город.

Она стояла рядом с Бегичевым у борта корабля и с любопытством рассматривала берег.

– Это вам не столица, – заметил Бегичев, знавший уже, что спутница его москвичка. – А насчет прибытия говорить рановато. Нам еще до штаба дивизии добираться. КП его где-то у самой границы расположен. Туда, как вы, наверно, догадываетесь, метро пока не проложили.

Он покосился на Юлю. Хороша собой… Правильный овал лица, на подбородке ямочка, ярко очерченные губы, нежная кожа лица с естественным румянцем… Было чем залюбоваться. Даже руки ее с длинными музыкальными пальцами, лениво лежащие на поручне, казались безупречными.

Бегичев побаивался красивых женщин и всячески их избегал. Он думал: все они высокомерны и не очень умны. Нельзя же быть совершенным одновременно и внешне и внутренне. Такие особы, как Бегичев себе представлял, эгоистичны, заняты исключительно собой, полагая, что окружающие обязаны преклоняться перед ними. Вот почему, когда молодому офицеру в штабе армии предложили взять в попутчики младшего лейтенанта Лозинскую, он согласился с большой неохотой. Она направлялась из резерва в ту же дивизию, что и Бегичев, переводчицей: познакомились они в приемной, ожидая вызова к начальству.

Девушка сидела рядом, непринужденно откинувшись на спинку стула, и покачивала блестящим, словно лакированным, носком сапожка. Гимнастерка плотно облегала фигуру, короткая, до колен, юбка открывала стройные ноги. Никогда прежде Бегичев не испытывал такого повышенного интереса к женщине. И испугался. Только этого не хватало! Нет, решил про себя, от подобной красоты надо держаться подальше.

Начальник штаба вызвал в кабинет обоих. Он торопился, быстро проинструктировал офицеров и в заключение сказал:

– Место назначения у вас одно, товарищ разведчик. Возьмите на себя труд сопроводить младшего лейтенанта Лозинскую.

– Но я же с бойцами, – возразил Бегичев.

– Ах да, – поморщился полковник, – настояли-таки, чтобы взять их с собой? Не понимаю, зачем лишние хлопоты? Мало, что ли, там солдат!

– Это же умелые, знающие разведчики! – воскликнул Бегичев.

– Нам на Сахалине больше всего нужны командиры-разведчики! – отрезал начальник штаба.

– Их всего трое, товарищ полковник, – взмолился Бегичев. – Один к тому же радист высокого класса. А таких, я слышал, в здешних частях не густо.

Начальник штаба усмехнулся:

– Вижу, вы за них горой.

– А как же! Воевали вместе!

Полковник встал, давая понять, что разговор окончен.

– Я полагаю, – сказал он, – разведчики, тем более фронтовики, в состоянии сопроводить переводчика к месту службы. И мне, и ей будет спокойнее…

Бегичев поспешно согласился. Он был готов на все, лишь бы ребята остались с ним. И так пришлось изрядно побегать, доказывая в разведотделе и в кадрах, что без своих бойцов обойтись он не сможет. Из всего взвода удалось отстоять Перепечу, Ладова и Шибая.

Загремела якорная цепь. За кормой раздался всплеск. Машины отработали слегка назад, и корабль остановился.

– С благополучным прибытием, командир! – прогудел Ладов, вразвалочку подходя к Бегичеву.

Федор довольно поглаживал рыжие усы. В последние дни счастливая улыбка не сходила с его лица. Ладов был прирожденным моряком. Как-то в порыве откровения он признался Бегичеву, что спит и видит себя на зыбкой палубе корабля. «Соленого ветра хлебнуть бы, командир, – с тоской говорил он. – Что может быть лучше доброго штормяги баллов на семь-восемь…» Морское путешествие его, как видно, взбодрило, он почувствовал себя в родной стихии…

Мальчишкой Ладов начал ходить в море с отцом на лов рыбы. Потом стал юнгой на лесовозе. Перепробовал все матросские профессии: был рулевым, сигнальщиком, трюмным машинистом. Война застала его боцманом крупного сухогруза. 22 июня они находились в Сингапуре, куда зашли за партией товара, возвращаясь из рейса в Индию. Вскоре Ладов надел военно-морскую форму и не снимал ее до злополучного ранения, заставившего покинуть флот. «Но я все равно вернусь на море, – повторял он убежденно. – Вот кончится война, приеду в Дальневосточное пароходство и скажу: Федор Васильевич Ладов согласен на любую баржу…»

– Проверь оружие, имущество, – приказал Бегичев сержанту. – Я за Шибая беспокоюсь: ворон ловит.

– Сделано, командир! Лично проконтролировал.

Подошли Шибай и Перепеча, обвешанные рюкзаками и автоматами. Вещмешок Перепечи вздулся на спине горбом.

– Опять сидор набил? – спросил Ладов.

– Все, что положено, имеется, а если и запасец какой, так то артели прибыток, – солидно ответил Перепеча, открывая в улыбке желтые от табака зубы.

Ефрейтор – заядлый курильщик – смолил одну самокрутку за другой. Табачного довольствия ему постоянно не хватало, и он стрелял махру у других или выменивал на сахар и хлеб, предпочитая потуже затягивать ремень, только бы не оставаться без курева. У Шибая он забирал табачный паек просто так, приговаривая: «Тебе без надобности. Спасибо еще скажи, что баловать не позволяю». Шибай не возражал. Он почтительно относился к Перепече, который был более чем вдвое старше его.

– Хватит балаболить, – остановил Ладов. – Тебе ж хуже – тяжесть такую переть.

– Своя ноша плеча не тянет, – отозвался ефрейтор. – С ней и шагать веселее, и на душе легче.

К кораблю подошел баркас. К бортовому трапу устремились люди. Первым спустился Ладов.

– Давай младшего лейтенанта, командир! – крикнул он.

Бегичев поглядел на переводчицу. Как ее давать-то?

– Я сама, – храбро сказала Юля и решительно ступила на качающийся трап. Тут же поскользнулась и, не подхвати ее Бегичев, наверняка очутилась бы в воде.

– Крепче держи, командир! – прикрикнул снизу Ладов. – С морем шутки плохи!

Ощущая неловкость, Бегичев обнял девушку за талию и, осторожно придерживая, стал спускаться вместе с ней. У конца трапа Юля снова оступилась, и Бегичев схватил ее, крепко прижав к себе. Совсем близко увидел огромные испуганные глаза. Черные блестящие волосы, выбившиеся из-под пилотки, закрыли обращенную к нему сторону лица, и он машинально отодвинул их свободной рукой.

Ладов подхватил Юлю могучими лапищами и бережно усадил на скамью баркаса.

– Никогда не спускалась по трапу с такими приключениями, – смущенно рассмеялась Юля.

– Ничего, товарищ младший лейтенант, порядок флотский не каждому мужику сразу дается, – подбодрил ее Ладов. – Давай, командир, пришвартовывайся рядышком.

Бегичев отказался от представившейся возможности и, усевшись подальше от Юли, отвернулся, скрыв прихлынувшую к лицу краску. Стало вдруг нестерпимо жалко, что момент близости оказался таким коротким, но признаться в этом он не решился бы даже самому себе.

Баркас, до отказа набитый солдатами, тяжело отвалил от корабля и, развернувшись по широкой дуге, двинулся к берегу. Юля, зажатая между Шибаем и незнакомым бойцом-артиллеристом, пожилым, заросшим черной щетиной дядей, казалась совсем маленькой и хрупкой. С детства ее считали в доме болезненной, и потому мать, тихая, рано постаревшая женщина, пичкала единственного ребенка витаминами. Большие пакеты с едой, которые заботливая мама запихивала дочке в портфель, стесняли Юлю. Чего в них только не было: и бутерброды с котлетами, остро пахнущими чесноком, и куски пирога с жирным кремом, и яблоки, предусмотрительно нарезанные дольками… Мама была настойчива. Она так любила свою девочку. А Юля в школе не знала, как избавиться от обременительного свертка.

В девятом классе она подняла бунт. «Хватит! – сказала. – Нечего меня откармливать, как рождественскую гусыню. Ешьте сами свои витамины!» Причина, вызвавшая взрыв, была довольно веская. Ходил он в очках и был, пожалуй, самым невзрачным. Трудно сказать, почему Юля выбрала именно его. Мальчишки даже из десятого класса не раз предлагали дружбу. Писали записочки, подстерегали в темных переулках, чтобы проводить домой. Славик не делал ни того ни другого. Он смотрел на нее издали, и глаза, спрятанные за толстыми круглыми линзами в роговой оправе, были тревожными и печальными. Славик был одинок. Никто не обращал на него внимания. И Юля назло всем подошла к пареньку первая и сказала: «Давай дружить!»

Они стали часто бывать вместе, бродили по московским бульварам, пристрастились к музеям – днем в них было пустынно. Оба жили на Патриарших прудах, знали там каждый дом, каждый камень на мостовой…

Вскоре их дружба была замечена. Весь класс сразу же ополчился против них. Особенно задело это мальчишек, посчитавших, что она выбрала самого, по общему мнению, никудышного. Юле стали грубить, задирать по любому пустяку. А Славика решили проучить…

На парня налетели трое. Он отчаянно сопротивлялся, невпопад махал кулаками. Нос был расквашен, под глазом багровел синяк. Однако парень пощады не просил… Ох, до чего ж ей стало жаль Славку, даже сердце зашлось! Юля взбеленилась так, что драчунам не поздоровилось. Они позорно бежали с поцарапанными лицами… А Юля почувствовала себя очень сильной. Это было какое-то новое, незнакомое ей чувство, сродни материнскому…

Баркас, зарываясь в воду тупым носом, двигался медленно. От него разбегались горбыли волн; дробясь, уходили вдаль, постепенно затухая. Возле судна и позади, где пенилась вода, взбитая винтом, буруны были снежно-белыми, чуть дальше напитывались голубизной и вдалеке блекли, отражая в зеркале бухты низко плывущие облака. В игре удивительных красок море выглядело на редкость величественным.

Обернувшись, Юля отыскала глазами Бегичева. Он сидел на носу на бухте каната, зажав в руке фуражку. Ветер растрепал светло-русые волосы.

Младший лейтенант достал коробку с табаком и, набив трубку, неторопливо, сосредоточенно принялся ее раскуривать. Высокий, почти квадратный лоб его хмурился… Трубка была забавная, похожа на вопросительный знак. Вчера он курил другую.

«Мальчишка! Сколько ему лет? – подумала Юля, незаметно наблюдая за Бегичевым. – Старается изо всех сил выглядеть солидным. Думает, что с трубкой производит впечатление бывалого мужчины».

Шибай по секрету рассказал, что у командира курительная коллекция занимает половину чемодана. Интересно бы взглянуть…

Бегичеву удалось наконец раскочегарить трубку, и он затянулся. Удлиненное лицо расплылось в улыбке, а губы причмокнули от удовольствия так забавно, что Юля тихо рассмеялась. Вспомнился Толоконников, служивший в инженерном отделе штаба. Юный младший лейтенант чем-то отдаленно напоминал Славика. Внешне Толоконников был, правда, симпатичнее. Он любил петь лирические песни, а по желанию слушателей – и разухабистые частушки. Только озорство его выглядело, пожалуй, нарочитым. А может, ей так казалось? Она стала слишком придирчивой к людям и прежде всего замечает их недостатки. Вообще-то Эдуард ей нравился: неглуп, хорошо воспитан. Впрочем, с Бегичевым, если удается его разговорить, тоже не соскучишься.

Баркас подошел к причальной стенке. Заскрипели прижатые бортом старые автомобильные покрышки. Грохнули перекинутые на берег деревянные сходни. Шибай подал Юле руку.

На берегу их ждали Ладов и Бегичев. Неподалеку, прислонившись вещмешком к столбу, чтобы было полегче, стоял Перепеча.

– В какую сторону рулим, командир? – спросил Ладов.

– Прежде всего надо отыскать комендатуру. Там подскажут.

– И в продпункт наведаться, – подхватил Перепеча.

Ладов возмущенно покрутил головой:

– Вот неугомонный! Тебе б, Никанор, на камбузе службу править.

– А что? Я не супротив. Меня ж по новой зауважают, потому как путь к служивому человеку через харч лежит. Верно, сынок? – обратился Перепеча за поддержкой к Шибаю.

– Америку открыл, папаша, – отозвался Шибай. – Эту истину еще Суворов высказал, только более литературным языком.

– А я и не собираюсь ее, ту Америку, сызнова открывать, – огрызнулся Перепеча, игнорируя замечание по поводу своего архангельского диалекта. – Между нами, мужиками, говоря, извиняюсь, я б ее на данном этапе закрыл… к богу…

На улицах, если бы не деревянные тротуары, можно было утонуть в грязи. До комендатуры они добрались с трудом. Но тут ждало первое разочарование.

– Машин в вашу сторону сегодня не предвидится, – сказал дежурный. – Отправляйтесь в кэчевскую гостиницу, передохните, а завтра поглядим.

Однако в гостинице свободных мест не оказалось.

– Младшего лейтенанта могу еще пристроить, – кивнула администратор на Юлю. – В женском номере имеется свободная койка. Мужиков же в гостинице и так вдвое больше нормы поселилось.

Оставаться одной Юле не хотелось, и она отказалась наотрез.

– Дело ваше… Да вы на автобазу сходите, – посоветовала администратор. – От них иногда в ту сторону машины идут. Может, прихватят…

К автобазе, расположенной на самой окраине города, они пришли уже после обеда. И тут неожиданно улыбнулась удача. Диспетчер, молодой парень в гимнастерке без погон, с нашивками за ранение, весело сказал:

– Не горюйте, братцы. Есть оказия. Как раз сейчас полуторка отправляется в леспромхоз. Правда, в нее трубы загружены, но вы ж люди военные, ко всему привычные…

Несколько страничек из записок полковника Бегичева.

Май 1978 г.

Почему я взялся за перо?.. На этот вопрос не ответишь однозначно. Меня не преследует сочинительский зуд. Правда, в юности я пописывал очерки, рассказы и даже рифмовал…

Увы, судьба распорядилась иначе. Из армии не отпустили. Сказали: Родине нужны грамотные офицеры с боевым опытом, а получить разностороннее образование можно, будучи военным.

Некоторое время хандрил, считая себя несправедливо обойденным. Часто заглядывал в томик Гейне, повторяя строчки, очень импонировавшие тогдашнему моему настроению: «Хотел бы в единое слово я слить мою грусть и печаль и бросить то слово на ветер, чтоб ветер унес его вдаль…»

Люблю Гейне. Даже на фронте возил с собой его маленькую книжечку. Сперва читал стихи всем, кто хотел слушать, но после одного эпизода перестал, прятаться начал. Произошло это еще в запасном полку. Сержант увидел у меня томик стихов и возмущенно воскликнул: «Нашел кого пропагандировать! Он же немец!»

Можно было бы, конечно, возразить, что Гейне не немец. Тем не менее он великий немецкий поэт. Но я не стал это объяснять, только сказал: Гейне гуманист, поэзия его общечеловечна. Сержант со злостью оборвал: «Немцы для нас все фашисты!»

Его можно было понять. Сельский парень с пятиклассным образованием никогда прежде о Гейне не слышал. Зато хорошо помнил: гитлеровцы расстреляли всю его семью.

С тех пор я уже не афишировал пристрастие к великому поэту, а став офицером, и вовсе затаился.

Потом-то понял: зря. Свои убеждения и симпатии надо отстаивать, причем страстно. Людям свойственна любовь к прекрасному, к стихам в том числе. Когда кругом горе, такая любовь очищает, облагораживает, возвышает человека, заставляет острее чувствовать красоту мира, верить, что она существует. А раз так, за нее можно и нужно бороться.

Но я отвлекся…

Не знаю, когда у меня появилось желание поведать людям о том, что нами пережито. Возможно, оно возникло с самого начала. Еще на фронте вел записи, конечно нерегулярно: не хватало времени. Потом начал собирать письма однополчан. Еще не зная, зачем это понадобится, просил ребят сообщать подробности о тех или иных событиях.

Тогда мы часто переписывались. Война еще не отошла. Сопричастность пережитому делала нас близкими людьми, нуждающимися в поддержке и советах друг друга. Мы, как говорится, крепко держались за руки и любым способом старались сохранить мужское фронтовое братство. Позже это, к сожалению, ушло. Зарубцевались раны, стерлась острота впечатлений. У товарищей появились свои волнения и заботы. Каждый пошел своим путем.

Мы стали разобщеннее… Сейчас я особенно остро чувствую, как не хватает нам простых человеческих контактов. Коллективизм становится слишком абстрактным понятием… Лишь в армии многое остается по-прежнему: чувство локтя, взаимовыручка, тесные душевные отношения. Людей здесь роднит единство дела. Жизнь от этого становится более наполненной, целеустремленной. Четко соразмеряешь свою нужностъ общему делу, принадлежность к нему. Наверное, поэтому я остался в строю на долгие годы и так прикипел душой к армии, что не мыслил себя без нее. Когда же год назад пришла пора расставаться, стало страшно. Но ничего не поделаешь… На смену приходят новые поколения, к счастью уже не видавшие войны.

Почему же захотелось все-таки вернуться в прошлое? Чем продиктовано стремление рассказать о пережитом?

Все дальше уходят события тех дней. Тем острее начинаешь понимать их масштабность и значение не только для судеб отдельных людей, но и для истории страны. Детали, конечно, утрачиваются. Предано забвению наносное, мелочное, что неизменно сопутствует великим событиям. Зато память отчетливо хранит чувства, которые тогда владели нами. Их чертовски трудно передать словами.

Прежде всего это было удивление, ни с чем не сравнимое ощущение легкости и раскованности. Война позади. Победа!..

Опьяненные ею, ошалевшие от радости, мы покидали Германию и возвращались домой. Мы – это оставшиеся в живых, выдержавшие страшное испытание, которое только может выпасть на долю человека, – испытание войной. Довелось пережить такое, чего не увидишь даже в кошмарном бреду. Доблесть и жестокость, гнев и страдания, кровь и грязь… Все величие человеческого духа и всю низость падения врага.

Изменились ли мы?

Да, изменились. Те, кто выдержал, выстоял, выжил, стали много старше, мужественнее, чище. Таков великий парадокс войны. Гибнут люди – самое ценное достояние земли; гибнут творения их рук; ломаются души, что бывает еще ужаснее, чем разрушения и смерть. И в то же время идет гигантский процесс очищения…

Если идти в огонь – неизбежность, надо и из этого извлечь пользу. Истина проста, как горошина, но не сразу постигается. Когда риск и опасность максимальны, лучше всего воспитываются такие волевые качества, как стойкость, отвага, решительность. А ведь они нужны каждому, кто хочет стать человеком и гражданином!

Я помню себя того, из весны сорок пятого. По нынешним временам совсем пацаном еще был, а уже имел ранение, десять языков на счету, два ордена. Нам, разведчикам, было море по колено. Разумеется, я считал себя толковым воспитателем, умелым боевым командиром.

Сейчас, когда перевалило за пятьдесят, понимаю, насколько был наивен и, чего греха таить, самонадеян. Впрочем, это, возможно, и выручало, заставляло быть беспощадным к себе и к людям. А в той обстановке иначе было нельзя. Без строгости, без самой неуступчивой требовательности, когда человек не имеет права остаться жить, если не выполнил задание, немыслим успех в бою. Говорю не ради красного словца. Прожив в армии долгую жизнь, глубоко понял, насколько целесообразен железный воинский порядок, где властвует безраздельная сила приказа.

Человеку свойственно самовыражение, потребность предостеречь других от собственных ошибок и неудач. Убежден: тем, кто идет следом за нами, кому сейчас сорок, двадцать, пятнадцать, нужно знать, как жили и боролись их отцы и деды. Старая мудрость гласит: кто не помнит своего прошлого, обречен на то, чтобы пережить его вновь. Можно ли это допустить? Нет, нет и нет! Слишком неизмеримо дорогой ценой была оплачена наша победа…

Те материалы, что собрал за тридцать с лишним лет и продолжаю собирать сейчас, обязательно кому-нибудь пригодятся. Искренние, правдивые свидетельства современника помогут воссоздать картины далеких грозовых лет. И этот кто-то наверняка сумеет лучше меня рассказать, какими мы были, во имя чего шли на смерть. Ведь не так-то просто идти с одной войны на другую; выжить в страшном аду, чтобы снова отправиться в пекло. Для этого одного мужества мало. Нужна вера. Вера железная и неколебимая. Я бы назвал ее – без громкого слова не обойтись – святой…

Машина петляла между сопок. Лежащие в кузове трубы на ухабах гремели, с остервенением перекатываясь с места на место. Бегичев поглядывал на них с опаской и на всякий случай поджимал ноги. Хорошо хоть Лозинскую удалось устроить в кабину.

Вскоре пейзаж изменился. Вместо лысых сопок выступили округлые вершины с зарослями пихтарника, постепенно переходящего в густую тайгу. Дорога сузилась, зажатая могучими елями, вплотную подступающими к кювету. Машина сделала поворот, и теперь сплошная зеленая стена застила горизонт. Так проехали два часа.

Дни в начале июля длинные – солнце долго висит над горами. Наконец тайга расступилась, и перед глазами, не отступая и не приближаясь, замаячили высоченные сопки. На ближайшей безлесной вершине Бегичев приметил сосну, повисшую над обрывом. Она стояла открытая всем ветрам и, купаясь в косых солнечных лучах, казалась серебристой.

Бегичев вдруг остро почувствовал одиночество. Так с ним иногда случалось и прежде. Кругом люди – ходят, смеются, спорят, а он внезапно будто оглохнет, уйдет в себя, задумается…

Война! Скольких она обожгла своим ветром! Разметала семьи, изуродовала землю, искалечила людей… Посчастливится ли уцелеть снова? Ведь пуля не выбирает, снаряды не падают дважды в одно место. Конечно, разведчик привык рисковать. Для него слова «жизнь принадлежит Родине» не расхожая фраза, а суть, смысл жизни. И все же хотелось бы еще раз выиграть в лотерее, зовущейся военным счастьем, и успеть сделать на земле хоть что-нибудь доброе и полезное. «Война – тяжкая работа, – часто повторял капитан Свят, – но результаты ее разрушительны. Человек же, родившись, должен с пеленок усвоить, что он созидатель…» Мудрый человек Иван Федорович. Жаль, разошлись их военные дорожки…

Полуторка выскочила на перевал. На горизонте обозначилась прибрежная полоска воды. Кто мог предположить, что судьба забросит так далеко. Охотское море, Великий, или Тихий, океан – край России!

Перед отъездом на Сахалин Бегичев забежал в разведотдел. Следом за ним вошел высокий немолодой майор. Остановившись у рельефной карты Дальнего Востока, занимавшей всю стену, он, ни к кому специально не обращаясь, тихо сказал:

– Есть любопытное сообщение…

– Не император ли Хирохито преставился? – шутливо спросил подполковник, только что с интересом расспрашивавший Бегичева о последних боях в Берлине.

Майор пропустил реплику мимо ушей.

– Двадцать седьмого июня американская эскадра в составе двух старых знакомцев – крейсеров «Ричмонд», «Конкорд» и нескольких эсминцев вошла в Охотское море.

– Ну и что? – возразил подполковник. – Возле Парамушира находятся японские военные суда. Наши союзники направляются именно туда. Это же ясно как божий день!

– Не совсем, – сухо поправил майор. – Основная часть эскадры пошла действительно вдоль Курильской гряды, а вот эсминец «Джервик» направился почему-то к восточным берегам Сахалина. Военно-морских сил у Японии здесь не было и нет. Это известно как нам, так и американцам. – Он помолчал, обвел присутствующих строгим взглядом и, сняв очки, спросил: – Что же нужно «Джервику» в этой части Охотского моря?

Вопрос повис в тишине.

Сейчас, глядя на далекую полоску воды, Бегичев вновь испытал тревогу. А вдруг этот «Джервик» на самом деле болтается где-то здесь, близко?

Нортон Колклаф быстро, по привычке, усвоенной еще в Аннаполисе[2], шел вдоль причальной стенки. Тонкие губы коммодора[3] кривила усмешка. Широко посаженные глаза недобро щурились. Встречающиеся с ним офицеры торопились как можно тщательнее отдать честь; матросы же, издали завидев Колклафа, разбегались кто куда. В закрытом гарнизоне, каким была база «Симс», вести распространяются мгновенно, и все уже знали, что коммодор с утра не в духе. Под горячую руку он мог взгреть за малейшую оплошность, даже за косой взгляд. Побывав сейчас в учебном корпусе, командир базы учинил там жестокий разнос.

Колклаф возвращался в штаб, как обычно, пешком. Джип в почтительном отдалении катил следом. Движение, считал коммодор, сохраняет фигуру и поддерживает здоровье. Этим в его возрасте пренебрегать не следует. Кроме того, Колклаф любил обозревать свое хозяйство лично. Доклады подчиненных субъективны. Чтобы произвести хорошее впечатление, иные любят выдать желаемое за истинное положение вещей, приумножив тем самым свои заслуги. К сожалению, таких на флоте становится все больше.

Впрочем, сегодня Колклаф предпочел бы ехать в машине. Раскаленное солнце, черт бы его побрал, вот уже месяц висело над островом. Ни дождя, ни ветерка. Гюйсы на кораблях болтаются как тряпки. Духотища, москиты… Плавится не только асфальт на пирсе, но и мозги, что гораздо хуже. Даже офицеры перестают понимать элементарные вещи.

Какой болван новый начальник учебного центра! Кто только присвоил ему звание лейтенант-командера?[4] Парни, видите ли, устали. Пожалеть решил, спасти от теплового удара! Будь его, Колклафа, воля, он такого слюнтяя максимум в капралы определил и никогда не доверил бы подготовку рекрутов. Какие же из них выйдут матросы? Размазни, хлюпики, ни в коей мере не способные тягаться с «макаками». Японцам надо отдать должное: умеют воевать. Их солдаты не боятся лезть в пекло к дьяволу. Офицеры, черт возьми, сумели вбить им в голову, что, обрекая себя на смерть, они выполняют божественную миссию… Ловко!

Чем хуже живет народ, тем лучше, злее его солдаты. Даже у них, в Штатах, два полка с Восточного побережья не стоят и полка южан, особенно если там чернокожие. Северные парни слишком изнежены. Америка, вопят они, самая богатая, самая демократичная страна. Чепуха! Эту дурь надо выбить из башки матроса. Чтобы он забыл о своих правах, теплом клозете и огромных преимуществах, данных ему великой демократией.

Нет, Колклаф не жесток и не сторонник крайностей. Просто он знает, что война беспощадна; надо подготовить матроса к бою, а значит, и к возможной смерти. Следует внушить: да, тебе не повезло. Придется совать голову в петлю. Жаль, конечно, но что поделаешь. И уж коли выпала такая доля, для тебя же лучше научиться воевать. Это единственный шанс уцелеть. Поэтому будь добр, бегай до потери сознания, рой землю зубами и учись попадать в цель, чтобы не наложить в штаны, когда по тебе начнут стрелять. Забудь, что ты – это ты; для тебя отныне нет ничего важнее, чем флот, корабль, отсек. Пока они целы, жив и ты!

Вот что нужно вложить рекруту в голову. Только тогда он станет настоящим матросом. И пока эта задача поручена ему, коммодору Нортону Колклафу, он три шкуры сдерет со всех, кто не сумеет ее выполнить!

У пирса Колклаф остановился. Обычно, глядя на океан, он успокаивался, приводил нервы в равновесие. Водной стихии отдано тридцать лет жизни, самые цветущие годы. И не только свои. Нэнси тоже идет в счет. За четверть века, что они состоят в браке, жена видела его в общей сложности от силы год-полтора… Ожидание ее было, конечно, заполнено рождением и воспитанием детей, заботой о доме. Он-таки сумел купить ей во Фриско[5] особняк у моря. Чудесный дом с зимним садом и оранжереей.

Нортон постоянно возит с собой энциклопедический справочник с описанием флоры Штатов и других стран. Он помнит об увлечении жены и, где бы ни находился, отовсюду посылает ей маленькие коробочки с семенами, собственноручно надписывая на латыни диковинные названия цветов. Но такого внимания для женщины мало, мизерно мало. Ей нужен муж.

Старый моряк и сам рад был бы пожить в особняке у моря. Только истинный дом его пока все же здесь, на базе «Симс», или где-нибудь еще у черта на рогах, куда могут перевести завтра, послезавтра, через неделю – не имеет значения.

Океан словно покрыт крупной маслянистой рябью. Волна, медленно вспухая на неподвижной поверхности, замерев ненадолго, так же лениво опадала, чтобы через минуту-другую подняться вновь, – вверх-вниз, тягуче и ритмично, будто не вода, а ртуть…

Сзади, тяжело ступая, подошел начальник штаба базы. Он был массивен, неповоротлив, но Колклаф ценил его за исполнительность и педантизм, наиболее важные, с точки зрения коммодора, качества в подчиненном.

– Какие новости, кэптен?[6] – спросил он.

– Радиограмма, сэр, – осторожно сказал начальник штаба, и по интонации Колклаф понял: сообщение не из приятных.

– Что в радиограмме? Да не тяните, черт возьми!

– Гость прибывает, сэр.

– Когда?

– К сожалению, скоро. Самолет на подходе.

– Значит, все-таки…

Колклаф не закончил фразу и выразительно посмотрел на начальника штаба.

– Да, сэр, – негромко подтвердил тот, – полковник Бенкрофт.

Начальник штаба был в курсе вчерашнего разговора шефа по радиотелефону. Звонил давний приятель Нортона.

«Норт, дорогой! – кричал он в трубку. – К тебе направляется важный человек. Прими и посодействуй… Сообщаю по дружбе: в военно-морском министерстве его поддерживают большие люди…»

«Это приказ?» – спросил Колклаф.

«Ну зачем же? Просьба… Всего лишь просьба. И не только моя… Гость имеет соответствующие полномочия…»

Колклаф знал цену такого рода просьбам. Когда приказывают, по крайней мере ясно: выполнить – и точка! А тут что-то вроде игры «жарко – холодно». Провернул дело – о’кей! Сорвалось, неудача – кто разрешил? Как истинный военный моряк, Нортон любил точность и не терпел обходных путей. Но делать нечего. Хотел того командир базы «Симс» или нет, сообщение получено и человек прибывал. Надо выработать приличествующую обстоятельствам линию поведения. А Колклаф еще не знал, как будет себя вести, и это было главной причиной его раздражения.

– Бенкрофт? – переспросил он. – Интересно, что за фасолевый фрукт?[7]

Начальник штаба угодливо хихикнул:

– Так точно, сэр, навозом попахивает… Наверное, из тех, покорителей Дальнего Запада. Может, он и нас собирается загнать в свой телятник?

Колклаф нахмурился. Шуточки такого рода не доставляли удовольствия. Он не имел предрассудков и не делил людей на белую кость и прочих. Парни из лачуг Гарлема были такими же матросами, как и ребята с ферм Канзаса. Колклаф был демократом. Правда, до известных пределов. Так, он, например, никогда не позволял себе принять услугу от какого-нибудь оборванца или сесть за стол с нижними чинами. Сказывались воспитание и среда, в которой Нортон вырос. Не в пример многим сослуживцам, выдвинувшимся за войну и не имевшим ни цента за душой, Колклаф был родом из обеспеченной аристократической семьи. Предки его, выходцы из старой доброй Англии, были моряками и служили на флоте еще во времена Нельсона. Один участвовал даже в битве при Трафальгаре, о чем в семье до сих пор сохранялись легенды. Благодаря деду-адмиралу Нортон, собственно, и попал в Аннаполис: без рекомендации сенаторов, конгрессменов или старых заслуженных военных туда никого не принимают. Из семьи лишь Колклаф-старший изменил родовому призванию и занялся бизнесом. В Техасе, где земля полна «черного золота», все занимаются нефтью… Но у отца не было хватки настоящего дельца, и он не очень-то преуспел…

Начальник штаба, чутко улавливающий настроение шефа, сообразил, что надо срочно менять пластинку.

– Впрочем, среди них тоже встречаются достойные люди, – заметил он, исподволь наблюдая за коммодором. – Будете сами встречать, сэр?

– Много чести, – буркнул Колклаф. – Буду у себя. Проводите полковника прямо в кабинет. И без всяких церемоний!

Гость не заставил себя ждать. Нортон едва успел просмотреть несколько документов, принесенных на подпись, как в дверь деликатно постучали, что порядком удивило коммодора. Обычно господа, приезжавшие с солидными рекомендациями, вели себя нагло, по-хозяйски.

Внешность вошедшего оказалась непримечательной. Тощий и оттого кажущийся выше ростом, он сутулился и походил скорее на воспитателя второразрядного колледжа, чем на военного. Впечатление это усиливали круглые очки, врезавшиеся в узкую переносицу, и какая-то виноватая, то и дело кривившая тонкие губы улыбка, как бы заранее просящая извинить за причиненное беспокойство. Лишь зубы были хороши: крепкие, белые, без малейшего изъяна.

«Ох и челюсть! – с завистью подумал Нортон, взглянув на гостя. – Такими зубами не только стальную проволоку перекусывать, а и в горло можно вцепиться…»

Сам Колклаф нехватку зубов давно восполнял искусно сделанными протезами. Дала себя знать служба на Тихом океане, в областях пониженного давления, с витаминами в патентованных таблетках вместо овощей и фруктов.

Опытный взгляд коммодора отметил также, что мундир на полковнике сидит далеко не изысканно, а серебряные орлы на погонах прикреплены небрежно. По всей вероятности, звание у него временное[8]. Таких некадровых военных немало расплодилось в штабах за войну. Колклаф недолюбливал их, как правило шумных и бестактных, не понимающих своего места и не признающих субординации.

Гость почтительно пожал протянутую Нортоном руку и скромно представился:

– Дафотдил Бенкрофт.

Коммодор невольно усмехнулся. Не имя, а прозвище! Словно из цветочной коллекции Нэнси.

– Можно просто Дафи, – с обезоруживающей непосредственностью добавил Бенкрофт и поспешно пояснил: – Так привычнее и легче запоминается. Меня многие так зовут.

Нортон недоверчиво покосился. Что-то уж очень мягко стелет этот тип. Дьявол их в Пентагоне разберет, кому, по каким причинам и кто протежирует. Надо быть осторожнее: Колклафа и так неоднократно обходили по служебной лестнице. Будь он посговорчивее, давно мог стать контр-адмиралом. Но… трудно бывает перепрыгнуть через самого себя, да и противно!

– Намерены ли вы посвятить меня в цель вашего визита? – сухо спросил Нортон.

– К чему торопиться, господин коммодор? У нас достаточно времени. Как говорят русские: спешить – людей смешить.

– Не имел чести с ними познакомиться, – отозвался Колклаф. – А вы?

– Встречались…

– Вероятно, совместно воевали? – осведомился Колклаф.

Бенкрофт, конечно, не мог не уловить иронии и вправе был бы рассердиться. Колклаф, собственно, на это и рассчитывал. Однако гость ничем не выдал своего недовольства.

– Бизнес, господин коммодор, – охотно пояснил он. – Не более чем бизнес. Я ведь скромный представитель небезызвестной всем «Фер трайд корпорейшн оф Аляска».

Название фирмы Бенкрофт произнес горделиво, рассчитывая, вероятно, произвести на собеседника определенное впечатление. Но для Нортона гражданские предприятия не представляли интереса, поэтому сообщение полковника не оказало на него ожидаемого действия.

– Военные так далеки от бизнеса, господин коммодор, что вам придется поверить мне на слово. Наша компания чрезвычайно влиятельна и умеет быть благодарной лицам, принимающим участие в ее деятельности.

В последней фразе прозвучало очевидное приглашение к дальнейшим расспросам.

– Чтобы узнать, каков пудинг, говорят англичане, надо его отведать, – осторожно заметил Колклаф.

– Позвольте пояснить, господин коммодор. «Фер трайд корпорейшн оф Аляска» – это, простите, не пудинг, а кое-что посущественней. Вы юморист, господин коммодор… Но ваша супруга, наверное, носит котиковое манто? Следовательно, вы представляете себе истинную его цену?

Бенкрофт умолк, ожидая реакции, но собеседник его молчал. И тогда, пригладив редкие волосы, он вкрадчиво заговорил:

– Пушнина… Ее не зря называют живым золотом. Соболь, горностай, калан – их ведь не сеют, не жнут, а ежегодно получают урожай. Процесс воспроизводства зверей бесконечен. Забивают одних – рождаются другие, ибо природа не терпит пустоты…

«А он не так примитивен, как хочет казаться, – подумал Колклаф, с интересом наблюдая, как в зеленоватых глазах гостя зажглись огоньки, а в плавных жестах появилось нечто кошачье. – Вероятно, этот Бенкрофт принадлежит к тому сорту людей, для которых бизнес олицетворяет все человеческие ценности. Такие ради выгоды готовы поклоняться ему как богу и вынуждены под обаянием и непосредственностью скрывать свирепую, как у бульдога, цепкость и удивительную целеустремленность – главные проявления истинно американского духа». Нортон считал себя волевым, решительным и, да простит ему бог, жестким человеком, но попасть в лапы такого «бледно-желтого нарцисса»[9]…

– Вы извините, человек я военный, полковник…

– Дафи, – мягко, но настойчиво напомнил Бенкрофт. – Сделайте одолжение, господин коммодор, зовите меня просто Дафи.

– Хорошо, пусть будет по-вашему, – хмуро согласился Нортон, так и не назвав собеседника по имени. Фамильярность никогда не была ему по душе. – Давайте перейдем к делу, к конкретной задаче.

– Если откровенно, господин коммодор, перелет через океан – прогулка достаточно утомительная. Жара действует на меня не лучшим образом, а вы так торопитесь…

Колклаф сдвинул брови и, едва владея собой, холодно предложил:

– В гостинице вам приготовлен номер. Можете отдохнуть, принять ванну. А наш разговор перенесем на завтра, в более прохладное время суток.

– Ни в коем случае, господин коммодор! – воскликнул Бенкрофт, стремительно подавшись вперед. – Вы военный, а я прежде всего бизнесмен. Должен заметить вам – довольно удачливый. И дело для меня на первом месте…

– Какого же черта! – воскликнул выведенный из равновесия Нортон. – Я не привык…

– Простите, господин коммодор! Тысячу раз простите! Но, откровенно говоря, именно такой реакции я ждал на мое появление. Согласитесь, мы слишком мало знакомы. Нельзя же сразу угадать, какое впечатление…

– Вы не произвели на меня никакого впечатления! – отрезал Нортон.

– Вполне естественно, – развел руками Бенкрофт. – И, самое забавное, вы правы: до сих пор не могу избавиться от дурных привычек, приобретенных в юности. Я ведь вырос на захудалой ферме, рано удрал из дому, долго скитался. А у бродяг и торгующих собою женщин хорошим манерам не выучишься. Спасибо за прямоту! Но… насколько я успел заметить, вы, господин коммодор, тоже скорее сухарь, чем сахар. А?

Колклаф усмехнулся. Этот полковник от бизнеса и в самом деле был неглуп и умел соблюдать дистанцию.

– Тем не менее, господин коммодор, – продолжал гость весело, – вы мне нравитесь. Ей-богу, мы поладим.

Улыбка неожиданно сбежала с лица Бенкрофта, обнажив у рта жесткие, резко очерченные складки. Он стремительно поднялся и подошел к схеме бассейна Тихого океана, висевшей на стойке в углу кабинета.

– Теперь к делу! – сказал Бенкрофт, заметив, как передернулся командир базы. – Насколько мне известно, наша эскадра сейчас вышла в Охотское море. Не бойтесь выдать военные секреты, господин коммодор. Я в курсе… Крейсеры «Ричмонд» и «Конкорд», четыре эсминца… Не так ли?

«Да он полностью осведомлен!» – удивленно отметил Нортон, вынужденный подтвердить:

– Верно, эскадра идет в район Парамушира, к базе японского военного флота.

– Как раз то, что надо, – заметил Бенкрофт. – Потребуется лишь незначительное отклонение от курса.

– Для эскадры? – воскликнул Колклаф.

– Зачем же? Хватит одного эсминца, к примеру «Джервика». Отличное судно, слышал. Кто капитан?

– Кораблем командует Реджинальд Слайтер.

Колклаф все еще ничего не понимал, но переспрашивать и уточнять считал ниже своего достоинства.

– Вот как? – улыбнулся Бенкрофт. – Ред Слайтер уже капитан? Быстро! Впрочем, толковый парень, хоть и упрям…

– Вы знакомы?

– С детства. Были когда-то соседями. – Бенкрофт снова повернулся к схеме. – Итак, «Джервик» получит новую задачу. Надеюсь, вы слушаете меня внимательно, господин коммодор? Путь эсминца проляжет вот сюда, – решительно ткнул он пальцем в едва заметную даже на огромного размера карте точку.

Колклаф встал. Он растерялся.

– Но это же… – начал было нерешительно.

– Не беспокойтесь, – прервал Бенкрофт, – речь идет о военной операции. Почти военной… Назовем ее, скажем, акцией устрашения. Подробности я объясню вам потом. Для приятных бесед у нас еще окажется достаточно времени. А пока не будем его терять. Надо немедленно связаться со стариной Редом.

Колклаф заколебался. Этот тип не говорил бы так уверенно, не будь его действия согласованы с великими мира сего. Но все в коммодоре восставало против нажима. Он не привык, чтобы с ним так обращались. Бесцеремонно вмешиваться в вопросы, которые компетентно может решать только командир базы «Симс»… Да, он явно недооценил новоявленного полковника. Хорош гусь! Такое дружелюбие, такая почтительность… Глаза коммодора сузились. Казалось, он сейчас взорвется. И тут, предупреждая начальственный гнев, Бенкрофт тихо, но повелительно спросил:

– Вам что, моего слова недостаточно? Нуждаетесь в подтверждении? Прошу вас к аппарату дальней связи… Но помните: гордыня предшествует падению – есть и такая английская поговорка!

Глаза их встретились.

– Хорошо, – пробормотал Колклаф. – Идемте в радиоцентр.

Бенкрофт предупредительно распахнул дверь:

– Прошу, господин коммодор!

Колклаф вскинул голову и, глядя перед собой, решительно вышел из кабинета.

Глава IV. Неведомая цель

В палатке нестерпимо жарко. Воздух пропитан испарениями от земли и превращает маленькое замкнутое пространство в настоящую баню. Выбеленная солнцем парусина накаляется; даже тень от нее обманчива, прохлады ни малейшей. И все же Толоконников предпочитает находиться в палатке, чем на стрельбище или в инженерном городке под неусыпным оком Свята. Вот уж про кого сказано: мягко стелет, да жестко спать.

Содрав с себя потемневшую от пыли и пота гимнастерку, Толоконников бросился на постель в сапогах. Тело ныло, будто его долго колотили. Майка прилипла к груди. Толоконников стянул и ее, со злостью зашвырнул в угол. Проклятье! Никакого терпения не хватит! Носятся взад-вперед, взад-вперед… Так можно вконец загнать людей. Ладно – солдаты. Они молоды, выдержат, да им и по штату положено. А офицеры?.. Разве не знает он, инженер-капитан, как проводится высадка десанта или атакуется опорный пункт?

Перевернувшись на спину, Толоконников раскинул руки и снова с раздражением подумал о Святе: «Бог мой, какой солдафон! Стрижет под одну гребенку и старших и младших. Заставляет по-пластунски ползать всех без разбору. «Делай, как я!» – кричит. Ну, если тебе нравится, пожалуйста, подавай пример. А мне ползание на брюхе удовольствия не доставляет. Есть же разница между мной и солдатом! Офицерское звание дает определенные льготы, преимущества…»

Толоконников вздохнул. Зря он напросился в отряд. Сидел в штабе тихо-мирно, чертил схемы, делал расчеты, подшивал документы… Никто там не подгонял…

Сегодня он на тренировке и отстал-то на самую малость, а Свят тут как тут. «Ваше место, капитан, впереди, с саперами, – шипит на ухо. – Кто за вас будет заниматься разминированием?» Будто Толоконников не знает, в какой последовательности выполняются задачи по инженерному обеспечению боя за побережье.

Нет, зря он это затеял. Никто за язык не тянул. Сам пришел к начальнику отдела и попросил:

– Пошлите в пятнадцатый отдельный!

Полковник удивился:

– Уже пронюхал? Ну и шустёр ты, брат… А не пожалеешь?

– Ни в коем случае! – твердо ответил он.

– Может, ты и прав. Закис небось в штабе-то? – усмехнулся начальник отдела. – Не возражаю, езжай. Свежее дело молодому человеку не повредит.

Толоконников знал, что десантникам предстоит выполнить какое-то особое задание. Ребята-операторы вовремя шепнули, будто отряд Свята находится под контролем самой Ставки. А раз так, есть возможность отличиться, заработать «капиталец». Большой войне пришел конец. У сверстников ордена, медали, а у него ноль. Но, похоже, предстоит еще заварушка. И не воспользоваться ею непростительно. Пройдут годы – никто не спросит, какие подвиги Толоконников совершил, чем отличился на фронте, а вот почему наград нет, непременно поинтересуются.

Сначала Свят относился к заместителю вполне сносно. Работой особенно не загружал. А потом словно с цепи сорвался. Однажды спрашивает: «Долго вы намерены прохлаждаться? Не пора ли к делу?» И с тех пор пошло, только успевай поворачиваться.

«Кто будет смотреть за минным хозяйством?» – ехидно вопрошал Свят на разборе.

«Чья обязанность планирование и организация инженерной подготовки отряда?»

«Щупов не хватает. Миноискателей по одному на взвод, да и те плохо работают. Может, вы побеспокоитесь?»

Поначалу старавшийся быть щепетильным, Свят стал предъявлять требования уже без оглядки на присутствующих тут же младших офицеров. Хоть бы раз сел рядом и добром спросил, в чем нужда, какие неувязки. А то ведь говорит резко, язвительно, безапелляционно. Только и слышишь: подать, обеспечить, сделать. Будто Толоконников семи пядей во лбу. И стоило лишь заикнуться о трудностях, как Свят взбеленился:

«Вы что, инженер-капитан, ликбез собрались в армии проходить? Вам государство высшее образование дало. Насколько мне известно, вы прежде саперным взводом и понтонной ротой командовали. Значит, опыт есть? Обязанности заместителя командира обозначены четко. От вас требуется выполнять положенное… За ручку водить не имею ни времени, ни возможности, да и обстановка не позволяет. Не справляетесь или не хотите, пишите рапорт. Возражать не стану, скатертью дорожка!..»

Откинув полог, в палатку вошел замполит.

– Та-ак, – протянул он, – изнываем от жары в гордом одиночестве?

Калинник снял фуражку и ладонью пригладил волосы.

– Ну и пекло, – вздохнул он и неодобрительно покосился на пыльные сапоги Толоконникова. – Джеймс Уатт тоже был великим инженером, а постель, говорят, содержал в чистоте. Даже когда переживал собственные неудачи.

– Ты считаешь, мои неудачи носят личный характер? – язвительно спросил Толоконников. – Я сам, выходит, во всем виноват?

– С твоей колокольни, конечно, нет.

– Ах вот как! Тогда снизойди до объяснения, если ты не держишь свою точку зрения под большим секретом…

– Не держу. И, кстати, сегодня изложил кое-что командиру.

– Могу представить реакцию: «Не твое дело, политрук, не зная броду, не суйся!..» Угадал?

Калинник засмеялся:

– Примерно.

– А ты сразу и лапки кверху?

– Не совсем.

– Неужели сцепились?

– Поговорили по душам. И не без пользы…

– К какому же решению пришли командир с комиссаром?

– Не терпится узнать?

– Спрашиваешь!

Калинник повесил фуражку на гвоздь, вбитый в центральный столб, и присел на табуретку.

– Ты все-таки снял бы сапоги…

– Воспитываешь? – усмехнулся Толоконников, однако ноги с кровати опустил. – Впрочем, такая у тебя планида – переделывать дурные характеры.

– А ты, вероятно, считаешь себя совершенством?

– Прежде никто не жаловался…

– Не разглядели, значит.

Они разговаривали так непринужденно, потому что, живя в одной палатке, успели довольно близко познакомиться. Вначале, правда, Толоконников не очень доверял искренности и дружелюбию замполита. Решил даже: Калинник специально поселился с ним, чтобы прибрать к рукам. Спелись небось с командиром. Теперь начнут оба на него давить, постараются, чего доброго, заставить плясать под свою дудку. Однако прошла неделя, другая, а никаких щекотливых тем в разговорах не возникало. Калинник не лез в душу, был прост и доброжелателен.

Чем больше узнавал замполита Толоконников, тем сильнее испытывал к нему безотчетное расположение. Привлекали в Калиннике надежность и постоянство, проявляющиеся буквально во всем, начиная с мелочей. На Калинника можно было положиться. Он никогда ничего не забывал, раз пообещав, слово держал непременно. Не записывая, точно помнил, с кем о чем беседовал, кому что советовал, воспринимая чужую боль как свою.

Громких фраз замполит не любил. Говорить с людьми умел мягко, тактично. Именно этих качеств не хватало самому Толоконникову. Для Калинника же, принимающего людей такими, как они есть, не было в отношениях с инженер-капитаном никаких проблем. «Безнадежных людей нет, – думал он, – есть лишь неумелые воспитатели». Арсенал средств воздействия настолько велик и разнообразен, что к каждому, в этом Калинник был твердо уверен, можно найти подход. И потому никак не мог согласиться, что Толоконников – никудышный человек. Неуступчивость Свята огорчала. Командир относился к своему заместителю несколько предвзято. Вот и сегодня капитан разбушевался, узнав, что Толоконников ушел в лагерь раньше других. Калинник напомнил: Свят же сам разрешил офицерам отдыхать, если по их линии все сделано.

– А ты уверен, что у Толоконникова полный ажур? – спросил Свят.

– Во всяком случае придраться не к чему, – спокойно ответил Калинник. – Специалист он, согласитесь, неплохой.

– Какой мне прок от запертого сундука? Где инициатива? – горячился Свят. – Где потребность сегодня сделать лучше, чем вчера? Черт с горохом съел!.. Все из-под палки. Служба ради заслуг. Да на кой мне нужен такой специалист!

– Не сразу и Москва строилась, – возразил Калинник. – Надо постепенно приучать…

– У меня не ясли! – вскипел Свят. – А твой Толоконников не первогодок! Может, я ему еще должен нос утирать?

– Горяч ты, Иван Федорович, – укоризненно заметил Калинник. – Человек пришел со штабной работы. Дай войти в колею, познакомиться с делом…

– Я ему на это целых четыре дня отпустил. А он их, птичка певчая, на что потратил? На гитарные переборы да на волокитство!.. Черт знает что за мужики нынче пошли? Чуть юбку приметили, сразу норовят за подол ухватить! Ты только на свой счет не принимай.

Калинник покраснел. Он надеялся, что никто ни о чем не догадывается. Ведь ни жестом, ни звуком старался не выдать себя… А с тех пор как узнал об отношении Лидочки к Махоткину, и думать себе о ней запретил.

– Не обращай на мои слова внимания. Я ж не ханжа… А ты парень ничего. Дельно мыслишь и правильно живешь. Повторяю, не о тебе речь. Извини, – недовольный собой, Свят отвернулся. – Просто телячьи нежности не в моей натуре…

Смутившись окончательно, Калинник поспешил перевести разговор.

– Послушай, Иван Федорович, – сказал торопливо, – у каждого свои особенности. Один быстро в курс дела входит, другому все дается нелегко. Помочь надо.

– Я и помогаю, – сказал Свят. – Гоняю как сидорову козу. Чтоб не блажил!

– Но это не метод.

– Чем он хуже других? По крайней мере эффективен.

– Палка может заставить, а не убедить…

– Знаешь, политрук, – снова разъярился Свят, – мне надо отряд готовить! Впору бы управиться. А заниматься разными там методами недосуг.

На том разговор, собственно, и закончился. Они не пришли к общему мнению, но говорить об этом Толоконникову не следовало. Он и так настроен против Свята. Однако и отмалчиваться дальше Калинник не мог. Толоконников хоть и дурачился, но был явно обеспокоен.

– Вот что, Эрг Николаевич, – сказал Калинник весело, – отныне я взял тебя полностью под свое покровительство.

– Что ты говоришь! – воскликнул Толоконников. – Стать по стойке «смирно» или можно пока сидеть?

Калинник посмотрел на часы:

– Нет, сидеть не придется. Одевайся. Слышишь, труба зовет?

– «Бери ложку, бери бак…»?

– У тебя музыкальный слух!

Подтрунивая друг над другом, они вышли из палатки и направились к столовой. Солнце зацепилось краешком за сопку, и теперь его багровый диск казался с одного бока выщербленным. Над песчаными дюнами дрожало знойное марево.

Из леса выскочила черная эмка. Развернулась у моря, где дорога делала крутую петлю, и направилась к лагерю.

– Эге, начальство какое-то пожаловало, – присвистнул Толоконников. – Сдается мне, заместитель командующего…

Не доезжая до палаток, машина остановилась. Из нее вышел генерал.

– Знаю я его, – шепнул Толоконников. – Придира несносный. Командира на горизонте нет. Побегу докладывать, а то всем на орехи достанется.

Он подскочил к генералу и четко, без запинки, на звенящей ноте отрапортовал.

«Вот что значит штабная выучка», – с удовлетворением отметил Калинник. Он бы ни за что так не сумел. В присутствии большого начальства Калинник чувствовал себя скованно.

Генерал окинул подтянутую фигуру Толоконникова одобрительным взглядом и, пожимая руку, сказал:

– А я вроде бы где-то видел вас, инженер-капитан.

– Так точно, товарищ генерал, – подтвердил Толоконников. – В инженерном отделе штаба. Работал там до недавнего времени.

– Надоело штабной хлеб жевать? Это хорошо… – Генерал повернулся к Калиннику: – Замполит? Очень кстати. Есть дело и по вашей линии.

Из эмки легко выпрыгнул небольшого роста человек в очках с круглыми стеклами. Глаза за ними выглядели непомерно большими. Был он в офицерской форме без погон и на военного не походил. Не чувствовалось ни выправки, ни подобранности, характерной для армейцев, а руки беспокойно двигались, словно искали точку опоры. На вид приезжему вряд ли можно было дать больше сорока, но пышная шевелюра, когда, знакомясь, он снял фуражку, оказалась совсем седой.

– Червинский Вениамин Сергеевич… Прикомандирован к вам, – застенчиво улыбнулся он, протягивая Калиннику руку.

– Отдаю под твою опеку, замполит, – пробасил генерал. – Профессор – большой ученый. И как раз в той области, с которой вам вскоре придется столкнуться.

– Именно так, – подтвердил Червинский, – морские млекопитающие из отряда ластоногих…

– Простите, при чем тут ластоногие? – спросил растерявшийся Калинник и вопросительно поглядел на замкомандующего, явно довольного произведенным эффектом.

– Этими зверюшками, замполит, вам в ближайшее время придется увлечься больше, чем девушками, – неуклюже пошутил генерал. – Так что изучайте предмет досконально. И бойцов соответственно готовьте. Профессор вам поможет. Для того и прикомандирован…

– Вероятно, в качестве научного консультанта? – осторожно уточнил Толоконников.

– Вы догадливы, капитан. Именно с этой цепью Академия наук по нашей просьбе направила сюда Вениамина Сергеевича.

У крайних палаток показался Свят. Увидев издали замкомандующего, направился к нему.

– Кажется, ваш командир поспешает не торопясь, – язвительно заметил генерал. – Знаю, знаю, – сердито перебил он доклад Свята. – За вас уже превосходно отрапортовали. – Генерал выразительно посмотрел на Толоконникова, стоявшего по-прежнему навытяжку. – А командиру, между прочим, положено встречать и сопровождать начальство. Так трактует устав.

– Простите, товарищ генерал, я не был осведомлен о вашем прибытии, – ответил Свят.

– А для чего существует служба наряда?

– Для охраны лагеря и поддержания внутреннего порядка – так, кстати, и определено уставом.

Генерал посмотрел на Свята в упор и сердито сказал:

– Что ж, пошли посмотрим ваш внутренний порядок, капитан.

Он резко повернулся и, не оглядываясь, размашисто зашагал вдоль палаток.

– Ну, будет сейчас потеха, – шепнул Толоконников идущему рядом Калиннику. – Не надо было командиру задираться!

– Почему дорожки в лагере не посыпаны песком? – на ходу бросил генерал.

– Люди очень устают. Много занимаемся, – пояснил Свят. – Прежде всего стараемся решать основную задачу…

– Как вы сказали?

Замкомандующего остановился так резко, что Свят, шедший следом, чуть на него не налетел.

– Виноват!

– С каких это пор, товарищ капитан, уставное оборудование лагеря стало делом второстепенным? – ядовито спросил генерал. – А почему грибки для дневальных не поставлены? Тоже времени не хватило? А где гимнастический городок? Не вижу! Ничего не вижу. Не заботитесь о людях, командир!

Свят выдержал взгляд генерала и ничего не ответил. Раз пошло на разнос, оправдываться не имело смысла. Вряд ли он был бы сейчас понят. Внутренний порядок, конечно, должен быть на высоте. Но главным капитан, прошедший фронт, считал все-таки боевую выучку. Этому он отдавал свои силы и умение. А до остального руки не доходили…

Молчание Свята подействовало на генерала успокаивающе. Он лишь укоризненно покачал головой:

– Плохо, капитан! Порядка в вашем лагере маловато! Даю неделю на устранение недостатков. Проверю лично!.. Счастливо оставаться, Вениамин Сергеевич, – кивнул он профессору и, козырнув остальным, быстро зашагал к машине.

Сидя у костра, приятно ощущать живительное тепло огня. К ночи тайга становится молчаливой. Жизнь в ней не замирает, но делается тише. Ночные звери промышляют бесшумно. Темнота как бы придавливает звуки. Ветер, посвистывая, доносит глухие стоны вековых дуплистых кедрачей, а крики случайно проснувшихся птиц похожи на призыв о помощи. Шуршание скатившегося с сопки камня, поступь крадущегося дикого кабана, плеск рыбы в ручье… Как хорошо, что вокруг костра люди. С ними ничего не страшно.

– А вы, профессор, всю жизнь зверюшками занимались? – спрашивает Червинского высоченный боец с круглым, по-детски доверчивым лицом.

– Очень точно заметили, молодой человек, именно так, всю сознательную жизнь, – улыбается Червинский, а сам думает: хороши зверюшки – двухметровой длины и до четырех центнеров весом.

Червинский терпеливо объясняет это бойцу Калабашкину. Гигант профессору нравится. Слово «зверюшки» он произносит как человек, любящий животных: ласково, проникновенно. А перед такими Червинский готов, как шутливо рекомендовал его учитель Владимир Иванович Вернадский, встать и снять шляпу. Вот уж кто воистину боготворил мать-природу и яростно защищал ее своим учением о биосфере. Сколько пришлось бороться с воинствующими невеждами, которые были и остаются в науке во все времена. Сражаясь с ними, Вернадский повторял: природа может спокойненько обойтись без человека, а человек без природы – никогда!

– Какой же прок в этой туше? И почему его котиком прозвали? Раз здоровый, правильней было бы – кот! – уверенно заявляет маленького росточка сержант. – На него хоть охотиться имеет смысл?

– В нашем Однокозове заговорил потомок тульских оружейников, – поясняет профессору устроившийся рядом Калинник. Оба сегодня сразу после ужина успели потолковать и остались довольны друг другом.

– Да Клим наш больше в баб прицеливается, – подает кто-то реплику.

Солдаты смеются. Но Однокозов не обижается, наоборот, даже доволен.

– Завидуете, черти? – усмехается он. – Это правильно. Везучему на охоте человеку и в любви бывает удача. Подтверди, Никита! – хлопает он Калабашкина по спине.

Червинский с любопытством рассматривает малыша сержанта. Однокозов сидит напротив, прямо на траве, ворот гимнастерки расстегнут, пилотка сбита на затылок. Солдаты окружают его плотным кольцом.

«Лихой, видно, компанейский парень. Не зря молодые люди к нему жмутся», – решает Червинский. Однокозов ему кого-то определенно напоминает.

– Вы напрасно так пренебрежительно относитесь к котику, товарищ сержант, – весело говорит Червинский.

Ему все здесь пришлось по сердцу: и обстановка, и люди. Надоело составлять отчеты, писать статьи для сборников, готовить доклады. Всю жизнь он любил практическую работу, экспедиции на дальние острова с их неосвоенными лежбищами, загадки природы…

– Тело котика, – продолжает он, – совершенное творение природы. Оно покрыто коротким и плотным мехом. По прочности котик занимает третье место после калана и выдры. И очень ценится. Шкурка холостяка стоит несколько тысяч рублей…

– А что, есть среди них и семейные? – поражается Однокозов.

– Обязательно есть! – подтверждает профессор. – Котики живут гаремами. Один самец-секач на пятьдесят – сто самок…

– Ничего себе пристроились мужички, – хохочет Однокозов, и Червинский вдруг обнаруживает в сержанте сходство с давно знакомым человеком. Тот же озорной взгляд из-под вьющегося чуба. Та же манера смеяться, вскидывая подбородок и мелко подрагивая плечами. Ну конечно, шкипер Брук!

Странная метаморфоза происходит с памятью. Иногда забываешь необходимое, а то, что давным-давно кануло в Лету, неожиданно всплывает. Бог мой, когда же это было? Русско-американская пушная компания. Первое посещение Камчатки. Чукчи на промысле. И маленький, с танцующей походкой человечек со странным нерусским именем Брук – владелец потрепанного китобойного суденышка. Шкипер – прекрасный моряк – понимал толк в ловле китов, но гораздо больше он разбирался в пушнине и промышлял ею, не всегда, разумеется, законно. Он любил повторять: «Риск должен иметь смысл. В котике такого смысла столько, сколько он имеет чистого веса». Исчез Брук бесследно, не оставив после себя ни хорошей памяти, ни добрых дел…

Однокозову проблемы «интимной» жизни котиков кажутся очень пикантными, и он, по всем признакам, приготовился потешать солдат. Но Калинник перехватывает инициативу. Ему важно, чтобы ученый уже сегодня, в первый же вечер побольше рассказал людям. Это им не только интересно, но может вскоре понадобиться. Калинник хитровато щурится и спрашивает:

– Но почему, Вениамин Сергеевич, котик так ценится? Вы ведь сказали – зверь распространен по всему земному шару.

– Был! – восклицает Червинский. – В семнадцатом веке! Тогда его добывали и в Океании, и у Южной Америки, и возле берегов Австралии, Африки. Шел настоящий разбой, хищническое истребление! В Южном полушарии котиков сумели уничтожить полностью.

– Получается, на нашу долю ничего не досталось? – подает голос молчавший до того Махоткин.

– Мало, – отвечает Червинский. – Очень мало! Люди неразумно распоряжаются богатствами земли. В мире осталось всего три котиковых лежбища.

– Где? – интересуется Махоткин.

– Все расположены на востоке. Одно на Прибыловых островах, им владеют американцы. Другое наше – Командоры. А третье – курильское, на острове Кайхэн[10]

– Это кто на нем сейчас хозяйничает? Японцы, что ли? – подозрительно спрашивает Однокозов.

– Именно они, молодой человек. Точнее, могущественная фирма «Мицубиси».

– Ловко устроились на чужой шее! – с неожиданной злостью бросает Однокозов. – Ведь это наши земли! Ну скажите, братцы, разве не так? Все вы в школе историю проходили! – Сержант обводит притихших солдат взглядом. – Земли эти у России отобраны!..

«Вот тебе и политинформация, – думает Калинник. – Молодец, Клим, лучше любого агитатора сработал. Разъяснил, что к чему, просто и доходчиво».

– Засиделись мы, – замечает Червинский, вставая. За ним поднимаются солдаты. – Полагаю, знакомство наше состоялось?

– Интересный вы человек, товарищ профессор, спасибо вам! – высказывается за всех Махоткин.

– Рад, что пришелся ко двору, – весело отвечает Червинский. – Теперь пора и на отдых желанный. Не так ли, юноша? – обращается он к оказавшемуся рядом Калабашкину и смотрит на него снизу вверх. – Вам, наверное, по комплекции за двоих положено отсыпаться?

Последние его слова тонут в дружном солдатском смехе.

В расщелинах между скалами лежит темнота; берег укутан предрассветным туманом, как ватой. Море, белой пеной обозначив кромку прибоя, медленно накатывает волны и, вздохнув, с тихим шелестом уходит в песок. Было, как обычно в предрассветный час, сыро и прохладно.

Спускаясь по лестнице от домика, стоявшего у самого плато, Такидзин Каяма зябко поеживался. Его никто не будил. Здесь, на острове, Каяма сам себе хозяин. Казалось бы, лежи на циновке, отдыхай сколько душе угодно. А он просыпается ни свет ни заря. Беспокойным стал. Прежде даже в ученых диспутах умел держать себя с достоинством, как подобает истинному сыну Ямато…[11] Теперь же по незначительному поводу раздражается, с трудом подавляет гнев. Что бы там ни говорили о стойкости духа при долголетии, а когда человек перешагивает во вторую половину века, он снашивается, как гета[12].

Такидзину Каяме со сто восьмым ударом новогоднего колокола[13] пошел пятьдесят первый… Конечно, не будь длинной войны, унесшей из жизни двух сыновей и жену, он не так остро ощущал бы груз прожитых лет. Беда давит на человека, гнетет. И что самое ужасное – конца бедствиям не видно. Война продолжается и требует новых жертв. Эбис[14] надолго, если не навсегда, покинул Страну восходящего солнца.

Постояв у воды, Каяма неторопливо двинулся вдоль берега. Весной на серых скалах разноцветными пятнышками обозначались яйца кайр. Они были повсюду: на неровных уступах, узких гранитных карнизах, по всему плато… Впечатление такое, будто кто-то щедрой рукой разбросал цветную фасоль – белую, синюю, зеленую, в крапинках – в глазах рябит.

Каяма любит рассветный час. Птичий базар еще спит. Не слышно свиста рассекаемого крыльями воздуха, гомона, обычно стоящего над островом. Природа дремлет. Никто не мешает походить, подумать, посмотреть восход солнца. Говорят, солнце встает… Не совсем точное выражение. Возможно, оно годится для суши. На море иначе. Здесь солнце выпрыгивает из волн. Вот его еще нет, вода темная, хмурая, неприветливая. И вдруг – выскочил золотой серпик, брызнул горячими лучами, и море ожило, заискрилось, засверкало россыпью серебра.

На берегу превеликое множество раковин. Есть огромные полукруглые чаши с зазубринами – солдаты используют их под пепельницы; есть поменьше, продолговатые, закрученные книзу. Но больше всего мелких – величиной с ноготь – и совсем крохотных, как кедровые орешки. Между ракушками крабовые клешни с розовыми пупырышками, яичная скорлупа, космы водорослей. Повсюду рыбья чешуя, сухая, грязная, будто подсолнечная лузга. И над всем этим стоит убийственный «аромат». Запахи помета и гнили смешиваются с вонью тухлых яиц и создают бьющий в нос зловонный букет. Это и есть запах острова Кайхэн. Каяма долго не мог к нему привыкнуть. Когда он впервые приехал сюда и вышел из лодки, то чуть не задохнулся.

Как давно все было! Шел только второй год правления Сева…[15] Каяма горестно покачал головой, вспомнив себя тогдашнего – молодого и честолюбивого. Сколько интересных замыслов! А что в итоге? Несколько десятков статей в журналах, две-три монографии – вот, собственно, и весь научный багаж доктора Такидзина Каямы. Положа руку на сердце, не обильно. Был способен на большее, да заниматься приходилось вовсе не тем, чем хотелось. Добыча, прибыль, расчет… «Ваше время принадлежит фирме», «Интересы «Мицубиси» превыше всего»… Поиски, прогнозы, большие открытия, о которых когда-то мечталось, – где они?..

Дойдя до южной оконечности острова, Каяма остановился. Скалы тут отступали от моря, и песчаный пляж расширялся. По нему в этом месте хоть гонки на машинах устраивай – раздолье. Каяма машинально вынул из кармана маёке[16], которую носил теперь с собой как память о старшем сыне. Он снял куколку с его машины, когда последний раз ездил в Токио. Зачем ей висеть там? Сына уже нет, погиб на Окинаве, а машина стоит в гараже без горючего. Повсюду ограничения. «Все силы народа для защиты трона!» «Патриотический обед[17] – долг японца!» «Капля керосина – это капля крови!..» Кто теперь верит таким лозунгам?! Страна трещит, разваливается.

На ладони маёке выглядит совсем крохотной. Она широко улыбается раскрашенным ртом. Бестолковая кукла! Плохо ты защитила своего хозяина от злых духов. И зачем только сын выбрал такой несерьезный омамори?[18]

Глупые мысли, но что поделаешь?.. Когда печаль гложет сердце, невольно ищешь в предзнаменовании судьбы оправдание своим делам или чужим поступкам. Если бы старший сын пошел по пути отца и не увлекся безумным изобретением человечества – самолетами, он не стал бы камикадзе[19] и, возможно, остался в живых. Впрочем, младший мальчик был тихим, интересовался музыкой, страстно любил читать. Но ведь и ему пришлось надеть солдатский ранец и сложить голову за великую Японию. А кому и какая польза от смерти жены? Скромная женщина, любившая свой дом, мужа, детей, – кому она причинила вред?

Остров начинает понемногу оживать. Над скалами взлетают первые птицы. Их крики, многократно повторяемые эхом, разрывают тишину. Проходит смена часовых к каземату, расположенному на плато. Хлопают двери барака, одиноко прилепившегося к берегу. Появляются забойщики в грязных, цвета хаки заплатанных куртках. Даже корейцев обрядили в этот ставший ныне для Японии национальным цвет одежды. Люди, закрыв глаза, молятся. Изможденные лица повернуты в сторону восходящего солнца, но на них написана скорее тоска, чем вера в отца небесного. Люди обращаются к богу по привычке, надеясь не только на чудо, но и на снисхождение. Их можно понять. Много лет подряд проводят забойщики на острове большую часть года. И, конечно, не по своей воле. Как только Охотское море очищается ото льда, в корейский поселок приходят солдаты. Согнав людей, они выкрикивают тридцать имен по заранее составленному списку. Лучших рыбаков и охотников уводят под конвоем, подгоняя прикладами. Дома остаются голодные ребятишки, пустеют необработанные поля. А их отправляют на далекий остров, где нет ни деревца, ни кустика, ни пресной воды. До глубокой осени работают корейцы на промысле. Тяжкие мысли одолевают: как семьи? что ждет их? Иена[20] обесценилась совсем. За сезонный заработок можно купить теперь всего три мешка риса…

Забойщики на ходу торопливо дожевывают. Небольшими группами отправляются на склад за дрыгалками[21]. Каяма провожает их взглядом. Жаль этих отчаявшихся, ни в чем не повинных людей. Какая чудовищная несправедливость – отторгнуть народ от родины, обречь на нищенское, полуголодное существование! Недаром корейцы называют свои селения такими печальными именами: Тухотан – деревня траура, Райчаси – плач по умершим…

Солнце оторвалось от волн, повисло над морем. В небе опять ни облачка. Ветра тоже нет. «В такую погоду забой производить нельзя, более того – преступно, – подумал Каяма. – Звери и так ведут себя беспокойно. Они любят прохладу, сырость, а их в самое пекло гонят по пляжу. Обезумевшие котики, обычно неповоротливые, начинают метаться, пытаясь пробиться к воде… В суматохе они давят друг друга, давят детенышей. Качество шкурок безнадежно портится. Оно уже не будет соответствовать мировым стандартам. Но кого это сейчас интересует? Фирме безразлично, что можно окончательно подорвать стадо, которое и так уже недопустимо поредело. В прошлом году забили тридцать тысяч зверей. Такую убыль трудно восстановить естественным приростом. Каяма писал, доказывал, протестовал. А кто его послушал? Вот уж точно по пословице: в лошадиные уши молитву прочел…

Вооружившись дрыгалками, забойщики спускаются в траншеи и направляются к лайде[22]. Они должны незаметно подойти к стаду и отогнать часть зверей на забойную площадку. Нельзя ни на минуту забывать, что у котиков безупречный слух и острое зрение.

Лайда – зажатая между морем и скалами узкая полоска земли, протянувшаяся вдоль восточного побережья всего на какую-то четверть ри[23]. Счет зверей здесь идет не на сотни – на тысячи и даже на десятки тысяч. Обычно пляж устлан котиками настолько плотно, что, как говорится, мандарину негде упасть. Сейчас их поменьше, видны прогалы между гаремами. Звери сидят у воды или, переваливаясь, ковыляют по берегу. Не довольствуясь пляжем, взбираются на скалы, облюбовав уступ, по-хозяйски располагаются на нем. Некоторые лежат на брюхе, вытянув усатые морды. Другие завалились на бок, откинув ласты в сторону. Третьи нежатся на спине, подставив живот редкому в здешних краях солнцу. Между взрослыми ползают, беспокойно вереща, черные, как деготь, малыши. Кожа у них гладкая и блестящая, а глаза синие и совершенно бессмысленные. На верхней губе еле заметно пробиваются темные усики.

Издали котиковый пляж походит на шумный восточный базар. Все движется, пищит, ревет, перемешивается. В этом мельтешении постороннему трудно что-либо различить, но Каяма наметанным глазом сразу узнает серебристо-серых сеголеток[24]. Глазища у них навыкат, окаймлены черными ободками. Самки с нежно-желтым подгрудком, напоминающим кокетливый женский шарфик, небрежно повязанный вокруг шеи, лежат по окружности вокруг самца. Секач раза в четыре больше любой из самок. На боках у каждого из них нетрудно заметить рваные шрамы – следы кровавых битв за господство над гаремом.

Каяма много раз наблюдал жаркие схватки, происходившие обычно весной после возвращения стада с зимовки. Каждый год, когда из Японского моря котики приплывают на остров, самцы сразу же вступают в жестокую борьбу – борьбу не на жизнь, а на смерть. В ней нет места милосердию. Свирепый закон природы – побеждает сильнейший – действует с неумолимой беспощадностью, и изменить его никто не властен. Горе побежденному!

В молодости Каяма смотрел на котиковые бои с холодным любопытством ученого. Важно было проанализировать происходящее, сделать соответствующие выводы и рекомендации. Но шли годы. Глубже осмысливалась жизнь. И постепенно начало появляться ощущение собственной слабости перед природой. Чем старше он становился, тем оно делалось острее. А после памятной схватки…

Он знал этого секача совсем молодым, когда тот только стал владыкой большого гарема. Это был великолепный экземпляр. Огромный, с широкой мускулистой грудью и умной носатой мордой, он издали походил на замшелую гранитную глыбу; лежит – не сдвинешь. Самец чем-то напоминал Бэнкэя[25]. Каяма так и прозвал его – Силач.

Долгие годы Силач безраздельно властвовал в шумливом, но покорном его воле царстве. Никто не осмеливался посягнуть на его собственность. Это право было завоевано Силачом в ежегодных жестоких сражениях с соперниками. В память как свидетельство многочисленных побед остались почетные рубцы, украшавшие его могучие бока.

Каждую весну, едва льды отступали от острова, Силач одним из первых появлялся на берегу. Завидев его, Каяма, как старому знакомому, махал рукой и кричал: «Здоровья тебе, Бэнкэй!» Казалось, и Силач узнавал человека. Он подымал усатую морду, выпрастывая ее из пышного серо-бурого воротника, и приветственно ревел. У Каямы становилось легко на сердце: раз появился Силач, значит, приплывут и остальные.

У Силача было излюбленное место – середина острова, там, где плато чуть-чуть сужается и лайда становится шире. Гарем располагался здесь привольно. Другие котики не смели покушаться на заветную территорию. Силача все боялись, и он это знал. Потому-то, наверное, и был так царственно-величествен.

С годами Силач стал более грузным и совершенно сивым. Однако он не утратил былой мощи и горделивой осанки, вызывая тем самым искреннее восхищение. Каяма к тому времени начал испытывать недомогание: донимала язва желудка, разыгрался ревматизм. Силач же по-прежнему был безраздельным владыкой гарема, грозой холостяков, обитавших на северной оконечности острова.

И все же смельчак нашелся. Им оказался молодой самец с крепкой, перевитой тугими мускулами грудью и широкими длинными ластами. Он предчувствовал, что границу гарема Бэнкэя переступить безнаказанно не удастся, и потому долго – не день, не два – изучал жадными глазами подступы к нему. Наконец решился.

Увидев пришельца, Силач удивленно поднял голову. Каяма, не ожидавший покушения на власть своего любимца, был поражен не меньше. Силач был еще слишком могуч. Все безропотно признавали его главенство. И вдруг какой-то бродяга решается ему противостоять и нагло бросает вызов!

Силач глухо заревел. Это был пока не грозный боевой клич, а скорее предупреждение: берегись, одумайся. Но самец не внял сигналу. Молодость, горячая кровь бунтовали в жилах. Тело напружинилось, готовое к броску. Ласты с силой ударили в песок. Нет, он не желал отступать!

И тогда Силач издал громогласный рык. Словно боевая труба прогремела над пляжем. На мгновение секач замер, как боксер перед схваткой на ринге, и в следующую секунду, расталкивая многопудовой тушей самок, давя детенышей, ринулся вперед.

Они сошлись у кромки прибоя. Молодой самец первым нанес удар. Изловчившись, хватил противника клыками в бок. Брызнула кровь. Силач яростно заревел, откинувшись назад, чуть приподнялся и с размаху обрушил тяжелый ласт на голову врага. Тот зашатался. Новый удар свалил его на песок. Силач был опытным бойцом. Клыки его глубоко вошли в тело противника. Однако самец не отступил. Полный решимости победить любой ценой, он рванулся что есть силы. Резко тряхнул мордой, будто сбрасывая оцепенение, и снова ринулся в атаку. На сей раз повезло. Силач допустил промах. Он отклонился, чуть больше приоткрыв горло, и самец тотчас же вцепился в него. Силач захрипел, попытался вырваться, но хватка была мертвой. Напрасно он наседал на холостяка грудью, пытаясь сломать ему хребет, наносил удар за ударом ластами – ничего не помогало. По морде самца текла кровь. Он захлебывался, но клыков не разжимал.

Силачу удалось вырваться с большим трудом. Он потерял много крови. Движения его стали медленными и неровными, а дыхание хриплым, прерывистым. Ласты дрожали и подгибались. Каяма кричал: «Держись, Бэн-кэй! Держись, друг!» Он был целиком на стороне Силача, и ему мучительно хотелось хоть чем-нибудь помочь своему старому знакомцу.

Холостяка окрылил успех. Он продолжал наседать, нанося все новые и новые удары, ни на секунду не останавливаясь. Инстинктивно молодой самец понимал, что Силач опытнее, сильнее, его можно взять только измором.

Борьба шла долго. Но теперь силы были неравны. Силач начал явно уступать противнику. Под конец дрогнул и попятился. У Каямы сжалось сердце. Еще какое-то время Силач продолжал отражать натиск соперника, но все тяжелее подымались ласты, глаз с разорванным веком ничего не видел, легким не хватало воздуха…

Самец налетел опять, сбил Силача на бок. Тот сумел, однако, подняться, в последний раз бросился на врага, потом зашатался и рухнул.

У Каямы к горлу подступил сухой ком. Он вдруг почувствовал себя старым-старым. И с острой жалостью подумал: «Люди так же, как звери, – раз упав, уже никогда не поднимаются».

Победивший самец громко заревел, оповещая всех о своем триумфе. К нему нерешительно приблизилась самочка, ласково, точно прося разрешения, ткнулась мордочкой в бок. Он снисходительно похлопал ее ластом. Припадая на разорванный бок, решительно пополз к центру гарема. Теперь владыкой здесь был он!

Каяма часто припоминает эту сцену. Он понимает: все правильно, жизнь неотвратимо идет вперед и молодость всегда побеждает, но тем не менее жить и ждать конца грустно.

С северной оконечности острова донеслись громкие крики. Ну вот, началось!.. Пять тысяч зверей уже забито нынешним летом. А ведь только июль. Если будет продолжаться в таком же темпе, он за стабильность стада поручиться не сможет. Пусть фирма не желает заботиться о богатстве земли и сохранении котиков для потомков. Но должны же они хотя бы прогнозировать свои будущие прибыли?..

Отколов часть стада, корейцы погнали его к забойной площадке. Истошно блея, котики неуклюже ползли вдоль скал по проторенной их предками дороге. К воде зверей не подпускали, отпугивая криками и дрыгалками. В море, родной для них стихии, поймать котиков невозможно. Виртуозные пловцы и ныряльщики, они беспомощны лишь на суше…

Внезапно Каяма почувствовал тревогу. Откуда она возникла, сказать он не мог и, теряясь в догадках, мучительно искал причину беспокойства. Так с ним неоднократно случалось, и всякий раз смятение его предвещало большую беду.

Каяма увидел торопливо идущего по берегу Айгинто и обрадовался. Душевно привязавшись к чукче, он доверял ему порой больше, чем себе. Опытнейший забойщик, Айгинто знал и понимал зверя как никто другой. Каяма частенько говорил: «Ты больше профессор по котикам, чем я», – и при этом не очень грешил против истины.

До чего искалеченными и извилистыми бывают иногда людские судьбы. Того, что выпало на долю Айгинто, с избытком хватило бы, наверное, на три таких жизни, как у Каямы. Что он, в сущности, видел? Хоккайдо, где родился и вырос, – об этом сохранились лишь смутные воспоминания. Токио – там пришлось учиться, потом жить и работать. На Южном Сахалине он знает только город Тойохару[26]. И вот уже который год – этот маленький островок, затерянный среди просторов Охотского моря. Все!.. Айгинто же побывал на всех котиковых лежбищах. Мальчонкой работал на Командорах, потом на Прибыловых островах, исколесил Аляску, ездил в Штаты; теперь – уже с десяток лет – здесь, на Кайхэне.

Каяма помахал Айгинто рукой и, когда тот подошел, спросил, как подобает добрым друзьям, о здоровье и настроении.

Морщинистое с раскосыми блекло-голубыми глазами скуластое лицо Айгинто расплылось в улыбке. Чукча был искренне расположен к ученому. Он не так часто встречал уважительное к себе отношение.

– Спасибо, Каяма-сан[27], – ответил с поклоном. – Айгинто хочет тебе пожелать: кушай много, спи сладко. И пусть твои болезни станут моими.

– Благодарю за добрые слова! Тебе тоже желаю иметь много сил, – улыбнулся Каяма, с жалостью глядя на скрюченные ревматизмом руки чукчи.

Айгинто поправил выцветшую зюйдвестку и тихо сказал:

– Правда, Каяма-сан, здоровья душе много надо! – помолчал, шевеля бескровными губами, будто подбирая удобные для произношения слова, и добавил: – День забой, два забой, и опять снова… Зачем так? Шкурка совсем плохой будет.

Что мог ответить Каяма? Мысли их совпадают, но это ничего не меняет. Каяма не распоряжается промыслом. Он обязан давать никому не нужные рекомендации, в крайнем случае способен по личной инициативе заявить решительный протест, но без уверенности, что к нему прислушаются. Всем на острове заправляет Сигетаво Уэхара – полномочный представитель могущественной фирмы «Мицубиси», или, как он себя сам называет, Главное недремлющее око.

Уэхара и раньше пропускал указания Каямы мимо ушей. «Хозяева лучше знают, что делать, – приговаривал он и морщился, выслушивая очередную гневную тираду ученого. – Я выполняю их предписания, Каяма-сэнсэй![28]» Последнее слово Уэхара произносил врастяжку, отчего звучало оно совсем неуважительно; вдобавок презрительно щурился.

Глаза у Сигетаво темно-дымчатые, выпуклые, как у секача, со злой усмешкой в глубине зрачков. Бывший фельдфебель, оказавшийся вне армии по чистому «недоразумению» – ранили в ногу проклятые австралийцы, – Уэхара недолюбливал гражданских, не имеющих истинно самурайского духа, и считал их чуть ли не виновниками всех бед и поражений Японии. Каяма уверен: Уэхара давно бы послал его ко всем чертям, если бы не относил к высшему, чем он сам, разряду. Почтительность к господам воспитана в нем с детства и окончательно вбита в голову армией, где любой унтер-офицер мог заставить солдата вылизывать языком подошвы собственных ботинок. Доктору Такидзину Каяме, по его мнению, было, разумеется, далеко до хозяев, но он все же ученый и потому значительнее, чем управляющий Сигетаво Уэхара.

Айгинто выжидательно смотрел на Каяму. Пауза затянулась. И чукча, уловив замешательство собеседника, застенчиво улыбнулся.

– Табак хороший доставал, – сказал он. – Зачем не куришь? Жалко.

Вытащив короткую пенковую трубку, Айгинто начал медленно набивать ее, не забывая наблюдать из-под лохматых седых бровей гон зверя. Все шло нормально, иначе он бы уже давно вмешался. Если что случится, спросят с него. Много лет он был просто забойщиком, а теперь вот за старшего. Самое последнее дело – быть маленьким начальником… Это Уэхара назначил его, когда явился на остров управляющим. «Непорядок! – сказал он, присмотревшись к работе. – Кто тут командует? Разве положено без руководителя? Ты опытный, все знаешь, – ткнул он пальцем в грудь Айгинто. – Будешь… как я, фельдфебелем среди забойщиков… Старшинкой, по-вашему».

Подгоняемые палками, котики достигли наконец своего последнего пристанища и по наклонным доскам стали взбираться на сортировочный помост. Каяма внимательно следил за действиями загонщиков. Оттуда, где он стоял, можно было хорошо, в деталях, рассмотреть зверей – их размер, окраску. Но чем больше котиков проходило на площадку, тем сильнее недоумевая Каяма. «Где те, что должны уползать к морю, – думал он, – почему не вижу?»

Мелькнувшая догадка привела в бешенство. Нигде и никогда еще в мире не забивали маток и сеголеток. Есть незыблемые законы, нарушать которые никому не дано! Сортировочный помост и существует для того, чтобы отделить их от остальных зверей, подлежащих забою.

Каяма хрипло крикнул и не узнал своего голоса. Задыхаясь, он побежал к забойной площадке.

Одного взгляда на помост было достаточно, чтобы отбросить последние иллюзии. Балки, которым положено лежать на расстоянии пяти-шести сун[29] друг от друга, чтобы сквозь них проваливались самки и малыши, были сдвинуты вплотную.

– Стойте! – крикнул Каяма забойщикам. – Не сметь!

Он вдруг вспомнил, как подозрительно долго крутился вчера возле забойной площадки Уэхара. Выжидал, пока доктор уйдет, чтобы избежать лишнего шума. Думал скрыть…

Каяма давно предвидел неладное. Только не мог догадаться, что затевается. Но ведь это же преступление! Кто посмел? Кто позволил? В ярости, слепой и безудержной, он взбежал по наклонному помосту и рывком распахнул закрытые уже ворота забойной площадки.

– Назад! Немедленно назад!

Теперь он не кричал: сорвал голос. Но в словах, слетающих с побелевших губ, заключена была такая сила, что забойщики замерли. Ничего не понимая, они с испугом смотрели на всегда спокойного доброго ученого. Что хочет от них этот взъерошенный человек? Зачем такой сердитый? Они же хорошо работали…

– Гоните назад! – хрипло повторял Каяма. – Сейчас же! Быстрее!

Выхватив у забойщика дрыгалку, он намеревался помочь в гоне зверя. Но кореец понял его иначе: закрыв лицо руками, в страхе отступил и что-то глухо забормотал. Попятились в ужасе и остальные.

– Что за шум? – раздался вдруг насмешливый голос. – Почему остановилась работа?

Каяма круто повернулся. Перед ним, широко расставив кривые ноги, покачивался с носка на пятку Уэхара. На губах ухмылка, глаза – щелочки. Весь он приготовился к прыжку.

– Что взволновало вас, дорогой Каяма-сэнсэй?

Последнее слово он, как обычно, произносит с издевкой, желая подчеркнуть, что никакие ученые звания не дадут Каяме права вершить здесь власть. Распоряжается всем он, и только от него зависит решение любого вопроса.

Каяма ожег Уэхару ненавидящим взглядом.

– Вы!.. Вы это сделали? – указал он на сдвинутые бревна сортировочного помоста.

Ни один мускул не дрогнул на лице Уэхары. Только тонкие ноздри слегка расширились.

– Зачем же кричать? Нехорошо… Недостойно вас, Каяма-сэнсэй.

Голос Уэхары звучал сладко, медово. Но глаза оставались холодными, а лицо, обычно носившее маску учтивости, оскалилось.

– Да будет вам известно, дорогой Каяма-сэнсэй, – продолжал он все так же ласково, – тут нет моей вины. Это распоряжение хозяев.

Уэхара не лгал. Такой приказ действительно был. А раз так, управляющий выполнит его во что бы то ни стало. На миг Каяма почувствовал бессилие. Спорить с хозяевами – все равно что пытаться приставить ноги змее… Но какое право он имеет отступать?

– Не позволю! – твердо сказал Каяма.

– Как прикажете понимать? – спросил Уэхара. Улыбаться он уже перестал.

– Вы должны…

– Я должен выполнить волю хозяев! – перебил Уэхара.

– Ни за что! Этого не будет! – воскликнул Каяма. – Я обращусь в газеты! Я напишу императору!..

– Ничто не помешает мне выполнить долг! – отчеканил Уэхара, надвигаясь на доктора.

Они стояли друг против друга, сжав кулаки. Оба приготовились до конца отстаивать свои позиции.

– Каяма-сан! Каяма-сан!.. – раздался крик, и на забойную площадку вбежал запыхавшийся Айгинто. Он трясся. Лицо с широким приплюснутым носом исказил страх.

– Что стряслось, Айгинто-кун?[30] – обернулся Каяма.

– Лодка! Большой лодка! Пушки много-много! Американы!..

Каяма замер. Вспарывая волны острым форштевнем, к острову стремительно подходил военный корабль. На мачте, хоть и с трудом, можно было рассмотреть полосатый флаг.

Взвыла сирена. Это подал запоздалый сигнал тревоги часовой на плато. По лестнице, ведущей к каземату, загремели солдатские ботинки.

– К бою изготовсь! – прозвучала лающая команда.

Каяма взглянул на Уэхару. Тот мгновенно потерял свою величественную осанку и с ужасом смотрел на американский корабль.

– Что им надо? – прошептал он.

Как бы в ответ на палубе корабля блеснуло пламя, донесся звук выстрела. Снаряд прошелестел у них над головами и разорвался возле казармы. Вспыхнула рисовая бумага на окнах. Как пушинка, вылетела дверь. Следующий снаряд разворотил на берегу засольные чаны. Совсем рядом просвистели осколки. Перепуганные, ничего не понимающие забойщики бросились врассыпную. Стая кайр взмыла над островом – небо потемнело.

Каяма втянул голову в плечи. Сильнее страха было недоумение. Для чего американцам понадобилось обстреливать голый остров, на котором всего-то два десятка солдат и ни одного военного объекта?

Громко ухнуло на плато. У борта корабля взметнулся султан воды. В ответ прогремел залп сразу нескольких корабельных орудий. Снаряды густо накрыли западное побережье острова. Загорелись склады, барак корейцев, домик Уэхары.

Кто-то сзади схватил Каяму и толкнул в плечо. Кубарем скатившись сквозь пролом в ограде забойной площадки, доктор упал на песок, больно ударившись коленом о камень. Рядом плюхнулся Айгинто.

– Нельзя стоять! – крикнул он. – Американ стреляет! Помирать можно!

Словно в подтверждение, на забойной площадке разорвался снаряд. Пронзительно закричал раненый котик. Каяма вздрогнул: «Звери! Им достанется больше всего. Спасать! Надо немедленно спасать стадо!..»

Он вскочил, с трудом оторвал от себя руки чукчи и бросился наверх. Вслед услышал, как что-то закричал Айгинто. Котики метались по площадке, натыкались друг на друга и трубно ревели.

Увидев двух прижавшихся к земле забойщиков, Каяма крикнул:

– Ко мне! Помогите!

Густой дым заволакивал побережье. На острове уже не было ни одного не горевшего дома, но обстрел продолжался. Снаряды крушили остатки строений, разбрасывали засольные чаны, дырявили железные бочки.

Рядом с Каямой оказался Айгинто. Схватив дрыгалку, начал гнать котиков через ворота. К нему присоединились несколько забойщиков.

– Самок! Самок в первую очередь! – кричал Каяма, перепрыгивая через тлеющий участок деревянного настила. – К воде!.. К берегу!..

Внезапная тишина оглушила его сильнее, чем выстрелы. Сперва он не мог ничего понять. Почему остановился Айгинто? Куда все смотрят?..

Привел в себя чей-то возглас: «Уходят!» Каяма взглянул на море. Еще не веря, увидел, как разворачивается американский корабль, ложась на обратный курс. Сразу ноги налились тяжестью. Заныло ушибленное колено. Теперь бы лечь, закрыть глаза и ни о чем не думать.

Все в огне, но пламя потихоньку спадает. Нечему больше гореть. На месте строений дымятся обуглившиеся развалины. Над ними стелется удушливая гарь пожарища.

«Вот и все, – устало подумал Каяма, медленно обводя взглядом побережье. – Промысла больше не существует. А лежбище не тронули. Почему?..»

Лагерь полка, куда прибыли разведчики, разбили на узкой, вытянувшейся вдоль свежей вырубки поляне. Тайга вплотную подступала к палаткам, прикрывая их от жары и непогоды. Под деревьями было прохладно, пряно пахло хвоей. Неподалеку прыгал по камням ручеек. За ним вверх уходила сопка.

Место пришлось Ладову по душе. Оно напоминало родное Приморье. Раскидистым соснам было тесно в густом лесу, и они, стройные, как корабельные мачты, наперегонки тянулись ввысь. Лиственных деревьев в Приморье, правда, больше. Но здесь гораздо севернее, природа посуровее. А так ничего – жить можно… Зато начальник штаба, в распоряжение которого они были назначены, Ладову не понравился. Не по чину молод, розовощек, суетлив. Бегая по штабной палатке от одного к другому, майор восклицал: «Великолепно! Такое пополнение нам нужно позарез! Фронтовики на вес золота!..» В нем не чувствовалось солидности и, главное, по мнению Ладова, серьезного отношения к делу. Знакомя с обстановкой, начальник штаба выкладывал все, что знал. На их участке с японской стороны располагается Харамитогский укрепрайон. Известно, что там много дотов, дзотов, артиллерии…

Данных о предполагаемом противнике было, как говорится, кот наплакал. И когда начальник штаба умолк, Бегичев переспросил:

– И это, простите, все?

– Что поделаешь, – развел руками майор. – Сами знаем, скудновато: ведем только радиоразведку да наземное наблюдение.

Ладов про себя чертыхнулся. Какое там скудновато! Сидят будто с завязанными глазами, корма в ракушках! А ведь имеют целый взвод разведчиков!

– Ну а аэрофотосъемка? – поинтересовался Бегичев.

– Как же! Делали, но только со своей территории. Самолетам запрещено нарушать государственную границу, – пояснил майор со снисходительной улыбкой. – Да и тайга тут у нас сплошная. Ее рентгеном не просветишь. Сопки, болота – специфика…

– Неужели ничего нельзя придумать?

В словах Бегичева послышался укор, и начальник штаба обиделся.

– Вот и придумывайте! – воскликнул он. – Опыт у вас большой. Желание, вижу, тоже есть. Дерзайте!..

После такого «доброго» напутствия не оставалось ничего другого, как приступить к делу. Познакомившись с разведвзводом полка, Бегичев на следующий же день, прихватив Ладова, отправился на местность. Они побывали у пограничников, прошли с ними по дозорной тропе, посидели на пунктах наблюдения. Если у японцев на этих направлениях и имелись инженерные сооружения, то их маскировке можно было позавидовать.

– А что, командир, давай-ка я ночью махну на ту сторону, – предложил Ладов. – Все будет в самом лучшем виде. Такого языка добуду!..

– С ума сошел! – разозлился Бегичев. – Под трибунал меня хочешь подвести?

– И в мыслях не было, – буркнул Ладов. – Никто ж ничего не узнает. Сработаем чисто, комар носу не подточит. А с пограничниками договоримся. Они ребята славные, свои в доску…

– Думать забудь! Тут тебе не фронт. Можно на международный скандал нарваться.

– Что ж мы, так и будем в кубрике на гамаке полеживать? – насупился Ладов.

– Вот это ты верно заметил, Федор Васильевич, – смягчился Бегичев, с улыбкой глядя на сержанта. – Без работы нам действительно сидеть несвойственно.

– Ясненько, командир. Будем думать. Только сперва надо чуток оглядеться.

– Кто против? Тебе не хуже, чем мне, известна первая заповедь разведчика: не суйся в воду, не зная броду…

С этого и началась собственно служба на новом месте.

Жизнь на той стороне текла размеренно. Сменялись часовые. Лишние люди не появлялись. Через каждые четыре часа по дозорной тропе проходили патрули. Ладов на брюхе исползал участок и изучил все, что можно было рассмотреть наметанным глазом. Зацепиться было решительно не за что, хоть плачь! И опять он стал подумывать: а не махнуть ли в самом деле через границу так, чтобы никто не знал? Мысль назойливо возвращалась. Что он, никогда по тылам не шастал?.. Добудет языка – победителей не судят, а нет – с него одного спрос. Останавливала лишь мысль, что у командира все же могут быть большие неприятности.

Шли дни, разведданных не прибавлялось. И вот однажды Ладов обнаружил, что с той стороны тоже ведется пристальное наблюдение. Японских разведчиков было двое. Располагались они в искусно замаскированном окопе и обнаружили себя блеском стекол бинокля. «Салаги, что ли? – подумал Ладов. – Сразу видно, пороху не нюхали. Садануть сейчас по ним очередью из автомата, знали бы, как ворон ловить! За такую мазню я бы своим всыпал…»

Вскоре Ладов выследил скрытый ход, которым пользовались японские разведчики; установил, что дежурят они попеременно и дважды в сутки кто-то ходит в тыл, вероятно за продуктами.

«Хорошо, – размышлял сержант, – через границу лезть нельзя. На этом следует поставить крест. Значит, надо искать другой путь. Если гора не идет к Магомету… А почему бы и нет? Заставить японцев клюнуть на приманку!»

Ладов попытался поставить себя на место противника. На какую наживку клюнул бы он? Язык – вот единственное, на что следует делать ставку! Жаль, сам он для роли подсадной утки не подходит. Такими, как у него, габаритами можно запросто отпугнуть хлипких японцев. Кого же подсадить? Перепеча с его росточком, вероятно, в самый раз будет.

План Бегичеву понравился.

– А что? – сказал азартно. – Может получиться, если сыграем без единой фальшивой ноты.

Детали они продумали сообща. Ночью вырыли окоп у самой границы, тщательно замаскировали его, допустив лишь маленькую небрежность. Одна из ветвей, прикрывших бруствер, «оказалась» свежесрубленной и должна была днем непременно завять. Перепече предстояло сыграть роль вахлачка, не очень глупого, но кое в чем проявляющего халатность. Разок-другой следовало «случайно» показаться японцам при выдвижении на позицию. Ночью пару-тройку раз закурить, да так, чтобы хоть искорка или отблеск оказались замеченными; под утро же совсем не курить. Пусть японцы подумают, что русский солдат заснул… Предусмотрено было, кажется, все. Ладов расположился на опушке леса за деревьями, а Перепеча впереди, в окопчике.

…Четыре ночи сидели они в засаде, однако «мышеловка» не срабатывала. Ночи были темные, руку вытянешь – пальцев не видно. Лежа на подстилке из сухой хвои, накрытой плащ-палаткой, Ладов настороженно прислушивался к тишине. Придут или не придут? Так вроде все хорошо подготовлено. Не могли же там, за кордоном, его обнаружить… А вдруг разгадали? Противник – он ведь тоже не дурак.

С каждым днем энтузиазм Ладова шел на убыль. Если вначале дело казалось беспроигрышным, то сейчас такой уверенности у разведчика уже не было. Он в сотый раз мысленно проверял, все ли сделано как надо, придирчиво проигрывал каждую деталь операции, пробовал, что называется, на зуб, но ошибки не находил и отказывался понимать тех, что сидели на противоположной стороне. Им же на блюдечке преподносят великолепную добычу, только бери и тащи. Неужели не решатся?

Ладов задумался и вдруг задался вопросом: а решился бы сам? Поразмыслив, пришел к выводу: вероятнее всего, нет… Интуиция непременно подсказала бы: слишком явно подано, а потому подозрительно… Конечно, у самого Ладова двухлетний фронтовой опыт службы в разведке. Это что-нибудь да значит…

А как он в свое время не хотел менять военную профессию! Против самой разведки он, конечно, ничего не имел, но лучше бы хоть морская пехота…

«Знаешь что, моряк, – отведя его в сторону, сказал тогда лечащий хирург, – если хочешь на фронт, соглашайся на все. Пусть будет даже обоз. А то ведь комиссуем по чистой. Не болит?»

«Нет, – храбро соврал Ладов. Лопатка, откуда извлекли три осколка, еще здорово ныла, по ночам не давала спать. – Хорошо вы меня подлатали. Течи больше не будет. Мне бы только снова фрицев бить…»

Ладов пошевелил плечом. Лопатка и по сей день иногда побаливала. И к непогоде тянет, и особенно вот в такой ситуации, когда должен долго лежать неподвижно, в напряжении… Течь все-таки осталась, самому себе можно признаться. Как бы ни храбрился, а залатанный баркас – это тебе не новая посудина.

Вдали чуть слышно хрустнула ветка. Ладов встрепенулся. Тихо. Снова что-то прошуршало, будто посыпалась сухая земля. Разведчик приподнялся на локтях, до рези в глазах всматриваясь в темноту. Он еще не мог поверить, но сердце радостно дрогнуло…

Потянулись бесконечные минуты. Ладов старался сдерживать даже дыхание. В ночном безмолвии казалось – уши заложены ватой. Неужели почудилось? Нет! Опытный разведчик тут же отогнал эту мысль. Он соскользнул со своего ложа и медленно пополз к опушке леса. Возле крайних деревьев остановился. Отсюда до окопа Перепечи оставалось метров двадцать. Ладов решил подождать. Любое преждевременное действие могло спугнуть японцев и привести к провалу засады. Сейчас самое главное – не спешить.

«Дадим рыбке заглотнуть крючок, – подумал Ладов. – Надо отдать должное японским разведчикам: лазят беззвучно, как ящерицы».

Внезапно раздался приглушенный вскрик. Ладов рывком подался вперед и в несколько прыжков достиг окопа. Сначала ничего не понял. Ощупал вокруг руками: окоп пуст. Ах, гады, обвели вокруг пальца! Обманули! И кого?..

Им овладела холодная ярость. Все чувства обострились до предела. Где Перепеча? Его ведь могут и прикончить! Эта мысль вынесла Ладова из окопа. И тут он налетел на японца. Тот оказался на удивление рослым; отскочив, выхватил кинжал и быстрым натренированным движением ткнул им в грудь разведчика. Ладов едва успел отклониться. Клинок вспорол гимнастерку и слегка задел кожу. Ладов шагнул вперед и с размаху обрушил на голову японца пудовый кулачище. Тот охнул и как подкошенный сполз на землю. Второй японец бросился наутек. Ладов рванулся было за ним, споткнулся и упал. Под ним лежал Перепеча со связанными руками и кляпом во рту.

– Жив? – спросил Ладов, освобождая товарища.

– Все косточки повывернули, – простонал тот. – Так промышлять я больше несогласный…

– Не ранен?

– Рука вот что-то пожухла, а так ничего… А где вражина? Скрутил?

– Усмирил пока! Сейчас гляну.

Японец был без сознания. Он скрючился в неудобной позе и тихо стонал.

– А ну, посвети, – приказал сержант Перепече. – Может, я перестарался?

Перепеча, кряхтя, поднялся, включил фонарик и вместе с Ладовым склонился над языком.

– Ничего, оклемается, душа с него вон…

К ним уже бежали свои.

– Ну как, с удачей? – взволнованно спросил Бегичев.

– Порядок флотский, – ухмыльнулся Ладов, – если я ему только мозги не вышиб.

Услышав голоса, японец очнулся, застонал. Увидев перед глазами увесистый кулак, сразу же притих.

– С благополучным прибытием! – обрадованно сказал Ладов. – Разрешите помочь? – Взяв японца за шиворот, рывком поставил на ноги. – Знакомьтесь, представитель сопредельного государства!

– Пошли, – скомандовал Бегичев. – Не стоит возле границы шуметь.

– А второй удрал, – с сожалением протянул Ладов. – Перепеча помешал.

– Еще бы! Из хорошего человека сидор сотворили, а ты рад зубы скалить, – отозвался Перепеча сердито.

Кругом сдержанно засмеялись.

Комдив, приказавший без него подробного разговора с пленным не начинать, приехал в полдень. Едва выйдя из машины, он тут же потребовал к себе переводчика.

– Младший лейтенант Лозинская, – представилась Юля, ожидавшая комдива вместе со всеми. – Готова приступить к работе, товарищ полковник.

Комдив был массивен и слегка сутулился. С высоты своего роста он окинул девушку колючим взглядом, в котором так и читалось: «Неужели мужика не могли подобрать?» – и недовольно отвернулся.

Юля вспыхнула от обиды. Глупое мужское фанфаронство! И откуда только берется у военных такое пренебрежение к слабому, как они любят выражаться, полу? Санитарка, официантка – дело бабье, но переводчик! А ведь были же Лиза Чайкина, Зоя Космодемьянская, Ульяна Громова. Были тысячи других женщин, храбро сражавшихся с немцами. В конце концов, приехала она сюда не по собственной прихоти. Послали – значит, нужна как специалист!

Эти мысли четко отразились на лице девушки. Должно быть, комдив почувствовал, что вел себя бестактно. Кашлянув, он глянул на Юлю сверху вниз и, словно оправдываясь, грубовато спросил:

– Язык хоть знаешь?

– Вам что, диплом с оценками показать?

Она дерзко посмотрела комдиву прямо в глаза.

– Зачем же?.. Поверю на слово. В институте иностранных языков училась?

– Никак нет, товарищ полковник. В институте востоковедения.

– Почтенная фирма, – сменил гнев на милость полковник.

«Еще бы!» – усмехнулась про себя Юля. Она, гордо вскинув голову, быстро шла рядом с комдивом по дороге к штабной палатке.

– Почему именно японский выбрали?

Юля сделала неопределенный жест. Она сама прежде не раз задавала себе подобный вопрос. Вначале это была своего рода бравада. Все боялись ужасно трудного языка. Девчонки занимались хинди, турецким, а она назло всем выбрала японский. Решила, и баста… Учиться было нелегко. В других институтах студенты от сессии до сессии могли баклуши бить, а у них как в спорте: день-другой не позанимаешься – сойдешь с дистанции. Написание иероглифов, необычное для европейцев произношение, двойной алфавит – сплошные подводные камни. Но она не жалела. Чем труднее, тем интереснее!.. Об этом можно было бы полковнику рассказать, только он откровения не заслуживал.

– Я предпочла иметь редкую специальность, чтоб быть незаменимой, – отчеканила Юля. – Как выяснилось сейчас, правильно поступила. Лучшая половина человечества – мужчины – облюбовала проторенную дорожку. Имею в виду европейские языки. Кстати, товарищ полковник, борщи я тоже умею варить!

– Ох и характер у вас, младший лейтенант! Можно сказать, мужской. За себя постоять умеете…

– Женский, товарищ полковник, женский характер, следовательно, сильный.

Комдив одобрительно хмыкнул, но на всякий случай оглянулся, в достаточном ли отдалении следуют остальные офицеры. Им нет нужды слушать, как сажают в калошу командира дивизии.

Они вошли в штабную палатку. Ответив на приветствие находившихся там офицеров, комдив подошел к скромно стоявшему в углу Бегичеву.

– Как, разведчик, чувствуешь себя героем? И правильно! Заслужил, хвалю!

– Инициатива исходила от сержанта Ладова, товарищ полковник!

– А организация чья? Твоя. Вот что значит фронтовая выучка. Побольше бы нам таких молодцов!

На смуглых щеках Бегичева проступил румянец, глаза заголубели и беспомощно уставились на Юлю. Девушка, как бы подбадривая, улыбнулась, но это произвело обратное действие. Бегичев стиснул зубы и отвернулся: он ненавидел себя за дурацкую способность краснеть по любому поводу.

– Лишних прошу удалиться. – Комдив снова повернулся к Бегичеву: – Ну, разведчик, показывай улов! Начальник штаба, дайте карту.

Ладов ввел японца. Худой и жилистый, он успел зарасти черной густой щетиной. Удлиненное лицо его было угрюмым, глаза смотрели настороженно. Японец сразу обнаружил в палатке старшего и, повернувшись к полковнику, сдвинул каблуки.

– Ишь ты, субординацию соблюдает, – усмехнулся комдив, предлагая Юле сесть рядом. – Пусть бы так же послушно отвечал на вопросы. Выясните: из какой части, звание, должность…

– Это мы уже установили на предварительном опросе, товарищ полковник, – вмешался начальник штаба, доставая из полевой сумки цветные карандаши, предназначенные для нанесения тактической обстановки. – Ефрейтор он. Разведвзвод сто двадцать пятого пехотного полка.

– Может, ты и про задание его нам расскажешь? – рассердился комдив.

– Пожалуй, – бойко ответил майор. – Но лучше, по-моему, сделает это начальник разведки полка.

Младший лейтенант сделал шаг вперед и заговорил сдержанно, обстоятельно. Но по тому, что немного растягивал слова, Юля поняла: волнуется.

Японцев, сообщил он, интересует решительно все, что происходит на советской стороне: передислокация войск, прибытие новых частей, техники, пополнение…

Юля исподволь наблюдала. Куда девалась в этом юноше робость? Стоило заняться делом, как сразу же проявились напористость, требовательность к себе и окружающим. И тогда Юле начинало казаться, что из них двоих старше он.

Незащищен Игорь только от нее. Пусть не сказано ни слова, но она-то видит и знает… Человека выдают глаза. Толоконников тоже не сводил с нее взгляда, но это скорее походило на оценку красивой вещи. При расставании Юля прочла Толоконникову свою любимую японскую танку:

Расставаясь, думаем всегда:

Минет время – встретимся опять.

Но, друг другу это говоря,

Разве знаем мы свою судьбу?

И когда придет свиданья час?..

Зря прочла. Инженер-капитан в состоянии оценить хорошую фигуру, смазливую мордашку, способен даже отличить прекрасного поэта от плохого, но доверять ему душу и оставлять надежду было нельзя…

Интересно, что записывает Игорь в своей тетрадке? Есть у него такая, заветная, потрепанная… Юля уже дважды заставала его за этим занятием. Смешно, ведет дневник, как школьник…

Юля поймала себя на этой мысли и чуть не рассмеялась. Идет допрос пленного, такой ответственный момент, а о чем переводчик думает? Кто бы знал, какая она несерьезная…

Комдив выслушал Бегичева, ни разу не перебив.

– Выходит, беспокоятся на той стороне, – подвел он итог и насмешливо взглянул на японца. – Ну а теперь пусть расскажет о дислокации своего полка, да подробней!

Японец зло посмотрел на Юлю, повернулся к ней боком и быстро-быстро заговорил. Настолько быстро, что она вынуждена была останавливать его, чтобы уточнить некоторые слова. Неожиданно Юля вспыхнула, прикрикнула на пленного. И так же мгновенно успокоилась.

– Что он бубнит? – недовольно спросил комдив.

– Многословно объясняет, что давал клятву императору. Нарушать ее, говорит, солдат не имеет права. Особенно… перед женщиной.

– Забывается, сук-кин сын, – фыркнул комдив. – Он теперь не солдат, а военнопленный. Ишь женоненавистник… Переводите!

Японец затряс головой и начал объяснять сначала. Все, что касается лично его, он сообщил, остальное – военная тайна, разглашать которую нельзя, иначе его покарает Аматерасу.

– Что?! – воскликнул комдив.

– Аматерасу – главное японское божество, – пояснила Юля. – По преданию, ее всевышние родители сотворили Страну восходящего солнца.

– Только сказок нам еще не хватало!

– Он больше ничего не скажет, товарищ полковник, – заметил начальник штаба. – Уже пробовали.

– Черт! Плохо работаете! Разве так надо разговаривать с фанатиками?!

Это было сказано таким тоном, что японец вдруг замер, потом упал на колени и что-то лихорадочно забормотал.

– У него жена, много детей. Он рыбак, – перевела Юля. – Умоляет сохранить жизнь.

– Ну вот, рабочий класс, а туда же, – буркнул комдив. – Скажите ему: мы не расстреливаем пленных. Не то что они. Недавно целую заставу вырезали. Даже жену лейтенанта с детьми не пожалели. Но он обязан рассказать все!

На лице солдата отразилась борьба. Он снова уткнулся глазами в пол и замолчал.

– Надоел! – сердито махнул рукой комдив. – Уберите его!

И тут японец словно очнулся. Он заторопился, глотая слова. Руки его дрожали, судорожно дергался острый кадык. Юля едва за ним поспевала. Взвод, сообщил пленный, стоит в Хонде. Это форт-застава. Вокруг трехметровый земляной вал. Через каждые два-три метра железобетонные бойницы. Берега реки Коттонкай-Гава минированы… Есть еще укрепления на горе Хаппо. И на Футаго тоже. Но он там не бывал и ничего не знает…

Когда японца увели, комдив долго сидел задумавшись. Потом взял карту у начальника штаба, успевшего нанести на нее условными знаками то, о чем говорил японец.

– Крепкий орешек эта Хонда, – пробормотал комдив. – Но теперь, если что случится, мы хоть знаем, с чем придется иметь дело. А вот дальше темный лес. Даже толком не представляем, как выглядит Харамитогский укрепрайон. – Он помолчал, барабаня пальцами по столу. – Нервишки у них все-таки сдают. Волнуются, раз решились послать к нам разведчиков… Кстати, косы раздобыть сможете? – спросил неожиданно.

– Косы? Сможем, товарищ полковник.

– Вот что, начальник штаба, пошли-ка завтра к границе три группы солдат, даже лучше четыре. Человек по двадцать. На те участки, что просматриваются с японской стороны.

– Зачем? – растерялся майор.

– Экий ты недогадливый, начальник штаба. А ну, разведчик, с какой целью мы завтра отправим бойцов?

– Траву косить, товарищ полковник, – не очень уверенно ответил Бегичев, – чтобы успокоить наших соседей…

– Точно. Голова у тебя замечательно работает! И вот еще что. Кто из офицеров у вас, начальник штаба, давно не был в отпуске? Найдутся?.. Отправьте немедленно в местные дома отдыха. Да проводы чтоб шумные были. Понятно?

Повернувшись к Юле, комдив энергично потряс ей руку и, прощаясь, сказал:

– Благодарю за службу, младший лейтенант. Язык у вас острый, но слова с делом не разошлись. А ты, разведчик, – окликнул он Бегичева, – не пойдешь ли ко мне в разведроту?

– Я ж и так в вашей дивизии, товарищ полковник, – растерялся Бегичев. – Какая разница?

– И то верно. Не забудь на твоего сержанта наградной лист оформить. Большое дело сделали. Ну, бывай, разведчик!

Глава V. Затянувшееся ожидание

Ребята в палатке видели, наверное, вторые сны, а Однокозову не спалось. Солома в матраце сбилась буграми, но вставать и перетряхивать постель не хотелось. К тому же было жарко. Он откинул одеяло… Чертов климат! То дрожишь, словно бобик, от холода, то липкой влагой обливаешься. Немудрено, что сон бежит. Вот бы удивились хлопцы, обнаружив бодрствующего ночью сержанта.

Неписаная солдатская заповедь – от сна еще никто не умирал – чтилась Однокозовым неукоснительно. Он хоть и давно носил сержантские лычки, однако никогда не переставал ощущать себя рядовым. По сути, солдат – основная фигура в армии. На нем все держится: и служба, и бой, и победа.

Младшим командиром Однокозов был назначен под Берлином. Случилось так, что во взводе не осталось ни одного сержанта.

– Принимай отделение, Однокозов, – сказал ротный. – Задача тебе известна.

– Так вот сразу? – растерялся солдат.

– Некогда размусоливать. Бой идет.

– А почему я?

– Боец ты или тюфяк? – разозлился ротный. – Прекрати прения! Вон видишь дом? К утру взять. Действуй!

Дом, стоявший на отшибе, конечно, взяли, даже раньше намеченного срока. Никому из ребят не пришло в голову усомниться в правильности назначения нового сержанта. Но сам Однокозов понимал: если честно разобраться, какой из него командир отделения? Образование – четыре класса. До войны только и умел, что мелюзгой во дворе верховодить. «Мы туляки, оружейники» – это для красного словца. Он ведь и молотка в руках не держал. Вот дед его – настоящий умелец. Батя тоже классный мастер, автоматики первостатейные ладит. Отца из-за этого и на фронт не пустили, наградили трудовым орденом. А наследничек, единственный носитель фамилии, в кого пошел?

Рос Клим в семье самым младшим. Сестренки его жалели, баловали – то одна, то другая рублевку подкинет. Вот он и привык пупом земли себя считать. Нате вам, дескать, мал золотник, да удал, все нипочем! То стекла у соседей выбьет, то драку затеет. Знал, что по малолетству милиция с ним валандаться будет, воспитывать…

Сна ни в одном глазу. Беда, да и только. От бессонницы одно беспокойство…

Вспомнилась почему-то Лидочка Якименко. Фартовая девочка, загляденье! И что она в этом Махоткине нашла? Подумаешь, красавчик! Настоящему мужику красота вовсе не нужна, даже помеха. Конечно, если честно, строить куры он не очень умеет. На счету два-три знакомства. Но знать об этом никому не нужно. Как начнешь ребятам заливать про победы на женском фронте, те уши и развесят. Завидуют.

Да, Лидочка – девчонка стоящая, строгая. Про свои похождения с ней не поговоришь. Не поверит и на этот крючок не клюнет. А Махоткин – парень вроде ничего, свойский. Дурак, конечно, что такой дивчине взаимностью не отвечает, но старшина он что надо, будто родился с хозяйской жилкой. Даже на фронте умудрялся обеспечивать полновесной едой и наркомовской нормой. Кстати, жаль, что ее отменили. Долгонько сидим на «сухом» пайке. Ребята посмеиваются: с устатку, мол, горячительное не помешало бы…

Отмахнувшись от пустых мыслей, Однокозов повернулся на бок, потом на спину.

– Никита! – шепотом позвал он лежавшего рядом друга. – Спишь?

– Не, – отозвался тот.

– Про что думы?

– Степь привиделась. Белые мазанки с голубыми наличниками. И Кубань – бурливая, быстрая…

Однокозов понимал друга без лишних слов. Они долго вместе воевали и все знали друг про друга. До войны у Калабашкина была большая семья. Когда он после ранения прибыл на побывку домой, то никого не нашел. Мать расстреляли каратели, отец и три брата погибли, сестер угнали в неметчину… Всего один день и пробыл Калабашкин в селе, больше не смог.

Вернувшись во взвод, сказал: «Нема у меня, Клим, ни ридной мати, ни своей хаты. Вся земля – дом родной».

– Ты… не надо. Не смей травить себя зазря! Понял? – шепнул Клим.

– Не буду, – согласился Никита. – Уже прошло… Ты-то чего крутишься? Или за день не намаялся?

– Мыслишка одна в башке балует.

– Насчет баб, что ли?

– Про то днем болтовни хватает. – Однокозов потянулся. – Как думаешь, в деревне первачок гонят?

– Кто-то из хлопцев рассказывал, бабка там одна…

– Что ты! – приглушенно воскликнул Однокозов, приподнявшись на локтях. – А где живет, знаешь?

– Крайняя хата, кажись. Да тебе-то зачем? Ты ж ее, эту дрянь, терпеть не можешь.

– Одевайся.

– Не дело затеял, Клим.

– Дело не дело, зато ребятам на удивление.

– Брось. Не время забавляться.

Однокозов быстро натягивал сапоги.

– Идешь?.. Ну и дрыхни, черт с тобой! – Прихватив две фляги, он выскользнул из палатки.

Калабашкин от возмущения потерял дар речи. И что за человек! Вечно ему, как челноку, сновать бы туда-сюда. И придумал же ерунду: нужен ему первачок, как зайцу зубная боль!.. Теперь в какую-нибудь историю вляпается.

На фоне темного леса в лунном молоке отчетливо прорисовывались прямоугольники парусины. Дорожки между ними четко обозначились пунктиром белых камешков. На передней линейке маячили фигуры дневальных.

Однокозов держался от них подальше. Посвящать в свой план большую компанию сейчас неинтересно. Другое дело – завтра к вечеру. «Наркомовская норма из личных запасов сержанта Однокозова. Не желаете ли?..» То-то будет потеха!

Скрывшись в кустарнике, росшем за палатками, Однокозов, незамеченный, обошел лагерь стороной. До деревни ходу минут сорок. К рассвету надо управиться. Тогда никто ничего не узнает.

Поселок лежал в распадке. Ни огонька, ни звука – будто вымер. Домов было не более двух десятков. В какой же толкнуться?

Несколько минут Клим пристально изучал расположение деревни. В доме неподалеку от берега лучше всего, пожалуй, установить пулемет: и дорогу, и опушку леса держал бы под прицелом. А наблюдательный пункт… Фу, черт! Как въедливы фронтовые привычки! На мир иначе как из окопа смотреть разучился… Сейчас не та задача.

Дом возле лагуны, стоявший несколько особняком, показался самым подходящим для темных делишек.

Он подошел поближе, остановился возле забора, прислушался. «Приключение – первый сорт. Начнем, пожалуй!..»

– Эй, хозяева! – негромко позвал Однокозов.

Никто не откликнулся. Тишина. Тронул калитку – та послушно открылась. Потоптавшись на месте, Однокозов двинулся к крыльцу и… не сразу понял, что произошло. Молниеносный толчок, падение, острые клыки впились в ногу… «Проклятый волкодав! Хоть бы облаял! А то напал исподтишка, как фриц…»

Взвыв от боли, Однокозов, откуда взялись силы, отшвырнул собаку и бросился к калитке. Спасаясь, он прыгнул в сторону, угодил в какую-то яму, с размаху ударился о камень.

«Теперь каюк!» – мелькнуло в голове.

Уткнувшись лицом в землю, он в ожидании нападения съежился. Вдруг собака взвизгнула. Было слышно, как она тяжело плюхнулась на землю.

– Пошла вон, скотина! – раздался знакомый голос. – Лихоманка тебя дери!

Неизвестно, к кому относилась последняя фраза, однако спасение в образе друга подоспело в самый критический момент.

Однокозов попытался подняться, но ногу пронзила острая боль. Застонав, он осел на землю.

– Что случилось? – встревожился Калабашкин.

– Нога… Может, вывих, может, перелом…

– Вот беда-то! Хороша наркомовская, кость ей в горло!

И опять было не совсем понятно, кому предназначалась угроза: Климу с его дурацкой затеей или повизгивающему в отдалении волкодаву, не решившемуся напасть вторично на превосходящие силы противника.

Калабашкин подхватил Однокозова на руки и быстро зашагал к лагерю.

В палатку медпункта ворвался запыхавшийся Калинник. Увидев склонившуюся над Однокозовым Лиду, отрывисто спросил:

– Жив?

Лида неодобрительно покосилась на него и, продолжая бинтовать, спокойно сказала:

– Прошу без паники, товарищ старший лейтенант. От укуса здоровой собаки и вывиха еще никто не умирал.

– Виноват, – смутился Калинник, – сказали…

– На вашем месте я не стала бы прислушиваться к сплетням.

Калинник промолчал. Весть о том, что с сержантом случилось нечто ужасное, он услышал от Толоконникова. «Вот, достукались», – заявил он. Это Калинник помнил точно. Впрочем, все были очень взволнованы.

– Думаю, даже госпитализировать не придется, – сказала Лида, заканчивая перевязку.

Пригнувшись, в палатку вошел Свят. Услышав слова фельдшера, спросил:

– Вы уверены? Может, сразу отправить в дивизионный лазарет?

Лида покачала головой:

– Нет необходимости. Я сделала укол, и сейчас ему нужен покой.

Свят вгляделся в бледное лицо Однокозова, но не проронил ни слова. Не время, да и не место…

Притворившись спящим, Однокозов плотно смежил глаза. Ощущение вины перед командиром и комиссаром, перед ребятами отодвинуло на задний план физическую боль. Так всех подвести! Впору зареветь!

– Пошли, политрук, – вздохнул Свят. – Надо о ЧП докладывать. Замарана честь отряда, созданного с таким трудом. Только на ноги начали становиться… Эх, сейчас нам с тобой намылят шею…

В палатке наступила тишина. Убрав в шкафчик лекарства, Лида прикрутила фитиль керосиновой лампы и присела рядом с кроватью. И без того худое лицо Однокозова в полумраке заострилось. Он забылся, но то и дело беспокойно вздрагивал, обиженно поджимая по-мальчишески пухлые губы. Пышный чуб, всегда кокетливо выпущенный из-под пилотки, сейчас взмок.

Сколько ему лет? Воевали вместе почти год, а спросить не удосужилась. Наверное, чуть больше двадцати, но послушать его – все изведал и пережил, настоящий сердцеед!.. Лида-то знает: никаких побед на интимном фронте у него нет и не было. За ней и то ухаживает неумело… А вот ордена есть. Но о том, за что их получил, Клим если и говорит, то неохотно и неинтересно. Недавно слышала, как он рассказывал новеньким о схватке в Берлинском зоопарке: «Жиманули мы немцев, отрезали и вышибли…» А она хорошо помнит, как, выбивая со своим отделением эсэсовцев из бетонированных тигровых клеток, Клим кричал: «Берегите патроны! Меньше стреляй, братва! Зверей собьем… Врукопашную сходись!» Чуть позже, прикрывая убегающих косуль автоматным огнем, приговаривал: «Драпайте, драпайте, милашки! Хоть вы и фрицевские, а все-таки бабьего племени…» Они тогда вместе с Махоткиным четырех немцев взяли в плен голыми руками. Калабашкин тоже орудовал больше кулаком да прикладом. Спасая медвежонка, он на руках перетащил его в соседнюю вольеру…

«Какие мировые ребята! – думает Лида. – Отчаянные, чуткие, отзывчивые!» И к ней как относятся! Каждый старается проявить внимание, сделать что-нибудь доброе. Ей просто повезло: встретить таких людей – счастье. Вот Толоконников другой. Лезет с напыщенными комплиментами: «С вас, Лидочка, нужно писать портрет, обязательно акварелью. На фронте было принято называть женщин боевыми подругами. Но вы не «боевая». Вы – сама нежность…» Столько липких слов, а на деле норовит втихую обнять, тайком поцеловать…

Когда-то жизнь обернулась к Лиде самой жестокой стороной. Сорок первый год… В короткую минуту перед боем двое открыли друг другу душу и поклялись в верности. А через несколько часов Лида выволокла из ада его мертвое тело. Было ей тогда двадцать… Гремела война, рушились города, умирали люди, от снарядов и ран стонала земля, но казалось, что страшнее ее горя нет. Маленькая девчонка-медичка осталась одна на всем белом свете. В душе пустота, сердце закаменело. И это навсегда, навек…

Но она ошиблась. Оказывается, жизнь не кончается, потребность любить тлеет подспудно, как угли в костре под пеплом. Дунет ветерок, и снова полыхнет пламя. Так и случилось. Только теперь Лида уже не прежняя наивная и восторженная девчонка. Ее избранник не свободен, принадлежит другой, и тут ничего не поделаешь. Нужно выдержать. В конце концов, она солдат, что бы там ни болтал этот прилипчивый Толоконников. Вот только терпения порой набраться трудновато. Как увидит его лицо, золотистые волосы – дыхание перехватывает.

В палатку заглянул Махоткин. Лида вздрогнула: сон в руку. Задремала, а он взял да пришел.

– Как дела?

– Все в порядке, Троша, не волнуйся, – ответила девушка.

– Ничего серьезного? – кивнул он в сторону спавшего Однокозова.

– Поухаживаю за ним недельку, и снова запрыгает.

– Пока здоров был, Клим на такую удачу и надежды не имел. Счастлив его бог – легко отделался. – Махоткин достал из кармана банку сгущенки, смущенно кашлянул: – Ты не подумай, я ему еще всыплю после выздоровления… Ишь выпивоха нашелся! Но нынче, сама понимаешь, для поправки…

– Спасибо, пригодится, – улыбнулась Лида.

– А это тебе, сластена, – вытащил он из другого кармана еще одну банку. – Ну, я пошел.

Лида проводила Махоткина долгим взглядом и с грустью поглядела на сгущенку. Принес бы он ей букетик полевых цветов. Вот бы радость доставил! Но Лида знала: этого не будет никогда. Если Трофиму и придет в голову собирать цветы, то, конечно, не для нее.

Отель, предназначенный для высокопоставленных гостей, стоял у моря. Целыми днями Дафотдил Бенкрофт, сидя в своем номере на втором этаже и потягивая виски со льдом, наблюдал за жизнью бухты. Заниматься было решительно нечем, и он, привыкший к бурной деятельности, томился от безделья. Широкая панорама, открывавшаяся перед ним, представляла любопытное зрелище. В ожидании результата своей «миссии» Бенкрофт терпеливо изучал входившие в порт корабли. По внешнему виду любой посудины всегда можно примерно определить, какой путь она прошла и как сильно потрепали ее океанские штормы. По тому же, как судно входило в бухту и швартовалось, нетрудно было представить, насколько опытен и ловок капитан.

В глубине души Бенкрофт всегда считал себя романтиком и в молодости мечтал о дальних вояжах. К сожалению, страсть его осталась неудовлетворенной. Вместо плавания на роскошных лайнерах пришлось скитаться, бродяжничать по дорогам, выпрашивая подачки, чтобы не сдохнуть с голоду…

«Джервик» прибыл в полдень. Наконец-то! Бенкрофт увидел эсминец, когда тот, вспарывая волны, вошел в бухту и, не сбавляя хода, направился к пирсу. В его низко посаженном бронированном корпусе, изящно наклоненных к корме мачтах, обтекаемых орудийных башнях чувствовалась могучая сила.

«Великолепен! – подумал Бенкрофт, невольно любуясь эсминцем. – Похож на вожака-оленя, вскинувшего рогатую голову и стремительно несущегося впереди стада».

Дафи позволял себе иногда быть сентиментальным. Способностью приходить в восторг по пустякам наделила его в детстве мать, женщина непомерно экзальтированная. Выйдя замуж за небогатого фермера, мать вынуждена была много трудиться, но так и не сумела самостоятельно выбиться из нужды. Тем не менее она лелеяла мечту вырастить своего первенца человеком необыкновенным. Он сделается поэтом, на худой конец – пастором, несущим слово божье. Залогом тому должно было стать необыкновенное имя. Нареченный «бледно-желтым нарциссом», сын рос в заштатном калифорнийском городке, окруженный бедностью и материнскими восторгами, вздохами по поводу отсутствия самых насущных вещей и возвышенными разговорами о предопределении судьбы…

И поныне мать осталась единственной сохранившейся с юности привязанностью Бенкрофта. Он писал ей нежные послания и высылал изрядные суммы, что было совсем несвойственно его расчетливой натуре. Все остальное: дружба, влюбленность, родственные связи – отпало, превратилось в пустой звук; им просто не было места в том мире, где он жил. Сила и власть человека определяются не умом и талантом, хотя сами по себе они тоже кое-что стоят, а тем, имеется ли у него желтый металл. И главное – сколько. Одно дело доллар в кармане, совсем иное – счет с шестью нулями в банке. Чем больше капитал, тем значительнее вес в обществе.

Дафи мог бы на свои сбережения приобрести в личное пользование не только такую «скорлупку», как эсминец «Джервик». Но зачем он ему? Разве чтобы предоставить возможность миссис Бенкрофт спеть аллилуйю в его честь? Слишком дорогое удовольствие. К тому же бесполезное. Кончится война – а все к тому идет, – и эти «игрушки» отправят в металлолом, заменят другими, более современными.

Нет, деньги надо вкладывать с умом, чтобы они приносили приличный процент…

Было время, он не имел за душой ни цента и не мог устроиться даже посудомоем в баре. Потом повезло: накопил сотни долларов, тысячи, но на свой голос в сфере «солистов» по-прежнему претендовать не мог. Лишь теперь, с пухлой чековой книжкой в кармане, он может позволить, да и то не всегда, диктовать условия…

Не сбавляя хода, «Джервик» приблизился к пирсу и в трех-четырех кабельтовых[31] от берега сбросил скорость. Вспенивая воду за кормой, корабль еще немного прошел по инерции и точно притерся к причалу. Полетели пеньковые концы, заскрипели канаты на кнехтах, и пришвартованный эсминец замер. Это было сделано с таким блеском, что видавший виды Бенкрофт прищелкнул языком от удовольствия. Ай да Слайтер!.. Молодец, старина Ред! Такой безукоризненный маневр… Настоящий «глаз моряка»![32]

Они не виделись, дай бог памяти, лет, наверное, двадцать. Родители Реда владели роскошной виллой, расположенной близ фермы Бенкрофтов. Мать ежедневно по утрам носила туда свежее молоко и сливки, а великовозрастный сынок, чтобы заработать несколько центов на сигареты, напрашивался в помощники к садовнику, ухаживавшему за огромным парком. Дафи с завистью посматривал на шикарный «кадиллак», в котором Слайтера-младшего, тощего долговязого парня, смотревшего на мир наивными глазами, отвозили в школу.

Они стояли на разных концах лестницы самого справедливого общественного устройства, и Ред, несмотря на то что Дафи был старше и физически сильнее, мог смотреть на него сверху вниз, но не делал этого. Правда, в его учтивой приветливости иногда проскальзывало высокомерие. Временами Дафи казалось, что паршивец Ред, при всей своей рафинированности, принюхивается, не попахивает ли от него навозом. Ох и чесались же у Дафи руки! Так хотелось дать по морде этому вылощенному сынку судьи Слайтера! В те годы Дафи еще не обтерла жизнь. Он был слишком самолюбив, что при его положении являлось непозволительной роскошью…

Воспоминания вызвали у Бенкрофта двойственное чувство. Было досадно заново ворошить обиды и унижения, пережитые в молодости, но, с другой стороны, гордость торжествовала. Да, он голодал в трущобах Фриско; не имея приличного снаряжения, замерзал в снегах Клондайка, куда его привела периодически вспыхивающая у американцев надежда на новый золотой бум; питался тухлятиной и сырым тюленьим мясом, обманывал, как последний подонок, несмышленых алеутов. Зато теперь в его руках сила и полномочия, которые заставят командера[33] Слайтера делать то, что он укажет. Командир базы «Симс» это уже вроде бы усвоил. У кого достанет характера отвергнуть руку дающего? За деньги все покупается – от подтяжек до миноносца. Теперь заказывает музыку Бенкрофт!

Итак, старина Ред прибыл. Сейчас он расскажет подробности. Радиограмма была слишком лаконичной: «Операция проведена успешно». Для кого? Осталось ли на Кайхэне что-нибудь после обстрела, или остров превращен в пустыню? Не зацепили ли они котиковый пляж? Могли промахнуться, не рассчитать. Оправдание всегда найдется. Сыну судьи Слайтера наплевать на заботы Дафи. Ред, безусловно, свято выполнил обязанности командира корабля, но к бедным, беззащитным зверюшкам равнодушен. А того не понимает, что каждая шкурка – валюта. Живые миллионы должны до поры до времени спокойно расти и размножаться. Придет их час.

Отодвинув пустой бокал, Бенкрофт с трудом вылез из шезлонга. Спина уже не имела той гибкости, что раньше, и он с огорчением подумал: «Не рано ли дряхлеть начал? Сорок лет для мужчины – славная пора. Надо бы заняться спортом. Гольфом, например. Джентльменская игра. Напроситься в партнеры к Колклафу, что ли?.. Может учтиво отказать, с него станется. Коммодор любит почтительных…»

На улице стоял немилосердный зной. Беспощадно палило солнце. Листья на пальмах поникли, съежились. Пыль, поднятая проезжающими машинами, не оседая, висела в воздухе. Нестерпимо хотелось пить.

Через пять минут ходьбы Бенкрофт взмок и подумал: Колклаф снова сморщит свой аристократический нос. Он, видите ли, не выносит запаха пота. Словно Бенкрофт виноват, что на этой богом забытой военной базе печет как в преисподней. Побывать бы коммодору хоть часок на котиковом промысле, где от одного духа птичьего помета нутро выворачивает…

Адъютант преградил Бенкрофту дорогу.

– Простите, сэр, на докладе у коммодора командир эсминца «Джервик», – сказал он.

– Благодарю за информацию, энсайн[34], – улыбнулся Бенкрофт, – доклад касается меня непосредственно, так что можете не волноваться. Он приоткрыл дверь и, просунув в щель голову, робко спросил: – Надеюсь, не помешаю?

Поскольку ответа не последовало, Бенкрофт вошел без приглашения. На холеном лице Колклафа отразилось недовольство. Однако возражать он не стал и сухо представил незваного гостя капитану эсминца.

Слайтер встал. При высоком росте он вряд ли весил более ста пятидесяти фунтов[35]. На такие вещи у Бенкрофта глаз был наметан. Взглянув на тушу зверя, он мог почти безошибочно определить, сколько она весит. «Не разжирел же ты, однако, дружище, на казенной службе», – не без иронии подумал он.

Не зная еще, как вести себя со Слайтером, Бенкрофт одарил моряка одной из своих самых ослепительных улыбок и двинулся к нему, приветливо протягивая руку:

– Давненько мы не встречались, Ред!..

Слайтер слегка отстранился. В его спокойных серых глазах, Бенкрофт мог поклясться, плеснулась холодная усмешка. Предупреждая дальнейшую фамильярность, капитан быстро протянул руку и отрывисто сказал:

– Рад видеть вас, полковник.

– Разве ты не узнал меня, Реджинальд? – все еще улыбаясь, спросил Бенкрофт.

– Я помню вас, сэр. Но если мне не изменяет память, мы никогда не пили на брудершафт.

Он, как и в былые годы, держал дистанцию. А зря. Времена меняются, положение людей – тем более. Кто такой сейчас Реджинальд Слайтер? Всего-навсего капитан какого-то плавучего корыта. Иное дело Дафотдил Бенкрофт – один из директоров могущественной фирмы, владелец солидного пакета акций. Чаша весов давно склонилась в другую сторону. Если Ред этого не поймет, пусть пеняет на себя.

Улыбка Бенкрофта стала жесткой, и надо было хорошо его знать, чтобы догадаться: это не предвещало ничего доброго. Впрочем, Дафи давно научился держать себя в узде. В бизнесе берет верх тот, у кого крепче нервы, – истина, которую он усвоил раз и навсегда.

– Мы были слишком молоды, дорогой Ред, чтобы употреблять настоящие мужские напитки, а кока-колу, к сожалению, на брудершафт не пьют, – неуклюже пошутил Бенкрофт, все еще не терявший надежды найти со Слайтером контакт. Тот был нужен ему. А раз так, необходимо пожертвовать самолюбием и даже унизиться, лишь бы договориться. Взять реванш можно будет потом.

Слайтер в ответ лишь пожал плечами и сел, как бы давая понять, что возразить ему нечего, но он остается при собственном мнении.

Бенкрофт окинул моряка оценивающим взглядом. Не так уж дорого стоит этот великолепно сложенный красавец в элегантной офицерской форме. Небось пользуется бешеным успехом у женщин. А купить его наверняка можно с потрохами и со всем гонором за сотню котиковых шкурок. Бенкрофт видывал не таких гордецов и ломал их запросто…

– Командир эсминца «Джервик» доложил, что задание, связанное с известным вам островом, исполнено точно, – вмешался Колклаф, посчитавший, что время на излияние дружеских чувств исчерпано. – Как было приказано, он подошел к Кайхэну и открыл огонь. Японский гарнизон выведен из строя.

– А постройки?.. Постройки сожжены? – поспешно спросил Бенкрофт у Слайтера.

– Все, что находилось на западном побережье, уничтожено, – сухо ответил тот. – Но должен заметить, я не понял, а потому не смог оценить важность возложенного на меня поручения. Зачем использовать боевой корабль для поджога каких-то сараев, бараков и груды грязных бочек?

– Все не так просто, как вам могло показаться, уважаемый командер, – возразил Бенкрофт. В разговоре он решил теперь придерживаться сдержанно-дружеской интонации. Слайтера не удалось завербовать в приятели, но, может быть, удастся убедить. – Вы совершили большое и нужное дело!

– Даже так? Польщен!

Бенкрофт нахмурился. Что-то слишком много позволяет себе этот мальчик. Как бы не обжегся! Но… всему свое время. А пока вряд ли стоит открывать ему карты, хотя ничего зазорного в том нет: бизнес есть бизнес. Однако Слайтеру и ему подобным лучше показывать лицевую сторону картины…

– Поберегите сарказм, милейший капитан, – добродушно покачал головой Бенкрофт. – То, что вы сделали на Кайхэне, если хотите, важно для всего человечества.

– Так-таки для всего? – с откровенной издевкой переспросил Слайтер.

– Я не преувеличиваю, старина! – выражение лица Бенкрофта не изменилось, хотя в душе он послал командера ко всем чертям. – Представьте такую картину. В мире сейчас имеется три лежбища котиков. Всего три! – повторил он многозначительно. – И одно из них – на Кайхэне. «Макаки» задумали его уничтожить. Начали варварский забой зверя, не делая исключение даже для маток и детенышей… Так неужели мы, представители высшей цивилизации, можем допустить такой вандализм?!

– Возможно, вы правы, – посерьезнел Слайтер. Черные брови его недовольно сошлись над переносицей, образовав сплошную линию. – Только не наше это дело.

– А чье же? – перешел в наступление Бенкрофт. – По-вашему, мы должны сидеть сложа руки и созерцать гибель редких видов животных? Потомки никогда не простят нам этого. С лица земли уже и так исчезли квагга, морская корова, странствующий американский голубь!

Когда нужно было для дела, Бенкрофт начинал вещать словно пророк. Сказанное им прозвучало настолько убедительно, что заставило Слайтера принести извинения.

– Какие могут быть счеты между старыми знакомыми! – заверил его Бенкрофт.

– Вижу, господа, вы объяснились, – подытожил Колклаф, до этого молча наблюдавший за исходом словесного поединка. Бесцветные холодные глаза его при этом щурились, точно он поочередно прицеливался в каждого из собеседников. – Насколько я понял, сожжением построек на острове поставленная вами задача решена?

– Разумеется! – ответил Бенкрофт. – Уничтожив склады, засольные чаны и все прочие принадлежности, мы тем самым лишили японцев возможности продолжать забой.

– Превосходно! – усмехнулся Колклаф одними губами. – Итак, будем считать нашу благородную функцию осуществленной. Верно, полковник?

– При одном условии, – заметил Слайтер, – если японцы не привезут на остров новое снаряжение, чтобы возобновить свою грязную работу.

– Этому не бывать! – возразил Бенкрофт. – Вы представляете, что нужно для восстановления промысла?

– Наверное, прежде всего строительные материалы, какие-то емкости…

– У вас не хватает фантазии, – подхватил Бенкрофт. – Везти придется буквально все. На Кайхэне нет ни деревца. А до Южного Сахалина не менее семидесяти миль. База снабжения японской фирмы «Мицубиси», насколько мне известно, находится в Саказхаме[36]. Прикиньте-ка, сколько времени потребуется на доставку материалов. Вам как моряку это нетрудно сделать…

– Благодарю за разъяснения, полковник. С этой минуты я спокоен за всех редких животных. Разрешите откланяться, сэр? – повернулся Слайтер к командиру базы. Кивнув Бенкрофту, он прищелкнул каблуками и быстро направился к выходу.

– Надо бы отметить ваше благополучное возвращение, дорогой командер, – остановил его на пороге Бенкрофт и вопросительно взглянул на командира базы, как бы прося его присоединиться. – Никогда не лишне выпить за победу доблестного американского флота.

– Не рано ли? – сухо отозвался Колклаф.

– Что вы, господин коммодор! – воскликнул Бенкрофт. – Ведь наши корабли уже обстреливают порты самой Японии. Разве это не успех?

– И все же о победе говорить преждевременно, – ответил Колклаф. – Вряд ли она будет достигнута раньше осени будущего года. Надеюсь, господа, вам известно, что это не только мое личное мнение. Япония – слишком сильный противник. На данном этапе у нее под ружьем свыше семи миллионов человек. А флот? Полтысячи боевых кораблей, несмотря на колоссальные потери. Их цилиндром не прихлопнешь… Вы свободны, командер, – кивнул он Слайтеру и придвинул к себе деловую папку.

Бенкрофту недвусмысленно дали понять, что даже ради его влиятельной персоны командир базы «Симс» не поступится своими принципами. Недаром о его нетерпимости ходят анекдоты. Похоже, Колклаф не верит ни в бога, ни в черта, но видит свое благополучие в поддержании престижности блистательного мундира. Поэтому в нем не осталось ни доброты, ни снисходительности к себе подобным. Сам Бенкрофт тоже не либерал, но может позволить иногда некоторое свободомыслие.

Бога на свете, наверное, нет. Иначе он не допустил бы кровавой бойни, именуемой войной за демократию! Ну а черт? Милый старый черт умудрялся раньше скупать души оптом и в розницу за жалкие тридцать сребреников. А современные дьяволы приобретают твои потроха на вес доллара. Любопытно, во сколько оценивает себя Колклаф? Подворачивается миг, когда он может, не потеряв и капли голубой крови, поймать удачу…

Усталым жестом Колклаф пригладил волосы, сдул с лацкана мундира несуществующую пылинку и взглянул на Бенкрофта.

– Я слушаю, полковник!

– Что вас интересует, коммодор? – притворился Дафи.

– Мы серьезные деловые люди, полковник, или вы намеренно даете мне повод думать о вас иначе? Не будем играть в прятки.

– Если вы имеете в виду проведенную операцию, – как можно наивнее возразил Бенкрофт, стараясь выиграть время, – то, клянусь богом, она преследовала…

– Хватит! – раздраженно перебил Колклаф. – Вашу болтовню о гуманных целях и благе человечества я уже один раз терпеливо выслушал.

Он начисто отметал предыдущий разговор.

– А я-то надеялся вдохновить вас и Слайтера эпохальной миссией охраны биологической среды! – не растерялся Дафи.

Колклаф протестующе поднял руку и едко спросил:

– Ваша фирма совмещает свои интересы с благотворительностью, или я чего-то недопонимаю?

Бенкрофт расхохотался в полный голос. Впервые он позволил себе такую вольность в присутствии Колклафа. Разговор принял наконец удобный для него оборот.

– Вы прозорливы, господин коммодор, – польстил он Колклафу, – филантропы в чистом виде давно вымерли, как мамонты.

– Представьте, я именно так и предполагал, – съязвил Колклаф. – Продолжайте!

Как бы сдаваясь, Дафи вскинул руки.

– Истина проста, как яйцо суть яйца[37]. Вы разрешите? – Он вытащил из ящичка сигару и закурил. – В нашем бизнесе существует неписаный закон: чем пушнины больше, тем хуже.

– Почему?

– Она падает в цене. – Бенкрофт пыхнул сигарой, окутался дымом и поглубже уселся в кресло. – Для справки: в прошлом году японская фирма забила на Кайхэне что-то порядка тридцати с лишним тысяч зверей.

– Как же во время войны шкурки могли попасть на мировой рынок?

– Пути бизнеса неисповедимы. Существуют десятки тайных каналов для сбыта пушнины, – снисходительно пояснил Бенкрофт. – Наша компания уже понесла огромные убытки. Но история, к сожалению, повторяется. В этом году та же картина. Согласитесь, примириться с этим было бы преступно.

– Смотря для кого, – подал реплику Колклаф. – Для вашей фирмы, вероятно, так.

– Вот мы и приняли меры, осуществив их с вашей помощью, – сказал Бенкрофт, сделав ударение на слове «вашей». – Вы оказали фирме весомую услугу, и я уполномочен выразить ее признательность в достаточно конкретной форме… – Он решительно взмахнул рукой, предупреждая возражения: – Надеюсь, вы понимаете, плачу я не из собственного кармана. Будьте же благоразумны!

Бенкрофт вытащил заранее приготовленный чек. По лицу Колклафа пробежала тень. Он собрался было встать, но передумал. Открыл рот, чтобы возразить, однако не издал ни звука.

– Не беспокойтесь, коммодор! – участливо посоветовал Дафи. – Гарантирую, заработано честно, без обмана. Все, разумеется, останется между нами. А деньги, как известно, не пахнут… Ну, пока!

Он вылез из глубокого кресла, положил чек на стол и бесшумно вышел из кабинета.

Небо было серым, точно его выстелили шинельным сукном. В каких-нибудь двух милях от берега все затянулось сплошной сизой пеленой. Безжизненные волны нехотя перекатывались по заливу, вскипая на рифах грязной пеной, напоминающей густой молочный кисель.

Погода не предвещала ничего хорошего, и выходить в море сейчас было по меньшей мере неразумно. В любую минуту мог налететь шторм, а их легкие десантные катера не приспособлены для плавания при волнении свыше трех баллов.

Все это Толоконников час назад логично изложил командиру десантного отряда, чем снял с себя ответственность за последствия.

«Что вы предлагаете, инженер-капитан? – насмешливо спросил Свят. – Вести военные действия только летом, а от дождя и солнца прихватывать в атаку зонт? Но ведь не сегодня завтра нам придется в шторм, да еще под огнем противника высаживать десант».

Разговаривать со Святом что переливать из пустого в порожнее. Никто не возражает против тренировок, в которых неизбежен риск. Если случится бой, победу нужно добывать любой ценой. Определенный процент людских потерь даже заранее планируется в штабе. И на войне командир за потери не отвечает. Но сейчас подвергать всех неоправданной, больше того, ненужной опасности глупо. Закалка, и физическая и моральная, безусловно, нужна солдату, но заниматься ею можно и на берегу.

Толоконников давно уже отказался от мысли переспорить командира. Свят упрям. Он фанатично твердит: повторение – мать учения, – и гоняет людей до седьмого пота. Никакой гибкости!

Армейские порядки канонизированы до предела, и все же можно находить обходные пути. Рядом с дерзостью должна следовать разумная осторожность… Пусть Свят сломает голову сам, а он, Толоконников, должен видеть значительно дальше святовского носа.

Подошел Махоткин предупредить, что скоро начинается посадка на катера. Толоконников окинул старшину взглядом: сверкает, как медный пятак. Удивительно породистая внешность, а интеллигентности ни на грош! Такое несоответствие воспринималось инженер-капитаном как личное оскорбление. И его-то предпочитает Лидочка! Толоконников отказывался понимать, как милая, хотя и простенькая девушка могла увлечься неотесанным парнем с семилетним образованием, мужланом, не имеющим ни малейшего представления о правилах хорошего тона. Ну а уж если так случилось и лакомый кусок сам плывет тебе в руки, будь мужчиной, не проходи мимо…

– Как настроение, старшина? Оптимизма не поубавилось? – спросил Толоконников.

– С чего бы мне печалиться? – сдержанно отозвался Махоткин. Его ярко-синие глаза смотрели открыто и весело. – Следуем точно намеченным курсом. Сейчас боезапас загрузим – и в путь на раскрытых парусах.

«Еще и боеприпасы с собой тянем! – возмутился Толоконников. – Полная загрузка при такой-то волне!.. Вот она, святовская меднолобость. Чтоб все как положено, в облегченных условиях только к парадам готовятся… Лозунги, лозунги!..»

– Ветерок, сдается, не очень попутный, – заметил Толоконников.

– Ничего, – беспечно отозвался Махоткин, – пусть боец пообвыкнет, полезно. Море не люлька, к нему приучиться надо, чтоб не укачивало. Так что добрый ветер не повредит. Солдат обязан через все пройти.

Толоконников с неприязнью подумал: «И этот туда же! Неужели не понимает – командир просто одержимый?! Мало недавнего ЧП. Однокозов до сих пор в санчасти лежит».

– Бойцы прибывают, товарищ инженер-капитан. Пора на посадку и нам. Пошли?

Навстречу попался торопившийся к берегу Червинский. Он запыхался и на ходу протирал очки.

– А вы куда направляетесь, профессор? – удивился Толоконников.

– Как – куда? – сердито переспросил Червинский, водружая очки на нос. – Разве я не числюсь в составе отряда?

– Тренировки-то вам зачем? Тем более в скверную погоду?

– Но я такой же член коллектива, как и остальные!

Возмущение Червинского было настолько неподдельным, а весь вид, сердитый, всклокоченный, так забавен, что Толоконников чуть не рассмеялся ему в лицо.

– В вашем возрасте, Вениамин Сергеевич, играть в солдатики абсурдно, – грубо сказал он. – Не мне вам разъяснять… Каждому, как говорится, свое!

– Нет уж, позвольте! Эта формула не для меня, чуждая формула! – бурно запротестовал Червинский, не обратив внимания на непозволительный тон инженер-капитана. – Иван Федорович Свят поддержал мою просьбу и разрешил участвовать в тренировках наравне с остальными. Я дорожу таким доверием, молодой человек. Не знаю только, почему мне до сих пор не выдали оружие. Сделайте одолжение, распорядитесь, пожалуйста.

Препираться дальше не имело смысла. Червинский принадлежал к той породе людей, которые не умеют пользоваться своими преимуществами. Такие типы не вызывали у Толоконникова уважения. Непрактичные чудаки! Когда человек достиг высокого положения, он обязан научиться приспосабливать его к своим интересам. Донкихоты благородны, но кто станет принимать их всерьез?

– Ладно, профессор, об оружии поговорим потом, – согласился Толоконников, – а сейчас поторопитесь. Вдруг без вас отплывут?

Они едва успели взбежать по сходням, как раздалась команда «Отдать концы». Катера один за другим отваливали от берега.

Море становилось все тревожнее. Высокой волны, правда, не было, наоборот, вода будто присмирела. Но дымка на горизонте постепенно темнела, воздух уплотнился и давил. Небо повисло над капитанским мостиком и сделалось зловеще-лиловым.

Устроившись возле рубки, Толоконников погрузился в раздумье. Круто, слишком круто берет дражайший Иван Федорович. Ни грамма командирского благоразумия! А ведь стоит раз поскользнуться, потом годами не оправишься. Толоконников повидал в штабах всякое. Скольких встречал с клеймом неудачников… Впрочем, Свят не собирается служить дальше. Спит и видит свой шлифовальный станок. При первой же возможности снимет погоны и будет счастлив. Бывший офицер-фронтовик дает полторы нормы в смену… Толоконников едко усмехается. Его лично такая перспектива не греет. На заводе он сможет быть не более чем рядовым инженером, в лучшем случае в малые начальнички выбьется: наедине с собственными мыслями Толоконников себя не переоценивал… В армии все проще и быстрее. Служи верой и правдой, не рыпайся, не становись поперек – и будешь продвигаться от звания к званию.

– А что, товарищ инженер-капитан, долго нам еще ожидать настоящей работы? – вторгся в мысли Толоконникова старшина. Он стоял в рубке у раскрытой двери и с видимым наслаждением подставлял раскрасневшееся лицо резким порывам ветра.

– Вам не терпится?

– Скорей бы дело сделать – да по домам. Заждались нас поди, – вздохнул Махоткин.

– Вы, кажется, с Урала? – полюбопытствовал Толоконников.

– Верно, товарищ инженер-капитан, из-под Ижевска. Леса у нас там знатные, без конца и края стоят. Сосны – во! – развел Махоткин руки. – Не обхватишь. А реки! – мечтательно продолжал он. – Вала, Ува, Нылга… Ох и быстрые! Мчат как бешеные, по порогам прыгают, того и гляди, разнесет плот в щепы. Нервы надо иметь, глазомер. У нас настоящему плотогону цены нет.

– Ну а вы каким считались?

– Я-то еще полной квалификации не достиг, хотя к самостоятельности был уже допущен.

– И нравилось?

– Еще бы!

– Значит, туда и вернетесь?

Махоткин не ответил. Он бы с радостью возвратился в родные края, но согласится ли ехать туда Мария…

У нее пятистенок свой, хоть и малое, но хозяйство, родные под боком. «Куда, – скажет, – от добра бежать?» И возразить будет нечего. Тем более у тебя ни кола ни двора.

Жизни своей теперь без Марии Махоткин не представляет. Да и без Трофимки тоже. Прикипели оба к сердцу – не оторвешь и не скажешь даже, кто дороже – мать или сын. Каждый по-своему люб. Впрочем, не было бы Трофимки, не узнал бы он и Марии…

Полк после тяжелых боев на Псковщине отвели тогда на переформировку в недалекий тыл. Стояла лютая зима. Однажды Махоткин отправился на полковой склад, располагавшийся в соседней деревне, за теплым бельем для солдат. Он ехал в санях и, подхлестывая лошаденку, что-то беззаботно насвистывал, как всегда безбожно перевирая мотив. Дорога петляла по лесу. За поворотом вдруг выкатился из-под куста маленький пацаненок в драном ватнике.

– Дяденька! – закричал он. – Не ехай дальше!

Голос у парнишки с хрипотцой, простуженный.

– Это почему же? – спросил Махоткин. – Баба-яга, что ли, на метле скачет?

– Сам ты яга! Фрицы тамочки. – Пацан обиженно шмыгнул носом.

– А не врешь? – усомнился старшина.

– Могу побожиться!

– Далеко они?

– Ни, близенько. Возле тех кусточков. С пулеметами лежат. Трое!

Махоткин знал, что разбитые под Дедовичами немцы небольшими группами пробиваются лесами к своим, но никак не предполагал нарваться на засаду. «Еще бы шагнул чуток, – зло подумал старшина, – и принимай, мать-земля, еще одного воина!..»

– Показать сумеешь? Так, чтоб незаметно?

– А не забоишься? – в свою очередь шепотом спросил пацан.

Махоткин ответил серьезно:

– Сам понимаешь, нельзя их оставлять: кто другой напороться может. Тебя как звать? Смотри-ка ты, тезку повстречал. Хорошая примета. А батька где?

– Нема батьки. Пулеметчик был. Давеча похоронка пришла.

Это было сказано с горестной, совсем не детской тоской, и у Махоткина захолонуло в груди. Он привлек пацана к себе и тихо сказал:

– Не дрейфь, Трофимка, все будет хорошо! Ну, пошли. Дадим прикурить ползучим гадам!..

Он срезал очередью двоих, а третий немец, прежде чем Махоткин успел и его припечатать, выстрелил. Пуля прошила мякоть бедра. И привез его Трофимка, окровавленного, прямо к себе домой. Мария сделала перевязку, как настоящая сестра милосердия…

Она все умеет. За что ни возьмется – работа в руках горит. К ней вся деревня идет: присоветуй, выручи… Мария никому в помощи не отказывает, доброй души человек. А с лица строгая. Глаза серьезные, глянет – сразу робеешь, даром что гвардеец… Ходит плавно, голова высоко вскинута, будто коса оттягивает назад, а на лице и обнаженных до локтя руках конопушки, такие же, как у Трофимки на носу, рыжие, настоящего солнечного цвета… Нет сомнения, Мария – судьба его. Повстречал невзначай, а полюбил на всю жизнь. Как она решит, так и будет!

Дождь зарядил не переставая. Волны стали круче, изломаннее, они зло ударяли в борт, захлестывали на палубу, растекаясь по ней белой шипящей пеной.

– Ну и разыгралось! Черт бы побрал эту погоду! – поежился Махоткин.

– Шторм идет, – заметил рулевой. – Погоди, еще не то будет. Небо с овчинку покажется.

– Не стращай. Наверное, назад повернем! – заметил старшина.

Толоконников пожал плечами. Он бы давно отдал такое распоряжение. Но командует Свят, следовательно, они скорее окажутся на дне морском, чем на берегу. Однако он ошибся.

– Смотрите! – воскликнул рулевой. – Сигналят. Всем… следовать… в бухту… Поворачиваем!

«Ага, дождался, пока прижали! – не без злорадства подумал Толоконников. – А я ведь предупреждал…»

Справа показался рифовый барьер. Он тянулся от каменного мыса и, расширяясь, проходил вдоль берега, чуть ли не наполовину перекрывая вход в бухту. Толоконников всегда с опаской поглядывал в ту сторону. Море на рифах даже в спокойную погоду ревело грозно. А сейчас ветер, как назло, изменил направление и задувал с суши, навстречу судам. Катер начал сильнее зарываться носом.

Толоконников первым почувствовал неладное. Его ухо, привыкшее слышать пульс мотора, сразу уловило изменение ритма в работе двигателя. Он напряженно прислушался.

На некоторое время рев двигателя выровнялся, заработал нормально. «Дотянем, – решил Толоконников, – а на берегу разберусь, в чем дело». Но дизель снова начал давать перебои. Потом катер вдруг мелко затрясся. Мотор еще несколько раз судорожно всхлипнул и замер. Наступила зловещая тишина.

По узкому трапу Толоконников скатился в сумрак машинного отделения. Над дизелем, гремя гаечными ключами, колдовали два моториста.

– Что стряслось? – закричал Толоконников.

Молодой матрос приподнял голову и, смахнув ветошью пот со лба, ответил:

– Вот… сломалась, проклятая!.. Никак не найдем причину!

– Ищите быстрее!

– Стараемся, – буркнул другой моторист, пошире в плечах и постарше. Окрик Толоконникова задел его за живое.

– Плохо стараетесь! – гневно бросил инженер-капитан. – Нас несет на рифы. Понимаете? Рядом рифовый барьер!

– Неужели разобьет? – со страхом спросил младший.

– Не разобьет, – отозвался его товарищ. – Там мелко. В прошлом месяце один наш катерок в это место влип. Ничего… А пара лишних пробоин для нашей старой калоши пустяки.

– На это нельзя надеяться! – взорвался Толоконников. – Приближается шторм. Ищите повреждение!

– А черт его знает! – выругался старший моторист. – С подачей топлива не ладится…

Толоконников подошел к ним вплотную. Марка двигателя была знакома. Еще на заводе он имел когда-то дело с такими же. «Сейчас разберемся, – подумал уверенно. – Не может быть, чтоб я не нашел поломку!.. Вот только надо ли?» Мысль эта вначале испугала его. На судне люди, боеприпасы… А вдруг разнесет?.. Но уж больно велик соблазн проучить Свята. Будет знать, как игнорировать мнение заместителя.

Мстительное чувство захлестнуло Толоконникова. Где-то в глубине души он сознавал, что и думать, и поступать так подло! Но ничего с собой поделать не мог. С заместителя, конечно, тоже спросят, почему не предотвратил аварию. Но даже к этому он был готов. А командир пусть попляшет…

Толоконников вздрогнул и будто очнулся. Что он затеял? Надо немедленно спасать катер. Немедленно! Какие могут быть колебания!

Он бросился к машине, оттолкнул моториста:

– Дай-ка я!

Лампочка вдруг мигнула и погасла. Темнота обрушилась на машинное отделение.

– Огня! – крикнул Толоконников. – Быстрее!

И понял: поздно, время упущено.

– Рифы! – завопил кто-то наверху.

Мотористы, толкаясь, бросились к люку.

– Без паники! – рявкнул Толоконников. Матросы шарахнулись от него. – Поднимайся по одному! Ты первый, – подтолкнул младшего, – пошел!

Он вылез на палубу следом. Совсем близко увидел оскаленные каменные зубы рифов. Вода вокруг них кипела. Камни то ныряли, то выставляли напоказ острые, осклизлые ребра. Толоконников смотрел вокруг без малейшего страха. Холодное спокойствие овладело им.

– Надеть спасательные жилеты и пояса! – скомандовал он. – Берег рядом!

Катер вздыбило, с размаху швырнуло на рифы. Раздался скрежет. Люди попадали с ног. Толоконников больно ударился о кнехт, тут же вскочил.

– Прыгай!

Минута, другая – и палуба опустела. Держа оружие над головой, люди плыли к берегу.

«Вот и все, – устало подумал Толоконников. Он задержался у борта, вглядываясь в клокочущую пену. – Хорошо, что осталась возможность красиво выйти из игры. Командир покидает корабль последним…»

Айгинто медленно сходит по лестнице. Не спускается, а ползет, еле переставляя ноги. По утрам двигаться особенно тяжело. Болят суставы. Пока не разойдется, ноет поясница. Совсем старый стал, никудышный.

Под хутулами[38] поскрипывают свежеоструганные доски. Лестница – первое на Кайхэне сооружение, которое восстановили после обстрела. Достраивается казарма, поднялась крыша над домиком управляющего. Только о жилье для забойщиков некому побеспокоиться. Они как вырыли себе наспех землянки, так и живут в них. Просили отпустить домой. Забоя-то все равно нет. Но Уэхара не разрешил. Работать надо…

Навстречу Айгинто подымается смена часовых. Впереди унтер-офицер с презрительно поджатыми губами, желтое лицо изъедено морщинами, как печеное яблоко. Под ноги он не смотрит, шагает важно, как шаман. Айгинто не успевает посторониться, и унтер-офицер грубо его толкает.

– Не видишь, кто идет?! – остервенело орет он. – Где твои глаза, грязная свинья!

Айгинто съеживается в ожидании удара. Любой солдат может ткнуть его кулаком под ребра: не попадайся зря на глаза. Человек он бесправный, хоть и старшинкой стал. Две зимы или три прошло с тех пор? Все равно ничего не изменилось. Как ходил прежде в драной кухлянке, так и теперь ходит. Спит в земляной норе вместе с забойщиками. Ест из общего котла. Уэхара не то что рисом угостить – на порог к себе не пускает. Только кричит: «Торопиться надо! Работать всем! Понял, старшинка?..»

Что тут непонятного? Сам надрывайся и других подгоняй. Управляющему только это и нужно.

На плато по-прежнему, будто ничего не произошло, скачут по скалам прожорливые кайры, тяжело взлетают бакланы. Гомонит птичий базар. С котикового пляжа доносится монотонный рев зверей, вереща, суетятся черные котенята. На острове идет обычная жизнь. Айгинто давно привык к зловонию на Кайхэне, не замечает его. Лишь после грозы, когда ливень смывает в море птичий помет и разбитую яичную скорлупу, а умытые камни начинают влажно поблескивать, запах гари пробивается сквозь смрад тухлятины и зловеще напоминает о случившемся.

Спустившись вниз, Айгинто бредет по берегу мимо разбитых засольных чанов – целыми от них сохранились только железные обручи, мимо забойной площадки – настил обгорел, торчат края обуглившихся досок. Забойщики растаскивают их, складывают штабелями. Они спешат, всегда спешат как заведенные… Работа начинается с восходом солнца и заканчивается в темноте. Люди валятся к концу дня как подкошенные и забываются коротким тревожным сном, чтобы с рассветом снова быть на ногах. Айгинто часто слышит по ночам стоны, и сердце его наполняется жалостью. Нет, он не будет подгонять несчастных. Пусть это делает управляющий. Айгинто не хочет быть плохим для людей. Он немало повидал на своем веку и кое-что понял.

Много-много зим прожил Айгинто на земле. Память слабеть стала. Забыл свою ярангу. Костер помнит, умку[39], что приходила в стойбище, тоже. А вот мать Рултыну забыл. Рано ушла она к верхним людям. Даже брата ему не подарила. Отец Кляуль очень другого сына хотел. Оленя резал, в жертву приносил. Не помогло, правда. Не сжалился творец-киягныку[40].

Мальчонкой вместе со взрослыми Айгинто бил моржей, тюленей. Охотился за нерпами на Командорах. Потом отец Кляуль к «огненной воде» потянулся. Выпьет – кричит, костер топчет, совсем недобрый становится. А «вода» эта у шкипера Брука была. Совсем маленький шкипер, как топорик, мордочка на песца похожа, а в лавке всего много: и сети, и порох, и соль, и ружья…

Уплыли из чума шкурки, бивни моржей, потом собаки с нартой. И вот однажды… Сколько Айгинто проживет, не забудет. Схватил его отец Кляуль за плечи, толкнул в ноги шкиперу Бруку. «Бери мальчишка! – крикнул с надрывом и закашлялся. – Служить будет. Дай три, лучше четыре бутылка!»

Ничего не понял Айгинто. Заплакал, вырвался, убежал. Его догнали. Кусаться стал – побили, в большую лодку бросили.

Сильно тосковал Айгинто. По отцу Кляулю, по яранге, по быстрой езде на собаках. Болел много. Морская болезнь в него вошла. Потом, когда уже совсем вырос, крепкий стал, как молодой олень.

Шкипер Брук строгий был. Научил он Айгинто стрелять из винчестера, парусами управлять, машиной, «маленького шайтана» под стеклом понимать. С «маленьким шайтаном» в море не пропадешь. Всегда путь укажет. «Ты наследником моим будешь, – говорил непонятно шкипер. – Своих я, скиталец морей, не нажил».

Одно плохо: «огненную воду» шкипер тоже любил. Не дрался, правда, плакал, бил себя в грудь, часто вспоминал русских. «Хорошая жизнь у них там теперь, – говорил. – Для таких, как ты, голоштанных особенно. Красные яранги построили. Мяса и юколы вдоволь…»

Однажды на них в океане набросился злой дух – тайфун. Мачту сломал, руль сломал, борт пробил. Айгинто амулет вынул, молиться начал. Совсем к верхним людям собрался. Пронесло, правда. Выбросило их на остров, только большую лодку о камень разбило.

Шкипер Брук чудной стал. Стонал, слезы по щекам дорожки промыли. «Дурачок ты, – приговаривал, – ничего не понимаешь. Шхуна, моя шхуна погибла, Айгинто! Я из-за нее родину бросил. Боялся, что отберут…»

С тех пор он часто судьбу и людей ругал. Выпьет «огненной воды» и бормочет непонятно: Камчатка… революция… советы…

Айгинто останавливается возле длинного низкого сарая. Тут склад. Сарай стоит в расщелине, отгорожен скалами, потому и уцелел при обстреле. Только рифленая крыша осколками продырявлена. Дырочки круглые… Айгинто трогает пальцем ту, что побольше, – края неровные, зазубренные, как и его жизнь…

Бедный добрый шкипер Брук! Они потом долго по золотой земле желтого бога искали. Не нашли, правда. Не помог им творец-киягныку. От голода подыхать осталось. Тогда Айгинто поймал песца. Песца сварили. Собак тоже съели. «Давай возвращаться, – сказал шкипер Брук. – Не нам с тобой за золотом охотиться. Человек должен заниматься тем, что умеет».

И вернулись они на Прибыловы острова. Работать стали. Только уже на хозяина. Чудной хозяин. «Корпорейшн» называется. Не выговоришь, язык сломаешь…

Шкипер Брук хорошо котика знал. «Котик – зверь не простой, – учил он Айгинто. – Когда серый да молодой – шкурка мягкая, в цене стоит. Если подгрудок желтый – матка, бить нельзя. А усы белые, сам большой – секач, денег мало платят».

Айгинто присоединяется к забойщикам и вместе с ними тащит доски – остатки сгоревшего помоста. Доски ломаются, крошатся под руками. Над забойной площадкой, не оседая, висит удушливое облако черной пыли. Першит в горле. Люди задыхаются, кашляют.

Уэхара тут как тут.

– Работать! – кричит и трясет кулаками. – Безмозглые кретины! Идет большая война. Все силы на помощь трону! Я вам покажу…

Лицо его делается страшным, глаза бешеные, рот ощерился. Управляющего боятся. Кулаки у него тяжелые. Забойщики испуганно шарахаются. Один Айгинто не испытывает страха. Что должно случиться, то и будет. Шкипер Брук часто повторял: «От судьбы не уйдешь. Бог, он всем распоряжается». Даже когда ему совсем плохо стало, спокойно сказал: «Значит, суждено!..»

А случилось так, что шкипер Брук под лед провалился. Вытащили, правда, только кашлять начал. Сильно кашлял. В груди будто шайтан поселился. Айгинто на охоту ходил. Медведя бил. Медвежий жир тоже не помог. Очень слабый стал шкипер Брук. Ложку возьмет – уха расплескивается. Трубку набивает – кисет падает.

«Не жилец я на этом свете, – сказал и заплакал. – Какого дурака свалял! За вшивую шхуну жизнь сторговал. Черт бы с ней, отобрали. Все равно ей в базарный день цена была копейка! А ты, Айгинто, сынок мой названый, к русским беги. Вольная жизнь у них. Трудового человека не обижают».

Умер шкипер Брук, когда открытая вода пошла и птицы прилетели гнезда вить. Зарыл его Айгинто на берегу. Камнем придавил, чтоб ни песец, ни медведь не нашли. А сам решил бежать. К русским… Шкипер Брук так велел.

Ночью пробрался на причал. Парус поставил. Тихо-тихо из бухты вышел. Нехорошо чужую лодку брать. Но… хозяин платил мало, за большую работу денег жалел давать! Что имеет Айгинто? Драную кухлянку да старый винчестер. Неправильно это! Мать Рултына может спать спокойно. Сын ее хорошо сделал.

Путь Айгинто держал на закат. «Маленький шайтан» под стеклом – все, что осталось от старой шхуны, – помогал. Много дней плыл, считал, сколько раз солнце спрячется. Потом ветер на лодку бросился, в парусах загудел… Ослаб Айгинто от борьбы со злым духом. Поднял глаза к небу, сложил руки, жизнь свою в уме, как ячейки сети, перебрал: говорил всегда правду, никого не обидел, чужого не брал. Вот только после себя никого не оставил. Охотник должен растить охотника. Но это не его вина. Так он и скажет верхним людям.

Попрощался с морем, кормильцем своим… Вдруг видит: земля! Больше ничего не помнил. А когда очнулся, солдаты вокруг стояли. Его били. Били и спрашивали: «Ты есть американ? Шпион?..» Он ничего не понимал. Он забойщик, Айгинто. Котика добывать умеет. Больше ничего сказать не может.

Улетели птицы. Пришла пора белой охоты, а он все сидел за решеткой. Наконец настал день, когда позвали. Офицер сказал: «На Кайхэн поедешь. Работать на великую Японию – большая честь!..»

Много зим прошло с тех пор. Голова как снег стала. Глаза плохо видят. Руки, ноги болят. Скоро не сможет Айгинто бить зверя. Кому он тогда будет нужен?

В печальные думы врывается голос Уэхары:

– Помогай, болван! Шлюпку на воду спустить! – командует он. – Поворачивайтесь. Живо!

Айгинто с недоумением смотрит на управляющего. Зачем лодка? Обычно ее спускают, если кого-нибудь нужно отправить на Карафуто[41]. Кавасаки[42] пришла вчера вечером и всю ночь простояла вдали от острова.

– Ты, старшинка, почему стоишь? – подстегивает его Уэхара. – Помогай, командуй!

Айгинто спешит. Красные от натуги корейцы никак не могут сдвинуть лодку с места. Нос ее зарылся в песок и уперся в камень. Айгинто зря говорить не любит, объясняет жестами. Забойщики его понимают.

Люди разом наваливаются грудью на борт. Скрипит песок. Лодка трогается с места, скользит. Набежавшая волна подхватывает ее, выносит с косы.

На берегу появляется Такидзин Каяма. Он идет, наклонившись вперед, будто головой раздвигает воздух. Лоб у него переходит в большую, чуть не в полголовы, лысину, окруженную венчиком седых волос. Шляпы Каяма не носит, и кожа на голове и лице задубела от ветра, стала коричневой.

«Неужели он уезжает? – думает со страхом Айгинто. – Зачем?»

Нехорошее предчувствие охватывает чукчу.

– Каяма-сан, – говорит тихо, – нельзя ехать!

Его волнение передается ученому.

– Почему, Айгинто-кун? – спрашивает он. – Я скоро вернусь!

– Не надо ехать! – вырывается у Айгинто.

– Объясни, пожалуйста, в чем дело?

Айгинто видит: ученый друг расстроен. Надо его успокоить, но тревога накатывается неотвратимо.

– Будем надеяться на лучшее, Айгинто-кун, – говорит Каяма. – Желаю тебе много здоровья. А мне надо ехать. Таков приказ.

Айгинто горько. Он понимает: Каяма не распоряжается собой. Уэхара – хозяин. «Мицубиси» – большой хозяин. А звери и люди – все пыль…

– Охраняй котиков, Айгинто-кун, – говорит Каяма. Грустные глаза его смотрят вдаль. – Что бы ни случилось, сбереги их!

Айгинто молча склоняет голову. Охотник всегда немногословен. Север приучил его не давать воли чувствам. И Айгинто долго маячит на берегу, провожая слезящимися глазами медленно удаляющуюся лодку. С весел срываются капли воды, сверкают на солнце…

Айгинто больше не может стоять. Ослабли ноги. Он опускается на мокрый песок и с кавасаки теперь едва заметен. А за спиной у него – крохотный островок с осклизлыми скалами, над которыми все так же летают крикливые птицы, и замызганный, неумолчно галдящий котиковый пляж.

Свят неторопливо шагал по лесу, насвистывая веселый незатейливый мотив. В свое время он был непревзойденным свистуном. Гоняя голубей по крышам, выводил ухарские рулады… Однако, став военным, Свят редко позволял себе подобные вольности, разве что был чем-то доволен и только когда оставался один. Насвистывающий командир и даже боец представлялись ему легкомысленными и смешными. Поэтому любителей звукоподражания он, как правило, обрывал короткой насмешливой фразой: «Свистунов на мороз!»

Настроение у него было превосходное. Ночная тренировка прошла на редкость успешно. Высадка и бой за побережье проведены настолько четко и слаженно, что Свят, пожалуй, впервые остался доволен отрядом. Уж сегодня-то могло оказаться гораздо хуже, потому что действовать им пришлось на совершенно незнакомой местности.

Заявляется два дня назад офицер из штаба армии.

– Принесите-ка карту, – требует. – Есть мнение перенести тренировки вот сюда…

– С какой стати? – спрашивает Свят. – У нас ведь для занятий установлено разнообразное оборудование.

– Делайте, что велят!

Свята злость взяла. С каких это пор командиру не объясняют смысла поставленной задачи?

– Ты прав, Иван Федорович, – согласился офицер. – Но не из простой любви к таинственности так себя ведем. Никто не должен пронюхать, к чему и как мы готовимся. Ты уж извини, даже для тебя при всем уважении не разрешили сделать исключение… Впрочем, я и сам далеко не все знаю. Одно могу сообщить: местность, где вы отныне будете тренироваться, похожа на ту, куда вам, возможно, придется высаживаться.

Свят, однако, предпочел бы полную ясность. Неужели он и его солдаты не умеют держать язык за зубами? Перестраховщики они там, в штабе. Больше бы доверяли людям. Когда боец точно знает, что ему предстоит, он и готовится прицельнее. Не зря в старину было сказано: каждый солдат должен понимать свой маневр.

Продолжая насвистывать, Свят прибавил шагу, хотя спешить было некуда. До обеда далеко. Люди, вернувшиеся с тренировки на рассвете, отдыхали. В лагере бодрствовали только часовые да дневальные.

Снова и снова Свят мысленно проигрывает прошедшее занятие. Ни одной мало-мальски значительной ошибки – вот же фокус! Делая разбор, пришлось так и объявить. А нахваливать людей не в его правилах. Всегда лучше недосолить… У солдата должен быть зазор между тем, чего он достиг, и тем, к чему обязан стремиться, иначе не будет стимула. Но люди оказались на уровне, и Свят вынужден был дать высокую оценку. Калинник так и вовсе его поразил. Капитан поручил замполиту возглавить первый бросок и был уверен, что тот не оплошает, но особой прыти от него не ожидал. И вдруг на тебе: напор, стремительность, выдумка – такой букет! Положа руку на сердце, Свят должен был признаться: сам бы он вряд ли смог действовать лучше.

Калинник удивлял его с каждым днем все больше. Внешне неприметный, уравновешенный, он на поверку оказался весьма напористым, сохранял в любой ситуации присутствие духа и потому почти всегда добивался нужного результата. К тому же был необыкновенным скромнягой. Свят, признаться, не предполагал, что у него есть боевые награды. Прежде чем стать политработником, Калинник, оказывается, командовал отделением, взводом, да не где-нибудь, а в пехоте-матушке; три года провел на фронте… «Зачем, – говорит, – демонстрировать свои заслуги?..» Чудак! А почему их надо скрывать? Чтобы не завидовали такие, как Толоконников? Где они были, когда люди в огонь шли? Конечно, бывают обстоятельства, когда не все от тебя зависит. Но, как правило, если очень постараешься, то непременно своего добьешься…

В просвете между пихтами зажглись оранжевые искры. Деревья расступились, и Свят вышел на поляну, заросшую жарками. Цветы ковром устилали землю; поляна, казалось, залита живым огнем.

Свят остановился. Благодать-то какая! Невозможно ступать сапожищами по такой красоте. Настю бы сюда… У нее с детства любовь к цветам. В единственной комнате большой коммунальной квартиры, где они жили, балкона не было. Но Настя ухитрилась приспособить широкий подоконник для ящика с землей. Она выросла в деревне и всегда жалела, что рассталась с ней. Шумная Москва была ей не по душе. И хотя она никогда не жаловалась, Свят слишком хорошо знал жену, чтобы не понимать ее.

Как-то она сейчас? С сыном воюет!.. Такой разбойник, пишет, глаз да глаз за ним нужен. Чуть недосмотришь, сразу набедокурит. А когда ей заниматься воспитанием? С утра до вечера на заводе. «Нельзя мне, – пишет, – иначе: перед людьми совестно будет, перед тобой…» Небось похудела, на лице одни глазищи серые да брови пушистые, стрельчатые.

Свят присел на бугорок возле дерева и прислонился спиной к стволу. Затылком ощутил шершавость коры. Над тайгой в просветах между кронами, задевая за вершины гигантских кедрачей, проплывали облака. Двигались они медленно, будто нехотя. «Ветер не более двух-трех метров в секунду, – определил Свят. – Самая подходящая для прыжков погода. Когда полный штиль, есть опасность, что парашюты сойдутся, особенно при массовом десантировании, а при таком движении воздуха разброс будет невелик…» Неужели никогда самому не доведется прыгать? Дорого дал бы Свят за то, чтобы снова очутиться в небе, чтобы хоть раз, один еще раз пережить ощущение полета…

На вершине дерева, под которым он сидел, какая-то пичуга вызванивала серебристые трели. Свят поднял голову, пытаясь рассмотреть ее. Птица заливалась, выводя сложную мелодию, и была где-то совсем рядом.

Воистину: близок локоть, да не укусишь. Так и в жизни: цель вроде неподалеку, а достичь мудрено. Столько подводных камней на пути!.. Мог ли он предположить, что настанет момент, когда ему будет заказан путь в небо? А вот случилось непоправимое – и ничего не поделаешь. Но сумей он отмотать судьбу назад, что изменилось бы? Зная наперед, чем окончится тот бой за Вислой, разве не поднял бы он людей в атаку? Пусть бы заранее предупредили: все сохранится – и жизнь твоя, и мечты, только посторонись, пропусти вперед других, не рискуй сам, – он бы ни за что не согласился.

Вытащив из нагрудного кармана часы, Свят не без удивления обнаружил, что уже полдень. Пора возвращаться в лагерь. Надо организовать чистку оружия, потом по плану предусмотрен политчас. Интересно, что на этот раз приготовил неистощимый на выдумки Калинник? Он то заставит фронтовиков делиться воспоминаниями о самом тяжелом бое, то устроит перекличку земляков. Весьма благодарная тема: каждый солдат считает край свой знаменитым и взахлеб расхваливает дом родной. Беседа проходит весело, непринужденно, будто сами солдаты придумали ее, а замполит лишь слегка направляет.

Недавно Калинник даже историческую викторину в курилке провел. «Кто, – спрашивает, – скажет, когда Япония захватила Малую Курильскую гряду? Правильно, в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом. А почему? Думаем! Верно. Воспользовавшись ослаблением России после Крымской войны… Ну а Большая Курильская гряда? Сколько лет спустя она была у нас оттяпана? Точно, ровно через два десятилетия… Так неужели же мы не должны вернуть свои земли?!»

«Вот что такое талант пропагандиста, – думает Свят, размашисто шагая по лесу. – Надо, пожалуй, тоже, вернувшись на завод, пойти в вечернюю школу. Это же так здорово, когда человек много знает! Как Калинник, например. А уж о профессоре и говорить нечего. Тот вообще голова!»

Свят живо представляет неугомонного Червинского. Вечно взъерошен, всюду хочет поспеть. Подбородок вперед, словно штык. И – «позвольте узнать, как же так, без меня?..». У профессора была бородка клинышком. Червинский сбрил ее перед тем, как ехать в экспедицию, чтобы не выделяться среди бойцов. Экспедицией он называет предстоящую десантную операцию и при этом не устает повторять: «Я рядовой ее участник. Пожалуйста, относитесь ко мне с должным требованием. Никаких скидок! В коллективной работе прошу выделить мне участок. Не умею зря хлеб есть». Переубедить в том, что у него задача другая, практически невозможно. Приходится на учениях придумывать профессору занятие наравне с солдатами, уделять внимание, отвечать на бесконечные вопросы и прислушиваться к предложениям, по большей части дельным.

На днях говорит:

– Не организовать ли нам заготовку морской капусты, Иван Федорович?

– Это еще зачем? – изумился Свят.

– Весьма калорийный продукт в рационе. Бойцы спасибо скажут. А другие припасы можно пока сэкономить.

– Что, например, мясо, гречку? – интересуется присутствовавший при разговоре Калинник.

Червинский по-детски обиделся:

– Незнание предмета часто из самозащиты заменяется иронией по его поводу, товарищ замполит! Морским продуктам принадлежит будущее. Вести сельское хозяйство в океане, если хотите, гораздо рентабельнее, чем на суше.

– Разъясните подробнее, Вениамин Сергеевич, – попросил Свят.

– Охотно. Сколько лет нужно слону, чтобы стать взрослым? А киту? Не знаете. Так вот, соответственно сорок лет и два года. Простая арифметика. Чувствуете разницу? А возьмите пшеницу. Что идет в пищу? Только зерно, а стебель выбрасывается. Любое же морское растение можно употреблять в пищу целиком, а забота о возделывании площадей для выращивания отпадает. Океан взял эту функцию на себя.

Свят был не рад, что задел Червинского. Остановить профессора, если тот увлекался, было трудновато.

– Еще в двадцатых годах, – продолжал Червинский, – ныне покойный Владимир Иванович Вернадский поставил вопрос об автотрофности человечества…

– Что это за блюдо, Вениамин Сергеевич? С чем его едят? – удивился Калинник.

Червинский метнул в него рассерженный взгляд:

– Вот она, полнейшая безграмотность! Это же важнейшая проблема! Питание за счет неживой природы, представляете? Подумайте сами, мы уничтожаем крупных животных, чтобы насытить людей. А что сие означает? Растрату невосполнимых белковых запасов. Более того – уменьшение научного и естественного достояния нации!

Профессор мыслил космическими категориями, но в то же время не забывал о делах насущных. Он быстро освоился в новой для него обстановке, слился с отрядом и никого не тяготил. Капитан был ему за это очень благодарен.

Свят вышел на опушку леса и издали увидел палатки. Между ними сновали солдаты. На линейке стояли дневальные. Дымилась кухня. Пахло чем-то вкусным. Ну вот и дом родной! Быстро же человек привыкает к месту. На фронте, бывало, выроешь землянку, а через несколько дней спросят: куда идешь? Домой, отвечаешь…

Между палаток показался Махоткин. Завидев командира, бросился к нему со всех ног. Обычно старшина не отличался торопливостью, и если он заспешил… Неужели еще что-нибудь?

– Товарищ капитан! – издали крикнул Махоткин. – Скорее!

– В чем дело?

– Генерал прибыл! Очень недоволен!

Свят знал, что после двух ЧП его в покое не оставят. Обязательно нагрянет начальство для вправления мозгов. Не хотелось только, чтобы проверяющим оказался первый заместитель командующего, с которым уже была стычка. Но делать нечего, приехал именно он, и нужно торопиться. Генерал ждать не любит.

– Один прибыл? – спросил Свят на ходу.

– Никак нет, товарищ капитан. Вместе с ним подполковник из кадров.

– Сердится, говоришь?

– Ужас! Командира потребовали, а вас нету. Я замполита позвал. Потом капитан Толоконников подошел. Все они теперь там, в вашей палатке.

Свят откинул полог и вошел; после яркого солнечного света не сразу разглядел присутствующих.

– А вот и командир изволил явиться… – едко заметил генерал, всем корпусом поворачиваясь к Святу. – Система у вас, что ли, такая – исчезать перед приездом начальства? Послушаем, товарищи, как теперь истолкует случившееся капитан Свят.

Рядом с замкомандующего за столом сидел статный моложавый подполковник в новеньком кителе. Он с сочувствием посмотрел на капитана, и тот сразу узнал его. Это был кадровик, благословивший Свята на десантный отряд. Калинник стоял у входа. Пальцы его теребили край гимнастерки. По бледному лицу шли пятна. Видно, он только что объяснял генералу свою точку зрения. А поскольку разговаривать с начальством не привык, то, как всегда в таких случаях, нервничал. Чуть в сторонке от него вытянулся Толоконников. Каблуки сдвинуты, руки по швам, грудь вперед. Глазами, что называется, ест начальство, почтительно ловя каждое слово.

– Что, собственно, объяснять, товарищ генерал? – сказал Свят.

– Он еще спрашивает! – возмутился замкомандующего. – А за те безобразия, которые творятся в отряде, кто будет отвечать?

– Готов понести наказание…

До прихода сюда у Свята теплилась надежда: пусть генерал хоть и спросит по всей строгости, но вникнет в суть дела, разберется, укажет на промахи в работе. Выслушивать такое, конечно, неприятно, но надо. Свят был дисциплинированным человеком, понимал: единоначалие в армии продиктовано суровыми законами вооруженной борьбы. Разносы же он ненавидел, считая их бесполезными, даже вредными, и терпел лишь в силу необходимости.

– Каков! – воскликнул замкомандующего. – Виноват, исправлюсь… Нет, товарищ капитан, мы от вас иного ждем: анализа, оценки случившегося. Почему у вас сержант… да, да, именно командир, а не рядовой уходит в самовольную отлучку? Как можно было такому разгильдяю доверить командовать отделением! Его место в штрафбате, а вы разрешаете ему воспитывать солдат…

Свят понимал: генерал рассержен, ему нужно дать выговориться. В таких случаях всегда лучше помолчать. Но допустить явную несправедливость он не смог.

– Сержант Однокозов, товарищ генерал, толковый командир, – твердо сказал он. – У него есть недостатки. Мы их знаем, но…

– Вот как! – перебил замкомандующего. – Анархистские наклонности нынче считаются… недостатком?

– Однокозов и в самом деле отличный сержант, – неожиданно вмешался Калинник. – Проступок его… я уверен, просто мальчишество.

Генерал вскинул удивленный взгляд:

– Рассуждаете как воспитатель трудных подростков. От вас, замполит, я ждал иного объяснения. Ну хорошо, оставим пока проступок сержанта. Объясните, капитан, чем вы руководствовались, отправляя суда в море после штормового предупреждения? На что надеялись? Авось пронесет?

Свят покосился на ордена, прикрепленные к кителю замкомандующего. Боевой генерал! Неужели не понимает: в тепличных условиях нельзя готовить десант к серьезной операции. Для боя нужны обученные, закаленные солдаты. А смелость сама по себе не рождается. Для того чтобы она стала чертой характера, боец должен неоднократно повторять действия, требующие от него решительности и мужества. И тут без риска не обойтись!

Но ведь не будешь же прописные истины втолковывать заместителю командующего армией.

«Конечно, без риска не обойтись, – думал между тем генерал. Он давно догадался, какие возражения вертелись на языке ершистого комбата. – Но дисциплина!.. В последние месяцы войны с немцами многие офицеры самостийно присвоили себе право на эдакое фронтовое своеволие. От него до партизанщины – один шаг. Тем более что в Святе было воспитано и глубоко сидит сознание принадлежности к десантной элите, где самостоятельность в бою и удальство поощрялись специально…»

– А вы куда смотрели? – повернулся генерал к Толоконникову. – Неужели не могли удержать командира от необдуманных действий?

Свят исподлобья поглядел на зама: «Ну давай, выкладывай: отговаривал, предупреждал! Каркал… Твоя взяла!»

– Виноват, товарищ генерал, – ответил Толоконников и умолк.

– Что такое «виноват»? – напустился на него замкомандующего. – Вас зачем сюда послали? Инженера с высшим образованием! Во всех технических вопросах за вами должно быть решающее слово!

– Простите, товарищ генерал, – вмешался Свят, не терпевший напраслины. – Инженер-капитан Толоконников был против выхода судов в море и решительно возражал.

– Похвально. Напрасно не прислушались, капитан. Что можете сообщить еще?

Свят пожал плечами. В дальнейших объяснениях он не видел смысла. Сотрясать зря воздух, оправдываться не в его характере.

– Неужели вам нечего сказать, капитан? Та-ак… – зловеще протянул замкомандующего, что само по себе не предвещало ничего доброго.

– Будем закругляться, товарищ генерал? – осторожно спросил кадровик.

– Пора. Все ясно. Вы, капитан, не поняли главного: личной ответственности за случившееся. И не сделали соответствующих выводов. А жаль. Теперь их вынуждены сделать мы. Во-первых, этого сержанта…

– Однокозова, – подсказал Калинник.

– Отдать под суд трибунала.

– Но это несправедливо! – горячо возразил Свят.

– Он и так достаточно наказан, – поддержал Калинник.

– Может, ограничимся разжалованием? – тихо вставил кадровик.

– Уговорили, пусть так, – сдался замкомандующего. – Ну а что будем делать с вами, капитан? Откровенно скажу: вы разочаровали меня. Фронтовик, заслуженный комбат – и вдруг в такое тревожное время начинаете заниматься отсебятиной, своевольничаете. Знаете, у меня уже нет уверенности, что мы сделали правильный выбор, назначив вас командиром особого десантного отряда!

Свят вспыхнул. Такого ему слышать еще не приходилось. В конце концов, он не набивался на эту должность.

– Сожалею, товарищ генерал, что не показался новому начальству. Готов уступить место кому угодно.

Генерал с откровенным недоумением взглянул на офицера. «Ишь закусил удила… Безусловно, неглуп, но своенравен и трудноуправляем. Ему бы полную автономию, чтобы сам себе голова… Этого допустить нельзя!»

– Я ожидал от вас иной реакции, – заметил замкомандующего с упреком. – Но раз так, пусть будет по-вашему. Инженер-капитан, принимайте отряд!

– Товарищ генерал! Этого делать нельзя! – воскликнул Калинник. – Капитан Свят создал отряд. И его снятие накануне…

– Подожди, замполит, – властно остановил замкомандующего. – Твоя позиция мне ясна, а вот капитана…

– Разрешите быть свободным? – вскинул Свят руку к головному убору.

Генерал усмехнулся:

– А вы мне нравитесь, капитан. Предлагаю остаться в отряде заместителем командира. Если, разумеется, самолюбие не окажется сильнее разума. Ваш боевой опыт может здесь очень пригодиться. Согласны?

По лицу Свята пошли багровые пятна. Он не сразу справился с собой. Наконец вскинул подбородок, посмотрел генералу прямо в глаза и глухо сказал:

– Слушаюсь!

У выхода из палатки генерал остановился и громко, к общему сведению присутствующих, сказал:

– Вам, замполит, ставлю задачу разъяснить бойцам: подвели они командира. Прошу довести эту мысль максимально убедительно.

Из записей младшего лейтенанта Бегичева.

5 августа 1945 г.

Живем в тревожном ожидании. Внешне ничего не изменилось. Тренажи, занятия, стрельбы. Утром развод. В полдень обед. Вечером смотрим кино. Все идет по заведенному порядку. Но не покидает ощущение: вот-вот начнется. Ребята, видно, испытывают то же самое. Понимаем – это неизбежно. Нельзя оставаться в стороне, когда воюют союзники! Да и в этом ли только дело? Невозможно забыть Цусиму, Порт-Артур. А захват Приморья? Зверства и бесчинства? Гибель Лазо?.. Потом Хасан, Халхин-Гол. Сотни провокаций, ложь, вероломство. Много, слишком много горя принесли самураи нашей земле, нашему народу.

Ребят волнует, задействуют ли нас. Мы не на главном направлении. Обидно, если останемся в стороне.

Никто толком ничего не знает и говорить вслух не решается. За болтовню могут крепко взгреть. Велено держать язык за зубами. Приказ о соблюдении привычного ритма жизни в пограничных районах соблюдается строго.

Недавно приехал комдив. Сидел в курилке. Шибай возьми и спроси: что, мол, происходит? Комдив усмехнулся. «Увы, – говорит, – не осведомлен! Но как узнаю, непременно сообщу». То же и замполит повторяет…

Темнят. Зачем? Мы ж не слепые, видим.

Маскировочный режим усилен. Машины стали ездить только по ночам и с выключенными фарами – таков приказ. Точно как в прифронтовой полосе.

Чуть ли не на каждом перекрестке поставлены надорожные маски. Как-то за одну ночь вдоль границы вырос маскировочный забор. Перегорожено километра полтора открытого участка.

Перед отбоем разучиваем новые строевые песни. Комдив распорядился: «Петь, да погромче! Чтоб чувствовалась мощь солдатских глоток!» Вот мы и горланим вовсю. Слышно верст на десять вокруг.

Позавчера пришли в лес. Обычно там занимались топографией, ориентированием на местности. Смотрим – танки стоят. Как с неба свалились! Сутки назад их и в помине не было. «Дуйте-ка, ребятушки, отсюда! – говорят танкисты. – Никого не разрешено пускать». Чужое место заняли, да еще и распоряжаются.

Утром опять новость. Неподалеку от лагеря в распадке обнаруживаем гаубичную батарею. Орудия замаскированы, в кустах стоят. Когда только они появились?.. «На учения прибыли», – говорят артиллеристы и загадочно улыбаются. Кого хотят надуть?!

А темы тактических занятий? Отрабатываем «Наступление в горно-лесистой заболоченной местности», «Прорыв долговременной обороны противника», «Блокирование и уничтожение опорных пунктов». Красноречиво!

Хорошо, что мне как начальнику разведки полка положен сейф для секретных бумаг. Иначе где бы хранил свои записи… Хоть бери да ставь на тетрадке гриф «Для служебного пользования». А не записывать не могу. Как говорил отец, лучшая память – записная книжка…

Стоят жаркие дни. Солнце висит над сопками как раскаленная медная сковорода. В тени за тридцать. И хоть бы ветка колыхнулась. А брызнет дождь – и того хуже. Даже ночь не приносит облегчения. Палатку приоткрыть нельзя: мошка заест. Жажда одолевает, но пить тоже нельзя. Вся влага моментально выйдет испариной.

Спасаемся только на речке Вальзе. До нее, правда, топать изрядно. Но, слава богу, разведчики живут вольготнее пехоты. Места занятий я выбираю сам.

Плохо одно: с нами приладилась ходить Юля. «Я же к вам приписана, – мило улыбается она. – Какая от разведчиков польза без знания языка?»

Юля права. Если что начнется, мы без нее как немые. Но когда она идет с нами, для меня занятия – сущее мучение.

У Гейне есть строчки:

Это сердце не дерзало

О любви тебе шептать;

Только там, где ты дышала,

Там хотелось мне дышать.

Когда-то я считал это поэтическим преувеличением.

Юля наверняка обо всем догадывается. И ребята давно меня раскусили. Но дело не в ней и не в них. Рядом с Юлей – вот что противно! – вдруг становлюсь дурак дураком. То грублю и нарочито неприступен, то излишне весел и попусту много болтаю. Отпускаю такие казарменные шуточки – у самого уши вянут.

Понимаю: не то и не так, а переломить себя не в состоянии. Тряпка!

Добро бы хоть она меня воспринимала таким, каким я пытаюсь выглядеть. Так нет же! Видит насквозь и в душе, очевидно, презирает: волокита при погонах, а двух слов связать не умеет… Прищурит свои глаза-маслины и смотрит сочувственно…

На политчасе агитатор полка – в который уж раз! – рассказывал солдатам о зверствах самураев в Приморье в годы Гражданской войны. Основная мысль: не забудем, не простим, японская военщина была и остается злейшим врагом советского народа.

Днем собрали офицерский состав. Рассчитываем что-нибудь новое о международном положении услышать или о мерах по восстановлению народного хозяйства – постановление об этом недавно вышло. Поднимается на трибуну лектор из политотдела армии и объявляет: «Тема лекции – обзор военных действий в бассейне Тихого океана».

Мы так и ахнули. Третьего дня начальник штаба дивизии уже с этим перед нами выступал.

Да, события назревают. Вопрос в том, когда!..

6 августа

Полночь. По радио передали ошеломляющую весть. Шестнадцать часов назад американцы сбросили атомную бомбу на японский город Хиросима.

Родилось новое оружие!

Это о нем, очевидно, кричал Гитлер незадолго до своего краха. Грозился повернуть историю вспять. Фашисты не успели, зато наши союзники постарались.

Расспросил инженера дивизии. Страшно подумать: одна бомба обладает такой же разрушительной силой, как двадцать тысяч тонн взрывчатки! Не укладывается в голове. Хиросима, очевидно, превращена в груду развалин. Ужас!..

Понимаю, идет война, жертвы неизбежны. Но когда падают на поле боя солдаты – это, хоть больно, все же объяснимо. А гибель ни в чем не повинных женщин, детей, стариков, стертые с лица земли целые города – как это понять, как простить?..

Нанесен первый удар. За ним могут последовать другие. Президент Трумэн заявил: американцы намерены продолжать атомные бомбардировки. «Пусть никто не сомневается, – сказал он, – мы полностью уничтожим способность Японии воевать».

Что же получается?

Если Трумэн с легкостью уничтожает города и тысячи людей, какая тогда разница между фашистами, ни в грош не ставившими человеческую жизнь и великие творения рук человеческих, и теми, кто сегодня бросает на землю атомную смерть?

От меня только что ушли потрясенные Ладов и Шибай. Прослушав радио, долго сидели, храня тягостное молчание. В такие минуты, понимаю, говорить не хочется. Люди задумываются о вещах, которые вслух обсуждать стесняются. О смысле жизни, например, о судьбах человечества…

Уверен, сегодня каждый спросил себя, что ждет его завтра. А через десять, пятьдесят лет? Найдутся ли силы, способные остановить зло, родившееся в черный день шестого августа сорок пятого?..

9 августа

Наконец-то! Кончилось затянувшееся ожидание. Только что объявлено о вступлении СССР в войну с Японией. Текст по радио читал Левитан. От его голоса – мороз по коже…

Был на митинге. Зачитали заявление советского правительства. Слушали, ловя каждое слово. Вот они – ответы на все вопросы, мучившие нас последние дни.

Я ведь как мыслил?

Почему союзники, пусть не в полную силу, но все же помогавшие нам в разгроме Германии, воюют, а мы бездействуем? Получается, умываем руки?.. Не по совести это. Дело у нас общее: уничтожение фашизма, установление мира на земле. Мы должны, обязаны выполнить союзнический долг!

Но это одна сторона. А другая?

Японская военщина отказалась капитулировать. Надеется выжить, держит на дальневосточных границах миллионную Квантунскую армию. Немало бед принесли самураи на русскую землю в прошлом; кто знает, что они еще могут натворить в будущем. Если их, конечно, не остановить.

Представляю, как будет волноваться бедная мама. Она знает: я где-то здесь. В войну за меня переживала. Так радовалась, что все позади. И вдруг – снова!.. Опять пойдут похоронки…

Вчера получил от мамы письмо. Датировано двадцатым июля. Послание из прошлого, из того, мирного, времени. Странно читать: крупу дают по карточкам, школа готовится к новому учебному году, впервые свободно появились в продаже тетрадки. Наверное, в косую линейку, для первоклашек. А мама радуется. Образование, говорит, начинается с палочек. У нее опять полно нагрузок. Классное руководство, домовой комитет, шефские бригады… Она ведь безотказная…

Интересно, как бы мама восприняла Юлю? Наверное, та бы ей не понравилась. Слишком красивая, своенравная, с высшим образованием. А я кто? В мирной жизни разведчики не нужны…

Хорошо Сереге. У него отличная профессия. Радиосвязи принадлежит будущее – это еще Жюль Верн предсказывал. Серега везучий. Девушку встретил, переписывается. Фотографию получил. Симпатичная мордашка, курносенькая.

– Что, земляк, – спрашиваю на днях, – домой теперь не намерен возвращаться?

– Почему же? – удивляется, – там мама, сестренки.

– А как же станция Знаменка? Там тебя, кажется, кто-то ждет?

Смутился. Но быстро нашелся:

– Горький лучше. Оля поймет…

Завидую ребятам. Все в жизни определились. Ладов спит и видит бухту Золотой Рог, дом на берегу Эгершельда. У него во Владивостоке сынишка и дочь растут. У Перепечи подруга жизни, видно, женщина волевая. Он ее побаивается. Говорит уважительно: рыбачка, добытчица. В его устах лучшей похвалы быть не может.

Только у меня судьба не устроена. Может, к лучшему? Если что случится, зачем кому-то горя прибавлять?

А Юля умница. Как начнет рассказывать, мы уши развешиваем.

Впервые от нее услышал: в японской поэзии существует непохожая на европейскую форма стихосложения – танка. В пяти строках укладывается емкая мысль, передаются глубокие чувства. Одно пятистишие сейчас запишу, очень понравилось:

Покрытый зимним инеем рукав

Стелю я в изголовье, грусти полный,

И в эту ночь, когда уснуть я не могу,

Ах, даже свет луны

Мне кажется холодным…

Как здорово!

Сразу после митинга нашлись горячие головы: давайте, дескать, сегодня же жиманем, чтоб от противника мокрое место осталось.

Командир полка быстро остудил. «Отставить, – говорит, – шапкозакидательские настроения. Враг серьезный. Оборона у него построена долговременная. Много дотов, дзотов. Прорваться будет очень нелегко. К тому же задачи нашей шестнадцатой армии поставлены иные».

«Какие?» – спрашиваем.

«А вот, – отвечает, – прочту выписку из приказа: прочно оборонять западное побережье Татарского пролива и Северный Сахалин». Все! О наступлении ни звука.

Значит, снова ждать. Теперь будет еще труднее!

10 августа. 13:00

На полях Маньчжурии развертывается гигантское сражение. Войска Забайкальского и Дальневосточных фронтов идут вперед, громя хваленую Квантунскую армию. А мы сидим в окопах, не двигаясь с места. Солдаты ловят любую весточку с фронта. Расспрашивают политработников. Газеты моментально разлетаются по рукам. Листовки с сообщениями Совинформбюро зачитываются до дыр.

Скорей бы пришел наш черед!

На границе – тишина. Поют птицы. Сонно бормочет ручей, протекающий вдоль дозорной тропы. Не верится, что там, за просеками, разделяющими два мира, затаился враг. Но понимаем: за кордоном все напряжено, подготовлено к удару.

В столовой встретил знакомого офицера из штаба корпуса. Он привез для артиллерии плановую таблицу огней. На нашем участке сосредоточено семьдесят стволов на километр фронта. Такая силища!

Разговорились. Спросил о Святе. Давно не имел о нем никаких известий. Вдруг слышу: у капитана большие неприятности. Оказывается, он возглавлял десантный отряд спецназначения, но… не справился. Вначале не поверил. Чтоб у Ивана Федоровича да что-нибудь не получилось? Не может того быть! Однако штабник заверил, что сам видел приказ о понижении в должности.

Расстроился ужасно. Таких командиров, как Свят, надо поискать. Я-то видел Ивана Федоровича в деле, знаю, чего он стоит. У Свята прирожденные командирские способности, дар военного предвидения. Солдаты всегда любили его, готовы были идти за своим командиром в огонь и воду.

Как же случилось, что его отстранили? Нелепость какая-то!..

Разговор оставил в душе неприятный осадок. Уверен, по отношению к Святу допущена несправедливость. Он себя еще покажет!

10 августа. 23:00

Час назад командир полка объявил: «Товарищи офицеры! Получен приказ: завтра с утра начать наступление против японских войск на Сахалине и во взаимодействии с Северной Тихоокеанской флотилией овладеть его южной частью к 25 августа».

Надо хоть немного поспать, чтобы набраться сил. Сейчас запру тетрадь в сейф и велю Шибаю отнести его в секретную часть. Пусть лежит под замком до лучших времен. В разведку не то что дневник и документы, не положено брать даже ордена и фотографии любимых женщин.

Юля! Она идет с нами!

Если с ней что случится, никогда себе не прощу! Пусть меня… Лишь бы она была жива…

До подъема осталось пять часов. Всего триста минут. Тысяча восемьсот коротких мгновений-секунд. Кто знает, что будет с нами завтра? Впрочем, я в душе немного фаталист. Чему быть, того не миновать!..

Итак, до рассвета пять часов, нет, уже чуть меньше.

А с рассветом – бой.

Глава VI. Жребий брошен

Всю ночь по палатке однообразно и надоедливо барабанил дождь. То и дело просыпаясь, Толоконников прислушивался к его шуму и с тревогой думал: «Неужели не утихнет к утру?..»

Десантные корабли, подготовленные к отплытию, с вечера стояли в бухте. Оставалось ровно в девять ноль-ноль посадить на них людей и выйти в море.

Получив наконец вчера боевую задачу, Толоконников испытал огромное облегчение. Последние дни он не находил себе места, буквально считал часы, мысленно подгоняя время. На полях Маньчжурии гремели бои. Наши войска стремительно продвигались вперед. Люди совершали героические дела. А здесь говорили: погодите, придет ваш черед…

Какое там придет! Можно и не успеть. В любой момент Япония может капитулировать. И останется инженер-капитан при собственном интересе.

Он давно догадался, куда их должны нацелить. Но лишь услышав сказанное вслух – высадиться на Кайхэн и, уничтожив там вражеский гарнизон, освободить остров, – Толоконников в полной мере осознал сложность и ответственность предстоящего дела. Миссия спасения котиков сама по себе его совершенно не вдохновляла. Впрочем, важно в конце концов не что делать, а как!.. К тому же задачу ставил ему лично начальник штаба армии. Это свидетельствовало о многом.

– Сроки сжатые, – сказал начальник штаба. – Следует поторопиться. Путь неблизок. – Полковник подошел к рельефной карте бассейна Тихого океана и указал: – Вот ваша главная задача: Кайхэн. Задача первостепенной государственной важности. Вы идете освобождать исконно русскую землю и ее ценнейшие богатства. Все, что находится на острове, надо сохранить! Вам понятно?

Начальник штаба армии пристально посмотрел на стоявшего перед ним навытяжку офицера.

– Ясно, товарищ полковник! Сохранить любой ценой! Будет сделано! – сказал Толоконников громко, решительно отметая все сомнения. С какой стати именно ему должно изменить боевое счастье? Инженер-капитан Толоконников никогда не ходил в неудачниках. Для обеспечения операции сделано все возможное. Нужен успех. А удача всегда с теми, кто вовремя пойдет ей навстречу.

Начальник штаба кашлянул, как показалось Толоконникову, неодобрительно. И тон его стал суше.

– Надеюсь, – жестко бросил он и снова взглянул на самоуверенного офицера. – В последующем быть в готовности высадиться на Сахалин в районе Сикука[43], – ровным голосом продолжал полковник, – и по долине реки Поронай внезапным ударом с юга во взаимодействии с частями, наступающими с севера, уничтожить противника в районе Котона…[44]

С тех пор как Толоконников стал командиром отряда, его не покидало чувство неуверенности. Словно сел на слишком резвого коня и, будучи не совсем опытным наездником, боится не справиться с ним. Столь стремительное повышение в должности не было для инженер-капитана полной неожиданностью. Он давно хотел и морально готовился стать командиром и все же поначалу растерялся. Вот так сразу принять под свое начало целую часть? Он чуть было не ляпнул это вслух при заместителе командующего. Спасибо, сдержался… Потом захлестнуло ликующее чувство. Доверили, значит, он кое-чего стоит! Неужели не справится? Не дурнее же он служаки Свята!.. Но и это ощущение продолжалось недолго. Огромное хозяйство! Столько техники, людей! Десятки глаз придирчиво и предвзято исподволь наблюдают, сравнивают со Святом, и наверняка не в пользу новичка. Люди всегда на стороне обиженных. Явно считают, что начальство поступило с его предшественником несправедливо…

Толоконников стал бояться совершить ошибку, допустить какую-нибудь оплошность. Отдав распоряжение, многократно анализировал правильность его. Это подрывало веру в себя.

Никто, разумеется, ни о чем не догадывался. Новоиспеченный командир был резким, не терпящим возражения тоном строго пресекал любые возражения, от кого бы они ни исходили, считал их чуть ли не покушением на авторитет. Так легче было скрывать свое состояние.

Лишь Калинник, пожалуй, догадывался о том, что с ним происходило.

– Послушай, Эрг, – как-то сказал он, – ты бы побольше доверял людям. Они тоже душой болеют за дело.

– А как же быть с твоим постоянным призывом доверяя проверять? – язвительно бросил Толоконников.

– Необходим контроль за исполнением, – спокойно согласился Калинник, – но не мелочная опека. Дай людям проявить самостоятельность, будь с ними помягче. Народ наш все прекрасно понимает…

В отношениях Толоконникова и замполита внешне вроде бы ничего не изменилось. Они продолжали жить в одной палатке. Разве что разговоры потеряли прежнюю задушевность. Толоконников делался все более раздражительным. Участливые взгляды Калинника распаляли его.

– Ну что… Что тебе от меня надо? – кричал новый командир отряда на замполита, чутко замечающего в Толоконникове очередной приступ самокопания.

– Да не нервничай, пожалуйста, – сочувственно говорил Калинник. – Будь самим собой. Прежде у тебя это совсем неплохо получалось. Я же за тебя, а не против…

Лишь под утро Толоконников забылся беспокойным сном. Все отодвинулось, отошло вдаль, затихло. Знакомые предметы, окружающие его, увеличились в размере, надвинулись громадой!.. А сам он, маленький, беспомощный, обессиленный, заслонялся от них рукой и старался накрыться с головой исполинским покрывалом, которое тянул и никак не мог натащить на себя…

– Вставайте, командир, вас ждут великие дела! И новости тоже!

Толоконников вскочил, сел в постели и, ничего спросонья не соображая, зябко поджал под себя ноги.

– Что-нибудь случилось?

– Труба зовет! – воскликнул Калинник. Он стоял у входа с кипой газет в руках.

– Я проспал?

– С моей помощью обошлось. Личный состав согласно распоряжению командира отряда поднят в шесть ноль-ноль. Политинформация проведена. Заряд бодрости получен. Воодушевленные бойцы отправились принимать пищу.

– Как погода?

– Хуже не придумаешь.

– Чему же ты радуешься?

– Добрым вестям. – Калинник бросил газеты на стол. – Вот, слушай. Сообщение Совинформбюро. Забайкальский фронт: за три дня боев войска продвинулись на четыреста пятьдесят километров. Взяты Таонань, Хайлар, Туцюань. Первый Дальневосточный фронт…

– О чужих победах наслышаны, – перебил Толоконников.

– Разве тебя они не радуют?

– Наоборот, полон восторга.

– Заметно, – иронически протянул Калинник.

Толоконников вскипел:

– Ты бы лучше своими заботами болел!

– Я что-нибудь упустил? – ревниво спросил Калинник.

– Не будем друг друга упрекать, – отступился Толоконников. – По-моему, сделали все. Митинг провели. Коммунистов собрали. Задачи доведены. Дело за малым: начать и кончить!

– Гляжу, настроение у тебя не шибко боевое. У солдат тонус повыше будет.

– На то он и солдат. Мне по штату положено беспокоиться… Где ремень, не видел?

Толоконников набросил гимнастерку и, разминаясь, прошелся по палатке, энергично взмахивая руками. Лицо его оставалось хмурым.

Состояние Толоконникова было замполиту понятно. Бой – уравнение со многими неизвестными, и, как бы ни был дальновиден командир, всего предусмотреть нельзя. Но и паниковать заранее бессмысленно. Они поработали добросовестно. Боеготовность отряда довольно высокая. Моральный дух тоже. Калинник мог сказать со всей определенностью: люди рвутся в дело… Командир это должен видеть. Свят, например, всегда точно чувствует настроение бойцов и в состоянии безошибочно определить, кто на что способен. А Толоконникову этого как раз и не хватает. Он честолюбив – качество для военного человека не столь уж плохое, но не определяющее. Знает технику, тактику, без чего, конечно, не обойтись. Но понимания людей ему недостает. Командир прежде всего наставник, психолог, и если он не проник в душу солдата и не заставил поверить в себя, грош ему цена…

Когда в политотделе Калинника спросили, что представляет собой Толоконников, он, не покривив душой, ответил: смена командиров не пошла отряду на пользу.

– У меня такое же ощущение, – согласился начальник политотдела. – С этим еще предстоит разобраться. Но… коль так случилось, после драки кулаками не машут. Ваша задача – помочь!.. Передайте Святу, пусть не опускает руки. Внушите ему это!

Однако Свят замполита упредил:

– Не беспокойся за меня, Виктор Макарович. Я, конечно, не тесто, лапшу из меня не нашинкуешь, но и чрезмерным самолюбием не перегружен. Дело есть дело, все остальное потом…

Толоконников затянул ремень и, надевая плащ-накидку, неожиданно спросил:

– Скажи, что, по-твоему, главное в нашей службе?

Калинник вскинул на него удивленный взгляд. Как мог Толоконников угадать его мысли?

– А тебя, собственно, почему вдруг это сейчас заинтересовало? – спросил он.

Толоконников махнул рукой:

– Так просто. Мысли вслух. Точнее – сон в руку. Иногда вдруг посмотришь на себя со стороны и обнаруживаешь, что ты совсем маленького роста. Куда уж тут большие дела вершить! Чушь! Не имеет значения. Пошли!

Он шагнул из палатки навстречу дождю. Калинник, озадаченный, последовал за ним.

– Дьявол бы побрал такую свистопляску! – буркнул Толоконников, вглядываясь в высокие тяжелые гребни, вспучившие залив. В них то и дело зарывались носом стоящие на рейде корабли. – Как думаешь, волнение достигло четырех баллов?

– Наверное, около этого.

– Как же сажать людей на суда?

– Туговато придется, – согласился Калинник. – Может, подождем?

Вопрос остался без ответа.

Они зашли в длинную палатку, так называемую офицерскую столовую. Завтрак уже заканчивался. В уголке расположились Свят и Червинский. Последнее время их часто можно было видеть вместе.

Толоконников нехотя поковырял вилкой перловую кашу с мясом и отодвинул. Есть не хотелось. Посадка на корабли не шла из головы.

Инженер-капитан не способен был отвлекаться от сиюминутных забот. Завтра, через неделю – эти временные категории представлялись ему гарантией благополучия. Но сегодня, особенно сейчас несло ощущение беды. Хорошо, если все обойдется. На улучшение погоды рассчитывать вряд ли стоит. Скорее всего, задует сильнее. Катера у них хлипкие. Попробуй выбраться из бурлящего залива! Да еще с полной боевой выкладкой… Потерять людей, не начав операцию! Весело… Но, с другой стороны, за задержку с кого спросят? Скажут, приказ был, срок определен точный. Почему не выполнили? Это же не учение – война!

В палатку вошел Махоткин. Вода стекала с плащ-накидки ручьями. Подойдя к командиру, старшина доложил, что оборудование лагеря сдано прибывшей команде.

– Штормового предупреждения не получали? – спросил Толоконников.

– Пока нет, товарищ инженер-капитан.

– Что значит – пока? – нахмурился Толоконников. – Не могли узнать поточнее?

– На метеостанцию я звонил, – обидчиво возразил Махоткин. – Сомневаются синоптики. Циклон подходит, но то ли его к северу стянет, то ли аккурат нас накроет…

– Запросите еще!

Махоткин ушел.

– Надо бы подождать, – подал голос прислушивавшийся к разговору Свят.

– Как подождать? – набычился Толоконников. – А приказ?

– Там, наверху, не дураки сидят. Доложим, объясним. Против стихии не пойдешь.

– Давно ли вы осторожности научились, товарищ капитан? – язвительно заметил Толоконников.

– Надо исходить из реальных условий, – вмешался Червинский. – Раз шторм…

Инженер-капитан взглянул на ученого исподлобья:

– Попросил бы вас, профессор, не вмешиваться!

Возможно, если бы ему не воспротивились, Толоконников и сам согласился повременить. В конце концов, наверстать упущенное можно потом, на переходе. Но поскольку все были против, отступить, как считал новоявленный командир, он уже не имеет права. Дух противоречия пересиливал голос разума. Предположение, что его смогут заподозрить в трусости или в том, что он идет на поводу, толкало к сопротивлению. Нет, он не боялся рисковать и верил в свою счастливую звезду.

«Авось пронесет, – подумал со злостью, глядя Святу в лицо, и повторил про себя его любимую присказку: – Бог не выдаст, свинья не съест!»

Толоконников шумно поднялся. Резко нахлобучил каску.

– Ну вот что, товарищи, – сказал он голосом, в котором зазвенел металл, – осталось тридцать минут. Прошу к бойцам. Посадку начнем точно по плану. С первым катером пойду сам!

Из письма Калинника майору Бегичеву.

Август 1969 г.

…В последнем письме, дружище, ты просил рассказать о выходе отряда в море. Понимаю почему: в твоих записках недостает нескольких связующих звеньев. Но, надеюсь, ты не собираешься историю посадки на суда во время шторма излагать как героический акт? Демонстрация мужества и выучки личного состава, смелость и самоотверженность людей – все это красиво только со стороны…

Один из катеров в момент отплытия притерло волной к борту «Зари» (был у нас такой сторожевик). Еще минута, и суденышко бы сплющило, а люди оказались в воде… Выручил нас тогда Никита Калабашкин. Помнишь, был в эшелоне такой здоровенный парняга, былинный Добрыня, с круглым добродушным лицом и пудовыми кулачищами. Его семья сгинула в оккупации, и нерастраченную нежность к погибшим братьям и сестрам он перенес на своего друга – сержанта Клима Однокозова, под началом которого служил.

Так вот, схватил Никита бухту каната, представляешь, целую бухту, перекинул ее за борт и самортизировал удар. Борт катера остался цел, только смяло чуть-чуть. Но Калабашкина при этом могло раздавить как скорлупу. Я перепугался, ругаю его, а Никита в оправдание: «Да вы сами такой, товарищ замполит. Чего уж! Не погибать же зазря, коли один может всех ребят собой заслонить?»

А Однокозова ты тоже, конечно, не забыл? Я в эшелоне бутылку купленного им самогона разбил… Так вот этот солдат (его как раз накануне из сержантов разжаловали за самовольную отлучку), когда один из бойцов за борт сорвался, не задумываясь прыгнул следом. И вовремя. Боец, оказывается, плохо плавал, при такой волне сразу бы пошел топором на дно.

Забавный парень был Клим. Придумал себе маску «настоящего» мужчины: лихость, удальство, стопку в глотку и замашки провинциального ловеласа… А на деле был просто озорным мальчишкой, добрым, скромным и по-настоящему храбрым человеком…

О подвижничестве солдат можно рассказывать бесконечно. Они вели себя геройски, безусловно, рисковали и делали это, выполняя приказ, осознанно. Что же касается командования отряда, то оно было не на высоте. Счастлив наш бог – пронесло… Но риск, которому подвергался отряд, был велик. Мы, мягко выражаясь, проявили недопустимую небрежность. Что изменилось бы, выйди отряд в море несколько часов спустя? Такая задержка была бы оправдана и наверняка разрешена. Стоило лишь не ставить во главу командирскую амбицию, прислушаться к голосу совести и запросить начальство, доложив обстановку. Ведь все равно вскоре последовало штормовое предупреждение. Но мы к тому времени уже боролись с волнами в Татарском проливе…

Ты не подумай, что я во всем виню Толоконникова. Да, это он настоял на буквальном исполнении приказа. Эрг не из тех, кто «может сметь свое суждение иметь». Тем не менее командир в любом деле – никогда не устану повторять – фигура главная. От него многое зависит. Но не все. С себя я ни в коем случае не снимаю ни вины, ни ответственности. Замполит обязан был переубедить командира. Если бы я поставил вопрос ребром, как это случилось позже, он бы не пошел поперек.

Свят тоже не проявил привычной твердости. Он лучше других видел и понимал, чем грозит отряду, его детищу, необдуманное решение Толоконникова. Если бы не воля и энергия Свята, железной рукой заставившего всех нас пройти суровую выучку, десант вряд ли достиг бы цели в тех труднейших условиях. Так скажи, имел ли право бывший командир оставаться в стороне? Нет и еще раз нет! Действуй он более решительно, Толоконников определенно дал бы задний ход, потому что ему всегда не хватало уверенности в логичности собственных действий, хотя в личной храбрости отказать было нельзя.

Но попробуй понять и положение Свята. Волею обстоятельств он был поставлен в очень, я бы сказал, стеснительные рамки. Заместитель командующего не дал себе труда разобраться до конца в том, что произошло в отряде. Хоть бы снизошел до замполита. Я бы открыл глаза на многое. Теперь в армии, я знаю, с политработниками считаются больше. Это правильно… Уж я бы сумел отстоять Ивана Федоровича. И не пришлось бы ему балансировать между собственным уязвленным достоинством, врожденной деликатностью и чувством долга. Но быть на распутье можно до известного предела, за которым отбрасывается все личностное. Свят это впоследствии блестяще доказал в бою.

Мог бы свою роль сыграть еще один человек, которого я очень люблю. Ты, наверное, догадываешься, речь идет о Червинском, нашем нынешнем уважаемом члене-корреспонденте Академии наук. Мы с ним переписываемся, правда еще реже, чем с тобой. Вениамин Сергеевич недавно переехал в Москву, расстался наконец со своими котиками и вплотную занялся вопросами биосферы, охраны окружающей среды – самыми, как он заявляет, жгучими проблемами современности. Так вот, в свое время Червинский тоже мог остановить Толоконникова. Причем весьма несложно. Что стоило профессору, которого совершенно не волновали проблемы субординации, снять трубку, со свойственной ему непосредственностью позвонить хоть самому командующему и заявить: разыгравшаяся стихия ставит под угрозу сохранность отряда, а следовательно, и саму экспедицию.

Все могли внести свою лепту, но никто не ударил палец о палец. Вот так-то, друг мой!

О солдатах же вспоминаю с большой теплотой. Люди вели себя безукоризненно в наисложнейших штормовых условиях и действовали не за страх, а за совесть.

Теперь можешь делать выводы. Конечно, судить обо всем спустя тридцать с лишком лет, когда ты набрался и ума, и жизненного опыта, легко. Нельзя забывать, что мы были тогда молодыми и многого еще не понимали. Мудрость приходит с годами. Повышается чувство ответственности. Расширяется масштабность мышления. Вырабатывается известная осторожность. Прежде чем принять какое-либо решение, взвешиваешь все за и против. Хорош бы я был теперь секретарь райкома, если б действовал на авось, куда кривая вывезет.

Расписался что-то сегодня. Благо ночь, и никто не мешает… Жена и дети давно спят. А я сижу на кухне (прислушиваюсь к вою шакалов – их у нас здесь, в горах, много) и никак не могу остановиться. Разбередил ты меня своими вопросами. Всколыхнулось в памяти пережитое. Эх, если бы можно было пройти все сначала! (Не встречал человека, который хоть однажды не помечтал начать жизнь с нуля.) Представляешь, как бы мы разумно действовали? Не допустили бы ни единой ошибки. В любых ситуациях поступали бы исключительно правильно…

Но жизнь, наверное, тем и прекрасна, что неповторима. То, что совершил, не переделаешь. Так оно и войдет в историю… Поэтому сейчас, прежде чем ты предпримешь решительный шаг, думай крепко.

Видишь, уже морализировать начал. И все-таки пусть тебе не покажется, что я теперь выработал новую манеру поведения. Терпеть не могу поучать. На людей лучше действуют сделанные тобою дела, чем слова.

Кончаю. Третий час ночи. Завтра пленум по свекле. Добычу увеличиваем, а убирать не успеваем.

Привет от моих.

Жму руку! Твой Калинник.

Бегичев неторопливо шагал по лесной тропинке. Хотелось побыть одному. Потом на это, он знал, времени не будет. А что-то важное, казалось ему, он не решил, что-то недодумал. Но в голову лезли совершеннейшие пустяки… Мешала тишина, наступившая после нескольких дней затяжного дождя. Беззвучие воспринималось нереальным, таившим в себе угрозу.

Припомнился разговор с командиром полка. «Почему вы до сих пор в младших лейтенантах ходите? – спросил он с иронией. – Штрафник?»

Что ответить? Так случилось. Представили на очередное звание – получить не успел: ранили. После госпиталя попал в другую часть. А тут и войне конец…

Был конец. Да весь вышел. Снова война! И черт с ними, с чинами…

Маме вчера не написал. Хорош сынок! Сегодня, одиннадцатого августа, вся страна, и мама тоже, узнает: началось!.. Предотвратить войну благими пожеланиями и доброй волей никому еще не удавалось. Остановить ее можно только силой.

Так Бегичев думал сам, к той же мысли приучал солдат.

Земля, устланная хвоей, мокро пружинила под ногами. С веток при малейшем прикосновении рушилась дождевая капель. Последний мирный рассвет!

Перед тем как уйти на КП, младший лейтенант зашел в палатку к разведчикам. На часах половина пятого. Такая рань…

Негромкая команда «В ружье» сорвала бойцов с постелей. Сразу все вокруг ожило, сдержанно загудело.

– Шевелись, братва! – поторапливал солдат Ладов и так же, как ежедневно, напоминал: – Оружие и имущество проверю лично. Кто что забудет – пеняй на себя.

Выйдя на опушку, Бегичев остановился. Сопка отлого сбегала вниз. Выполосканная дождём трава чуть прилегла, окружив зеленым морем кудрявые островки папоротников. Вдоль дороги, отмечая ее изгибы, вымахали могучие, до метра в диаметре, желто-бурые лопухи. Высоченные медвежьи дудки покрылись серебристо-шелковым налетом, особенно заметным на фоне кустов шикши, усыпанной черными бусинами ягод. По склону, врезаясь в него неровной полосой, выстроился бамбук. Под его широкими листьями, казалось, плыли в воздухе яркие крупные цветы белокопытника, похожие на болотную лилию.

Бегичев смотрел на знакомое, много раз виденное поле и вроде бы не узнавал. Уходить не хотелось!

Он сорвал пригоршню сиреневато-сизых плодов жимолости, по вкусу напоминавших голубику, и спрыгнул в траншею. По привычке сразу же пригнувшись, направился к командному пункту.

КП полка располагался на склоне высоты, спускающейся к югу и обозначенной на картах отметкой 97,3. Блиндаж перекрывало несколько накатов. Строили основательно. В просторных отсеках размещались ячейки управления артиллеристов, авиаторов, танкистов. Через узкие смотровые щели местность видна как на ладони. Правее КП по склону высоты петляла дорога. Она спускалась все ниже и ниже, пока не растворялась в тумане, клубившемся над двумя параллельными просеками, проложенными строго с востока на запад. Между ними как раз и проходила та незримая черта, что отделяет одну страну от другой и зовется государственной границей. От реки, протекавшей уже по японской территории, наплывал туман: берега неглубокой, мелководной Коттонкай-Гавы представляли сплошные болота…

Внешне на КП все было как обычно. Часовые стояли на своих местах. Замерли наблюдатели у смотровых приборов. Прибегали и убегали посыльные. Тренькали полевые телефоны, установленные в нишах. Но в самой атмосфере – это Бегичев сразу уловил – чувствовалось сдержанное возбуждение. Люди старались держаться естественно, но их выдавала нарочитая деловитость, излишняя суетливость, подчеркнутая готовность, выслушав приказ, бежать исполнять… Скажет кто-нибудь громкое слово и тут же поспешно умолкает, виновато поглядывая на окружающих. Зашуршит разворачиваемая карта – все оборачиваются на звук. Когда начальник связи, проверяя линию, начал монотонно вызывать «Волгу», командир полка раздраженно бросил:

– Кончай! Сколько можно!

Никто не знал времени «Ч» – начала атаки. Но накануне офицеров собрал начальник штаба и отдал предварительные боевые распоряжения.

Не знал точного часа и командир полка. Сдвинув каску на затылок, он размашисто вышагивал по блиндажу. В сумерках лоб его казался непомерным: он начинался от бровей и уходил круто вверх, к большим залысинам. Все в нем было крупно: нос, губы, подбородок, даже морщины…

В блиндаж спустился комдив. Было странно, что у такого громоздкого человека бесшумная походка. Чтобы не зацепиться за низкий бревенчатый потолок, он втянул голову в плечи и от этого стал еще более сутулым, чем был на самом деле.

– Отменно устроились, – остановив рапорт, заметил комдив. – Видел: исходное положение заняли. Людей горячей пищей накормили?

– Непременно! – ответил командир полка. Полковник подошел к стереотрубе. Обернувшись, отыскал глазами Бегичева.

– Ну, что там у них, тихо? Как полагаешь, разведчик, догадывается противник о наших намерениях?

– Думаю, нет. Точно не знают.

– Откуда такая уверенность?

– Мы ведем постоянное наблюдение. Если бы что – заметили. Кроме солдат пограничной жандармерии, охраняющих предполье, никто в поле зрения не попадал. Следовательно, режим тот же.

– А за нос они нас не водят?

– Скорее мы их…

Комдив склонился к стереотрубе. Через минуту, оторвавшись от окуляров, взглянул на часы. Это все сразу заметили. В блиндаже наступила мертвая тишина. Стало слышно, как попискивает морзянка в наушниках радиста.

– Что ж, начнем, пожалуй, – сказал комдив.

Много раз пытался представить Бегичев минуту, которая отделит мир от войны. Мгновение это рисовалось ему торжественным: вот он, час возмездия, которого ждали полвека. Однако все произошло весьма прозаично. Взлетели ракеты. Взревели танки. Прогремели разрозненные выстрелы. И кто-то будничным голосом заметил:

– Границу перешли…

На КП все замерло: люди прислушивались к звукам, доносившимся извне. Эхом долетали редкие разрывы гранат, короткие, напоминающие треск сухого валежника под ногами автоматные очереди. Постепенно слабел, затихая вдали, гул танков. Напряжение в блиндаже постепенно спадало. На лицах появились улыбки. Голоса зазвучали громче. Кто-то уже шутил.

Каждое сообщение, поступающее по рации с переднего края, вызывало одобрительные возгласы:

– Хорошо идут!

– Молодцы!

– Драпают самураи!..

Лаконичные доклады командира передового отряда были полны оптимизма. «Продвигаюсь вдоль дороги, – радировал он. – Противник отходит. Сопротивление оказывает слабое. С ходу сбиваем группы боевого охранения».

Комдив, не разделяя общего веселья, сидел за столом, опершись подбородком на кулак, и, казалось, ни на что не обращал внимания.

Сам не понимая почему, Бегичев почувствовал тревогу. На фронте, конечно, случается всякое. Но… нельзя считать противника глупее себя.

Неожиданно повернувшись, комдив негромко спросил:

– Тебе тоже не все нравится, разведчик?

Бегичев не удивился вопросу, ответил:

– Не все.

– А почему? Идем по плану. Прошло два часа – и никаких задержек…

Комдив говорил будто бы сам с собой и все же услышал в коротком ответе младшего лейтенанта мысль, не дающую покоя: врага лучше переоценить, чем недооценить.

Вдали раскатился трескучий лай крупнокалиберных пулеметов. К ним присоединились орудийные выстрелы, затем – характерные хлопки рвущихся мин. Некоторое время разрывы слышались одиночно, вскоре зачастили и, наконец, превратились в сплошной гул. Полковник и младший лейтенант переглянулись. Случилось то, что предвидел комдив и интуитивно ожидал разведчик.

– Что происходит? Почему не докладывают? – нетерпеливо спросил командир полка у начальника связи.

– Сейчас! – отозвался связист, что-то лихорадочно записывая. – Вот, – протянул он блокнот, – передовой отряд остановлен сильным огнем противника с правого берега Коттонкай-Гавы. Несет потери. Танки продвинуться не могут…

– Так я и знал. Проклятая Хонда! – зло сказал командир полка и торопливо шагнул в соседний отсек.

– Слышал, – отозвался комдив. – Что намерены предпринять?

– Надо разворачивать полк.

– Думаете атаковать опорный пункт с фронта?

– Иного выхода не вижу. Справа и слева непроходимые болота. Настолько непроходимые, что противник даже заслонов здесь не поставил. Понимают, дьяволы, что мы лишены возможности маневра.

– Что ж, действуйте. Надо разгрызть этот орешек. И поскорее! Кстати, – остановил полковник устремившегося к рации командира полка, – проверьте все же болота вокруг Хонды. Так ли они непроходимы?

Отдав необходимые распоряжения, командир полка подозвал Бегичева.

– Слышал, что предложил комдив? Отправляйся-ка, начальник разведки, вперед. Погляди своим глазом и доложи поточнее. А заодно прикинь, нельзя ли гатить эти чертовы топи!

Земля, перепаханная снарядами, дымилась. От буйства зелени, несколько часов назад поразившего Бегичева, не осталось и следа. Перед ним лежало развороченное поле, черневшее свежими ранами воронок, замызганное ржавой болотной жижей. Посеченный пулями белокопытник. Кровавые брызги раздавленных ягод шиповника. Трава, словно по ней прошелся тяжелый дорожный каток, полегла. Вывороченные кусты шикши, задрав корни к небу, взывали о помощи.

Рядом, всхлипнув, с визгом разорвалась мина. Осколок царапнул Бегичева по каске. Он рывком подался вперед, скатился в глубокую воронку, упав на прижавшегося ко дну человека.

– Куда прешь, дура? – выругался тот, высвобождаясь. – Ошалел, что ли?

Бегичев не сразу узнал комбата, возглавлявшего передовой отряд. Они были знакомы еще в той, мирной жизни. И капитан помнился ему щеголеватым, всегда тщательно выбритым, подстриженным, будто он начинал и заканчивал свой трудовой день в кресле столичного парикмахера. Командир ставил его в пример другим как образец внешнего вида офицера.

Сейчас перед Бегичевым лежал неопрятный человек в изодранной гимнастерке. На перепачканном глиной, с ввалившимися щеками, бескровном лице лихорадочно блестели красные глаза; шея перебинтована повязкой сомнительной чистоты. Рядом с комбатом пристроился телефонист. Сжимая трубку побелевшими от напряжения пальцами, он хрипло выкликал:

– «Витебск»! «Витебск»!.. Я – «Орша»! Отвечай!

Капитан чертыхнулся и гневно бросил:

– Связь… Связь мне нужна! Скоро там?

– Почему нервничаешь? – спросил Бегичев дружелюбно.

– А не пошел бы ты, младшой… знаешь куда?

Бегичев усмехнулся:

– Догадываюсь. Я понятливый. Только зачем волноваться?

– А ты вперед погляди! Может, кое-что поймешь!

– Я и гляжу!..

Он действительно, высунувшись из воронки, пытался сквозь сизый дым, низко стлавшийся над землей, рассмотреть дальний конец поля. И вот он различил… одного, другого… пятого… Люди. Они лежали навзничь, скрючившись, разбросав ноги, раскинув руки, – в самых неудобных позах. Эта неподвижная нелепость человеческого тела была страшна.

– Каких я ребят положил! – тоскливо сказал капитан.

Бегичев промолчал. Сочувствие, даже искреннее, в таких случаях воспринимается как оскорбление. Комбат наверняка считает себя виновным в гибели людей. То, что он шел в атаку вместе с другими и запросто мог оказаться среди тех, которые не поднялись, в расчет не принимается.

Младшему лейтенанту такое состояние было знакомо. Когда теряешь бойцов, казнишь себя: недоучел, недосмотрел, можно было иначе.

– Ладно. Не убивайся, – буркнул он. – Только ведь начало… Командир полка просил узнать: потери какие?

– Уже докладывал. Все тут лежат, – мрачно ответил капитан и, помолчав, словно оправдываясь, добавил: – Понимаешь, младшой, у них тут каждый метр пристрелян. Носа не дают высунуть!..

Бегичев снова осторожно выглянул из воронки, приложил к глазам бинокль. На берегу реки горело три танка. Это были легкие Т-26. Черный дым плыл по воде. Чуть поодаль, уткнув ствол в прибрежный песок, словно зарывшись в него лицом, стоял еще один.

«Сюда бы тридцатьчетверки, – подумал младший лейтенант. – Их так просто не подобьешь. А эти горят, как спички».

В воронке появился Ладов. Деловито огляделся.

– Мы чуток левее причалили, – доложил Бегичеву. – Там лощинка. Окопчики отрыли. И для тебя, командир, тоже.

Поглядев на телефониста, продолжавшего безуспешно вызывать «Витебск», спросил:

– Может, вам что наверх передать надо, товарищ капитан? Так у нас рация на ходу.

– Спасибо, друг! – обрадовался комбат. – Запросите, пожалуйста, когда подойдут остальные батальоны?

– А уже, – ответил Ладов. – Полк развертывается, сам видел.

– Далеко?

– Кабельтовых в трех отсюда.

Бегичев пояснил:

– Метрах в пятистах. Сержант мой из морфлота.

Комбат усмехнулся, хотел что-то сказать, но тут закричал телефонист:

– Есть связь!.. Восстановили, товарищ капитан!

– Давай! – Комбат выхватил трубку. – Первого мне! Да, я. Слушаю вас.

На лице капитана попеременно отразились удивление, протест, злость.

– Но… вы, наверное, не в курсе! – воскликнул он. – Тут такое творится! Пулеметы… – Комбат осекся. – Простите. Вас понял. Есть приготовиться вместе со всеми!

Он вернул трубку телефонисту и глухо сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я что… Я выполню… Атака через сорок минут.

Капитан был подавлен. После трех безуспешных попыток, после стольких потерь не так-то просто было обрести уверенность.

– Соберись с мыслями, дружище. Перед атакой будет мощный огневой налет, – заметил Бегичев.

– Думаешь, поможет? У японцев здесь дот на доте, все забетонировано.

– Ну и что? Не видели мы дотов? – продолжал убеждать Бегичев. – На КП комдив прибыл. Сам руководит. Сейчас тяжелая артиллерия как даванет!..

– Может, ты и прав, – отозвался капитан. Он резко тряхнул головой, отгоняя последние сомнения. – Пусть будет так! – И решительно отобрал трубку у телефониста: – Посыльных из рот – ко мне!

В его голосе уже не слышно было колебаний. У Бегичева же, наоборот, уверенность в успехе исчезала с каждой минутой. Чем дольше он продолжал рассматривать форт, тем отчетливее понимал, насколько трудно одолеть этот опорный пункт. Хонда была обнесена высоким земляным валом со вспухшими на нем, как гигантские нарывы, бетонированными колпаками огневых точек.

«Пленный не врал, – подумалось. – Вон и колючая проволока в три кола, и деревянный забор, и противотанковый ров…»

В воронке один за другим появлялись посыльные. Получив указания, солдаты исчезали.

Бегичев смотрел на комбата и опять не узнавал его. От растерянности не осталось и намека. Движения быстрые, точные. Говорит отрывисто, рублеными фразами и только по существу. «Дело знает, – с удовлетворением отметил младший лейтенант. – И хватка есть». Минометчиков подтянул поближе к переднему краю, чтоб иметь их под рукой, расположил в лощинке – со стороны противника позиция не просматривается. Пулеметы выдвинул на фланги, обеспечив при необходимости косоприцельный огонь. К танкистам послал саперов с заданием проделать проходы в минных полях, обнаруженных на берегу Коттонкай-Гавы.

«Вот где срабатывает фронтовой опыт», – отметил Бегичев, увидев на груди капитана два ордена Красной Звезды.

Пристроившись на скосе воронки, младший лейтенант быстро набрасывал донесение командиру полка. Точно обрисовал обстановку, сообщил данные о противнике, не скрыл опасений по поводу предстоящей атаки.

– Отправь кого-нибудь побыстрее, Федор Васильевич! – приказал Ладову.

Далеко за лесом гулко грохнул залп. «Началось», – понял Бегичев, прислушиваясь к нарастающей канонаде. Ослепительные вспышки, гроздья разрывов вздыбились над фортом. Все потонуло в дыму.

Комбат лежал на краю воронки. Глаза его слезились, на щеках зарделся нездоровый румянец.

– Передай в роты, пусть приготовятся! – не оборачиваясь, приказал телефонисту.

Разрывы сместились в глубину Хонды. В гул канонады вписался рев танковых двигателей; он приближался, нарастал. Несколько Т-26 выходили к реке неровной цепочкой.

– Пора. Будь здоров, младшой, – тихо сказал комбат и, подняв автомат, вскочил: – В атаку – за мной! Впере-од!

Короткий миг он бежал один, и Бегичеву стало страшно. Посреди развороченной земли, черной от копоти, то вырастала, то проваливалась одинокая фигурка… Но вот рядом вырос долговязый боец в съехавшей набок каске, следом – еще два. Теперь за комбатом, обгоняя его, бежали десятки бойцов. Они держали оружие наперевес, поливая свинцовым дождем невидимого врага. Пунктир трассирующих очередей прорезал спрессованный воздух. Безостановочно ухали танковые пушки. Вздрагивая при каждом выстреле, машины мчались к реке. Вплотную за ними устремилась пехота.

И тут молчавший до сих пор форт заговорил. Рявкнула пушка. Брызнули и рассыпались пулеметные очереди. Завыли мины. Река вспучилась султанами разрывов, закипела под градом пуль и осколков.

Дернулся и замер головной танк. Неподалеку задымил еще один. Прямое попадание – и третья машина закрутилась на месте с перебитой гусеницей. Пехота, обтекая подбитые танки, хлынула дальше. До форта оставалось метров двести. Всего двести. Но каких! Ни кустика, ни бугорка…

Атака захлебывалась. Силы наступающих убывали, а огневое сопротивление врага нарастало. Солдаты продолжали еще по инерции бежать вперед. Их становилось все меньше и меньше. В какой-то момент Бегичев поймал в окуляры бинокля знакомую фигуру. Оптика приблизила комбата настолько, что можно было разглядеть лицо. Стреляя из автомата, капитан отчаянно кричал на ходу. Перекошенный рот, открытый в немом крике, был красноречив. «Вперед! Впере-о-од!» Бегичев мог поклясться: комбат кричит именно это слово.

Вдруг он споткнулся, присел на корточки. Чьи-то руки подхватили командира. Он сделал усилие встать. Голова бессильно запрокинулась назад…

Пехота залегла. Отстреливаясь, бойцы начали медленно отползать.

«Все, – с горечью подумал Бегичев, ощущая невероятную усталость. – Комбат оказался пророком».

Рядом появился Шибай. Сообщил, что полк отходит на исходные позиции.

– Без приказа? – удивился Бегичев. Он все еще находился под впечатлением картины боя и гибели капитана.

– Что вы, товарищ младший лейтенант! Комдив распорядился.

Шибай снял наушники и вместе с микрофоном протянул Бегичеву:

– Вас требуют. Можно говорить открытым текстом. С началом атаки разрешено.

Голос командира полка заставил Бегичева мгновенно встряхнуться.

– Слушай, начальник разведки, – услышал он, – нужен окольный путь. Душа из тебя вон, найди мне обход!

Юля томилась от безделья. Слонялась как неприкаянная, не зная, к чему приложить руки. Попыталась помочь начальнику штаба в нанесении на карту обстановки, но тот раздраженно сказал:

– Не путайтесь под ногами, младший лейтенант. Не до вас. Сами видите, какое положение!..

Она видела: дела в полку обстоят из рук вон плохо. Продвижение остановлено, все атаки отбиты. А Игорь там…

Начальник штаба, стараясь смягчить грубость, примирительно заметил:

– Не беспокойтесь, скоро и вам подбросим работенку. Потерпите. Отдыхайте пока… – И, отвернувшись, тут же забыл о ней.

Юля выбралась из блиндажа. День шел на убыль. Солнце, так и не сумевшее пробиться сквозь ватную толщу облаков, тем не менее делало свое дело. Земля парила, дышать было нечем.

Бой давно затих. Пройдя несколько метров по траншее, Юля увидела лежащих в нише пулеметчиков. У одного на голове белела свежая повязка. Пулеметчики разговаривали вполголоса. Еще через десяток шагов наткнулась на группу солдат, молча сидевших в одинаковых позах.

«Тишина! Почему в прифронтовой тишине всегда ощущение предгрозья?» – подумала Юля и тут же услышала за спиной:

– Товарищ младший лейтенант… Вас ищут…

По траншее к ней бежал молоденький солдатик. Худое лицо, длинная тонкая шея, круглые стекла очков… Как похож на Славика!

Более беззащитное существо трудно было представить. А Славик вдруг взял и добровольно пошел на фронт. Что толку? Погиб в первом же бою. Глупо, конечно. А может, и нет…

– Скорее, товарищ младший лейтенант… Я из соседнего полка. Комдив специально за вами послал…

Юля, обрадовавшись, что наконец и в ней появилась надобность, быстро повернула на командный пункт.

– В соседний полк, говоришь? А где же ваш переводчик?

– Осколком его… в висок…

Юля, будто наткнулась на невидимое препятствие, на секунду остановилась, потрогала свой висок… быстро поправила пилотку и, ссутулив плечи, пошла, плохо различая перед собой дорогу.

Юркий газик, подскакивая и отчаянно петляя, мчался по тайге. Дорога, и без того сделанная наспех, была сплошь изуродована воронками. Только совершеннейший виртуоз мог проскочить по ней и не завалиться ни в одну из ям. От тряски очки у шофера то и дело сползали на нос. Он морщился, словно собирался чихнуть, водворял очки на место и беззлобно ругался.

В кюветах догорали разбитые повозки, бронетранспортеры. Удушливая гарь застилала все вокруг.

– Далеко еще? – спросила Юля.

– Не, – мотнул головой шофер, – возле сопки свернем, а дальше машиной нельзя. Потопаем…

– А японцы где?

– На сопке. Позиция у них удобная, черт бы их побрал!

– Японцы слишком давно готовились, потому нам и трудно.

– Кабы в честном бою драться! – воскликнул шофер возмущенно, с невероятным усилием удерживая руль. – А то ведь норовят обманом… Белый флаг выкинули: сдаются, мол. Наши ребята сразу стрелять перестали. Только на бруствер вылезли, а с горы как чесанут из пулеметов!..

– Разве так можно? – ошеломленно сказала Юля. – По международным законам…

– Чихали они на законы, сволочи! – заорал шофер и тут же опомнился: – Извините…

Газик резко затормозил. Оба выскочили из машины и по еле заметной тропинке, петляющей между сосен, углубились в тайгу. Минут через десять они подошли к командному пункту. Склон оврага прорезали траншеи. В кустах, ощетинившись стволами, стояли спаренные зенитные установки, прикрытые маскировочной сетью.

В большой палатке, натянутой под защитой срезанного склона оврага, Юля не сразу разглядела комдива. Он первым узнал переводчицу:

– А-а… старая знакомая? Я тебе серьезную работу нашел. Не возражаешь? Вон, гляди, первые экземпляры. Парламентеры!

Только тут Юля заметила двух японцев, находившихся в палатке. Оба, понурившись, стояли в углу.

– Как чувствуют себя господа в гостях у представителей Красной Армии?

При звуках родной речи капитан и лейтенант вздрогнули, дружно подняли головы и уставились на нее. Во взгляде лейтенанта промелькнул чисто мужской интерес. Капитан же, отчужденно отвернувшись, бросил несколько фраз.

– О чем он? – нетерпеливо спросил комдив.

Юля усмехнулась:

– Ничего оригинального. Офицер императорской армии, видите ли, не приучен вести переговоры с бабами.

– Что-о? – грозно переспросил комдив, сверля японцев недобрым взглядом. – Ах вы… гниды! А ну, переведи, пусть не чванятся, иначе мы их живо наладим к…

– Товарищ полковник, – заметила Юля, – парламентеры все-таки.

– Ладно, – поморщился комдив. – Скажи: перед ними представители советского командования. Я им покажу – бабы!.. Пусть заткнутся! Ну, это как-нибудь поаккуратней.

Юля, однако, не посчитала нужным смягчить выражения. Лица у японцев сразу вытянулись. Капитан, едва дослушав, быстро заговорил.

– Готовы сдаться на великодушную милость победителя, – переводила Юля. – Верят в благородство противника. Надеются на наш гуманизм.

– Сладко запели, – ухмыльнулся комдив.

– Просят оставить офицерам форму и оружие, сохранить привилегии.

– Ах ты, мать честная! – возмутился комдив. – Еще условия ставят!.. Скажите им – капитуляция! Полная и безоговорочная!.. Диктуем мы. Я в их благородство не верю.

Японцы слушали, почтительно склонившись. Переглянулись, как бы спрашивая друг у друга совета. Затем капитан сказал:

– Пусть будет как велит господин старший начальник. Мы возвращаемся, чтобы подготовить гарнизон к сдаче.

– Даю час. И ни минуты больше!

Японцы церемонно поклонились. Их увели.

– Теперь можно и перекусить, – улыбнулся Юле комдив. – Времени достаточно. Где у тебя стол накрыт, помпохоз? Приглашай младшего лейтенанта.

Пообедав, комдив, не отпуская от себя переводчицу, поднялся вверх по тропке в окопы. Солдаты уже прослышали о капитуляции японцев и радовались каждый по-своему. Юный голубоглазый сержант, курносый, белобрысый, расположился на траве и старательно выскребал котелок. Юля видела, как он улыбался своему товарищу, вырезавшему что-то перочинным ножом из куска дерева.

Комдив покосился на бойцов, ничего не сказал. Подойдя к стереотрубе, установленной в глубоком окопе, он долго рассматривал склон сопки, круто уходившей кверху.

– Ох, и дотов понатыкано, – буркнул полковник. – Трудно придется нашему брату на этом пригорочке. – Он поглядел на Юлю, потом на часы. – Еще десять минут. Подождем.

Снаряд разорвался совсем близко. Брызнул огонь, ударила горячая волна. Юлю швырнуло в сторону, тупо толкнуло в бок. Кто-то пронзительно закричал.

Снова рвануло. Теперь уже неподалеку. Сверху посыпались комья земли. Юля попыталась приподняться, но ее пихнули в окоп и сердито шикнули:

– Не высовывайся!

Все вокруг рвалось, взлетало, сотрясалось. К разрывам снарядов присоединились пулеметные очереди. Издалека донеслось: «Банзай!»[45]

Тряхнув головой, Юля, еще ничего не понимая, села. Увидела побагровевшее лицо комдива. Оглянулась… и не сразу поверила своим глазам. На траве, раскинув руки, лежал юный голубоглазый сержант, на губах – улыбка. Рядом валялся пробитый осколками котелок. В окоп спрыгнул майор. На щеке его запеклась кровь.

– Товарищ полковник, атакуют! На прорыв пошли!

– Тихо, начальник штаба, без паники! – Внешне комдив был совершенно спокоен. Волнение выдавали разве что нервно подрагивающие пальцы. – Ранен?

– Царапина, – отмахнулся офицер. – Что будем делать?

– Решение такое, – сказал комдив и, заметив, что Юля смотрит на его руки, сжал кулаки. – По атакующим сосредоточить весь огонь. Передайте в дивизионную артгруппу: снарядов не жалеть! Поставьте зенитные установки на прямую наводку.

– Но какие сволочи! – выругался начальник штаба. – Кто бы мог предположить…

– Отставить эмоции! – бросил комдив. – Подпускайте поближе и подымайте людей в контратаку. Гарнизон должен быть уничтожен! Так и передайте командиру полка.

Все происходящее казалось Юле кошмарным сном. Она старалась не смотреть влево, где лежал, зажав в руке алюминиевую ложку, мальчишка сержант, но его улыбающееся мертвое лицо стояло перед глазами. «Где же Игорь?» – подумала отрешенно.

Земля содрогнулась от артиллерийского залпа. Небо прочертили огненные струи – это заработали катюши. Быстро-быстро, спеша выплюнуть из себя порции раскаленного свинца, застучали зенитные установки. Сотни снарядов и мин обрушились на сопку. Сейчас там был настоящий ад.

– Пошли, младший лейтенант! Нам с тобой здесь больше делать нечего, – устало сказал комдив и, помолчав, без злобы добавил: – Получили все, что пожелали…

Бегичев вернулся на КП полка, обосновавшегося в Хонде, лишь в полдень. Небо, затянутое до сих пор тучами, разомкнулось, открыв мглистое солнце, низко повисшее над горами. Окутанные дымкой вершины, согревшись в его неярких лучах, выглядели мягкими, округлыми, точно по ним прошлись наждаком и сгладили все неровности. Не скалы – сплошная красота. Гуляй не хочу!

«Вчера ночью они нам такими не казались», – подумал Бегичев, глядя на Камышовый хребет, зубчатым венцом протянувшийся вдоль западного побережья Сахалина.

Теперь, когда все позади и Хонда взята, не верилось, что на пути к ней подстерегало столько опасностей. Задним числом риск не кажется таким значительным. Пережитое всегда представляется пустяком в сравнении с предстоящим.

Получив задание искать обход, Бегичев со своей группой, сделав несколько проб, где-то около полуночи обнаружил нечто вроде звериной тропы. По ней предстояло провести батальон и к утру выйти в тыл форта. Удар с двух сторон намечался на восемь ноль-ноль.

Разведчики шли впереди батальона, прокладывая путь остальным. Они двигались по нетронутой тайге. Птицы взлетали из-под ног. Бурундуки и землеройки шмыгали перед носом. Было тихо. Только потревоженное болото, недовольное тем, что его усмиряли, угрожающе шипело и пузырилось. Горе тому, кто в него попадет!

При встрече с противником разведдозор должен был первым принять бой, но думать о возможной опасности времени не оставалось. Подгоняла единственная мысль: только бы пройти! Они верили. Потому что не верить не могли. Назад пути все равно не было.

«Нажмем, ребята! – торопил Бегичев. – Ладов, прибавь шагу!»

Младшему лейтенанту живо представился длинный путь, по которому они прошли этой ночью. Вернее, не прошли – проползли, делая не более нескольких сотен метров в час. Сплошные топи, сопки да чащоба – без топора ни шагу… Японцы не то что опорных пунктов, даже заслонов не выставили, считая тайгу в этом месте непроходимой. Тут они кое-что не учли, главным образом упорство советского солдата…

Бегичев козырнул часовому и легко сбежал по ступенькам. Передовая отодвинулась на юг, и сюда, в бетонированный каземат, где вчера еще хозяйничали японцы, не долетали звуки выстрелов. Остатки разгромленного гарнизона отошли.

В углу, разбирая документы, сидел командир полка.

– Звали, товарищ полковник? – спросил Бегичев. Тот поднял голову. Серое от усталости лицо, глаза воспалены, видно, не спал ночь.

– Тебя вызывает комдив, – сказал командир полка и, поморщившись, встал. – Бедро болит, проклятое, – пояснил он, – под Кюстрином зацепило. Три осколка вытащили, а четвертый на долгую память остался.

– И вы с войны на войну?

– Бери выше. Я еще Финскую прихватил.

Комполка, невесело улыбнувшись, повел Бегичева в соседний отсек. Навстречу поднялся комдив.

– Разведчик прибыл, – обрадованно прогудел он. – Иду!

Полковник тряхнул Бегичеву руку и, обняв за плечи, подвел к столу с лежащей на нем картой Сахалина.

– За Хонду спасибо! Как мы с тобой и предполагали, крепкий орешек оказался. Но это, к сожалению, только начало, – вздохнул он.

– Неужели японцы и дальше способны так ожесточенно сопротивляться? – подал реплику стоявший по другую сторону стола начальник штаба полка.

– А ты на что надеешься? На капитуляцию? – ухмыльнулся комдив. – Чепуха. Болтовня для легковерных. Пытаются ввести нас в заблуждение. Хотят, чтобы мы приостановили наступление и дали им возможность перегруппировать силы.

– А как же расценивать заявление японского правительства о готовности принять условия Потсдамской декларации?[46] – подал реплику командир полка.

Комдив укоризненно покачал головой.

– Разве вам не известно вероломство противника? Вы оба наивны. И я сейчас это докажу. Вот, полюбуйтесь! Перевод речи японского военного министра. Прозвучала по радио не далее как позавчера. Вы только послушайте, что он говорит!..

Полковник расправил вдвое сложенный лист, не найдя очков, отодвинул страничку подальше и с пафосом прочел:

– «Я верю, что мы будем бороться до последней капли крови и каждый выполнит свой долг до конца, даже если придется пройти через невероятные лишения и страдания… Без страха и сомнения только вперед…»

Выдержав паузу, полковник обвел присутствующих насмешливым взглядом:

– Ну как, вопросы есть?

Никто не отозвался. Комдив удовлетворенно хмыкнул и, сложив бумагу, протянул ее начальнику штаба.

– Передайте замполиту. Пусть доведет до бойцов. Все должны знать: на легкую победу рассчитывать нечего!.. А теперь к делу, – сказал он. – То, что мы прошли за два дня боев, пока лишь предполье. Перед нами главная полоса обороны противника – Котонский укрепрайон. А что мы о нем знаем? Практически ничего. – Комдив помолчал и, строго поглядев на начальника штаба, всем корпусом повернулся к Бегичеву: – Выручай снова, младший лейтенант. Дивизионная разведрота людей растеряла, а толку никакого… На тебя надежда. Мы не можем допустить больше таких потерь!

Зачем его вызвал комдив, Бегичев понял с самого начала. Он всегда был готов к тому, чтобы в любую минуту подняться и идти к черту в зубы. Знал, что и ребята только ждут приказа. Дело для них обычное. И все-таки каждый раз, получая задание, Бегичев волновался. Разведка всегда путь в неведомое. Кто знает, где застанет на этот раз конец? Но даже не это главное. Погибнуть в атаке, на глазах товарищей – одно: недаром говорится, на миру и смерть красна. Совсем иное – умереть безымянным, не выполнив приказ. Никто ведь никогда не узнает, что ты объективно, по неблагоприятному стечению обстоятельств, а не по небрежности не довел порученное дело до конца и вольно или невольно нанес вред всем… Безвестными зачастую остаются не только могилы разведчиков, но и дела их.

Комдив взял карандаш.

– Вот сюда пойдешь, разведчик, – показал он на долину реки Поронай, – в обход через Муйку. Свяжешься с семьдесят девятым полком. Главная задача: район Котона. Любые сведения оттуда, как ты сам представляешь, имеют для нас огромную ценность. Важно узнать расположение опорных пунктов противника, его инженерные сооружения и особенно систему огня…

Полковник продолжал говорить о способах связи, сигналах, сроках. Бегичев слушал внимательно, не переспрашивая. Он привык запоминать все сразу. Но где-то в глубине души у него нарастал протест.

Все было правильно, закономерно. За исключением одного. С ними должна была отправиться Юля. Комдив так и сказал:

– На время поиска подчиняю вам младшего лейтенанта Лозинскую. В полку пока обойдутся без переводчика, а вам он необходим.

Подвергать опасности себя для разведчика естественно. Но обрекать на тяжкие испытания и лишения дорогого человека!.. Все в Бегичеве восставало против этого. Какой ты к дьяволу мужчина, если не способен заслонить ее собой!

Но, отбросив все личное, целесообразно ли с военной точки зрения участие девушки в поиске? Она никогда не была в тылу врага, не обучена… Она свяжет их по рукам и ногам, станет тяжкой обузой. Ее придется охранять, отвлекая силы, необходимые для решения других, более важных задач. Все это Бегичев очень сдержанно, но решительно выложил комдиву и замер, ожидая ответа.

– Это ты зря, разведчик! – нахмурился комдив. – Не стану учить тебя уму-разуму так, как это сделала недавно со мной младший лейтенант Лозинская. Но советую тебе не сомневаться в ее праве защищать Родину! Возможно, с девушкой вам будет, с одной стороны, труднее. Только попомни: японцы не немцы. С ними не пошпрехаешь… Так что без переводчика вам делать будет просто нечего. Есть еще возражения?

– Нет, товарищ полковник. Готов к выходу в поиск!

Чутьем умудренного жизнью и войной человека комдив понимал, что стоящий перед ним молодой офицер нуждается в поддержке и одобрении. Для людей, уходящих в тыл противника, особенно важен моральный настрой. Полковнику стало грустно. Где каждый раз брать силы посылать людей на смерть? Вот таких – молодых, здоровых, умных! Сколько их уже не вернулось с заданий, не поднялось в атаке!..

Положив руку на плечо Бегичеву, он тихо сказал:

– Ты очень нам можешь помочь, друг. Будь здоров. Верю в тебя!

Бегичев разволновался. Но он терпеть не мог высокопарного изъявления чувств. Поэтому вытянулся и, скрывая смятение, спросил:

– Разрешите идти?

Комдив кивнул и на прощание добавил:

– Знаю, как вы, разведчики, любите самостоятельность. Верно? Так вот, после выполнения основного задания разрешаю действовать по собственному усмотрению!

Нортон Колклаф сидел в кабинете за письменным столом, высоко держа голову и выпрямившись. Он работал. Перед командиром базы лежали две ровные стопки папок с деловыми бумагами. Слева – требующие прочтения и подписи. Справа – подготовленные для передачи в строевую часть.

Рабочий день коммодора расписан с точностью до минуты. В нем нет места для отвлечений. Правила, выработанные за многолетнюю службу, приковывали его в этот час к креслу с высокой спинкой. Но заботы… Что делать с личными неприятностями, не укладывающимися в распорядок дня?

Война идет к развязке. И с заключительным ее аккордом очевиден финал его, Колклафа, военной карьеры. Контр-адмирала не видать как своих ушей. Чего доброго, скажут: пора в отставку, вы ее заслужили. С чем он тогда останется? Пенсия?.. На нее можно скромно существовать, и только.

Дети выросли. Живут самостоятельно. Однако беспокойство за них не покидает. Сын, продолжающий семейную традицию, моряк, офицер. Воюет. Его корабль здорово потрепало в Коралловом море[47]. У Колклафа нет никакой уверенности в завтрашнем дне. Где гарантия, что к закату дней своих он не потеряет единственного сына? А дочь? Очаровательная здоровая молодая женщина родила ему двух прелестных внуков. Но этой жемчужине не хватает оправы. Конечно, жаловаться ей не на кого. Мужа выбрала сама, вопреки совету родителей. И обманулась…

Колклаф сразу невзлюбил взбалмошного, не очень хорошо воспитанного зятя. Этот хлыщ варится в котле каких-то подозрительных махинаций. Никакого уважения к труду, никакой системы. За что ни возьмется, прогорает. Даже на поставке пеньки флоту, операции в войну верной и прибыльной, сумел наделать долгов. Неумелый плут – грустное зрелище. К тому же зять – попрошайка. Чуть что: дорогой тесть, выручайте, иначе ваши внуки пойдут по миру!

Гроза надвинулась внезапно. В огромном кабинете потемнело. Колклаф расслабил мышцы и откинулся на спинку кресла, сразу потеряв осанку. Он не стал включать свет, потому что не переносил электрического освещения.

Еще немного – и хлынет ливень. Нэнси в таких случаях наглухо задраивает окна и двери. Она панически боится молний, вздрагивает при каждом ударе грома. Домашним же, трусиха, объясняет, будто беспокоится за свои капризные сокровища. Оранжерейное крыло дома защищено жалюзи, изготовленными по заказу из какого-то особого сорта древесины. Жалюзи опускаются и поднимаются с помощью сложной системы кнопок.

Колклаф огорченно прикидывает, во сколько обходится ему невинная на первый взгляд прихоть жены. Но… Что он может предложить взамен? Вот и шлет ей с разных концов мира растительные уникумы. Есть в оранжерее цветок даже с мыса Доброй Надежды – агапантус с высокими стрелками и темно-голубыми соцветиями. Год назад, приехав в Штаты на неделю, он притащил с собой колеус, растущий на Яве. У этого цветка редкостная расцветка: красное с черным и зеленым. Из Бразилии он прислал ей глоксинию, из Африки – узамбарскую фиалку. И каждый раз – длинное сопроводительное письмо с описанием правил ухода за диковиной.

Теперь Колклаф разбирается в комнатных и садовых растениях не хуже ботаника. Черенки, отростки, луковицы, методы затенения, полив, пересадка. Черт знает сколько ерунды. Впрочем, в ней спасение. Не приходится мучительно придумывать тему письма, которое он обязательно, где бы ни находился, посылает жене раз в неделю.

Жизнь преданного военной службе человека подчинена навязанному профессией ритму. Она сушит, обособляет, лишает личного комфорта. В своем доме Колклаф – гость, которого очень мило и подчеркнуто вежливо принимают в редкие приезды. Еще совсем недавно это казалось в порядке вещей. Но с годами меняются потребности. Совсем нелишним было бы сейчас оказаться в своем домашнем кабинете, устроиться полулежа в качалке, свободно вытянув ноги и уютно запахнувшись в пушистую теплую куртку, которую заботливая Нэнси приготовила ему в прошлый приезд. К черту службу! К черту опостылевшие обязанности! Ко всем чертям войну с ее жертвами и даже победами! Лишь бы остался в живых сын. Он, Нортон Колклаф, сохранил нужные деловые связи и сумеет позаботиться о его блистательной карьере. А девочка? Что ж, ее делами впредь он займется сам, хотя бы для этого пришлось поступиться некоторыми принципами.

Через пару минут явится непрошеный визитер. Он будто нарочно вваливается к командиру базы в его рабочие часы, походя сокрушая препятствия в виде вестовых и адъютанта. Удивительно, офицеры, которым вменено охранять не только жизнь, но и покой коммодора, пасуют перед шпаком, олицетворяющим денежный мешок.

«Бледно-желтый нарцисс» – единственный «цветок», который он не отправит Нэнси в особняк на берегу моря. Это ядовитое растение он взлелеет в своем «саду» и постарается снять урожай…

А вот и он. Легок на помине!

– Счастлив видеть вас, господин коммодор… Еле успел. На улице черно, как в негритянском квартале! Давайте примем меры…

Бенкрофт сразу же направился к окнам, защелкнул шпингалеты и опустил шторы. Колклаф включил настольную лампу и, плотно сцепив кисти рук, положил их на полированную поверхность стола. «Бог мой, – усмехнулся он, – полковник, как и Нэнси, тоже боится грозы. Перевелись мужчины!»

– Какая жалость, господин коммодор, что наша партия в гольф сегодня не состоится. Мое мастерство возрастает, и скоро вы обязательно потерпите поражение… Да, кстати, читали?! – воскликнул Бенкрофт, протягивая «Нейви таймс».

Колклаф, ежедневно с утра тщательно просматривавший газету военно-морского министерства США, не сразу нашел объяснение волнению полковника.

– Представляете, коммодор, за два дня боев они прошли около пятисот километров! – продолжал Бенкрофт, комкая газету и на всякий случай отходя от освещающихся молнией окон в дальний угол кабинета. – Черт знает что! Расстояние чуть ли не с Калифорнию! Вот, полюбуйтесь: бегут. Бегут, проклятые «макаки»! Почти без сопротивления. А на весь мир кричали, что у них в Маньчжурии непобедимая армия, непреодолимая линия обороны…

«Эк его разобрало», – удовлетворенно констатировал Колклаф, а вслух спокойно заметил:

– Вы имеете в виду успех русских? Собственно, почему вас удивляет их активность? В войне с немцами русские приобрели такой опыт, что справиться с Японией для них лишь дело времени.

– А зачем было вообще привлекать русских? Надеетесь, они будут даром класть своих парней? От победного пирога нам теперь придется отхватить им жирный кусок.

Бенкрофт, нервно подергивая плечами, ходил по кабинету, а Колклаф, наблюдая за ним, ждал главного разговора. Сегодня он заранее к нему приготовился.

– В Японии уже сейчас по карточкам ничего не получают. Одна пара штанов выдается на тридцать мужчин. А вы допустили, чтобы сломленные войной и истощенные блокадой японцы оказались вынужденными открыть свои погреба еще перед кем-то, кроме Штатов…

Колклаф промолчал. Сегодня он не намерен был ни возражать, ни спорить. Ему смешно было слушать разглагольствования ничего не понимающего в военных делах человека. К чему эта болтовня об ослаблении вражеской страны, в то время как даже атомная бомбардировка не заставила ее капитулировать?

Дождь барабанил по стеклу, спрятанному за шторами. Близко, над головой, ударил гром. Колклаф вздрогнул. На миг показалось, что он, как прежде, стоит на качающейся палубе и залп орудий правого борта сотрясает воздух…

Тогда, в Тихом океане, они перепахали вдоль и поперек этот проклятый остров Бугенвиль, не оставив на нем, казалось, живого места. Но как только десантные суда попытались приблизиться к берегу, остров ожил и обрушил на них лавину огня. То было трудное лето. Шел сорок третий год, они штурмовали Соломоновы острова. Противник оказался живучим, дрался до последнего патрона. Японцы, дьявол бы их побрал, фанатики. В плен, как правило, не сдаются… На что сейчас положение японских войск безнадежно и на Новой Гвинее, и на островах Бисмарка, а все-таки не капитулируют…

– Неужели мы сами не справились бы с японцами! – не дождавшись ответа, опять воскликнул Бенкрофт. – Уверен, сумели бы! И в самый короткий срок!

Колклаф снова не отозвался. Ему претила спесь гражданского человека. Командир базы «Симс» знал, какой ценой были достигнуты победы на Тихом океане, отчетливо представлял, скольких еще жертв потребует война, если она не будет остановлена. В сейфе у него лежал секретный документ, составленный не далее как полтора месяца назад. В нем черным по белому написано:

«Имеются основания полагать, что последующие за высадкой десантные операции по овладению Японией могут оказаться длительными и потребуют с нашей стороны больших затрат и упорной борьбы… В результате мы понесем огромные потери и будем вынуждены оставить Японию, причем наши войска окажутся даже в еще более ослабленном состоянии, чем после войны с Германией».

Это дорогостоящее признание принадлежало военному министру Соединенных Штатов Америки и философски-откровенно было сделано президенту страны.

Гроза не утихала. Шум дождя едва пробивался сквозь оглушительные, почти беспрерывные раскаты грома. Отсветы молний, пронизывая плотную ткань штор, высвечивали магниевой вспышкой кабинет, освещая обстановку служебного помещения. Дальнозоркий Колклаф хорошо видел лицо своего «компаньона». Оно плавало в клубах сигарного дыма и было на редкость озабоченным. Победоносное наступление русских обеспокоило его по-настоящему. Понять бы почему. Боится за своих паршивых котиков?

Пожалуй, впервые Колклаф заметил, что Дафи выглядит далеко не молодо. Опущенные углы рта, склеротические прожилки на впалых щеках, седина. Ему чуть за сорок, а жизнь уже успела изрядно потрепать…

– Вы не согласны со мной, господин коммодор? – Бенкрофт решил наконец втянуть собеседника в разговор. – Считаете, что говорю глупости. Может, у вас иные соображения?

Колклаф поглядел на лежащую перед ним гору непрочитанных документов и понял, что его долготерпению приходит конец. Служба требует педантичного исполнения обязанностей, а он расходует время и внимание на пустяки.

– Полагаю, общий обмен мнениями состоялся.

– Иными словами: а не пошел бы я отсюда? – усмехнулся Бенкрофт.

– Я не имею обыкновения выражать мысли подобным образом, но отказать вам в догадливости не могу, – едко бросил Колклаф.

– Спасибо за откровенность, господин коммодор. Отвечу вам той же монетой.

Вот она – сказка, присказка кончилась. Полковник недаром торчит на базе «Симс» больше месяца. Мог бы давно укатить восвояси, оказия случалась неоднократно. Значит, ему было здесь еще что-то нужно. Нахохлившись, Бенкрофт сидел на диване и задумчиво стряхивал пепел потухшей сигары на ковер.

– Ну что там у вас, выкладывайте! – неожиданно грубо поторопил Колклаф.

– Пожалуй, время подошло.

– Как прикажете понимать?

– Не беспокойтесь, господин коммодор, я не собираюсь взрывать базу «Симс». Думаю, наступил момент совершить небольшую морскую прогулку.

– Вы многословны, полковник. Нельзя ли конкретнее и без маневров?

– Можно.

Бенкрофт щелкнул зажигалкой. Голубое пламя выхватило из сумрака его острый подбородок. За стеклами очков блеснули маленькие, как буравчики, глаза.

«А он безжалостно раздавит каждого, в том числе и меня, если встать ему поперек дороги», – подумал Колклаф, испытывая какой-то суеверный страх. Но Бенкрофт заговорил вкрадчиво:

– Будьте ко мне снисходительны, господин коммодор, и наберитесь чуть-чуть терпения. Сейчас я объясню в двух словах. Думаю, договоримся…

– Привыкли мерить чужую ногу на собственную колодку? Не подведет ли вас самоуверенность? – флегматично заметил Колклаф.

– Нисколько. Услуга, о которой я вас попрошу, не столь велика, чтобы ей противодействовать.

– Опять Кайхэн?

– Есть настоятельная необходимость побывать снова в этом райском уголке.

– Зачем на сей раз? – холодно поинтересовался Колклаф.

– Какая вам разница? Надеюсь, на красавце «Джервике» найдется место для нескольких десятков морских пехотинцев?

– Вы шутите? Я не занимаюсь десантными операциями. Это не в моей компетенции!

– Зачем же передергивать? Операция… Десант… Разговор идет всего лишь о мизерной военной акции, преследующей цель спасения…

– Прошу избавить меня от ваших басен!

– А почему бы вам, господин коммодор, не принять на веру мои пусть несколько патетически сформулированные, но вполне элегантные доводы? Так было бы гораздо удобнее…

– Кому удобнее?

– Вам прежде всего. Человек, выполняющий гуманную миссию, возвышается в глазах окружающих. Совесть его чиста.

Колклаф опустил голову, чтобы не выдать бури, клокотавшей внутри. С каким удовольствием он вышвырнул бы наглеца прочь! Но эффектный жест может иметь далеко идущие последствия. Высокие покровители, стоящие за спиной этого типа, никогда не простят какому-то коммодору, что он нарушил их планы. Нет, Колклаф не имел права дать себе волю, как бы ему этого ни хотелось. Он должен помнить о будущем юного энсайна Колклафа, о погрязшем в долгах и нечистоплотных делишках зяте… Он не может к концу жизни подвергнуть свою терпеливую Нэнси лишениям и обречь ее на безрадостное существование жены отставного коммодора. Полковник от бизнеса прав: деньги не пахнут ни кровью, ни нефтью, ни котиками.

Колклаф искоса бросил на собеседника взвешивающий взгляд. Не исключено, что это последний в жизни шанс сорвать большие деньги. Так почему не продать себя втридорога?

– Вам нравятся цифры с пятью нулями? – непринужденно спросил Бенкрофт, вынимая из кармана чековую книжку.

– Пять нулей неплохо, – невозмутимо заметил Колклаф, – при условии, что перед ними будет стоять не единица, а счастливая семерка.

Бенкрофт оторопел. Его собственное умение не упускать момента поблекло перед таким напором. Справившись с минутным шоком, он рассмеялся.

– Вот это мужской разговор! Надеюсь, господин коммодор, в качестве аванса вас устроит проставленная цифра? – протянул он Колклафу чек. – Вторую половину получите после завершения операции.

Колклаф надел очки, взглянул на обозначенную сумму и насмешливо сказал:

– Ваше слово ничего не стоит. Где гарантии?

– Беспокоиться не о чем, господин коммодор. Независимо от исхода дела ваш гонорар не будет изменен. Впрочем, отрицательный результат исключается. Все продумано до мелочей. Осечки быть не может.

– Вы полагаете, русские спокойно уступят вам хоть пядь своих владений? В том числе Кайхэн?

– Я не наивен. Ставка на другое. Везде наступать нельзя. Даже у русских кишка для этого тонка. Вот почему они идут вперед только в Маньчжурии. Войска на Сахалине и на Камчатке получили, по-видимому, оборонительные задачи.

– Временно.

– Возможно. Но пока они выжидают и не пошли на Курильскую гряду, воспользуемся этим: высадим десант на Кайхэн.

– Чтобы потом они нас вышвырнули оттуда?

– Вы плохой психолог, господин коммодор. У русских очень развито чувство справедливости. Они разумные, деловые люди и прекрасно знают цену словам и делам.

– Что из того?

– Расчет простой. Если русские все-таки доберутся до Кайхэна, придется встретить их с почетом: вот, дорогие союзнички, исконная ваша земля. Берите ее, владейте! Но просим не забывать, кто спас вам котиковое стадо, прекратив забой артобстрелом, и освободил остров, сохранив для вас его богатства. Так не будет ли справедливо с любых точек зрения дать нам определенный процент с прибылей? Уверен, они не откажут. Иначе мы поднимем крик на весь мир. А русский автократический режим не любит международных скандалов.

Бенкрофт откинулся на спинку кресла и посмотрел на Колклафа в упор.

– Представляете, господин коммодор, что такое пятнадцать – двадцать процентов от забоя? И не год, не два!.. – возбуждение Бенкрофта нарастало. – Поплывут сотни тысяч, миллионы долларов! И безо всяких вложений! Стоит игра свеч?

Дождь перестал. Гроза уходила в океан. Подняв шторы, Бенкрофт выглянул в окно и вдохнул полной грудью.

– Погода нам благоприятствует. Что ж, господин коммодор, пора! – сказал он. – Постарайтесь втолковать Слайтеру, что цель операции сугубо военная. Старина Ред упрям, но вам, думаю, он поверит. Я же лично не намерен вступать с ним в дискуссию.

– А не лучше ли… – начал было Колклаф.

– Не лучше! – властно перебил Бенкрофт. – Не будем бросать благоразумие на ветер. Я сам пойду на «Джервике». Передайте Слайтеру и такой приказ. Да поможет нам бог!

Глава VII. Камень преткновения

Ладов шел впереди, прокладывая путь остальным. Прежде чем сделать шаг, он тщательно длинной палкой с рогулькой на конце прощупывал прочность грунта.

Идя след в след, Бегичев тащил на себе питание для рации: две упаковки Шибаю нести самому было тяжело. Замыкал колонну Перепеча, получивший строжайший наказ обеспечить безопасность переводчицы. Не имея права лично охранять девушку, Бегичев так ефрейтора и предупредил: «Головой отвечаешь!» И, чтобы грозный приказ не носил личного характера, добавил: «Сам должен понимать, без переводчицы мы глухонемые. Глаз не спускай!..»

– Кажись, проскочили, командир, – сказал Ладов, остановившись.

– Вроде бы тихо. Значит, взяли Муйку, – отозвался Бегичев.

Они стояли в напряженных позах и прислушивались к плотной тишине тайги, невольно сдерживая тяжелое дыхание. Где-то далеко на сопках гудел, погромыхивал деревьями ветер, а здесь – ни единого постороннего звука.

– Выполнил свое обещание комбат, – сказал Шибай, прислонившись тяжелым рюкзаком к стволу.

– А ты думал, балаболки дело делают? – ответил Ладов. Он стоял, опираясь грудью на шест, воткнутый в кочку. Такими же шестами он вооружил всех разведчиков. – Теперь можно не оглядываться. За кормой чисто.

Бегичев улыбнулся. Сейчас действительно тыл обеспечен. Но если бы не комбат, возглавлявший передовой отряд семьдесят девятого полка, пришлось бы туго…

Они встретились в шестнадцать часов.

– Слышал о вас. Из штаба дивизии предупредили, – хмуро приветствовал комбат, стирая пятерней усталость с лица. – Чем могу помочь?

Бегичев раскрыл полевую сумку. Маршрут он знал наизусть, и все же никогда не мешает лишний раз взглянуть на карту.

– Нам бы Муйку миновать, – сказал, с надеждой глядя на комбата. – Может, слева в обход попробовать, берегом реки Поронай?

– Ни в коем случае! – мотнул головой майор. – Как раз за Муйкой у противника расположен еще один узел сопротивления. Перекрывает реку и дорогу на Котон.

– Но справа еще хуже, – заметил Бегичев. – Там вырубка, местность открытая.

Комбат широко зевнул.

– Извини, ночь топали… Еле продрались. Почти вся артиллерия застряла. Одна надежда на внезапность. Японцы нас отсюда никак не ждут. – Он помолчал, уставясь в карту покрасневшими глазами. – Давай-ка, младший лейтенант, сделаем так. Я намерен без промедления взять эту чертову Муйку! Как только мы ее блокируем и двинем на штурм, валяйте и вы. Прямиком по вырубке! Думаю, проскочите. Противнику к тому времени будет не до вас. Подходит?

– Договорились. Желаю удачи!

– Вам тоже!..

Бегичев с благодарностью вспомнил о майоре, имени которого не запомнил, и объявил:

– Кончай перекур!

Сказал это младший лейтенант по привычке. Никто и не думал нарушать правило. С давних пор в разведке курить не разрешалось ни под каким предлогом, хотя от собственного запрета Бегичев страдал больше других.

– Потопали! – скомандовал Ладов, поднимая шест. – Смотри внимательно, братва.

Тайга наполнялась сумерками. Над горами еще дрожал, переливаясь, багряный закат, а над болотом поплыл туман, и вода, проступающая озерцами, казалась во мраке вязкой, похожей на расплавленную смолу.

С трудом выпрастывая ноги из маслянистого шипящего месива, Юля не могла избавиться от чувства брезгливого страха. Вместо привычной тверди под ногами была скользкая пружинистая трясина, то и дело уходившая из-под ног. Юля лихорадочно перескакивала с кочки на кочку, пытаясь удержать равновесие. Это не всегда удавалось, и она, охнув, окуналась в холодную липкую жижу, судорожно била по воде руками, хваталась за ломкие кустики, но, усвоив, что даже под угрозой смерти в разведке кричать нельзя, еле слышно приговаривала:

– Ой, мамочка, тону!.. Ой, помогите!..

Перепеча терпеливо вытаскивал ее из очередной ямы и, поддерживая за плечи, добродушно ворчал:

– Будя, будя! В хоз[48] шлендать – не на печи сидеть…

Во время коротких привалов Юля, прижимаясь спиной к дереву, старалась унять дрожь, бившую ее изнутри. Но ни успокоиться до конца, ни согреться никак не удавалось. Мокрые брюки прилипли к телу, отчего стыли не только ноги, а и спина. Зато плотная ткань надежно предохраняла от грязи.

«Хороша была бы я сейчас в юбочке, с голыми коленями, – думала Юля, выбивая дробь зубами. – Ох и дура, сопротивлялась…»

Собираясь в разведку, она ни за что не соглашалась сменить щегольскую синюю юбку на бриджи. Ее уговаривали Ладов и Шибай, а она уперлась, потому что была убеждена: закрытые женские ноги – такая же нелепость, как голые мужские, особенно волосатые.

Бегичев спорить не стал: «Выполняйте указание, товарищ младший лейтенант! Да поживее!»

Она давно заметила: Игорь, обычно мягкий и уступчивый, как только дело касалось службы, становился вдруг резким, властным. Глаза его делались колючими, непримиримыми.

Многие вещи он вообще воспринимал слишком серьезно. Если над кем-нибудь начинали зло подшучивать, непременно вступался за обиженного. Не любил, когда о человеке недобро отзывались за спиной. Никогда не принимал участия в обсуждении чужих пикантных похождений, тем более не высказывался на эту тему сам. Казалось, он не в состоянии воспринимать шутку… Просто Юля не понимала, что жизнь приучила разведчика всегда слушать и редко говорить, все обдумывать и взвешивать, а на пустячках и анекдотиках внимание не останавливать.

Как-то она заявила: «Вы замечательный человек, Игорь, только чересчур правильный. Я боюсь серьезных людей. Должно быть, сама слишком легкомысленная».

С некоторых пор Юля как-то по-новому стала относиться к юному разведчику. Игорь так ни разу и не заговорил о своих чувствах, но усомниться в них было невозможно. Он был влюблен. А она? Юля, привыкшая к мужскому вниманию, давно научилась отгораживаться от назойливых поклонников холодным кокетством или полным равнодушием. С Игорем все по-другому. Он ничего не ждал, ни на что не надеялся, тем более не требовал, а Юля ловила себя на невесть откуда возникшей потребности заботиться о нем…

Идти становилось все тяжелее. Вода поднималась местами выше пояса. Дно хватало за ноги, опутывало жесткими прутьями корней багульника, предательски скрытых торфяной жижей, засасывало, не хотело отпускать. Сорвался с кочки Шибай, плюхнулся в топь спиной. Провозились минут пятнадцать, пока вытащили. Затем в зыбун угодил Бегичев, увяз по грудь. Ладов протянул командиру конец шеста. Пытаясь ухватиться, Бегичев промахнулся и еще глубже погрузился в трясину. Юля с ужасом увидела – на поверхности торчат его плечи и голова; сдавленно вскрикнула и ринулась вперед. Перепеча еле успел ее перехватить.

– Ох и шустра девка! Тебе что, жить надоело? – прикрикнул ефрейтор и оттащил Юлю подальше от топи. – Сиди тут. Да чтоб ни с места, егоза! – И тут же бросился помогать Ладову, сумевшему наконец добросить до Бегичева веревку.

– Держи конец, командир! Намотай крепче на руку, чтоб не вырвался. Помогай, братва. Навались артелью!

Зыбун зашипел, захлюпал, неохотно отпуская свою жертву. Через несколько минут Бегичев был уже в безопасности. С него пластами сползала ужасающая грязь, вспыхивающая фосфоресцирующими точками. В сизой тьме обозначились мерцающими светлячками сапоги, ремень. Лица было не рассмотреть.

– Ну вот, товарищ младший лейтенант, и вы причастились. Теперь мы будто из ада выскочили, – мрачно сказал Шибай.

Бегичев не отозвался. Ощупав многочисленные карманы, он обнаружил пропажу любимой трубки.

– Будем считать, посеял, командир. На будущий год приедем сюда, в этот болотный санаторий, на отдых и заодно урожай трубочный соберем. А сейчас вперед!

– Погоди, – остановил сержанта Бегичев, – обсудим. Может, пока темно, есть смысл привал сделать? Сам понимаешь, группа неоднородная…

За Юлю неожиданно вступился Перепеча:

– Сторожко пойдем. Когда гуртом – не страшно. А раз была наметка к рассвету до Котона добраться, чего ж ее нарушать. Вы, мужики, свои силы взвешивайте, а мы с младшим лейтенантом ни в жисть не отстанем. Верно говорю, егоза?

«Вот тебе и Перепеча, – подумала с благодарностью Юля. – Хитроватый, прижимистый, а на поверку деликатен…»

– Я тоже за движение. До сухой землицы осталось совсем немного. А тут – какой отдых… Решай, командир!

– Добро, – не очень охотно согласился Бегичев. – Веди, Федор Васильевич.

Дальше шли еще медленнее. Бегичев разрешил по очереди включать электрические фонарики. В такой глухомани шансов на встречу с противником практически не было.

Начало светать, когда разведчики вышли из тайги. В распадке, открывшемся перед ними, клубился белесый туман. Сквозь него едва проглядывала извилистая дорога. Чуть дальше силуэтами проступали какие-то строения: то ли сараи, то ли фанзы – не разобрать.

– Вот мы и у цели, командир, – шепнул Ладов. – Котон…

Они лежали на опушке леса в кустах и разглядывали дрожащую в молочном мареве панораму.

– Ты прав, Федор Васильевич, – подтвердил Бегичев, сверяя карту с местностью, – Котон, северо-западная окраина…

– Что будем делать?

– Сперва оглядимся. Времени достаточно.

Бегичев взглянул на Ладова, на его осунувшееся, заросшее щетиной лицо, набрякшие веки, и с острой жалостью подумал: «Уж если Федюню так вымотало, что говорить об остальных. Юля бледная, шатается, Серега будто не сам рацию тащит, а она его толкает… Доконала нас дорожка, будь она неладна!»

Сам он тоже отупел от усталости. Ныли плечи, спина. Пальцы на руках мелко подрагивали, что случалось лишь после крайнего перенапряжения.

Бегичев знал, с каким нетерпением ждут от них сведений. И все же люди нуждались в отдыхе. То, что пройдено, лишь начало, пусть нелегкий, но первый этап. Надо восстановить силы. Главное – впереди. И кто знает, каких еще усилий потребует от них обстановка.

– Всем спать! – негромко распорядился он. – На отдых даю два часа. Первым дежурю я. Ложись, Федор Васильевич. Через тридцать минут разбужу. Тебя сменит Перепеча, его Шибай.

Юля не поверила своим ушам. Какой может быть сон, когда враг рядом! И потом, если все дежурят, почему отстранили ее.

Она хотела спросить у Перепечи, повернулась к нему, но тот уже посапывал носом. Вот же беспечность! А может, так и надо? У Игоря за спиной два года Великой Отечественной…

Юля украдкой поглядела на Бегичева. Он лежал неподалеку, опершись на локти, прижав бинокль к глазам. Пилотка сдвинулась на затылок, открыв большой квадратный лоб.

На душе вдруг стало спокойно. Именно сейчас она твердо уверовала в то, что они выполнят задание и непременно вернутся. Комдив не посмеет тогда глядеть на нее пренебрежительно. Поблагодарит, как и других, за службу, может, к награде представит. Вот бы здорово после войны заявиться в институт с орденом, пусть даже с медалью. Все бы провожали ее восхищенными завистливыми взглядами. А она бы шла рядом с Игорем и «воображала»…

Как давно это было! Война пролегла между прошлым и настоящим, как неодолимое препятствие, как водораздел… До нее был институт, беспечная жизнь. Юлин выпуск сделали досрочным. В апреле начались государственные экзамены, а в середине мая им вручили дипломы и сказали: «Каникул не будет. Теперь вы офицеры. У всех одинаковое распределение: на Восток. Вам придется столкнуться со многими трудностями, возможно, с опасностью. Верим, выпускники сорок пятого года не посрамят честь института!..»

Юля не заметила, как уснула. Последней мыслью было: надо заменить на дежурстве Шибая. Радист должен отдохнуть лучше всех. Даже показалось, что окликнула Бегичева, сказала об этом… Но тут ее тряхнули за плечо.

– Как тебя разморило, милая, – добродушно приговаривал Перепеча. – Два часа тютелька в тютельку пробежали. Пора далее промышлять.

Пока Юля с трудом разлепляла веки и приходила в себя, Перепеча быстро соображал завтрак из консервов, а Бегичев, снова бодрый и деятельный, давал разведчикам последние наставления:

– Порядок движения прежний. Только я иду впереди, Ладов за мной. Дистанцию увеличить до пяти метров. Смотреть в оба! Сигнал опасности – короткий свист.

Он вопросительно поглядел на Юлю. Та смутилась. Свистеть она не умела, а признаться в этом было как-то неудобно.

Перепеча помог девушке собраться, хотел было взять ее вещмешок, но Юля категорически воспротивилась. Ефрейтор одобрительно усмехнулся, ничего не сказал. Лишь поправил у нее на плече ремень автомата и привычным движением закинул за спину свой объемистый сидор.

Неожиданно пошел дождь, зашуршал листвой. Брызнули на землю, взбив пыль, первые капли. Перепеча, ловя дождинки, вытянул ладонь и, ни к кому специально не обращаясь, заметил:

– Сеянец. К удаче.

– И откуда вы все знаете? – удивилась Юля.

– Примета верная. Промеж обловщиков[49] присказка ходит: сеянец в дорогу – к прибытку…

Они двигались по опушке леса, пока не наткнулись на широкую вырубку. Наискосок по ней была проложена дорога, за которой разведчики обнаружили проволочное заграждение в три кола, едва заметное в высокой густой траве. Чуть поодаль просматривалась траншея. Бруствер ее был искусно заделан дерном.

– Заметил дот, командир? – спросил Ладов, осторожно подползая к лежащему за деревьями Бегичеву. – Две амбразуры.

– Вижу, – отозвался тот.

– Дальше, пожалуй, не пройти. Может, в обход?

– Далеко. Вырубка километра на два тянется. Представляешь, сколько времени потратим, чтобы ее обогнуть?

– Есть соображения, командир?

– Пока нет. Шевели мозгами. Одно ясно: нужно проникнуть туда, – кивнул Бегичев на колючую проволоку.

– Легко сказать, сделать трудно.

– Согласен. Но надо! И поскорее! До темноты далеко. Да и противник ночью всегда настороже. Удваивает посты, пускает повсюду патрули. Днем он беспечнее.

– Пожалуй, – согласился Ладов.

– Я вот подумал… Дренажную трубу видишь? – показал Бегичев на отверстие, темневшее в дорожной насыпи. – Если проползти по ней, можно попасть в кустарник по ту сторону проволочного забора. Потом мимо дота в овражек… Ну а дальше по обстановке!

– А что, вполне! – загорелся Ладов. – Наш козырь – внезапность. Сделаем так!..

– Спокойно! – охладил его Бегичев. – Не строй планы, Федор Васильевич. Диаметр у трубы не тот, чтоб твои плечи в нее втиснуть. Останешься с радистом и переводчицей за старшего.

Бегичев подозвал Перепечу:

– Пойдешь со мной, Никанор Парфенович. Берем автоматы. Все остальное отдай сержанту на сохранение.

– Может, гранаты прихватить? – спросил Перепеча. – С карманной артиллерией чувствуешь себя крепче.

– Несколько штук возьми, – согласился Бегичев, – не помешают…

Дренажная труба оказалась узкой. Перепеча вслед за командиром с трудом втиснулся в нее и медленно пополз в темноту, разгребая руками грязь. Пахло тиной, гнилью, тухлятиной.

«Дух стоит как в ватаге[50] у паршивого тюленщика», – подумал Перепеча.

Он живо представил себе ватагу, сработанную собственными руками. Никто в артели не умел ладить ее лучше Никанора Перепечи. Тут не только сноровка требуется, а и глаз-ватерпас. Сделал покатость чуть круче, чем надо, – ватага неустойчива станет, при низовом ветре с реки может опрокинуться.

От воды, стоящей в трубе сантиметра на три, быстро вымокло обмундирование на животе, локтях и коленях. Перепеча почувствовал, как его пробирает озноб. От него лучшее бы средство сейчас – глоток доброго первачка. Такая мелочь настоящему охотнику никогда не повредит, только нутро согреет. Рука не дрожит, и чекмарь[51] бьет без промаха…

Они выбрались из трубы и затаились в кустах. Послышались шаги. Разведчики прижались к земле. Мимо не спеша прошли два солдата в смешных каскетках. Перепеча проводил их хмурым взглядом. «Беспечно шлендают, вражьи души! Дать бы по ним очередь!..»

Переждав, пока затихли шаги, поползли дальше, прижимаясь поближе к доту. Здесь было мертвое пространство, и их не могли увидеть сквозь амбразуры. Высокая, в пояс, трава способствовала скрытному продвижению. Обогнув дот, они скатились в овраг. По дну его змеился ручеек.

Отдышавшись, Бегичев сделал Перепече знак следовать за ним и двинулся по оврагу.

– Держи дистанцию, – шепнул он. – В случае чего прикроешь. Отходим тем же путем – перекатами.

Метров через пятьсот овраг стал мельчать. Дальше пришлось двигаться согнувшись, чуть ли не на четвереньках. Откуда-то тянуло дымком. Враг был буквально в нескольких шагах – Перепеча знал это точно. За три года на фронте выработалось своеобразное чутье: еще не видя и не слыша противника, он кожей, всем нутром ощущал его приближение.

Овраг кончился. Рядом снова оказались спасительные кусты. Впереди на большой поляне, казавшейся на первый взгляд безжизненной, гулял ветер. Мирно стрекотали кузнечики. Однако, присмотревшись, разведчики вскоре обнаружили две траншеи, расходящиеся под углом, и блиндаж, замаскированный хвойными ветками. Позади него, в окопчике, маячила голова часового.

– Начальство какое-то, видать, обитает, – шепнул Перепеча лежащему рядом Бегичеву.

Как бы подтверждая предположение, из блиндажа вышел офицер. Был он невысок, в больших квадратных с широкими дужками очках. Стекла в них были темными, отчего казалось, будто на лице карнавальная маска. Офицер закурил, выбрался из траншеи и, разминаясь, стал прогуливаться по поляне.

– Цветочки собирает, гад, – прошептал Перепеча.

То, что офицер занимается таким никчемным делом, возмутило почему-то больше всего. Если бы тот, скажем, чистил оружие или тренировался в нанесении ударов саблей, висевшей у него на боку, это было бы в порядке вещей. Но собирать цветы, когда идет война… Сразу видно, их благородие. Он должен получить свое!.. Как получили в девятнадцатом «спасители России»… Драпали они тогда без оглядки до самого Архангельска и дальше. Перепеча не одного уложил в землю. Дробовик у него был хоть и дедовский, а стрелял без осечки.

– Может, скрутим, и делу конец? – кивнул Перепеча в сторону офицера.

– Так он и дался, – отозвался Бегичев.

– Ну, ежели аккуратненько? Подманить чем-нибудь?

– А часовой?.. Он что, для украшения пейзажа поставлен?

Бегичев не хотел, да и не имел права рисковать. Действовать следовало если не наверняка, то хотя бы с надеждой на успех.

Офицер вернулся в блиндаж. Потом оттуда кто-то выскочил, убежал по траншее. Пришла смена часовому. По поляне, усеянной розовыми и алыми маками, прошмыгнули два связиста с катушками кабеля.

Снова посыпал переставший было дождь. Перепеча поежился. Холодные дождевые капли сползали по шее за ворот. Лучше бы уж стоял мороз – привычнее… Закутаешься в тулуп и сидишь возле майны[52], ждешь, пока тюлень появится. А как высунет из воды усатую морду и начнет тебя разглядывать – сиди не двигайся. Зверь смелеет, выползает на лед. Тут ему и амба… Может, и часового так? Привлечь чем-нибудь и хознуть![53] Один раз с легкой руки Федюни он, как народный артист, сыграл роль подсадной утки. Правда, тогда ему здорово намяли бока, но все-таки клюнули…

– Слышь, младший лейтенант!..

Перепеча шепотом изложил план командиру.

– Хочешь прямо пойти на часового?

– Ну да, подползу поближе, сколько возможно. Потом встану, руки вверх… Сдаюсь, мол.

– А он с перепугу пальнет в тебя или закричит?

– Все может статься. Но вроде бы не должен. Обалдеет ведь! А ты, младший лейтенант, тем временем сзади…

Бегичев ответил не сразу. То, что предлагал ефрейтор, было слишком дерзко, но именно это и могло обеспечить успех.

– Будь по-твоему, – отгоняя последние сомнения, решительно сказал он. – Подождем только смену часового. Давай потихоньку подбираться поближе.

Прячась, они ползком обогнули поляну. Дождь не утихал. Сыпал и сыпал, мелкий, нудный, въедливый. Но Перепеча уже не чувствовал озноба.

Все произошло так, как было задумано. Бегичев пробрался дальше, а Перепеча, продвинувшись немного, затаился в густой траве. От него до часового оказалось не больше пятнадцати метров. Услышав крик совы – сигнал, поданный Бегичевым, Перепеча встал, поднял руки – автомат он оставил на земле – и двинулся на часового. Как и следовало ожидать, японец при виде русского солдата от неожиданности окаменел. Опомнившись, крикнул и вскинул винтовку. Темный зрачок дула глянул ефрейтору в глаза…

Перепеча никогда не задумывался о смерти. Привык к тому, что она ходит рядом. И все же умирать было не с руки. Слишком много незавершенных дел осталось на земле. Прежде всего он обязан был довести до ума сынов. Старшему, правда, уже пятнадцать годков – самостоятельный мужик, с артелью промышляет. Хорошо, что война к концу, а то и ему пришлось бы надеть солдатскую шинель. Зато два остальных – те совсем малолетки, их еще растить долгонько. Без солдатского ремня да отцовского пригляда туго жене придется…

Бегичев прыгнул на часового сзади. Блеснул нож, и солдат без звука свалился на землю.

– Теперь живо! – распорядился Бегичев. – Сработай за часового. А я туда, в логово…

Сейчас решали секунды. Стоит чуть замешкаться, и японцы очухаются, поднимут тревогу.

Перепеча мгновенно напялил на себя японскую накидку и головной убор. Подхватив автомат и винтовку, спрыгнул в окоп и стал на место часового. Бегичев, нырнув в траншею, побежал к блиндажу. Кубарем скатился по ступенькам вниз и рывком распахнул дверь. Увидел офицеров. Двое склонились над столом, третий – Бегичев сразу узнал любителя цветов – стоял чуть поодаль. Как по команде, они подняли головы. В глазах отразились растерянность, ужас, страх… Бегичев вскинул автомат и резко нажал на спуск. Под низкими сводами оглушительно прогрохотала очередь, уложившая троих. Подскочив к столу, Бегичев сгреб лежавшую на нем карту, какие-то бумаги, разбросанные в беспорядке; вывернул вверх дном металлический ящичек с документами в попавшееся под руку полотенце и засунул сверток за пазуху. Он успел еще рвануть телефонные провода, как наверху грохнул разрыв.

«Обнаружены! – мелькнуло в голове. – Жаль!»

Выскочив из блиндажа, младший лейтенант увидел стоящего в окопе Перепечу, приготовившегося швырнуть гранату.

– Отходим! – крикнул Бегичев. – Поторопись!

Пригибаясь, они побежали к лесу. Вдогонку захлопали беспорядочные выстрелы. Разведчики скатились в овраг, на миг замерли, прислушиваясь.

– Они шли… на меня прямо!.. Не сдержался. Не мог!.. – еле переводя дыхание, начал оправдываться Перепеча. Он чувствовал себя виноватым.

– Чего уж там, – успокоил его Бегичев. – Все правильно, Никанор Парфеныч. Бежим. Проскочить бы, пока не опомнились, гады. Главное, дот миновать, прежде чем там услышат сигнал тревоги…

Перепеча первым нырнул в дренажную трубу. Он никак не ожидал от себя такой прыти. Сюда добирались около получаса, а на обратный путь потребовалось не более десяти минут. Они успели добежать до крайних деревьев, когда сзади басовито заговорил крупнокалиберный пулемет. Очередь над головой срезала ветви.

– Ложись, командир! – крикнул встречавший их Ладов. – По-пластунски, в тайгу, вглубь…

Они отмахали изрядное расстояние, пробираясь сквозь чащобу, прежде чем решились остановиться передохнуть. Бегичев наконец смог вытащить добычу, прихваченную в блиндаже. Документы были подмочены и сильно измяты.

– Разбирайся! – протянул он Юле сверток и упал на траву как подкошенный.

Девушка пробежала глазами текст одного листка, потом другого, сказала как бы самой себе:

– Катакана.

– Непонятно?

– Наоборот. С иероглифами было бы хуже. А катакана – японская слоговая азбука, принятая для военной документации. Она легче.

– Ну и о чем эта катакана сообщает?

– Сейчас, дай сообразить, – ответила Юля, продолжая перебирать бумаги. – Здесь различные приказы. Вот, например, о численном составе укрепрайона. Называется цифра пять тысяч четыреста человек, не считая резервистов.

– Годится! – заметил Ладов, разворачивая тем временем карту, пестревшую условными значками. От удовольствия сержант присвистнул. На карте были нанесены три основных узла сопротивления, расположение огневых средств, инженерных сооружений. Одних дотов он насчитал семнадцать, да еще что-то около ста пятидесяти дзотов.

– Как улов? – спросил Бегичев.

– То, что нужно, командир. На большую удачу и рассчитывать было трудно.

– Вот и дождичек в руку, – ухмыльнулся Перепеча, подмигивая Юле. Он был чрезвычайно доволен, что примета оправдалась. – Сеянец – он всегда к прибытку.

Снова отрывисто залаял пулемет. Послышались винтовочные выстрелы. Просвистело и глухо разорвалось несколько мин.

– Разворошили вы осиное гнездо, – сказал Ладов. – Теперь покоя не дадут. Отходим, командир. Куда?

– Разумнее всего двигаться дальше в тыл противника, на Котон, – сказал раздумчиво Бегичев. – Путь на север нам отрезан. Когда сеанс связи?

– Через два часа, – ответил Шибай.

– Нас, несомненно, будут преследовать. Постараемся оторваться. Встали!

Бегичев не ошибся. Минут через сорок они обнаружили: японцы идут следом и постепенно их нагоняют.

Тайга простиралась без конца и края, то взбегая на сопки, то спускаясь вниз, в глубокие заболоченные распадки. Двигаться становилось труднее, и, что самое неприятное, позади оставались хорошо видимые следы. Поднявшись на очередную сопку, Бегичев заметил у подножия цепочку японских солдат. Противник шел по пятам, с разрывом пять-шесть километров, со свежими силами, а разведчики были измотаны тяжелым переходом и бессонной ночью.

Бегичев украдкой посмотрел на Юлю. Лицо в багровых пятнах, руки опухли от укусов мошки… «Долго не выдержит, – подумал с тоской. – Еще час, полтора от силы. А дальше?..»

– Сколько осталось до сеанса связи? – снова спросил он у Шибая.

– Семнадцать минут, товарищ младший лейтенант, – отозвался радист. – Пора подготовиться к передаче. Столько ценнейших сведений добыли. Не пропадать же им!..

Бегичев окинул взглядом окруживших его разведчиков. Он-то знал – иного выхода нет. Но поймут ли его ребята? На всякий случай взглядом спросил совета у Ладова. Тот лишь согласно кивнул.

– Вот что, Серега, – сказал Бегичев, – поднимайтесь-ка с младшим лейтенантом повыше, на уступ, разворачивайте рацию. Передавать будешь открытым текстом. Прятаться не имеет смысла. Сообщай основное: координаты, характер сооружений, систему огня. Самое главное, чтоб успел. Вот тебе еще моя карта. Младший лейтенант поможет с переводом.

– А вы?! – недоумевая, воскликнула Юля.

Бегичев посмотрел на нее с нежностью. «Не уберег!» – подумал обреченно. Дорого бы он дал за то, чтобы девушка очутилась среди своих, в безопасности, за десятки километров отсюда. Но он отчетливо понимал: Юле придется разделить их судьбу.

– Я не пойду без тебя! – закричала она. – Не пойду…

Бегичев бережно взял ее за плечи.

– Надо, Юленька, – сказал тихо. – Я тебя очень прошу. Разве зря все мы рисковали? Это не прихоть. Сергей один не справится. Ты поможешь ему разобраться. Но… если бы можно было тебя обмануть, я бы впервые в жизни соврал…

– А как же вы?

Бегичев отвернулся, чтобы не видеть ее наполнившихся слезами глаз, и резко сказал:

– О нас не беспокойся! Идите! – и добавил: – Выполняйте приказ. Рацию затем уничтожить!

Постоял немного, глядя вслед уходящим, мысленно желая им удачи; повернулся к Ладову, Перепече и будничным тоном сказал:

– За этой грядой и расположимся. Нам нужно продержаться не менее часа!

Корабли шли в кильватерной колонне, притихшие, ощетинившиеся. Здесь были уже чужие территориальные воды, и враг мог появиться в любую минуту. У пушек и пулеметов замерли дежурные расчеты, готовые по первой команде открыть огонь. Напряженно, до рези в глазах впивались в морскую даль впередсмотрящие.

Выйдя на палубу, Толоконников сразу окунулся в эту тревожную атмосферу. Бой может вспыхнуть неожиданно. Появятся корабли противника и обрушат на транспорты залпы своих батарей. А что он сможет противопоставить? Три торпедных катера да малый охотник – вот, собственно, и весь отряд прикрытия. «Могучие» силы! Если у врага окажется хотя бы два эсминца, десанту несдобровать! Они сейчас даже против мин практически бессильны. И надо тому случиться, чтоб в самом начале похода у тральщика вышел из строя двигатель! На ремонт может уйти несколько часов. Да и справится ли экипаж собственными силами? Надежды на то, что тральщик догонит, мало.

Было еще достаточно светло, но берега Сахалина, отчетливо видимые слева по борту час назад, уже не просматривались. С востока наплывал клочковатый туман, постепенно заволакивающий корабли прикрытия, идущие параллельным курсом. Толоконников угрюмо вглядывался в них и снова возвращался к мысли о том, что он тысячу раз прав: от берега надо держаться подальше. Так безопаснее. У японцев на побережье, безусловно, есть посты наблюдения, им ничего не стоит засечь десант. Враг узнает об их продвижении и пошлет хотя бы авиацию. А какое у них зенитное прикрытие? Что могут сделать несколько спаренных пулеметов против пикирующих бомбардировщиков? От транспортов только щепки полетят. Кто тогда будет в ответе? Он, командир отряда. Начальство в детали вникать не станет. Неудача – значит, виноват! А ему своя голова пока еще дорога…

Толоконников мысленно как бы продолжал спор, возникший в кают-компании. Честное слово, он не собирался его начинать. Но коль речь зашла о важных для десанта делах, не может же командир оставаться безучастным. Его же потом и обвинят. Где были, скажут, почему не вмешались?

Все началось с того, что командир флагманского судна – сторожевика «Заря», – немолодой капитан 2-го ранга, зашел в кают-компанию и сообщил:

– Через полтора часа будем в проливе Лаперуза, можно сказать, между Сциллой и Харибдой.

«Тоже мне знаток мифологии», – усмехнулся Толоконников. Молчаливый и угрюмый, командир «Зари» не понравился ему с первого момента. Он совершенно не соответствовал эталону морского офицера, сложившемуся в представлении Толоконникова. Старый заштопанный китель, измятые погоны, щетина на щеках – никакого блеска и изящества… Тем не менее на море он был старшим начальником, от решения которого зависело все.

– С одной стороны у нас окажется южная оконечность Сахалина с известной вам фронтовой обстановкой, – разъяснил капитан 2-го ранга. – С другой – собственно Япония, остров Хоккайдо.

Это было произнесено обыденным, слегка насмешливым тоном, но в кают-компании стало сразу слышно, как за бортом плещутся волны. Опытные офицеры-десантники, коротавшие здесь время, свободное от занятий и дежурств, прекрасно поняли, что значит очутиться между двух огней.

– А как вы намерены идти дальше? – после паузы спросил Свят, сидевший на диване с уставом в руках. Вечером он намеревался провести с сержантами тактическую летучку.

– Вам известно, Иван Федорович, задача у нас самостоятельная, – заметил моряк.

– Разумеется, – отозвался Свят. – Иначе мы должны были бы взаимодействовать с войсками, наступающими на Сахалине.

– Вот именно… Но нам нужно проскользнуть незамеченными.

– Что же вас смущает? Разве нет плана рейда? У нас на сухопутье приказ не обсуждают, а исполняют.

Капитан 2-го ранга задумчиво покачал головой:

– Меня ничто не смущает, дорогой Иван Федорович. Приказ у меня действительно имеется.

– О чем тогда речь? – ревниво вмешался Толоконников, задетый тем, что командир флагмана обратился не к нему, а к Святу.

Капитан 2-го ранга покосился на Толоконникова и, будто не замечая его присутствия, негромко сказал:

– Дело в том, что помимо приказа мною получены дополнительные инструкции.

– Какие?

Старый моряк опять пропустил реплику Толоконникова мимо ушей и так же неторопливо продолжал:

– Поскольку рейд у нас особый и прицел дальний, мне разрешено действовать по обстановке, то есть по собственному разумению. Вот и пришел посоветоваться. Одна голова – хорошо, а две – коллективное мнение. Давайте вместе подумаем.

Свят захлопнул устав, положил рядом. Ладони его сомкнулись, пальцы сцепились в замок.

– Если вас интересует мое мнение, я бы, пожалуй, держался ближе к побережью, – сказал он.

– Это почему же? – Толоконников отшвырнул журнал, который до того бесцельно листал, и, поскольку Свят не ответил, настойчиво переспросил: – Чем вас соблазняет берег?

– Меня никогда ничто соблазнить просто так не может. По прибрежной линии ориентироваться легче, – спокойно отозвался Свят. – К тому же в близости с сушей чувствуешь себя надежней.

– А по-моему, наоборот, – возразил Толоконников. – Не думаете же вы, что у японцев на Сахалине нет противодесантной обороны?

– Не знаю. Не докладывали, – буркнул Свят, чем еще более раззадорил Толоконникова.

Инженер-капитан начал возражать из духа противоречия. Сделай аналогичное предложение кто-либо другой, он отнесся бы к нему спокойно. Никто не знает, чем встретит их пролив Лаперуза и где находятся минные поля, если они там есть. Идти предстояло вслепую, риск был везде одинаков. Но теперь, начав говорить и убеждать других, Толоконников сам искренне поверил, что доводы его наиболее разумны.

– Насколько мне известно, прибрежный фарватер мелководен, – вмешался молчавший до этого Калинник. Пристроившись в уголке за столиком, он что-то записывал в толстую тетрадь, служившую ему подспорьем в проведении разного рода бесед с солдатами. В ней можно было найти сведения любого характера: от калибров вражеского оружия до названий звездных систем.

– Точно, – подтвердил командир «Зари», – однако для наших судов со сравнительно небольшой осадкой это не опасно, проскочим.

Толоконников смотрел на замполита, еще не понимая, на чьей тот стороне.

– Я, конечно, профан в морском деле, – сказал Калинник, – но слышал: постановка мин на малой глубине затруднена. Так что движение здесь, вероятно, безопаснее и…

– А береговые батареи? – перебил Толоконников. – Ты полагаешь, на мысе Нисиноторо[54] их нет?

Толоконникова до крайности возмутило, что замполит, которому по штату положено подпирать плечом командира, его не поддержал. Даже если командир ошибается, лучше при всех сказать «да», чем опровергать; для дела, во всяком случае, полезней. В этом инженер-капитан видел осуществление принципа единоначалия на практике. Калинник же придерживался иной позиции. Как-то на днях он заявил: «В принципе я, конечно, за тебя, Эрг. Но это вовсе не означает, что всегда буду гладить по шерстке – уж извини! Как ни парадоксально звучит, но иногда возразить тебе просто необходимо, чтобы тем самым вовремя помочь…»

– И все-таки я предпочитаю иметь реально осязаемого противника, – упрямо сказал Свят. – С ним можно сойтись вплотную и придавить! Тут все от тебя зависит. Мы же десантники – хоть и морская, но пехота. И сильны мы на твердой матушке-земле!

Возражения Свята подлили масла в огонь. Это было явное покушение на его, Толоконникова, командирский авторитет. Стоит раз уступить, и… Что подумают подчиненные? Заместитель понимает и знает больше? Нет, командир не мог, не имел права сдавать позиций. Тем более что был уверен в их бесспорности.

– У нас иная цель! – воскликнул Толоконников. – Вы ее знаете не хуже меня, капитан! Во имя главной цели мы не должны нарываться на столкновение с японцами. Надо идти мористее!

За последние дни Толоконников так и не обрел душевного равновесия. Казалось, все замечают его крайнюю неуверенность и смотрят как на человека, занявшего чужое место и неспособного справиться с трудной должностью. Командирская ноша оказалась нелегкой. Приходилось решать тысячи насущных вопросов, разбираться в человеческих судьбах и характерах и, главное, брать по всякому поводу ответственность на себя! Впрочем, Толоконников понимал и другое: шанс, выпавший на его долю волею случая, бывает раз в жизни. Другого такого не представится. Поэтому ради сохранения престижа он был готов на все.

– Давайте так и сделаем, товарищ капитан второго ранга, – повернулся Толоконников к командиру «Зари». – Пусть наш курс пройдет подальше от Сахалина.

Моряк не шевельнулся. Он сидел за столом, подперев одутловатую щеку кулаком. Глаза его были прикрыты.

– Вы что, не согласны? – спросил Толоконников.

– Как у вас просто, товарищ инженер-капитан: согласен – не согласен, – проговорил моряк. – Тут куда ни кинь, всюду клин. А я не отгадчик. Впрочем, если честно, в предложении Ивана Федоровича мне видится больше резона.

– А мнение командира десантного отряда интереса для вас не представляет? – вскипел Толоконников.

– Ну почему же? – возразил командир корабля. – Я выслушал разные мнения и сумею быть беспристрастным.

– В конечном итоге вам решать, – снова вмешался Калинник. – Действуйте, товарищ капитан, как считаете нужным. На море вы – главная фигура. Мы будем командовать на берегу.

Толоконников метнул в него сердитый взгляд. Тоже еще адвокат: и нашим и вашим под дудочку спляшем!.. Громко хлопнув дверью, он выскочил из кают-компании и взобрался по трапу наверх.

Стоя у борта корабля, Толоконников недовольно покусывал губы. Мало того что не сумел логично доказать свою точку зрения, но и не настоял до конца на изменении курса. Больше всего он был возмущен поведением Свята и Калинника. «Помощнички! – думал с ожесточением. – Утопить готовы хоть в океане, хоть в луже…»

– Простите, Эрг Николаевич, – раздалось у него за спиной, – не помешаю?

Толоконников от неожиданности вздрогнул, круто обернулся. Позади стоял Червинский. Профессор любил ходить с непокрытой головой, ветер растрепал его густые, изрядно поседевшие волосы.

– Что вам угодно? – отрывисто спросил Толоконников.

– Вы отдыхали? Прошу прощения, – извинился Червинский.

– Это я виноват, Вениамин Сергеевич, – пробормотал Толоконников, испытывая неловкость за грубый тон. – Нервы шалят. Я вас слушаю.

– Все почему-то нынче взволнованы, Эрг Николаевич. Мне, простите, интересно узнать, когда мы прибудем на место?

Толоконников внутренне возмутился. До чего ж наивен, не от мира сего! На каждой миле отряд подстерегают десятки опасностей, а он: сколько осталось ехать…

– Мы ведь можем и не доехать, Вениамин Сергеевич, – заметил Толоконников.

– Это почему? – удивился Червинский и тут же спохватился: – Ну да, конечно, я понимаю: война и все такое прочее. Но я спрашиваю – о расписании…

– Безусловно, приказом точное время прибытия к месту назначения определено, – притворно вздохнул Толоконников. – Но, как вы сами изволили выразиться, война. Она, знаете, не очень-то с расписанием считается. – Толоконникову стало весело. – А позвольте спросить, почему возникла необходимость вам, гражданскому человеку, участвовать в десантной операции? Не обижайтесь, пожалуйста, может, я чего-нибудь недопонимаю, но не лучше было бы вам приехать потом, когда Кайхэн будет освобожден?

– Мне очень жаль, вы действительно недопонимаете, молодой человек. И не в состоянии не только осмыслить мою роль, но и до конца оценить значение всей экспедиции в целом, – не на шутку рассердился Червинский.

Горячность ученого рассмешила. Чудак!.. Думает, без него дело не освятится? Однако вслух Толоконников высказался осторожно:

– На Кайхэне, профессор, находится вооруженный противник. И согласитесь, для борьбы с ним нужны скорее войска, чем ваша научная компетентность.

– А вот и ошибаетесь, милейший Эрг Николаевич, – внезапно успокоился Червинский. – Позвольте преподать вам примитивный урок политграмоты. Спрашиваю: что есть капитализм? Отвечаете: стремление к наивысшим прибылям. А если на эти прибыли посягают, откажется ли капиталист от них добровольно?

– Разумеется, нет, – рассмеялся Толоконников. Он был несколько сбит с толку и раздосадован, что дал себя втянуть в никчемную перепалку.

– Так вот! – торжествующе воскликнул Червинский. – Где гарантия, что у нашего, как вы сказали, вооруженного противника, а я могу уточнить, у фирмы «Мицубиси», владеющей котиковым лежбищем на Кайхэне, не возникнет темных замыслов?

– Каких, например? – недоверчиво спросил Толоконников.

– Пощажу вашу некомпетентность, – сделал Червинский ударение на слове «вашу». – Добавлю только, что содержимое ящиков, так таинственно загруженных в трюм с помощью милейшего старшины Трофима Махоткина и тщательно охраняемых мною, предусматривает способы борьбы с различными вариантами вражеских диверсий против котиков.

– Сдаюсь, профессор, – шутливо поднял руки Толоконников. – Вы положили меня на обе лопатки.

На корабле зажглись кильватерные огни. Толоконников вдруг почувствовал, как судно дрогнуло и стало постепенно поворачивать. «Неужели все-таки уходим от берега?..» Инженер-капитан был удовлетворен: прислушался к его словам командир «Зари».

– Пойдемте, профессор, вниз, – весело сказал Толоконников. – Пора ужинать. Через сутки с небольшим доставим вас на Кайхэн точно по расписанию!

Калинник проснулся посреди ночи. В каюте тихо поскрипывали старенькие переборки. Из машинного отделения приглушенно долетал гул двигателей. На нижней койке похрапывал Свят.

Корабль качало. Волнение на море усилилось.

«Наверное, чем дальше от берега, тем круче волна», – подумал Калинник. Человек исключительно сухопутный, он не высказался вчера вечером более энергично. В споре Толоконникова со Святом доводы того и другого казались одинаково убедительными. Когда взбешенный Эрг выбежал из кают-компании, Калинник заметил:

– По-моему, он дельно рассуждает. Не пойму, Иван Федорович, почему ты за берег цепляешься.

– А дьявол его знает! – усмехнулся Свят. – Больно море ненадежная штука. Прочности в нем никакой. Понимаешь, Виктор Макарыч, я привык даже в воздухе чувствовать землю. Летишь и ждешь: вот сейчас прикоснешься к ней, встанешь на обе ноги, и сам черт тебе не брат!

Такие мысли были Калиннику ближе, чем позиция Толоконникова. Он тоже в любом случае предпочел бы иметь под собой не качающуюся палубу, но так как определенного мнения сам не имел, предложил:

– Давай положимся на выбор капитана второго ранга. Командир «Зари», вероятно, не первый год плавает.

– Да уж, – угрюмо подтвердил тот, – двадцать лет только в торговом флоте, а войну можно считать год за два.

– Ну вот! – воскликнул Калинник. – Не нам вас учить! Действуйте, капитан, как сочтете наиболее целесообразным…

Через несколько минут конвой лег на новый курс. Свят по этому поводу больше не высказывался, но по выражению лица замполит понял: капитан остался при своем мнении.

Осторожно, чтобы не разбудить Свята, Калинник слез с верхней койки и оделся. Уснуть все равно больше не удастся. Лучше уж пройти по кубрикам…

Едва замполит вышел на палубу, его окликнули. Он назвал себя, с удовлетворением отметив, что вахта не дремлет. Проходя мимо зенитной установки, увидел двух матросов, расположившихся на жестких металлических сиденьях.

– Как дежурство? – спросил Калинник. – Не замерзли?

– Что вы, товарищ старший лейтенант, – удивился комендор[55]. – Мы на тренировках не при таком ветерке по морю хаживали. Кожа задубела.

– Небось спать охота?

– Отдохнуть бы не грех, но мы и к недосыпу привычные, – отозвался другой.

В носовом кубрике было сонное царство. Пахло устоявшимся махорочным дымом, сырым шинельным сукном. Калинник оглядел спящих бойцов. С подвесных коек раздавался здоровый разноголосый храп. Чья-то голова поднялась на нижнем ярусе, хриплый голос спросил:

– Подъем?

– Отдыхайте, еще ночь, – успокоил Калинник.

Голова послушно опустилась на подушку. Замполит улыбнулся. Ему бы так спать. Что значит молодость! Впрочем, далеко ли он ушел от этих ребят? На шесть-семь лет. Правда, если учесть четыре года войны, каждый из которых, как сказал моряк, считается за два, разница получится существенная. Но главное, конечно, не возраст. Солдат отвечает только за себя. Он уверен в собственных силах, поэтому спокоен. А ему, замполиту, приходится думать за каждого. У Калабашкина горе – он переживает. Набедокурил Однокозов – ему обидно. Получил Махоткин доброе письмо от Марии – радуется вместе с ним.

Дверь кают-компании была приоткрыта. Сквозь щель пробивалась полоска света. Калинник удивился: кто там полуночничает?

Лида Якименко сидела у столика лицом к нему, в гимнастерке с расстегнутым воротом, без ремня. Обычно заплетенные в тугие косички, волосы были распущены и падали на плечи мягкими прядями. Глаза, высвеченные яркой электрической лампочкой, казались прозрачными, отрешенными. Калинник впервые видел девушку такой. Обычно она, подтянутая, собранная, строго поглядывала на своих пациентов и не одобряла улыбочек.

– Ой, товарищ старший лейтенант! – воскликнула Лида. Бледные щеки залил непривычный румянец, отчего она стала еще красивее.

Лида вскочила, торопливо приводя себя в порядок. Так хотелось девушку остановить. Пусть бы отдыхала: редко удается расслабиться, отпустить нервы. Но замполит не мог позволить себе подобной вольности, только взволнованно сказал:

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Я ухожу.

Лида уже овладела собой, улыбнулась:

– Куда же вы спешите? Присаживайтесь, раз зашли на огонек. Вам тоже не спится?

Придвинув стул, Лида пересела на диван и, взглянув на ночного гостя, вдруг ласково спросила:

– И почему вы такой неприкаянный, Виктор Макарович?

Вопрос Калинника не удивил. То ли он ждал его, то ли просто был готов ко всему. Кругом чужое море, ночь, и оба остро чувствовали это. Однако ответить он не смог: не знал, что говорят в подобных случаях.

– Странно устроена жизнь, – тихо обронила Лида. – Как много в ней нелепых, ненужных условностей, которых, наверное, можно бы избежать, будь мы добрее, терпимее, великодушнее.

Калинник снова не отозвался. Отрицать глупо, поддакивать смешно. А она продолжала все так же тихо – видно, давно выносила и обдумала эти мысли, но до сих пор не имела возможности высказать:

– Люди часто ранят друг друга не потому, что они плохие. Взаимное чувство – редчайшее счастье. Так мало вероятности в нашем густонаселенном мире встретить единственно нужного тебе человека, такого, чтоб был готов на ответное чувство. Гораздо чаще один остается равнодушным, невольно причиняя боль другому. Разве это справедливо?

– Наверное, не совсем, но мы не в силах что-либо переделать.

– Вы хороший, очень хороший человек…

– Может быть, действительно не очень плохой, но именно из тех, к кому остаются равнодушны, – грустно отозвался Калинник.

– Вы детей любите, я заметила. И солдат тоже. За одно это…

– Не надо, – попросил он.

«Сейчас она скажет то, о чем впоследствии наверняка пожалеет. Великодушие – суррогат любви. А какое щедрое на отдачу сердце!» – подумал Калинник с острым сожалением.

– Я, наверное, пойду, – поднялся он.

Лида тоже встала. В проходе между столом и переборкой не разминуться, и они несколько мгновений смотрели друг другу в глаза, не решаясь сделать лишнее движение. Первой отодвинулась девушка.

– Поверьте, – сказала грустно, – если бы я только могла! – Она сделала ударение на слове «только». – Мне очень жаль, что так случилось…

Калинник круто повернулся и быстро вышел, ничего не видя перед собой. Не помнил, как взбежал по уходящему из-под ног трапу. Ветер ожег пылающее лицо. Вокруг лежала чернильная ночь. Хоть бы она скорее кончилась!

Внезапно над морем глухо бухнул тяжелый разрыв. Корабль вздрогнул. Калинника толкнуло в спину тугой воздушной волной, чуть не сбило с ног. По крутой металлической лесенке он быстро взобрался наверх и столкнулся с капитаном 2-го ранга, поднимавшимся на командирский мостик с другой стороны.

– Что стряслось? – крикнул Калинник.

– Еще не знаю, – отозвался командир «Зари». – Только без паники!

– Семафорят! – закричал сигнальщик. – С БО[56] двести три передают: наскочили на мину, большая пробоина в носовой части.

– Запроси: сумеют ли сами заделать пробоину; если нет, сколько продержатся на плаву. Эх, черт! Неужели напоролись на минное поле? – выругался капитан и ринулся к трубке переговорного устройства: – Стоп, машина!.. Отработать назад!

Но было поздно. На сей раз рвануло много сильнее, близко, у самого борта. Судно подпрыгнуло, словно ужаленное, упало куда-то вниз и резко накренилось влево.

– Тоне-е-ем! – истошно завопили на корме. Хлопнула крышка люка, другая, третья. По палубе забегали солдаты.

Перекрывая все, загремел голос Свята:

– Назад! Немедленно по местам!

На миг наступила неправдоподобная тишина. Даже грохот воды, врывающейся через пробоину в трюм, показался не таким оглушительным, словно стихия мгновенно подчинилась железной воле стального человека.

– Выходить только по моей команде! Офицеры, ко мне!

Послышались четкие распоряжения:

– Шлюпки на воду!

– Первый взвод – к правому борту! Минометчикам собраться на корме!..

«А где Толоконников? Почему не слышно командира?» – подумал Калинник, еще до конца не пришедший в себя от удара взрывной волны. Он стоял, прочно вцепившись в поручень, мокрый с головы до ног.

Толоконников не заставил себя долго ждать. Запыхавшись, он выскочил на капитанский мостик.

– Вы думаете, это мины?

Командир «Зари» не удостоил его ответом. Флагман все больше и больше кренился на левый борт. Убедившись, что пробоина велика и судно если не обречено, то идти дальше все равно не сможет, капитан 2-го ранга торопился спустить на воду все спасательные средства.

– А мы не перевернемся? – вяло спросил Толоконников.

– Не исключено. Поторопите людей, – неприязненно бросил капитан.

– Да, да, сейчас! – ответил Толоконников и остался стоять на месте.

«У него шок! – сообразил Калинник. – Такое часто случалось на фронте с необстрелянными солдатами. В подобном состоянии нет ничего зазорного. Человеку нужно только помочь, заставить взять себя в руки…»

Собравшись с силами, Калинник взял Толоконникова за руку и на ухо сказал:

– Пошли, Эрг. Наши места в носовой шлюпке.

Толоконников покорно последовал за ним.

А на палубе, широко расставив ноги и надвинув каску до переносицы, продолжал распоряжаться Свят. Его уверенный глуховатый голос действовал магически. Люди, привыкшие безоговорочно доверять придирчивому, вредному и даже на первый взгляд жестокому командиру, переставали метаться по кренящейся палубе, быстро и четко выполняли команды. К беспомощно болтающейся на неровной волне «Заре» уже подходили корабли охранения.

Прямо по носу медленно вставала окутанная утренней молочной дымкой земля – серая, вздыбленная сопками, враждебная. Перегруженные корабли – в каждый набилось втрое-вчетверо больше людей, – зарываясь в воду, тяжело переваливались с волны на волну. Хлесткий, порывистый ветер швырял на палубы каскады брызг. В трюмах места не хватало, и все, кто находился наверху, давно промокли насквозь. Но люди не замечали ни соленой промозглой сырости, ни холода. Молча стояли они, прижавшись друг к другу, и угрюмо смотрели вперед. Ждать добра от чужой земли не приходилось.

Конвой потерял два корабля и лишился возможности продолжать путь на Кайхэн. Предстояла высадка на Сахалин. И чем ближе подходили корабли к сумрачному берегу, тем сильнее нарастало напряжение. В любую секунду земля могла ощетиниться орудиями и пулеметами, обрушить на десант смертоносный огонь.

Неразлучные Однокозов и Калабашкин, совсем недавно плывшие на «Заре», оказались в одной шлюпке, а затем и на катере. Оба сидели на палубе, прикрывшись шинелями. Ветер продувал сукно, как решето, и они прижались, согреваясь собственным теплом.

– Пожрать бы чего! – прокричал Однокозов, перекрывая трубный вой ветра.

– Ишь чего захотел! А по мне, так гвардейская норма для сугрева больше к месту была бы.

Оттого что они нечаянно поменялись ролями, весело не стало. Оба задумались, каждый о своем.

Однокозов давно решил: кончится война, и он заберет друга к себе. Никите все равно, где жить, так почему не в Туле? Город что надо. Девчат красивых полно. Работа стоящая всегда найдется. Как только скомандуют демобилизацию, пойдут они на выучку к отцу, классному мастеру-оружейнику, тайны ремесла постигать. Никита работы не боится, вкалывать умеет дай бог. Запросто может в мастера выйти. Клим тоже постарается от друга не отстать. Побаловал в свое время, и хватит! Теперь ему не с руки клешами мостовую подметать. Гордость не позволит. Как-никак фронтовик, орденоносец! Больше всех, конечно, гордиться этим будет батя… Клим теперь на жизнь иначе смотрит. Война многому его выучила. Человек прежде всего должен знать настоящее дело, да так, чтоб оно у него в руках горело, тогда ему и цена другая, и людское уважение обеспечено. Но умение само не приходит. Прежде чем выучиться чему-то, надо кровавые мозоли набить…

На палубу навалилась высокая шипящая стена. Если бы не спасительный канат, протянутый от рубки к носу, многих такой волной могло запросто слизнуть за борт.

– Ну и купель, лихоманка ее возьми! – выругался Калабашкин. – Скорей бы до берега доплюхать!

– Еще неизвестно, как нас тот берег приголубит! – ответил Однокозов.

– Все едино лучше на земле.

– Не скажи…

Выстрел ударил неожиданно. Блеснул на берегу огонек, будто кто чиркнул спичкой; какое-то время спустя донесся глухой раскатистый звук. Позади катера взметнулся белесый султан разрыва.

– Никак стреляют! – воскликнул Калабашкин. – Что ж они, раззявы, так долго моргали?

– Тебя поджидали, чтоб фигуру получше рассмотреть…

Стреляла, по крайней мере, целая батарея. Часто-часто затакали с разных сторон крупнокалиберные пулеметы, расцвечивая берег устрашающим фейерверком.

– Во чешут, сволочи!

– Дадут прикурить!

Приподнявшись, друзья, потрясенные, вглядывались в кипящее от разрывов, вспученное пулями море.

С кораблей открыли ответный огонь. Над головами солдат звонко застучал, затрясся зенитный пулемет. На немыслимо высокой ноте взревели двигатели. Очевидно, командир приказал выжать из машины все, что она могла дать. Катер подпрыгнул, резко прибавил скорость и понесся вперед, разрезая волны, – по бокам вспухли и уже не опадали два высоких, бешено клокочущих буруна.

Земля быстро приближалась. До нее оставалось совсем немного, когда в один из вырвавшихся на первый план торпедных катеров попал снаряд. Судно вильнуло и, проскочив еще немного по инерции, замерло. Из рубки вырвались языки пламени.

– Горит! – заорал кто-то. – Смотрите, ребята прыгают!

С бортов подбитого катера в разные стороны посыпались солдаты. Тяжело плюхаясь в воду и лихорадочно загребая руками, они старались подальше отплыть от гибнущего судна. Дымясь, оно быстро кренилось на нос, готовое затонуть и увлечь за собой тех, кто окажется поблизости. Калабашкин разволновался.

– Подобрать бы хлопцев!

– Сиди, – дернул его Однокозов. – Тут недалеко, доплывут. Нам скорей до берега надо – это им главнейшая подмога!

– Приготовиться к высадке! – скомандовал Свят, вылезая из рубки. Он был без шинели, в каске. На поясе висело несколько гранат.

Два уцелевших катера почти одновременно достигли земли. Не доходя до берега, сбросили скорость и, замедлив бег, ткнулись в отмель.

– За мной! Вперед – в атаку! – прогремел Свят, первым перемахивая через борт.

Оказавшись по грудь в воде, высоко держа над головой автомат, капитан, подгоняемый волной, устремился к берегу. Солдаты не отставали. Выскочив на песчаную косу, они, стреляя на ходу, побежали к очерченной вспышками линии окопов.

Откуда-то сбоку бешено застрочил пулемет. Обернувшись, Однокозов заметил на невысоком холмике узкую черную щель дота. Из нее било пламя.

Подошли остальные корабли. Высадившись, солдаты лавиной хлынули на берег. Пробежав не более ста метров, десантники вынуждены были залечь в камнях, разбросанных за линией прибоя, ища укрытие от флангового огня.

Полетели гранаты. Цели они не достигали, рвались возле вражеских окопов, не причиняя противнику особого вреда. Такой же прок был и от стрельбы с кораблей. Японцы сидели в прочных укрытиях, а губительный фланговый огонь из дота надежно прижимал десант к земле.

Свят понимал: каждая упущенная сейчас минута уменьшает их шансы на успех. Надо поскорее сойтись с врагом вплотную. Но атаковать с фронта бессмысленно. Положишь половину отряда, а результат сомнителен. Необходим одновременный удар с фланга. Скальная гряда, выступающая слева из моря, круто поднималась из воды и огибала часть побережья позади линии вражеских окопов. Что, если воспользоваться этим путем? Противник оттуда удара не ждет. Скалы слишком отвесны и наверняка поросли мхом – ноги будут скользить… Но недаром же они, черт возьми, столько тренировались!

– Калинник, Виктор Макарыч! – позвал Свят. – Вон скалы, видишь? Пройти по ним сможешь?

– Попробую, – не очень уверенно отозвался тот.

– Надо!

– Понял.

– Возьмешь два взвода на левом фланге. Мы тем временем отвлечем внимание японцев демонстративной атакой с фронта.

– А как сладить с этим чертовым пулеметом? Перекосит же всех!

– Заткнем!

– Может, мне попробовать? Прежде приходилось.

– Действуй как я сказал! – отмахнулся Свят. – С пулеметом справимся сами. Общий сигнал атаки… У тебя есть ракетница? Держи мою. Дашь две красных. И – пошел!

Калинник мчался короткими перебежками, лавируя между камней. Над ухом посвистывали пули. Совсем близко разорвался снаряд. Калинник скатился в песчаную выемку и столкнулся с Толоконниковым. Тот лежал на краю ямы и, выставив вперед автомат, с остервенением посылал по доту очередь за очередью.

– Прекрати палить в белый свет! – разозлился Калинник. – Незачем патроны зря тратить!

– Как же быть? Не могу я без дела сидеть! – взорвался Толоконников.

На лице его была написана отчаянная решимость, готовность ко всему. На миг Калиннику стало жаль растерявшегося человека. Но только на миг. Прикажи сейчас Эргу погибнуть, поднимется и побежит. Но в этом послушании не мужество – обреченность. А кому она нужна? Хорошо, что в отряде есть Свят, умеющий думать за себя и за других. Что бы случилось с людьми, останься они под началом такого размазни?

– Вставай! Пошли со мной! – потребовал Калинник. – Организуем атаку частью сил во фланг. Свят приказал!

Последней фразы Толоконников будто не услышал и безропотно последовал за Калинником.

С высотки просматривалось все пространство от уреза воды до подножия сопки. Несколько крупных валунов да невысокий широколистный курильский бамбук, куцыми рощицами вползший на склон, – вот все, чем удастся воспользоваться для укрытия.

Сзади послышалось шуршание. Свят обернулся, увидел подползающего Калабашкина.

– Тебе чего? – спросил отрывисто.

– Разрешите, товарищ капитан? От пулемета нам жизни нет. Кладет и кладет ребят… Закупорить бы ему глотку!

– Согласен, надо. А как? Придумал?

– А мы природу в помощники возьмем.

– Объясни!

– Поглядите, товарищ капитан, солнышко встает, к тому же с подходящей нам стороны. За ним и пойдем.

Капитан сразу оценил предложение. Солдат говорил дело. Солнце поднималось над морем, и его косые лучи били в амбразуру дота. Ай да Калабашкин!

– Саперов дать, чтобы взрывчатку заложить?

– Не-ет, – мотнул головой солдат. – Одному сподручнее. Связками гранат обойдусь. А ежели положено для страховки, пускай Клим идет.

– Однокозов, что ли, дружок твой?

– Он самый.

Свят неожиданно ласково сжал Калабашкину плечо и сказал:

– Одобряю, валяйте. Мы вас, если что, огнем прикроем.

Солдаты ползли, с трудом продираясь сквозь плотные колючие заросли бамбука. Калабашкин двигался впереди. Несмотря на массивность, перемещался он быстро и ловко. Клима всегда удивляла в друге эта особенность. Обычно тот был неуклюж, смахивал вокруг себя предметы, которые другим даже сдвинуть было не под силу. Но стоило оказаться на поле боя, и Никита преображался. От неповоротливости не оставалось и следа; подкрасться к противнику он мог бесшумно, как кошка.

Однокозов едва успевал; из опасения отстать умудрился сразу же порезать обе руки об острые бамбуковые листья. На ладонях выступила кровь, и он, чертыхаясь, слизывал ее.

Пулеметные очереди, проносящиеся над головами, образовали своеобразный потолок, выше которого подыматься было смертельно. Они замирали, вжимались в землю, пока снова не наступала сомнительная кратковременная тишина. Солнце действительно оказалось их верным союзником. Оно слепило японцев, засевших в доте, и те не замечали подползавших десантников, хотя расстояние между ними неуклонно сокращалось. Весь отряд, затаившись, наблюдал за смельчаками.

…Заросли бамбука оборвались, когда до дота оставалось не более семидесяти метров. Впереди лежала непристойно нагая, без единого бугорка и травинки, полоса земли.

– Дальше незаметно не проберемся, – шепнул Однокозов, подползая к лежащему за валуном Калабашкину.

– Знали, что делать, все кустики подчистую слизнули, – отозвался тот, – предусмотрительные, сволочи. Давай так. Возьми на прицел амбразуру. Как я вскочу – стреляй. До мертвого пространства метров двадцать, не больше. Добегу!

– А если нет?

– Что значит «нет»?.. Сказал, добегу!

Калабашкин привстал и, прижимая к груди две связки гранат, рванулся вперед. Однокозов дал по амбразуре длинную очередь. Пули, оставляя щербины, взбили вокруг нее бетонную пыль.

«Проскочит!» – обрадованно подумал Однокозов, и в ту же секунду амбразура плеснула огнем. Калабашкин споткнулся, пробежал несколько шагов, упал. Попытался приподняться – не смог. Замер, будто бегун, приготовившийся к финишному рывку.

– Никита! – в отчаянии закричал Однокозов. – Держись!

Не отдавая себе отчета, Клим вскочил. С берега дружно ударили ручные пулеметы. Десантники открыли огонь, прикрывая бегущего солдата.

Только бы помочь Никите! Только бы он был жив!

Внезапно опалило плечо. Боли Клим не почувствовал. Увидев кровь, догадался – ранен. В несколько прыжков солдат достиг места, где лежал Калабашкин. Перевернул друга на спину, увидел мертвенно-восковое лицо.

– Куда тебя? – затормошил Однокозов. – Сейчас перевяжу!

Калабашкин с трудом разлепил глаза.

– Успеется, Клим… Пулемет! Скорее…

Очередь прогрохотала оглушительно близко. Пули вспороли землю рядом. Однокозов подхватил безжизненное тело и, откуда взялась нечеловеческая сила, поволок. Калабашкин снова пришел в себя, едва слышно попросил:

– Оставь меня! Дот!..

Однокозов схватил связку гранат и что есть мочи швырнул ее вперед. Земля разверзлась. Все поплыло перед глазами. Он потерял ориентировку… Но проклятый пулемет залаял вновь, вернув Клима к действительности.

– Ну, погоди, в бога мать! – прошептал он с ненавистью, сжимая в руке последнюю связку гранат. – Теперь надо наверняка. Только бы успеть поближе…

Кровь сочилась из раны, сбегала по рукаву и падала на землю, свертываясь в пыльные горошины. Не было привычной крепости в ногах; все вокруг потускнело, начало расплываться, будто кто-то невидимой рукой накинул на мир колышущееся кисейное покрывало.

Сознание моментами проваливалось. Он полз. Терял силы, но полз. Дот надвигался на него, закрыл полнеба. Щель амбразуры, как драконова пасть, изрыгала бесшумное пламя.

Последним усилием воли Клим встал на колени и, замедленно размахнувшись, швырнул гранатную гроздь прямо в темный зев. Взрыв донесся до него слабым отзвуком. Тишина, наступившая следом, потрясла.

Клим лежал на спине. Над ним простиралось без конца и края пронзительно голубое с золотыми прожилками небо. Такую красоту он видел лишь однажды в Туле, в страшное июльское лето, когда, прощаясь с родными местами, отправлялся на призывной пункт…

Наступил покой. Все печали отошли разом. Где-то далеко-далеко, на краю земли, возникло протяжное, то нарастающее, то гаснущее «ура». Это десантники, не опасаясь больше флангового огня, увидели две красные ракеты, взвившиеся над скалами, и поднялись в атаку. Ни последних выстрелов вражеских орудий, ни взрыва гранат в окопах, ни истошных воплей удирающих японцев Клим уже не слышал.

Прозвучал сигнал сбора. Из наспех отрытых окопчиков, из японских траншей и бункеров, подталкивая пленных, потянулись к песчаной отмели солдаты, нагруженные трофейным оружием.

Капитан устало стянул каску, машинально пригладил непослушно торчащий жесткий ежик и опустился на валун. Подозвав сигнальщика, сказал:

– Передайте командиру конвоя… Пусть сообщит на Большую землю: побережье полуострова в этом районе контролируется нами; укажите координаты. При необходимости сюда можно высаживать войска.

Передохнуть ему не дали. Сверкая из-под каски очками, весь в грязи, размахивая зажатой в кулак пилоткой, на Свята коршуном налетел Червинский.

– О чем вы думаете, Иван Федорович? – сказал он возбужденно. – Не время отдыхать. На каком транспорте мы теперь поплывем к Кайхэну? Отвечайте, пожалуйста…

– Транспорт?.. На самом деле, Вениамин Сергеевич, транспорт нужен. Вплавь до вашего острова не доберешься, – отозвался Свят с вымученной улыбкой. Он чувствовал себя совершенно разбитым.

– Я категорически против формулировки «мой остров». Пора всем, вам в том числе, оценивать экспедицию как общее, важнейшее для страны дело. И если нет иного выхода, я буду настаивать идти к нему хоть на плотах.

– Не горячитесь, профессор, – ответил Свят. – Разве с вами кто-нибудь спорит? Задача отряда остается прежней. Что же касается путешествия на плотах… Думаю, нам придется добывать средства передвижения по воде в ближайших портах. Туда и двинем. Вам же, товарищ Червинский, приказываю находиться на корабле охранения, где терпеливо ждать! И… никаких возражений!

Из расположенного неподалеку японского блиндажа вынырнул Калинник.

– С комфортом жили господа самураи, – сказал он. – Мягкие постели для офицеров, запасы продовольствия, вина…

– Надеюсь, не позавидовал? – усмехнулся Свят. – Кстати, не успел выразить… Спасибо тебе за службу, Виктор Макарыч. Здорово сработал.

– А это меньше всего моя заслуга, – громко ответил Калинник. – Группу возглавлял инженер-капитан Толоконников. Он очень торопил, хотя мы, конечно, и сами спешили. Но главная благодарность тем, которые дот прикончили.

– Праведная твоя душа, политрук. Всех бы ты обогрел, своими добродетелями обвесил да вперед себя выставил. Ну да ладно! – Свят обернулся, подозвал Махоткина и спросил: – Как они?

Тот неопределенно качнул головой:

– Калабашкина Лида перевязала. Оклемается.

– А Однокозов?

– Нету больше Однокозова…

Свят скрипнул зубами, на скулах буграми вздулись желваки.

– Каких людей теряем, – тихо сказал он, помолчал и, покосившись на Калинника, коротко бросил: – Не забудь на солдата… на сержанта Однокозова наградную реляцию написать! Достоин!

Капитан оглядел притихших солдат, вскинул голову, выпрямился, решительно надел каску и, отчеканивая слова, сказал:

– Стройте отряд, Махоткин! Оставляем здесь небольшое прикрытие вместе с ранеными и пленными. Корабли сопровождают нас морем, а мы двигаемся вдоль побережья…

Неожиданно Свят запнулся, вспомнив о Толоконникове, стоявшем неподалеку с группой солдат. Он нахмурился, превозмогая себя, спросил:

– Вы не возражаете, товарищ командир? – И, не дожидаясь ответа, резко закончил: – Через четверть часа выступаем!

Из письма Калинника полковнику Бегичеву.

2 сентября 1978 г.

Обрати внимание на дату, дружище!

Сегодня чувствую особую потребность поделиться с тобой мыслями, не дающими покоя. Надеюсь, ты не забыл, что в этот день тридцать три года назад в Токийском заливе на борту крейсера «Миссури» была подписана капитуляция Японии. Окончилась Вторая мировая война!

Ты, фронтовик, участник тех событий, не можешь не вспомнить наших боевых товарищей. Я имею в виду не только живых, но и павших, для которых забвение равносильно оскорблению их памяти.

Пересылаю тебе письмо Никанора Перепечи. Мы подружились в период моей работы на Севере, и у него от меня нет секретов. Прежде чем дочитать мое письмо, прочти, что думает Никанор. Прочти и вдумайся!

Письмо Перепечи Калиннику

Дорогой Виктор Макарыч! Шлет вам низкий поклон бывший солдат, ныне знатный добытчик, Никанор Парфенович Перепеча, а также известная вам супруга его Ефросинья Ивановна.

В первых строках сообщаю, что мы здоровы, чего вам и вашему семейству желаем. Живем в достатке, всем премного довольны. Меня норовят на пенсию вытурить, да я желания к тому не имею.

Конечно, ежели рассуждать по-старинному: будет с нас, не дети у нас, а дети будут – сами добудут, – тогда действительно залезай на печь, бока выдюжат.

Сыны мои, к слову сказать, живут семьями, сами добытчики, первые среди героев труда. Но коли ты сам в силах и еще можешь зверя промышлять, как же ты смеешь ловецкую лодку на берег вытаскивать? Я так рассуждаю, будь ласков, работай да молодь учи. И лишний рубль в дом, и польза общая. Вот так-то…

Есть у меня к вам еще один разговор – особый. Спросить хочу, Виктор Макарыч.

Где ж такое видано, уважаемый человек? Раскрываю нынче календарь: третье сентября черной краской жирно отпечатано, а вокруг ничего ровнешеньки нет. Не то чтоб цифра красная была, как в другие праздники, а даже не сказано: так, мол, и так, в этот день вышла победа над Японией. Очень мне обидно стало. Будто не воевали мы? Не клали жизней своих?

Вы – человек ученый, на ответственных должностях состоите, небось и в самой Москве бываете. Так разъясните мне, старику, чего я не разумею.

Вот мой батя, возьмем для примеру, погиб под Мукденом в одна тысяча девятьсот четвертом году. И про то почти все в деревне, особливо которые в возрасте, знают. А почему?.. Да потому, что мы про ту Русско-японскую войну все время вспоминаем. Моим внучатам в школе об ней рассказывают. Книги разные интересные про то написаны. Молодежь песни поет: «Варяг», «На сопках Маньчжурии». Не запамятовали, значится.

А про нашу войну кто знает? Даже в такой день, когда победа настала, и по радио, и в газетах молчок. Выходит, про нас, грешных, кто летом сорок пятого из огня да в полымя пошел, живота своего не жалея, забыли? Или, может, какое решение вышло, да мы просмотрели?

Очень вас прошу, многоуважаемый Виктор Макарыч, ответить на это мое письмо.

Затем остаемся с самыми добрыми к вам пожеланиями.

Никанор Перепеча и супруга его Ефросинья Ивановна.

…Мог бы еще переслать тебе письмо Махоткина.

Трофим председательствует в колхозе на Псковщине, а Мария, жена его, – главный зоотехник района. Очень у них ладная семья. Думаю, потому, что настоящим чувством освящена.

Письмо Махоткина несколько поизящнее перепечинского, но по мысли аналогично: нельзя забывать то, что завоевано дорогой ценой! Мы должны гордиться историей своей страны, ее славным боевым прошлым!..

Вот что говорят солдаты, добывавшие победу. Красноречиво, не правда ли?

А кое-кто на Западе, да и на Востоке тоже пытается сейчас обелить политику милитаристской Японии. Дескать, она ни на кого не собиралась нападать и, дружественно относясь к Советскому Союзу, заключила с ним в сорок первом году пакт о нейтралитете. А мы, русские, его, видите ли, потом нарушили. История, таким образом, ставится с ног на голову.

Не посетуй, дружище, на несколько публицистический тон письма, больше похожего на статью. Проверяю на тебе наболевшие мысли. Вот послушай…

Международный процесс над японскими военными преступниками старательно замалчивается. А ведь на нем точно, с фактами в руках, было доказано вероломство политики правительства императора Хирохито.

Не сомневаюсь, ты читал материалы и помнишь: японцы с самого начала повели себя с поразительной наглостью и лицемерием. Премьер-министр, подписавший в Москве договор, вернувшись в Токио, тут же заявил немецкому послу, что в случае конфликта Германии с Россией Япония будет принуждена напасть на нас, и здесь не помогут никакие пакты о нейтралитете.

Военщина считала, что пакт усыпит нашу бдительность и заставит Советский Союз вывести свои войска с Дальнего Востока на Западный фронт. На сей счет есть весьма «выразительные» высказывания тогдашнего заместителя военного министра. Опубликованы были в свое время на страницах «Правды». Назову даже точную дату: 28 августа 1946 года.

А постоянная угроза нашим дальневосточным границам? Она же не снималась ни на час, вынуждая Советский Союз все время держать там крупные силы. И это в период, когда страна истекала кровью, напрягая все силы в борьбе с немецким фашизмом!..

А подготовка бактериологического оружия на случай возникновения военных действий против СССР!

А снабжение гитлеровской Германии секретной информацией об обстановке в Советском Союзе! Ты сам знаешь, какие данные в сорок втором году передал вермахту императорский генштаб.

Нет, Игорь, что бы там ни подтасовывали наши недруги и как бы они ни пытались обелить японский милитаризм, факты говорят сами за себя. По отношению к нам вплоть до сорок пятого года японская политика оставалась вероломно-предательской и представляла большую опасность.

Почему же наша литература, наша журналистика так скромно, изредка и достаточно бесцветно говорит о значении величайшей в истории победы? Неужели правдивое, следовательно, правильное понимание истории может испортить сложившиеся между двумя странами нынешние международные отношения? Тем более японский народ, уверен в том на сто процентов, этой правды не знает.

В довершение процитирую несколько мыслей из письма Никиты Калабашкина:

«Вы, Виктор Макарович, знаю, болеете чужой бедой и помогаете многим – очень хорошо, но, простите, этого мало. Приспело время сделать большее. Забываются герои войны на Востоке, сами события стираются из памяти людской…»

И дальше:

«Нас остается все меньше и меньше. Кому же, как не фронтовикам, непосредственным участникам, напомнить обо всем народу? Сделайте это хотя бы вы! Но только, ради бога, не берите отправной точкой исполнение наших союзнических обязательств во время войны на Востоке. Мы были верны им, бесспорно. Но не это главное, вы понимаете! Советский Союз уничтожил последний очаг войны и установил мир на земле, выполнив тем самым свой интернациональный долг перед всеми народами, перед будущими поколениями…»

Кстати, о Никите. Он считает себя коренным туляком не только по времени жительства в городе, но и по приобретенной профессии мастера-оружейника. Бывший солдат трогательно заботится о стариках погибшего друга Клима Однокозова, относится к ним как к своим родителям.

Теперь вроде бы выложил все, что накипело. Не скрою: я уже вчерне написал докладную записку в ЦК, где высказал все, что лежит на душе.

Хочу, чтобы и ты, работая над своими мемуарами, не забыл подчеркнуть значение и величие народного подвига в августе сорок пятого. Потомки должны знать о наших победах и гордиться ими!

Прости, написал нестройно, с излишним пафосом. Но, вероятно, тема определила стиль. Ты-то поймешь и в меру своих способностей выполнишь мою… нет, нашу общую просьбу. Любое доброе, правдивое слово, сказанное о войне на Востоке, вызовет признательность твоих товарищей и послужит делу патриотического воспитания юношества.

Обнимаю тебя, дружище.

Твой Калинник.

Такидзин Каяма завтракал, как обычно, в одиночестве. Хозяин рёканы[57], заметив, что постоялец предпочитает уединение, распорядился подавать ему еду прямо в номер.

За долгие годы жизни на Кайхэне Каяма отвык общаться с людьми. Айгинто не в счет. Он – добрая исстрадавшаяся душа, но необразован. В дом на беседу его не пригласишь. Люди в стране Ямато веками разобщены сословными предрассудками, в которых каждому отведено свое место. И хочешь ты того или нет, а принужден держаться соответственно заведенному порядку, как подобает, в достигнутом тобой положении.

Впрочем, личное горе всегда лучше переносить молча. За общим столом старому ученому пришлось бы выслушивать традиционные пожелания: «Да будет удача в делах», «Да сохранится покой в семье…» – вежливый, но бессмысленный обмен любезностями, в которых ни намека на искренность и заинтересованность. Чем больше словесной шелухи, тем глубже безразличие к собеседнику.

Завтрак был на удивление роскошным, совсем как в старое доброе время. Традиционный суп из перебродившей бобовой пасты, сушеные водоросли и даже баснословно подорожавший рис. Иены обесценились настолько, что на них ничего нельзя купить. Да и продукты исчезли из лавок. Только у военных имеется запас продовольствия. Чтобы добыть его, необходимы могущественные связи. И надо думать, хозяин рёканы отмечен особым благоволением армейских властей: его заведение в Тойохаре осталось чуть ли не единственным… Город вообще наводнили военные. Одинокие рикши, грязные и изможденные, с тоской в глазах смотрят на каждого прохожего в цивильном платье в надежде заработать хоть несколько монет. Офицеры заставляют возить себя бесплатно.

Каяма ел, не ощущая вкуса пищи. Он всегда был неприхотлив. Впрочем, прежде ему нравилось, как готовит жена. Точно по пословице: не захочешь, да вылижешь блюдце.

По странной ассоциации Каяма вдруг вспомнил старшего сына. Человек, целиком посвятивший себя служению богу и его наместнику на земле – императору, не мог быть гурманом. Он обязан отвергать плотские радости – таков один из неписаных законов камикадзе. Но во время их последней встречи – сын приехал ненадолго домой – он, помнится, рассказывал о всяких диковинах, поразивших его в Китае. С особым смаком живописал о «битве тигра с драконом» – одном из весьма почитаемых блюд местной кухни.

Каяма грустно улыбнулся. Как долго помнится всякая чепуха! «Мясо кошки и змеи приправляется сложнейшей комбинацией пряностей. Нутро обжигает, но есть можно, особенно под сакэ[58]», – заливался веселым переливчатым смехом сын, будто не было у него и его страны других проблем, достойных серьезного разговора с отцом.

С тех пор прошло два года – не столь великий срок. Но когда в дом приходит беда, а жертвы и лишения становятся нормой бытия, течение времени замедляется, словно солнце в сутках восходит дважды.

Бесшумно появилась служанка. Увидев почти нетронутую пищу, спросила огорченно:

– Господину не понравилась еда? Хозяин так старался угодить! Все лучшее приказал подать сэнсэю.

Служанка укоризненно качала головой: «Нехорошо, когда мужчина не ест. Он всегда должен быть сильным, тем более сейчас: война!..» Пробормотав традиционное «Да минуют вас болезни», она, захватив грязную посуду, с поклоном удалилась. Каяма печально подумал: точно так говорила когда-то жена. «Господину в доме подобает есть лучше и больше всех. Когда человек сыт, у него много энергии, чтобы сделать самую трудную работу» – вот она, женская логика, которую невозможно опровергнуть.

На улице было ветрено. Каяма поплотнее запахнул куртку и, по привычке наклонив голову вперед, зашагал к центру, в контору. Филиал фирмы был закрыт. В пустых кабинетах гуляли сквозняки. Почти все сотрудники разъехались, а оставшиеся трое толком ничего не знали и, естественно, не могли объяснить, зачем так срочно понадобилось вызывать доктора Такидзина Каяму.

Ожидали приезда одного из директоров «Мицубиси», но при той неразберихе, что царила на Карафуто, в это слабо верилось. Связь работала с перебоями. Поезда ходили нерегулярно. Информация отсутствовала. Слухи, передаваемые друг другу по секрету, казались один нелепее другого. Говорили, будто русские уже окружили Котон, высадились в Эсутору[59] и Маоке[60]. Проверить эти сведения не представлялось возможным; тем не менее из города спешно вывозилось ценное имущество, закрывались последние магазины, эвакуировались склады, пустели дома состоятельных людей.

Уже несколько дней Каяма проделывал один и тот же маршрут. Улицы, обычно тщательно выметенные, были теперь замусорены обрывками бумаги, битым стеклом, раскрошенной штукатуркой. Ветер гнал по дороге пыль.

По обе стороны улицы, подслеповато глядя маленькими окошками, теснились низкие деревянные домишки. С крыш свисали белые полотнища, испещренные черными иероглифами. То были правительственные лозунги: «Есть запасы – нет боязни», «Никаких личных желаний до победы», «Сто миллионов японцев – одна воля»…

Все свидетельствовало о запустении. Город лежал в долине, названной Солнечной. Справа и слева его стискивали горы. К востоку они подымались сразу за парком, примыкавшим к центру, и отрогами уходили вверх. На западе же сопки отступали несколько дальше, были более пологими и просматривались лишь расплывчатыми контурами.

Каяма шел по тротуару медленной шаркающей походкой и вспоминал Токио. Последний раз он был в столице в начале июня, на похоронах жены. Уже тогда целые кварталы города были превращены в руины[61]. Жители разъезжались кто куда. Не только страх перед бомбардировкой, но и голод гнал людей с насиженных мест в деревни, где еще можно было хоть как-то прокормиться. Продуктов часто не бывало даже по карточкам. Оставшиеся на месте горожане приспосабливали под огороды бывшие цветники. На клумбах росла кукуруза; по распаханным обочинам дорог, вылезая на мостовую, тянулись плети тыквы. До чего довели народ!..

Такидзин Каяма был ученым, а не бунтарем. Он любил свою страну и хотел ей блага. Но когда задумывался о будущем Японии, у него сжималось сердце. Родина всегда виделась ему в неповторимом сочетании красок. Белая кипень цветущей сакуры[62]. Пламень кленового листопада. Таинственная сумеречность горных озер. Яркая, до желтизны, зелень бамбука на фоне свежевыпавшего снега… Ну где еще встретишь такое!..

В конторе по-прежнему было пусто. Центральный вход заперли, сторож отсутствовал. Проникнув в здание со двора, Каяма долго блуждал по гулким коридорам, пока наконец не встретил молодого сотрудника фирмы. Увидев ученого, тот оторопел. Неужели Каяма-сэнсэй еще не уехал в Токио? Господину директору было доложено именно так.

Каяма жестом остановил молодого человека.

– Мне необходимо немедленно встретиться с представителем центрального правления, – сказал он. – Имею сообщить важные новости.

– Простите, Каяма-сэнсэй, но господин директор уехал.

– Куда?

– Господин директор уехал совсем… И дал распоряжение оставшимся сотрудникам покинуть город.

– Разве ему не доложили, что меня специально вызвали с Кайхэна для встречи с представителем правления?

– Не знаю, Каяма-сэнсэй, – покраснел молодой человек. – Ничего не знаю.

Он говорил правду и был искренне огорчен. Каяма это почувствовал; к тому же знал, что руководители фирмы никогда не считали возможным делиться своими мыслями и намерениями с младшими сотрудниками.

«Как нелепо! Оторвать от работы, вызвать издалека, а потом не захотеть встретиться! Почему? – подумал Каяма. – Так легко проверить, в городе я или нет. В конторе знают, где я останавливаюсь… Следовательно, умышленно игнорировали? С какой целью?..»

Раз и навсегда приучив себя докапываться до сути, Каяма разволновался, столкнувшись с необъяснимым, нелогичным поведением хозяев.

– А не задержался ли господин директор в городе по каким-нибудь личным делам? – спросил он, все еще надеясь найти объяснение.

– К сожалению, нет, Каяма-сэнсэй, – отверг это предположение молодой человек, явно опечаленный тем, что вынужден расстроить почтенного доктора. – Я сам слышал, как господин директор приказал шоферу ехать в Отомари[63] к поджидавшему его пароходу. Уэхара-сан и я провожали господина директора до самой машины.

– Повторите, пожалуйста, кто с вами провожал представителя фирмы? – попросил Каяма, ошеломленный услышанным.

– Сигетаво Уэхара. Он прибыл сюда накануне и утром лично встречал господина директора. Они долго беседовали вдвоем в кабинете, – словоохотливо продолжал молодой человек, радуясь тому, что может предоставить уважаемому доктору хоть малую информацию.

Подозрения, одни страшнее других, навалились на старого ученого. Директор могущественной «Мицубиси», торопящийся как можно скорее закончить дела на Карафуто и не нашедший времени встретиться с ним, ученым, снисходит до длинного разговора с каким-то управляющим! Что бы это могло значить? Речь наверняка шла о Кайхэне. Если нужно было дать обычные указания по обслуживанию лежбища, то подобные инструкции целесообразнее передавать через него, Такидзина Каяму, непосредственно отвечающего за рациональную эксплуатацию котикового стада… Значит, они что-то задумали? Ничего доброго ждать нельзя. А чтобы не теряться в догадках и выяснить правду, необходимо встретиться с управляющим. Встретиться и выяснить!

– Где сейчас Сигетаво Уэхара? – спросил Каяма как можно безразличнее.

Молодой сотрудник замялся. В фирме не принято было давать какие бы то ни было сведения.

– Видите ли… Вечером он намеревался покинуть Тойохару. Возможно, его задержали дела…

Каяма пристально посмотрел на юношу. Тот потупился. Лгать он не умел. Местонахождение управляющего ему, по всей вероятности, было известно.

– Так где же все-таки остановился Уэхара-сан? – мягко спросил Каяма. – Не беспокойтесь, я не стану ссылаться на вас.

Молодой человек вспыхнул.

– Есть тут одно место, Каяма-сэнсэй… Для увеселения.

– Насколько мне известно, подобные заведения давно запрещены?[64]

– Оно предназначено… для посвященных…

– Вы там бывали? Проводите меня, пожалуйста.

– Только из уважения к вам, Каяма-сэнсэй! Но если кто-нибудь узнает…

– Моего слова вам достаточно? Пошли!..

Узкими кривыми переулками они вышли к вокзалу, пересекли железную дорогу и очутились в лабиринте покосившихся сараев, фанз и домишек с бумажными фонариками над входом. Разыскиваемый дом ничем не отличался от других: остроконечная крыша, окошки, оклеенные рисовой бумагой, раздвижные двери… После условного стука вышел, точнее, выкатился квадратный человечек с треугольным разрезом глаз и сломанными пополам бровями. Узнав, с кем имеет дело, он с поклоном пригласил переступить порог его гостеприимного заведения и проводил Каяму в крохотную комнатку.

– Что пожелает господин? – спросил хозяин, угодливо сгибаясь. – Может быть, для начала фуро?[65] Все стоит наготове. Или пригласить ойран?[66]

Каяма нахмурился. Обслуживание предлагалось по высшему разряду. Любопытно, по какой цене? Хозяин, однако, понял его иначе. Пусть господин не думает, ничего противозаконного не делается. Идет война, мужчины каждый час смотрят в глаза смерти. Должны же они хоть где-то найти ненадолго покой, уют и отдохновение от трудов ратных…

– Благодарю, – остановил он хозяина. – Я не люблю отдельных комнат и одиночества. Можете ли вы предложить мне приличное общество?

– О, конечно! – обрадовался тот. – У нас есть прекрасный бар, где собираются изысканные гости. Если их общество доставит сэнсэю несколько приятных минут, я буду счастлив!

Каяма рассчитал правильно. Уэхара, приверженец сакэ, вырвавшись на волю, мог находиться только здесь.

Управляющий уже принял изрядную долю спиртного, но, увидев доктора Каяму, вроде бы отрезвел.

– Клянусь Аматерасу, Каяма-сэнсэй, счастлив встретить вас здесь! – воскликнул Уэхара. – Должен признаться, не ожидал! Кто бы мог подумать, что почтенный доктор любит посещать подобные места! Разрешите угостить? Я-то уже прежде тут бывал, меня знают!.. Подать нам, живо, все… все!.. Я плачу!

В прежние времена, особенно по праздникам, Каяма не прочь бывал выпить чашечку сакэ. Жена знала об этом и заранее покупала бутылочку в лавке у бакалейщика. Во время сэцубуна – прекрасного праздника смены времен года – они по-соседски ходили вместе ночью в храм, а утром поклонялись восходящему солнцу. Исполняя обряд, разбрасывали бобы, приговаривая: «Черти вон, счастье в дом!»

Коротко оно оказалось – это счастье. Нет уже ни его семьи, ни бакалейщика, а вместо родного дома и лавки жуткое пепелище.

– Неужели меня не обманывает зрение? Сам Каяма-сэнсэй! – похохатывая, восклицал Уэхара, разливая в изящные чашечки рисовую водку. – Много лет жизни вам!

Рука управляющего дрожала, голос от перевозбуждения стал хриплым.

– Удач вам в делах и здоровья! – отозвался в свою очередь Каяма, принуждая себя быть вежливым.

Сакэ обожгло горло. Каяма давно избегал спиртного. Но тут понял: иначе в доверие к Уэхаре не войдешь. А было жизненно необходимо узнать, какое решение приняла фирма относительно Кайхэна.

Уэхара пьянел на глазах. Лицо его все больше багровело. Язык заплетался, словно распух во рту. Движения стали резкими, неровными.

– Скоро ли вы собираетесь возвращаться на лежбище? – как можно безразличнее спросил Каяма.

Лицо Уэхары вытянулось.

– А вам зачем это знать?

– Хотел предложить отправиться вместе.

– Разве почтенному доктору негде больше жить, кроме этого вонючего клочка земли? – захохотал Уэхара, довольный собственным остроумием.

– А вам?

– Я – другое дело, – осклабился бывший фельдфебель, снова разливая сакэ. – Мне необходимо исполнить свой долг… И больше никому там делать нечего. – Он с подозрением взглянул на собеседника, потом доверительно похлопал его по руке и театральным шепотом сообщил: – Секрет фирмы! Никто не должен знать!..

Каяма похолодел. Почему все обставлено с такой таинственностью? Догадка, показавшаяся ему вначале неправдоподобной, обретала реальные черты. Массовый забой прошлого года, еще более активный – в этом сезоне… Приказ не щадить ни маток, ни сеголеток… Все это – звенья одной цепи. Не хватает завершающего удара!..

– Кто же позволит вам погубить зверей?! – воскликнул Каяма.

– А кто может запретить? Смердящий островок вместе с его ползающими тварями – частная собственность!

Если у Каямы и были еще какие-го сомнения, то сейчас они отпали.

– Какое варварство! – вырвалось у него невольно.

Уэхара повернулся всем корпусом и, ощерившись, зло процедил:

– Вы что же, Каяма-сэнсэй, предпочитаете увидеть наше «мягкое золото» в руках русских?.. Не выйдет! Не позволим! Если не нам, то ни-ко-му… – стукнул он кулаком по столу, отчего бутылка опрокинулась и сакэ пролилось на кимоно.

Разрядив себя бурной вспышкой негодования, Уэхара мешком плюхнулся на сиденье и бессвязно забормотал:

– Проклятые русские! Они мечтают наше золото… Не выйдет! Пусть им достанется пустыня…

Теперь Каяма узнал все. Оттолкнув ненавистного Уэхару, пьяно качнувшегося навстречу, он вскочил и бросился к выходу. Скорее! Скорее вон отсюда!.. Иначе задохнешься в этих стенах, мешавших немедленно предпринять что-то очень важное, очень нужное.

Очутившись на улице, Каяма остановился, глубоко вдохнул и вытер выступившую на лбу холодную испарину. Куда бежать? Что предпринять? Он должен спасти дело всей своей жизни! Может, обратиться к префекту? Генерал – человек цивилизованный, должен понять!..

Каяма чуть ли не бегом устремился вперед. Но чем больше он удалялся от злачного заведения, тем стремительнее убывала его решимость. Что может сделать префект, даже если захочет? Лежбище – собственность фирмы. А собственность священна. На нее не посягнет даже сам японский император – божественный Хирохито. Да и до того ли сейчас генералу? Армия терпит поражение. Русские наступают. У префекта сотни других неотложных дел. Гибнет империя! До котиков ли тут?

Оказавшись у железнодорожной насыпи, Каяма остановился. Сердце гулко стучало, в ушах стоял звон, глаза ничего не видели. Бессилие перед обстоятельствами подкосило его. Погибнет еще одно котиковое стадо! Как погибли в прошлом веке многие другие. К чему в итоге придет человечество? Исчезает связь живого и сущего, если из нее что-то вырывают!..

Послышался пронзительный свист. Каяма вздрогнул и очнулся. Увидел себя стоящим между рельсами. Прямо на него мчался поезд.

Он еле успел отскочить. Мимо, обдав паром, пронесся, грохоча вагонами, состав.

«Не хватает раньше времени погибнуть, – подумал Каяма с запоздалым испугом. – Кто же тогда продолжит борьбу?»

Мысль мелькнула и пропала, чтобы через секунду появиться вновь. А ведь действительно: кто, если не он, ученый, честный японец, должен бороться за спасение «мягкого золота»? Пока жив человек, да не покинет его надежда! Важно скорее попасть на Кайхэн. Там легче будет что-то предпринять. Он обязан обогнать Уэхару!

Глава VIII. Случайная закономерность

Автоматные очереди вспарывали гулкую тишину тайги. Эхо подхватывало их, множа, перекатывало вверх по склону сопки. Там, где-то у самой вершины, запутавшись в густой сосновой хвое, звуки постепенно таяли.

Юля торопилась. Стрельба подстегивала ее и в то же время успокаивала. Пока внизу идет бой, есть надежда на спасение.

Она уже не вздрагивала при каждом разрыве. Работа поглотила целиком. Быстро просматривая трофейные документы, Юля некоторые отбрасывала сразу: в них не было ничего существенного. Отдельные же перечитывала дважды, тщательно сверяя выловленные данные с картой. Вот где пригодилось знание военного перевода, которому их с таким упорством натаскивали в институте. Глаза выхватывали из текста самое необходимое, самое ценное.

– Узлы сопротивления расположены на горе Хиппо, – диктовала она, – четыре ротных опорных пункта; на Футаго – шесть; в районе Харами-Тога – семь. Глубина каждого до восьми километров…

Шибай лихорадочно отстукивал ключом. От бешеной скорости немела рука. Сейчас он наверняка работал на уровне мастера спорта: давать такое количество групп в минуту прежде ему не случалось. Хорошо, что командир разрешил шпарить открытым текстом. На зашифровку ушло бы слишком много времени.

– В укрепрайоне семнадцать железобетонных дотов, тридцать один артиллерийский и сто восемь пулеметных дзотов, их координаты… – продолжала четко диктовать Юля. – Успеваешь?

Шибай мотнул головой. Отвечать было некогда, да и нельзя сбиться с ритма. Сергей работал и зримо представлял, как летит передаваемая им в эфир морзянка и за линией фронта, попискивая в наушниках такого же, как он, радиста, реализуется в данные, нужные для наступления.

Внезапно выстрелы смолкли. Юля запнулась на полуслове. Конец? Но ведь их трое! Не может быть, чтобы всех в один миг…

Пронзенные одной и той же мыслью, переводчица и радист, встретившись взглядами, замерли: если там, внизу, все кончено, наступил их черед!

Снова отрывисто раскатилась очередь. Еще одна… Юля вздрогнула. Хватая ртом воздух, лихорадочно затолкала перепачканными глиной руками мешавшую прядь волос, отчего на лбу и пилотке остались грязные полосы. Выстрелы снова заполнили лес. И не было для девушки в ту минуту музыки прекраснее.

– Знай наших! – крикнул Шибай. – Стоят, черт возьми!

– Продолжаем работу, Сереженька! Они держатся, чтобы дать нам закончить, – поторопила Юля. – Слушай внимательно: двадцать восемь артиллерийских и восемнадцать минометных позиций…

Сообщив последние координаты, Шибай с трудом отстукал: «Передача окончена. Связь прекращается». В ответ услышал: «Благодарю за отличную работу! Действуйте по обстановке. Свободную охоту разрешаю. Первый».

Сергей с трудом поднялся, не сразу смог разогнуться: ноги затекли, пальцы онемели. Отключив антенну и питание, снял верхнюю панель… Увидел знакомое переплетение разноцветных проводков, пайки, конденсаторы, сопротивления… Он мог бы собрать эту схему с закрытыми глазами.

Сергей медлил. Руки, привыкшие беречь аппаратуру больше самого себя, не подымались… Но не подчиниться приказу невозможно. С тупой, отдавшейся в груди болью радист ожесточенно ударил прикладом по лампам – жалобно зазвенело разбитое стекло… Ну что стоило младшему лейтенанту появиться на мгновение раньше!

Бегичев вынырнул из кустов внезапно. Лоб расцарапан, комбинезон на плече разорван, на левой руке окровавленная повязка.

– Успели? – крикнул он. – Отходим! Бегом!

Юля вскочила. Она приготовилась к самому худшему, и появление младшего лейтенанта было как возвращение в жизнь. Нервы не выдержали. Не помня себя, Юля бросилась к Игорю и судорожно обхватила за шею.

– Ты жив? Ранен? Я знала… Знала, что не умрешь, что найдешь выход!

– Это не я, – Федор, – буркнул Бегичев. Она уткнулась ему в грудь и, рыдая, исступленно повторяла, словно признавалась в любви:

– Нет, ты… Только ты!..

У Сергея запершило в горле. Двое дорогих сердцу фронтовых товарищей были удивительно красивы. Такими Сергей их еще не видел.

Разведчики быстро уходили по тайге все дальше на юг. Позади глухо рокотала отдаленная, словно убывающая гроза, канонада. Наши наступали на Котон.

Задача, поставленная командованием, была выполнена. Теперь важно оторваться от преследования, немного отдохнуть и наметить план действий. Понятие свободной охоты весьма емкое. Тут годилось все: новые сведения о противнике, предотвращение вражеских диверсий… Бойцы знали: отступающий противник готов на любую подлость. Гитлеровцы, отходя, минировали, взрывали дома, заводы, театры, оставляя после себя мертвую, выжженную землю. Нынешний враг был еще более коварен.

Дождь то прекращался, то сыпал вновь, вкрадчивый и пронизывающий. С деревьев поминутно обрушивался настоящий водопад. Земля, пресытившись, казалось, источала влагу. Отпечатки сапог, оставляемые разведчиками в глинистом грунте, тотчас же заполнялись водой. Шедший замыкающим Шибай, оборачиваясь, с досадой посматривал на остающуюся позади сдвоенную цепочку следов. Сейчас разведгруппу было бы совсем нетрудно отыскать.

«Погоня отстала, – думал Сергей. – Безусловно, повезло. Вроде как выиграли жизнь в лотерею. Впрочем, повезло не то слово. Ладов, конечно, отыскал проход нечаянно. Однако вряд ли без фронтовой выучки возможна такая случайность…»

Поскользнувшись, Шибай чуть не упал. В сапогах хлюпала вода. Дьявол бы побрал эту мокрядь! Ноги не просыхают, портянки хоть выжми.

В каком-то письме Оля заботливо интересовалась, не простужается ли он. Какой же она ребенок!

Девушка казалась сейчас такой далекой, словно жила на другой планете. Их разделяли не только тысячи километров, а еще и незримая полоса, называемая линией фронта. Письмам – единственной связующей их нити – и тем не дано проникнуть через нее. А так радостно было каждые два-три дня получать от полкового почтальона треугольнички, надписанные угловатым почерком!

Письма от Оли приходили теплые, ласковые, и Сергей думал: что за этим скрывается? Не похоже ли на элементарную благодарность? Впрочем, если девушка равнодушна, она нежными словами не разбрасывается. И для того чтобы наверняка убедиться, надо поглядеть в глаза. Они, как правило, не лгут. Оля такая открытая, бесхитростная, великодушная. Маму сама на ноги поставила, а его благодарит! Милый, славный человек!..

Скоро ли младший лейтенант даст команду на привал? Костер бы разжечь, подсушиться малость… Только вряд ли командир разрешит. И будет прав. Они на вражеской территории и могут в любую минуту столкнуться с противником. А боеприпасов осталось с гулькин нос. Если по диску патронов на душу наберется, считай, отлично. О гранатах и говорить нечего: по пальцам можно пересчитать.

– Перекур, – объявил наконец Бегичев.

– С дремотой, – автоматически добавил Перепеча.

Никто не отозвался. Настроение было подавленное. Молча плюхнулись разведчики в мокрую траву. Бегичев, опершись на рюкзак, пристроил поудобнее раненую руку и, стараясь не делать лишних движений, закрыл глаза. Голова свинцово клонилась на грудь. Боль, растекшаяся от кисти до предплечья, была не острой, скорее тягучей. Притерпелся, что ли? Но стоило чуть пошевелить пальцами, как внутри зажигался огонь.

Хотелось есть. На последнем привале они по-братски разделили остатки сухарей, и теперь встала проблема; где добыть пищу?..

– Командир, – окликнул Ладов, лежащий неподалеку, – если мне не изменяет память, тут где-то обозначена на карте прямо по курсу дорога.

Бегичев осторожно вытащил из-за пазухи изрядно измятую карту. Ладов не ошибался: километрах в пяти от места привала параллельно железной дороге шло шоссе.

– Ну и что? – спросил младший лейтенант, сразу догадавшись, куда клонит Ладов. Мыслили они, как всегда, синхронно. Бегичев и сам подумывал о засаде… Но это было слишком рискованно. По единственной здесь магистрали, связывающей фронт с южными базами, наверняка шло интенсивное движение.

– Волков бояться, на дорогу не ходить, – усмехнулся Ладов. – Можно бы и в поселок какой ни на есть податься, да нет гарантии, что не нарвешься на солдат. Звон тогда о нас пойдет по всей округе! Нет, как ни крути, на дороге, ежели выбрать подходящий момент, риску меньше.

Ладов лучше других понимал опасения командира. Тем не менее он верил в удачу, а еще больше полагался на собственные силы и сноровку.

Бегичев покосился на сержанта: надежный помощник! Сколько раз Федор выручал всех в самых невероятных ситуациях! Вот и вчера… Не будь сержанта, пришлось бы навсегда остаться на безымянной сахалинской высоте. Они были плотно окружены; враг не торопясь постепенно сжимал кольцо, предоставляя разведчикам возможность до конца расстрелять боезапас. Патронов оставалось совсем мало, и Бегичев распорядился экономить. Стреляли короткими очередями, то и дело меняя позиции, чтобы создать у противника иллюзию, будто разведчиков чертова дюжина…

В какой-то момент Бегичев на слух уловил, что огонь ведут два автомата. Сперва удивился, потом испугался… Обнаружив неподалеку Перепечу, крикнул:

– Сержанта не видел?

Тот неопределенно махнул рукой. Недоумение Бегичева возросло: Ладов не мог отлучиться просто так! Значит, для этого есть веские причины.

Внезапно по руке словно хлестнули раскаленным железным прутом. Пуля прошла от запястья до локтя. В горячке Бегичев, не обращая внимания на боль, какое-то время продолжал стрелять.

– Негоже, младший лейтенант!.. – укоризненно воскликнул ефрейтор, увидев на рукаве командира кровь. – Силушка-то уходит! А она еще ой как понадобится!

Перепеча подполз к Бегичеву, разорвал комбинезон и ловко перебинтовал руку.

Ладова все не было. Уж не попал ли он в ловушку? Но именно в этот момент сержант, исцарапанный, перепачканный глиной, облепленный заплесневелым мхом, тяжело плюхнулся рядом.

– Слышь, командир, – прохрипел он, едва переводя дух, – штольня там! Заброшенная. Вроде пещеры…

– Пройти можно?

– Проползем. До конца добираться времени нет, а метров сто прогреб… Ширина сходная!

Радость захлестнула Бегичева. С момента, когда они встретились с противником в лоб, младший лейтенант перестал надеяться на спасение, решив подороже продать жизнь. И если бы не Юля… Ай да Ладов!

– Полагаешь, японцы от нас отстанут? Они ж должны каждую пядь земли тут знать!

– Выработка давняя! Кустами да травой заросла.

– А если успеют за нами увязаться?

– Выход за собой подорвем. Гранатами. Сделаем в лучшем виде.

– И похороним себя заживо?

– Зачем? Я проверил: спичку зажег – пламя танцует. Значит, другой выход есть!.. Забираем переводчицу, радиста – и айда!..

Дождь постепенно затихал. Его заунывный шелест, действовавший на нервы, перешел в редкую капель. Бегичев прижался затылком к бугристой коре дерева и забылся. Так бы и сидел, закрыв глаза, отмахнувшись разом от всех забот и обязанностей.

Надо бы встать, – подумал вяло. – Пора идти к шоссе. Организовывать засаду… Может, повезет?.. Как там сказано в японской танке:

Хоть называют участь нашу горькой

За то, что жизнь – как пена на воде,

За то, что все непрочно на земле,

И все же, продолжая жить на свете,

Надеждой вновь и вновь исполнен я.

Вот именно: «Надеждой вновь и вновь исполнен я»… Заставила-таки Юля полюбить японскую поэзию». Сквозь приопущенные веки Бегичев посмотрел на девушку, устроившуюся на отдых чуть в стороне. Она показалась ему совсем маленькой, беззащитной. Прижала руки к груди и глядит на него. В этом преданном взгляде безграничное доверие. Будто убеждена, что он все может. И, наверное, права. Пусть не сомневается, он сумеет для любимой сотворить чудо! Бегичев почувствовал, как к нему возвращается энергия. Резко вскинув голову, стряхнул сонливость и решительно встал.

– Идем к дороге! Порядок движения прежний!.. Сигнал опасности – резкий свист.

Серо-лиловая туча, висевшая над головой, неожиданно окрасилась, обрела зигзагообразный контур. Края ее быстро бледнели, становились желтыми и, наконец, ярко-оранжевыми. Вдруг в центре туча, словно дрейфующая льдина, надломилась. И в образовавшуюся трещину ударило кинжальное лезвие солнца. Оно пронзило тайгу, еще минуту назад стоявшую в угрюмой неподвижности. Все кругом ожило, заискрилось, засверкало. Бриллиантовые подвески дождевых капель на изумрудных хвоинках радужно слепили глаза…

Юля замедлила шаг. Какая красотища! Нарисуй такую картину художник, усомнилась бы в достоверности. Подумала бы – театральная декорация…

Шедший следом Перепеча, налетев на девушку, в недоумении остановился.

– Что тормознула, егоза? Притомилась? – заботливо осведомился он.

Юля в ответ тихо, радостно засмеялась. Перепеча укоризненно покачал головой, отказываясь что-либо понимать. А она легкой походкой снова двинулась вперед. Чувство восторга перед прекрасным отодвинуло прочь страх. Будущее перестало казаться угрожающим. На душе стало покойно. Почему-то представилось, будто она попала в сказочный мир, где нет ни войны, ни смертей и… Как это сказал Гейне?

Где дали золотые закатом залиты,

И нежные, томятся, как девушки, цветы…

Игорь словно заново открыл ей великолепного поэта. Да он и сам по себе – открытие…

Раздался пронзительный свист… Юля не сразу сообразила, что это сигнал тревоги. Лишь увидев, как залегли остальные, прижалась к земле и подползла к Шибаю.

– Что стряслось? – спросила.

– Шоссе впереди. Федор Васильевич пошел разведать обстановку. Приказано набрать в рот воды.

Тишина оглушила. Даже птичье разноголосье казалось нарушением маскировки. Время тянулось томительно. Наконец, раздвинув кусты, появился сержант.

– Такие, значит, дела, – сообщил Ладов, – дорога идет под уклон. Просматривается километра на три. Более удобного места для засады не придумаешь. Нападаем, захватываем и отходим!..

Он вопросительно поглядел на командира.

– Все правильно, – кивнул тот. – В группу захвата пойдут Ладов, Перепеча, Шибай. Расположитесь в кювете по обе стороны дороги. Мы с переводчицей останемся в прикрытии. Каждому отсчитать десять патронов. Больше никто не имеет права расходовать. Остальные боеприпасы сдать сержанту. Выдавать только по моему указанию. Вопросы есть? По местам!

Дорога, вопреки предположению, оказалась на этом участке на редкость безлюдной. Черные большие вороны летали над ней с пронзительным карканьем. Время шло, а на шоссе не появлялось ни машины, ни повозки.

– Может, впустую ждем? – спросила Юля. Они с Бегичевым лежали на опушке леса, изготовив автоматы к стрельбе.

– Не думаю. Главное – терпение, выдержка. Так говаривал мой покойный батя. Он был трудягой старой закваски, твердым как кремень. Меня считал мямлей…

– Родителям не дано правильно судить о своих детях. По себе знаю. Ты совсем не такой. Сам как кремень!..

– Спасибо, Юленька, я постараюсь оправдать…

Закончить фразу он не успел. Вдали послышалось гудение мотора. По шоссе, видная издалека, бежала приземистая легковая машина.

– Начальство изволило пожаловать, – пробормотал Бегичев.

– Почему ты так решил? – спросила шепотом Юля, будто ее могли услышать на дороге.

– Простые смертные в легковых не разъезжают. Будем брать!

Машина приближалась. Уже можно было различить желтые подфарники, решетку в капоте, блестящие колпаки на колесах. Бегичев приподнялся, приготовился подать сигнал, но тут вдруг воздух раскололся грохотом автоматных очередей. Ухнула граната… Машина вильнула в сторону, пробежала немного вперед, подпрыгнула и завалилась в кювет.

– Что они там, с ума посходили? – воскликнул Бегичев, вскакивая. Юля бросилась за ним следом.

Наперерез выскочил Ладов.

– Стой, командир!.. Назад! Это не мы… Не мы стреляли…

С противоположной стороны на дорогу внезапно выскочили трое солдат.

– Никак наши? – удивленно сказал Перепеча. – Точно, наши!.. Эй, славяне!

Солдаты шарахнулись в сторону.

– Да не трусь! Свои мы.

– А ну, идите сюда! – распорядился Бегичев.

Бойцы нерешительно приблизились. Обмундирование на них было драное, лица заросли щетиной. У одного солдата плечо перетянуто окровавленным бинтом, на голове другого тоже повязка. Видно, побывали в хорошей переделке.

– Так я ж тебя знаю! – всмотревшись в младшего сержанта, воскликнул Перепеча. – Ты из разведвзвода шестьдесят пятого полка. Подтверди.

– Открытие сделал! – насупился тот. – Я тебя, шустряка, тоже видал.

Солдаты были немолоды, а тот, что с перевязанным плечом, и вовсе пожилой. «Не новички, видать, да и не трусы – автоматы не побросали», – уважительно отметил Бегичев.

– Младший сержант, доложите по порядку, – приказал он.

– Чего докладывать? Возвращались с задания. Напоролись на японцев. Лейтенанта убило. Рацию вдребезги. Вот нас осталось…

– Патроны, гранаты есть? – спросил Ладов.

– Имеются. А что? – набычился младший сержант. У него, как видно, был скверный характер.

– Сдашь мне.

– С какой стати?

– Ну вот что, корма в ракушках! – разозлился Ладов. – Тут тебе не прогулочная палуба, а вражеский тыл. Никто с вас погон не снимал. Нечего кренделя выписывать. Поступаете в мое полное распоряжение.

Он поглядел на командира, ища поддержки.

– Думаю, так будет правильно, – сказал Бегичев. – Вместе сподручнее. Верно?.. Пошли к машине.

Вскочив на подножку, Ладов открыл дверцу и крикнул:

– Выходи!

Никто не отозвался.

– Неужели всех положили? – Он приподнял голову человека, склонившегося на руль. – Шоферу карачун. Эх вы, палили в белый свет без разбору. По колесам надо было стрелять, мудрецы!

Убит и офицер на переднем сиденье. По чину он был, как определили разведчики, майором. И лишь третий – пассажир, сидевший сзади, – оказался без сознания, но живым. Это был высокий пожилой японец с узким лицом. Огромную, в полголовы, лысину окружали венчиком совершенно седые волосы. На худой морщинистой шее равномерно вздымался и опадал острый кадык.

– Цивильный, – разочарованно протянул Шибай.

– Может, переодетый?! – крикнул Перепеча, возившийся у багажника. – Не всегда ж военные в мундирах шастают.

– Больно старый.

– А ежели он генерал? Генералы и старые бывают.

Перепеча открыл наконец заклинившую дверцу и обрадованно воскликнул:

– Порядок, ребята! Не зря промышляли. В багажнике полно жратвы, – живем!

Сзади подошел Ладов, возмущенно отодвинул ефрейтора плечом.

– Эх, дура! Самого главного не видишь. Пулемет тут, командир, и две коробки с патронами!

Японец, которого вытащили из машины и положили на траву, между тем приходил в себя. Он сел, потряс головой и обвел обступивших его солдат ничего не понимающим взглядом.

– Что, папаша, обалдел? – хохотнул Перепеча. – Не думал не гадал небось в облов попасть? Русские мы. Понял?.. Император твой капут.

– Так он и уяснил твою пламенную пропаганду, – заметил Ладов, вытаскивая пулемет из багажника. – Ты ему еще про капитуляцию растолкуй. Имейте, мол, совесть, сдавайтесь, канат вам в глотку! Что не разберет, на кулаках объясни…

– Зря скалишься, – обиделся Перепеча. – Пальцами тоже кое-что можно изобразить.

Он скрутил фигу и сунул японцу под нос.

– На вот, передай твоему микаде и другим, кому русского слова недостаточно!

Солдаты рассмеялись.

– Отставить! – скомандовал Бегичев и укоризненно добавил: – Некультурно ведешь себя, Никанор Парфеныч, с представителем иностранной державы.

– А что мне с ним, детей крестить?

Эти слова вызвали новый приступ веселья. Бегичев тоже засмеялся, понимая, как нужна людям разрядка после долгого нервного напряжения.

Японец что-то быстро сказал, обращаясь к Бегичеву.

– О чем он, товарищ младший лейтенант? – повернулся Перепеча к Юле.

– Имеет важное сообщение, – ответила та.

– Вот как? – заинтересовался Бегичев. – Послушаем. Только сперва уйдем с дороги. Трупы убрать. Машину сжечь!

Они отошли в глубь леса и, остановившись на поляне, расположились отдохнуть на траве.

– Пусть рассказывает, – приказал Бегичев. – Но вначале не худо бы ему представиться.

Японец заговорил. Юля остановила его, объяснила, что не все понимает. Пленный почтительно наклонил голову и стал отчетливо выговаривать каждое слово.

– Доктор Такидзин Каяма, – перевела она, – научный консультант фирмы «Мицубиси» на каком-то острове. Остров называется Кайхэн, что ли?..

– Как он сказал? Кайхэн? – переспросил Бегичев.

– Тебе что-нибудь об этом известно? – удивилась Юля.

Бегичев не отозвался, задумчиво глядя на пленного. Да, он знал, что такое Кайхэн. Начальник разведки дивизии, когда их собирали накануне наступления, назвал этот островок в числе объектов, подлежащих захвату в первую очередь. Помнится, он сказал: «Островок-то с ноготок, но ценность имеет необыкновенную, как бриллиант чистой воды. Мы должны его вернуть нашей Родине в целости и сохранности!..»

– Пленный говорит, – продолжала Юля, – на острове живут звери. Я не очень точно понимаю какие.

– Котики, – подсказал Бегичев. – На Кайхэне находится лежбище.

– Неужто настоящие? – вмешался Перепеча.

– А что особенного? – откликнулся Ладов. – У нас на Дальнем Востоке всякого промыслового зверья хватает.

– О чем ты! Разное зверье в счет не идет. Вот котик – это вещь! Знаешь, сколько его шкурка стоит?.. Тысячи!

Японец, глотая слова, заторопился, подкрепляя речь угловатыми жестами. Обращался он главным образом к командиру.

– Что еще? – нетерпеливо спросил Бегичев.

Юля виновато улыбнулась:

– Понимаешь, он слишком быстро… И слова мне незнакомые.

– Скажи, чтоб короче строил фразу и выражался попроще.

Японец умолк, внимательно поглядел на девушку и медленно, растягивая отдельные слова, чуть не по слогам, стал объяснять. То и дело переспрашивая, Юля перевела:

– Острову Кайхэн грозит беда… Точнее, опасность. Фирма приняла решение… Не пойму какое. Жидкость? Какая жидкость?..

Юля очень старалась, но знаний ее для непринужденной беседы катастрофически не хватало. А между тем сообщение пленного представлялось Бегичеву чрезвычайно важным.

– Уточни, при чем тут жидкость?

– Я поняла: керосин или нефть. Слышишь, Игорь? Наконец-то! Теперь ясно. Остров хотят залить нефтью, отчего звери подохнут.

– Вот оно что! – протянул Бегичев. – Сам не гам, лишь бы не досталось нам.

– А он не провокатор? – подал голос молчавший все время младший сержант.

– Уверена, что нет, – ответила Юля, несколько растерявшаяся от такой подозрительности.

– Почему же этого господина ученого так заботит сохранение пушнины для враждебной страны?

– А на самом деле, интересно. Пусть скажет! – поддержал младшего сержанта Ладов.

Юля выслушала ответ японца и, собравшись с мыслями, довольно четко перевела:

– Он говорит: национальной природы нет. Нельзя допускать варварское уничтожение редких зверей!

За время допроса Бегичев не сводил с японца внимательного взгляда. Волнение старого ученого было неподдельным. И все же следовало перепроверить.

– Выясни, пожалуйста, – попросил он Юлю, – есть ли у него семья и, главное, дети?

Каяма выслушал вопрос, склонив голову. По горестной и одновременно иронической интонации, даже не выслушав перевода, Бегичев все понял.

– Два сына, – уточнила Юля, – погибли в боях за великую Японию, а жена…

– Ясная картина, – подвел итог Ладов. – Обычная жертва войны. Но… если все, что сказал старик, верно, нам немедленно надо действовать, командир?

– Надо действовать, – машинально повторил Бегичев и задумался.

Вот она, ценнейшая информация, а передать ее без рации нет возможности. Там, за линией фронта, смогли бы сразу принять меры… Конечно, десант на Кайхэн намечен, но ведь может случиться, он туда прибудет к шапочному разбору? Как глупо: знать о надвигающейся катастрофе и не предотвратить ее! Разве можно спокойно ждать, если есть хоть малейшая надежда помешать злу?

Свободная охота! Не такой ли случай предвидел комдив, давая разрешение на самостоятельные действия? Бегичев уже принял решение и вопросительно посмотрел на своих боевых друзей.

– Что будем делать?

– Неужто дадим погубить добро?! – воскликнул Перепеча.

– И я так считаю, – поддержал Шибай. – Раз наше, кровное, нужно спасать!

Младший сержант, не глядя на своих товарищей, угрюмо буркнул:

– Мы как все.

– О чем разговор, командир! Говори, что делать!

Бегичев обвел бойцов благодарным взглядом. С таким народом можно идти в огонь, в воду и на край света! Однако громких речей он говорить не любил, поднялся, поправил портупею и вполголоса скомандовал:

– Становись! Слушай боевой приказ!

Проснувшись, Уэхара долго не мог сообразить, где он. Грязная комнатка, низкий, давящий потолок… Сёдзи[67] прикрыты неплотно – щель в палец толщиной, сквозь нее сочится мутный свет. Не поймешь, то ли утро, то ли вечер. Рядом на циновке лежит мужское кимоно, явно с чужого плеча… Откуда? Он терпеть не мог одежду «шпаков», предпочитая, как и большинство людей, носить «национальное платье» – куртку военного образца цвета хаки и кепи типа солдатской каскетки. Униформа[68] как бы приобщала к армии, с которой отставной фельдфебель Сигетаво Уэхара мысленно никогда не расставался. В душе он военный, и только военный! Будь его воля, всех подчинил бы строгой дисциплине. Всякое блудомыслие, губящее империю, следует выжигать каленым железом, а болтунов нужно заставить проглотить собственный язык. Величие Японии всегда держалось на единстве нации и безоговорочном подчинении младшего старшему. Недаром их первой заповедью были и остаются святые слова Иеясу: избегай излюбленных удовольствий, обращайся к неприятным обязанностям[69].

Голова чугунная, до висков не дотронуться, под веки будто насыпали песок. Приподнявшись, Уэхара замычал от боли в затылке. Сразу же раздвинулись сёдзи. Круглая как шар голова осторожно просунулась в проем и заискивающе спросила:

– Как ваше самочувствие, дорогой Уэхара-сан? Что изволите пожелать?

Голос принадлежал старому знакомому – хозяину рёканы. И тут же вспомнилось: исхудавшая, тощая до неприличия гейша[70]… Он заставил малютку вместо чтения стихов древнейшего поэта петь военные марши.

Одичал совсем на проклятом Кайхэне. Разучился поддерживать изящный разговор и вести себя пристойно в дамском обществе. Залил в нежный ротик пару чашечек сакэ и потребовал сообщения последних известий. Надо же, в самом деле, быть в курсе не только истинных цен на различные товары, но и фронтовых сводок, а также слухов вокруг подводных и явных политических интриг. Гейша обязана все знать…

Новости не обрадовали. Уэхара догадывался, что дела плохи, но не представлял, насколько государство близко к гибели. Император объявил о капитуляции. Какая трагедия!.. До чего докатилась великая страна Ямато!..

А всё они, дворцовые крысы! Сигетаво неспроста не доверял господам из общества содействия трону, толкнувшим божественного Хирохито на путь предательства… Военные правильно поступили, устроив дворцовый переворот[71]. Жаль, его не удалось довести до конца. Какой удар судьбы: начальник дворцовой охраны, славный генерал Мори, отдал свою жизнь без видимой пользы!

Япония в состоянии еще долго воевать. Главные силы сухопутной армии не тронуты. На континент не ступала нога вражеского солдата. Военный министр Анами прав: они могут и должны довести до победного конца священную войну в защиту земли богов… Сражаться неколебимо, даже если придется грызть землю, есть траву и спать на голой земле… В смерти заключена жизнь!

В словах военного министра благородная истина. Так как же можно говорить о сдаче на милость победителя?!

Хозяин рёканы продолжал стоять на пороге комнаты, выжидательно склонив голову и сложив руки на животе. Он почтительно ждал приказаний от уважаемого постояльца, умеющего развлекаться с размахом и щедро за это платить.

После настойчивых просьб Уэхара наконец согласился на легкий завтрак. Только поскорей. Ему пора уходить. Потеряно слишком много времени. Сегодня предстоит серьезное дело, поэтому ни грамма сакэ… Правление фирмы может быть спокойно: Сигетаво Уэхара – надежный человек. Он не зря сказал вчера утром господину директору: только смерть может остановить идущего к цели!

Тот покровительственно кивнул:

– Живите сто лет, уважаемый Уэхара-сан! Фирма желает вам этого!

Уэхара учтиво поблагодарил, а про себя подумал, что добрые напутствия стоят дороже, если их сопровождают звонкой монетой. Сигетаво, без сомнения, чтит кодекс бусидо[72] и, раз дал слово, непременно сдержит его. Но в смутное время, когда все рушится и идет прахом, стоит ли зажигать огонь на собственных ногтях?[73]

К счастью, господин директор оказался предусмотрительным. Вынул из стола небольшой саквояж и с поклоном – он был исключительно хорошо воспитан – протянул служащему:

– Надеемся, здесь хватит на все: и на дело, и на личные потребности. Прошу учесть, мы не сможем снабдить вас даже одной бочкой… «Товар» придется добывать самому. Сделать это лучше у военных.

По лицу Уэхары прошла тень. Дела, наносящие вред армии, а ее он считал своим домом, были отставному фельдфебелю не по душе. Господин директор, прекрасно информированный о настроении каждого служащего фирмы, безусловно, об этом знал.

– Не буду от вас, настоящего патриота, скрывать, – сказал он мягко. – По имеющимся у нас сведениям, армия здесь, на Карафуто, вряд ли продержится более десяти дней. Так что совесть ваша будет абсолютно спокойна, Уэхара-сан. Повредить господам военным не в силах уже никто. А некоторое изъятие из армейских запасов стоит рассматривать как содействие своим и нанесение ущерба русским. Пусть им достанется как можно меньше из того, что не успеют при отступлении вывезти или уничтожить наши доблестные войска.

– Я понимаю, – пробормотал Сигетаво, не сумевший сразу вникнуть в иезуитскую уловку господина директора.

– Если у вас все еще сильно внутреннее сопротивление, мы постараемся найти другого исполнителя воли фирмы. Тут одного желания мало. Надо обладать жгучей потребностью отомстить врагам империи, – голос директора патетически задрожал. – Есть довольно основательный слух, что американцы, русские и китайцы намерены, захватив Японию, поделить между собой ее богатства, жилища и обесчестить наших женщин от мала до велика.

Представитель фирмы отменно разбирался в психологии своих служащих, знал, на какой крючок лучше всего поймать Сигетаво Уэхару. Сама мысль о том, что кто-то мечтает поставить его на колени, привела отставного фельдфебеля в ярость. Уэхара столько раз рисковал головой во имя бога-императора, подыхал от голода в джунглях, месяцами исполнял обет воздержания – не потому, что дал его на пороге храма Ясуки, просто на тысячи километров вокруг не было ни одной женщины. Но… великий Будда учит: за страдания следует воздаяние!.. Вот оно перед ним – саквояж, наполненный до краев щедрой рукой!

– Все, что вы велите, будет исполнено в точности! – воскликнул Сигетаво.

– О, в этом мы нисколько не сомневались, – благосклонно улыбнулся одними губами господин директор. Он помолчал и уже иным, приказным тоном сказал: – Обязываю действия свои хранить в строжайшей тайне, запомните это!.. А теперь о деле. Мы провели предварительную разведку. В районе Саказхама расположен склад горюче-смазочных материалов восемьдесят восьмой пехотной дивизии. Там имеется достаточное количество нужного «товара». Начальник склада готов пойти навстречу. Свяжитесь с ним. И не скупитесь!

Уэхара с трудом одевался. При каждом движении потолок сдвигался с места, а пол кренился, как палуба кавасаки на большой волне. Вчера он слишком много выпил. Потому и разум потерял. Распустил язык, словно пьяная вдрызг ойран. Не вовремя подвернулся Каяма-сэнсэй. Что же Уэхара ему наболтал?.. Почему поганый интеллигентишка выскочил из рёканы, будто раскаленные угли в ладонях держал?..

Вчерашний вечер представлялся Уэхаре смутно. Вроде бы играл в го[74] с завязанными глазами. Верно говорят: первую чашечку сакэ пьет человек, после третьей уже сакэ пьет человека… Проклятье! Что может предпринять Такидзин Каяма? Обратится к властям? Им теперь не до него. Каждый спасает собственные ноги. Напишет в газеты?.. Кто напечатает! Когда горит дом, о живущих в нем блохах не думают…

И все же Уэхарой овладело смятение. В городе царил хаос. На улицах все спешили, суетились, толкая друг друга, тащили пестрые узлы, тюки, чемоданы. В воздухе неподвижно стоял седой дым, словно по умершим жгли поминальные палочки. Во всех учреждениях и конторах спешно уничтожались документы. Двор офицерского казино был освещен таким костром, будто много людей сразу оправляли охараи[75].

Уэхара не был по-настоящему верующим человеком. В детстве он с трепетом относился к богослужениям. Но с тех пор повидал такое, что не очень способствовало укреплению веры и терпимости. Разве могла бы богиня Аматерасу, существуй она на самом деле, допустить, чтобы люди пожирали друг друга?

Когда корабли янки блокировали их на островах, вскоре кончились продукты, и дезертиры, скрывающиеся в джунглях, начали поедать трупы. Приходилось собирать тела умерших от ран или голода, сбрасывать в реку, чтобы их уносило в океан, иначе на трупы набрасывались шакалы и люди, превратившиеся в зверей. Откуда же после этого возьмется вера в священные молитвы!

Но обряды Уэхара любил, религиозные праздники тоже. Танга[76], например!.. Как приятно смотреть на дом, украшенный бумажными изображениями карпов – по числу мальчиков в семье. Над его домом прежде всегда висело три карпа. Теперь можно повесить только одного. Два брата Сигетаво служили матросами и нашли себе вечное упокоение в Коралловом море…

Вокзал осаждали разношерстные люди. Они никак не могли уяснить, что поезда на север не идут. Русские высаживают десанты на побережье, приближаются к Сикуке.

Не удалось бы уехать и Уэхаре, не встреть он на перроне поручика, знакомого по службе в Китае и на Филиппинах. Поручик помог устроиться в воинском эшелоне. Жаль, поговорить не удалось: ни у того, ни у другого не оставалось свободного времени. Но даже то, что старый приятель успел рассказать, наводило на грустные размышления. Божественный Хирохито в самом деле выступал по радио – заговорщики не сумели до конца помешать ему[77] – и призвал народ смириться с поражением. Он сказал: люди должны быть честными, воспитывать благородство духа, трудиться, чтобы возвысить славу империи и идти в ногу с мировым прогрессом…

Кто нынче верит таким возвышенным словам! Армия продолжает обреченно сражаться, но ее лучшие представители, видя неизбежный конец, уходят из жизни. Сделали харакири военный министр Анами, маршал Сумяма с женой, прославленный генерал Танака, основатель легендарного корпуса камикадзе вице-адмирал Ониси… Более тысячи офицеров, не считая флотских, ушли из жизни вслед за ними.

Проклятые русские! Только они виноваты в том, что история пошла по неправильному пути. Император заявил: основной причиной, побудившей его к капитуляции, было вступление в войну русских армий. Нельзя подвесить большой камень на нитке из стебля лотоса[78].

Перегруженный эшелон едва к полудню дотащился до Саказхамы. Прежде всего надо было позаботиться о судне. Управляющий понимал: «товар», когда его удастся раздобыть, нельзя складировать на берегу. Такой груз не предназначен для всеобщего обозрения.

В заливе было неспокойно. Волны, подстегивая друг друга, накатывались на берег, свирепо ударяли в камни, торчащие над верхней линией прибоя. Однако в ковше, отгороженном от моря широким бетонным барьером, было относительно тихо. У причала одиноко покачивалась старенькая кавасаки.

«Убогое зрелище, – подумал Уэхара. – В прежние времена вдоль причальной стенки выстраивались десятки судов. С них по ленточным транспортерам текла серебристая рыбная река…»

Уэхара недовольно огляделся. Война приближается, и никому не хочется рисковать своим богатством. Придут враги, отберут суда… Вот и удрали хозяева в метрополию. Спасибо, один задержался! Управляющий торопливо направился к причалу. «Согласится ли синдо[79] на фрахт шхуны? – думал он. – Вдруг откажется или заломит безумную цену?..»

Синдо, сухонький немолодой человечек с хитрыми, смотрящими в разные стороны глазами, выслушал просьбу незнакомца равнодушно.

– На Кайхэн мне не по пути, – прошамкал беззубо. – Вечером ухожу на Хоккайдо. Могу взять.

– Прошу вас сделать совсем небольшой крюк! Это займет немного времени.

– В море сейчас неспокойно. Красные близко.

– Окажите милость! – униженно взмолился Уэхара. – Я хорошо заплачу!

Синдо помолчал, пожевал несуществующую жвачку и, вяло цедя слова, назвал такую цену, что управляющий взвыл в голос. Затребованная сумма составляла треть содержимого заветного саквояжа. Уэхара принялся торговаться, но синдо стоял на своем. Если господин желает ехать, пусть платит.

Загнанный в угол, Уэхара взял себя в руки, открыл саквояж и отсчитал деньги. В душе он негодовал и кипел от злобы.

Офицера, к которому надлежало обратиться, на складе не оказалось. Пришлось два часа, сгорая от нетерпения, ждать. Потеряны сутки. Уходят попусту драгоценные часы, уменьшая шансы на успешное осуществление задуманного предприятия. С приближением вечера волнение усилилось, и, несмотря на уговор, синдо мог по этой причине отказаться выйти в море.

Наконец поручик явился. Был он высок, узок в плечах. Надменное лицо, тонкие губы презрительно поджаты. На груди медаль «За особые заслуги».

– Что угодно? – спросил он, буравя Сигетаво черными пронзительными глазками.

– Меня к вам послали, господин поручик, – почтительно склонился Уэхара.

Только тут офицер соблаговолил обратить внимание на три красных ромбика над карманом куртки Уэхары – эмблему крупнейшей в стране фирмы.

– Вы и есть управляющий небезызвестным промыслом? – высокомерно спросил офицер.

– Так точно! – прищелкнул каблуками Сигетаво. – Фельдфебель Уэхара! Отставка по ранению!

Взгляд поручика смягчился.

– Мне вас рекомендовали. Заходите.

Понизив голос, офицер уточнил, сколько «товара» требуется фирме. Узнав, что тридцать бочек, неодобрительно покачал головой.

– Много, очень много.

– Не все ли равно, господин поручик? – осторожно заметил Уэхара.

Офицер посмотрел на него в упор:

– Вы понимаете, чем я рискую?

Сигетаво согласно кивнул. Но он понимал и другое: чем больше сгущаются краски, тем выше взлетит оплата за услугу.

Предчувствие не обмануло. Для того чтобы выплатить сумму, названную поручиком, пришлось бы не только опустошить содержимое саквояжа, а и тряхнуть тщательно наполняемой многие годы кубышкой. Согласиться? Где уверенность, что фирма компенсирует издержки? Остаться же без средств в такое смутное время – подобная перспектива ему не улыбалась…

Однако не выполнить приказ Сигетаво не мог. И не только потому, что это была воля фирмы. Он не знал русских, но ненавидел их, пожалуй, больше, чем американцев, англичан или австралийцев, с которыми приходилось в разное время сталкиваться на поле боя. Русские были красными; это страшнее проказы – так внушали ему с детства и особенно в армии. Когда-то, будучи на фронте, фельдфебель дал страшную клятву об отмщении врагам империи. Теперь предоставлялась возможность исполнить свой гири[80]. В руках у него было сильное оружие, которым он не мог, не имел права не воспользоваться. Отдать русским то, что принадлежало великой Японии, в глазах управляющего было равносильно предательству.

Прямолинейный человек, Уэхара мыслил без всяких ухищрений. Происходящее в мире он воспринимал так, как ему преподносили, и реагировал на события в соответствии со своими воззрениями, почерпнутыми главным образом из армейских уставов.

Поручик стал неприступно-высокомерным. Так же, как синдо, он прицельно бил под дых, понимая, что отставной нижний чин в конце концов вынужден будет принять любые условия.

Уэхара с трудом упрятал гнев. С каким бы наслаждением он послал офицеришку в преисподнюю! Неужели тот не сознает, насколько важно не дать врагу заполучить богатства империи!..

Поручик согласился: русским мстить необходимо. Однако цену не сбавил.

– Через день-другой все равно вы оставите нефть врагу, – попытался Уэхара зайти с другой стороны.

– Возможно, – цинично заметил поручик. – Все в руках бога! Но и мне, и, смею думать, богу безразлично, где сгорит нефть – здесь или на Кайхэне.

Уэхара сдался. Открыл изрядно отощавший саквояж, отсчитал три тысячи иен.

– Тут задаток, – глухо сказал он. – Остальное получите, когда груз будет на месте.

На сей раз, несмотря на бурные возражения поручика, управляющий проявил твердость.

Погрузка закончилась глубокой ночью. Солдаты закрепили бочки канатами и покинули судно.

– Прошу подождать, господин поручик, – попросил Уэхара. – Сейчас я возьму приготовленную сумму и спущусь на берег.

Сигетаво сказал это совершенно спокойно, хотя в душе у него зрела буря. Как смеет продажный офицерик наживаться за счет человека, исполняющего гири!..

– Заводи двигатель, – тихо приказал он синдо. – Выходим, как только я вернусь…

В темноте Уэхара вытащил из ножен трофейный кортик, попробовал пальцем остроту лезвия. Холодок стали немного успокоил. Чему быть, того не миновать!.. Так не хотелось этого делать. Но его вынудили…

Поручик нервно прохаживался по пирсу.

– Скорее! – поторопил он. – Я спешу.

Уэхара спустился по трапу, услышал, как заработал мотор кавасаки. Но решимость вдруг оставила его. Рука, сжимавшая рукоятку кортика, дрогнула. Перед бывшим фельдфебелем стоял офицер, пусть самый ничтожный, – все же убить его было для Сигетаво страшнейшим из преступлений.

– Прошу вас, господин поручик, расстанемся с миром! – взмолился Уэхара. – У меня нет денег!

– Как ты смеешь, негодяй? Обокрасть меня собрался, паршивый ворюга? – взвизгнул офицер и, размахнувшись, влепил управляющему увесистую пощечину.

Уэхару захлестнуло бешенство. Его бьют! Его называют вором! За что?.. В следующую секунду отставной фельдфебель резким натренированным движением сбил поручика с ног. Прыгнув на палубу, схватил заранее приготовленный топор и рубанул причальный конец.

– Полный вперед! – крикнул хрипло, содрогаясь от ужаса перед содеянным. – Курс на Кайхэн!

Вторые сутки с момента вынужденной высадки десантный отряд, вытянувшись в цепочку, шел вдоль берега по узкой спрессованной полоске песка. Тайга в постоянном единоборстве буйно наступала на море, а водная стихия в часы прилива каждый раз точно по расписанию отстаивала свою границу, очерчивая заново линию прибоя коричневой каймой выброшенной морем морской капусты.

Капитан Свят вел отряд по блестящему, гладкому, укатанному тысячелетиями песчаному «асфальту», зорко присматривая за морем. Но выбирать дорогу не приходилось. Как только вода начинала наступать, следовала команда свернуть в заросли, где без топора немыслимо было сделать ни шагу. Скорость марша замедлялась, до Рутаки еще идти и идти, а срок, данный для выполнения задания, истекал.

Оплывшие лохматые облака ватно залепили небо, отчего духота становилась непереносимой. Болотные испарения наплывали на солдат. Казалось, дышишь не воздухом, а заползающим в легкие паром. Едва переставляя ноги, люди то карабкались по крутым скалам, то гатили болота, врубаясь в дремучие, увитые лианами дебри.

Наблюдая за бойцами, капитан испытывал щемящее чувство жалости, будто по собственной прихоти обрек зависимых от его воли подчиненных на тяжкие мытарства и лишения. Десантникам необходим отдых. Прошлой ночью он разрешил всем спать четыре часа. Мало! Но и это было в их положении большой роскошью.

Рядом с капитаном, закинув автомат за спину, невозмутимо шагал Толоконников. Формально оставаясь командиром отряда, он тем не менее указаний никаких не давал и в распоряжения Свята не вмешивался. К нему также никто не обращался. С любым вопросом подходили к капитану.

Несмотря на попытки Свята вовлечь Толоконникова в руководство продвижением отряда, инженер-капитан продолжал оставаться безучастным. Лишь однажды, услышав распоряжение отправить вперед боевой дозор в количестве четырех человек, неожиданно подал голос:

– На марше батальон выделяет головную походную заставу в составе взвода.

– Местность тут совершенно необитаема, – возразил Свят, – встреча с противником до Рутаки исключена…

– Все равно! – холодно ответил Толоконников. – Незачем нарушать боевой устав!

– Будь по-вашему, Эрг Николаевич, – не стал сопротивляться Свят. – Я распоряжусь.

– Не по-моему, а по-уставному, – поправил Толоконников и опять надолго замолчал.

Свят был благодарен ему. Он привык командовать отрядом, точно знал, что умеет это делать лучше человека, так внезапно поставленного над ним, однако видимость подчиненности продолжал поддерживать. Отдавая распоряжения, вопросительно взглядывал на командира, как бы ища одобрения. А инженер-капитан, принимая правила игры, молча кивал, демонстрируя согласие. Это мало кого обманывало, но так, по мнению Свята, было все-таки правильнее. В тылу врага дисциплина не может быть ослаблена ни на одну нарезку; наоборот, гайку следует довернуть до конца.

Каждый пройденный километр приближал их к бою. Вот почему Свят приказал: не расслабляться, быть наготове! Такое же указание получили оставшиеся в распоряжении десантников суда, шедшие вдоль берега параллельным курсом.

Свята догнал замполит. Приноровившись к размашистому шагу капитана, пошел рядом.

– Тебя что, теща блинами угощала? – усмехнулся Свят. – Сияешь, как надраенный котелок.

– Добрые вести, Иван Федорович. Только что с кораблей передали последнюю сводку.

– Они еще не потеряли связи с Большой землей?

– Не шути.

– С них станется, – буркнул Свят. – Тральщика-то до сих пор нет. Ну что там у тебя? Выкладывай.

– Наступление развивается успешно по всему Южному Сахалину.

– Давай суть.

– Пятьдесят шестой корпус расчленил котонскую группировку противника, окружил ее. И это, не забудь, на седьмой день наступления! Знаешь же, какая там была мощная оборона: дот на доте… Японцам предложено капитулировать.

– Так они и подняли лапки.

– Не надеюсь. Но есть решение императорского совета о капитуляции. Хирохито по радио выступал…

– Многого захотел, Виктор Макарович. Японцы – фанатики, пронизанные милитаристским духом. Господа военные не собираются сдаваться. Вспомни, как они встретили нас при высадке на побережье! Мы десять человек потеряли, не считая раненых. Какие ребята! Всю войну с фашистами прошли, а тут!.. – Свят стиснул приклад автомата. – Нет, политрук, воевать еще придется. И крепко… Так и настраивай бойцов. Что еще?

– Наши высадили десанты на западном берегу Сахалина. Захвачен порт Торо[81], затем Эсутору. На очереди Маока. Не сегодня завтра и там будет десант.

– Хорошо воюют ребята, – удовлетворенно отозвался Свят. – Нам это может помочь. Доведи-ка, Виктор Макарович, сводку до солдат. Пусть порадуются. Они тоже внесли свой вклад.

Сзади догнала офицеров Лида Якименко.

– Товарищ капитан, пора сделать привал, – сказала она негромко, но весьма настойчиво. – Люди выбились из сил.

Свят взглянул на нее неодобрительно.

– Ты что ж, медицина, думаешь, одна беспокоишься о здоровье бойцов?

– Тогда давайте команду на остановку.

– Ишь какая прыткая! У меня есть забота поважней. Скоро поселок. От него до железной дороги рукой подать. Смекаешь?

– Не совсем, – призналась Лида.

– Который годок воюешь, лейтенант?

– С сорок первого.

– Срок солидный, – протянул Свят. – С таким опытом пора бы и соображать. Железная дорога, связывающая западное побережье с Отомари, у японцев одна. А Отомари – единственная военно-морская база на юге. Здесь есть все, что нам на данном этапе нужно: боеприпасы, продовольствие, горючее. Отсюда осуществляется связь с метрополией.

– Ну и что?

– А то, что японцы будут зубами держаться за железную дорогу. Провалиться мне на этом месте, но в поселке или около него определенно есть опорный пункт. Так что отдыхать времени нет. Надо торопиться…

– Сколько до него километров? – неожиданно вмешался Толоконников.

– Семь-восемь, не больше, – удивившись вопросу, ответил капитан.

– Надо выслать вперед разведку.

– Я и сам так думал. Только чуть позже…

– Пойду я! – безапелляционно заявил Толоконников. – Возьму из ГПЗ пяток бойцов и двину. Ракетница есть?

Свят поглядел на Калинника. Замполит незаметно сделал знак рукой: не задерживай.

Отстегнув от пояса ракетницу, капитан молча протянул ее Толоконникову. Затем достал из кармана патроны.

– Остались только зеленого цвета, – словно извиняясь, сказал он.

Толоконников усмехнулся:

– Пусть будут зеленые. Сигнал о встрече с противником – две ракеты.

Видя, как Эрг переживает свой позор, Калинник все время ждал взрыва. Он и сам искал случая протянуть руку помощи. Человек упал. Чтобы вновь обрести себя, нужно заново доказать личную состоятельность. Только полная отдача делу и людям, а не парадный эффект, только поступки, совершенные из очевидной потребности заслонить собою других, а не декларация и жертвенность по сходной цене могут заглушить проявленную прежде слабость и искупить командирскую вину.

– Сделайте малый привал на десять – пятнадцать минут. Затем следуйте дальше, – распорядился Толоконников. – Пулеметы в голову колонны. Передайте на корабли, чтобы несколько отстали, иначе их могут засечь издалека. Это сразу насторожит противника. Я пошел!

– Ты что-нибудь понял? – спросил Свят у замполита.

– По-моему, все правильно.

– Но командир отряда…

– Брось, – остановил его Калинник. – Какой он командир?

– Значит, ты считаешь…

Калинник протестующе поднял руку:

– Не стреляться же ему! Инженер-капитан Толоконников поступил правильно, он сделал единственно возможный выбор. Пойми, Иван Федорович, и оцени.

Через четверть часа отряд возобновил движение. Солдаты, шедшие с полной боевой выкладкой, тащили дополнительно коробки и ящики с боеприпасами. Минометчики и расчеты станковых пулеметов несли разобранное оружие на плечах. На брата приходилось по десятку килограммов дополнительного груза.

При взгляде на бойцов, сгибавшихся под тяжестью металла, Калинник подумал о том, какой нелегкий труд война. Каждодневная, изнуряющая, порой непосильная работа заполняет фронтовые сутки. Сколько земли перелопачено за военные годы – из нее можно было бы насыпать десятки плотин, подобных взорванному Днепрогэсу! А перенесенные на людском горбу грузы? Их тоннами не измерить! Постоянное напряжение мышц, нервов. Недели, проведенные в снегу, в грязи. Перепады от тропической жары до арктического мороза. И бессонные ночи! Если сложить их вместе – бессонные годы, столетия, не сомкнув глаз!..

Тянущийся вдоль берега пляж начал постепенно расширяться. Тайга отступала неохотно. Сперва чуть отошла от моря, протягивая к нему, как щупальца, полосы неровного кустарника. Затем отодвинулась, обнажая лысые сопки, круто обрывавшиеся к воде.

– Подтянись! – скомандовал Свят, шагавший по-прежнему в голове колонны. – Перестроиться по трое на ходу!

Отдаленно ударил выстрел.

Свят остановился, прислушиваясь. Раскатисто бухнул разрыв гранаты, и сразу застрекотал пулемет. Над тайгой, прочертив дугу, вспыхнула одна, за ней другая зеленая ракета.

– Товарищ капитан, ракеты!

– Вижу. Ускорить движение!

Отряд почти бегом одолел подъем. Впереди виднелась высотка, окутанная дымом. Сбоку из кустов вынырнул боец. Увидев Свята, бросился к нему.

– Из ГПЗ я! – доложил солдат. – Капитан послал!

– Какой капитан?

– Инженер-капитан! Мы успели захватить господствующую высоту. Долго не продержаться… Командир ранен!

– А, черт! – выругался Свят и выразительно глянул на Калинника. – Говорил же… Вели передать на корабли: подойти ближе к берегу и открыть огонь по вражеским позициям. Мы начинаем атаку!

Выкрикивая команды на ходу, Свят ринулся вниз по склону. Отряд разворачивался в цепь. Одна группа десантников устремилась к опушке леса, в обход высоты слева; другая бежала, прижимаясь поближе к воде, – со стороны противника ее загораживали прибрежные скалы.

Отыскав матроса-сигнальщика, Калинник приказал просемафорить на суда распоряжение Свята и тут же бросился вдогонку за солдатами.

«Хорош замполит! Свят лезет к черту на рога, и я за ним в пекло, – насмешливо подумал Калинник. – Кто же будет боем руководить? Впрочем, в таком скоротечном бою командир не может не быть в гуще событий. Он должен все видеть, знать, немедленно принимать решения. Да и личный пример играет не последнюю роль…»

Однако Калинник недооценивал командира. Свят, человек предельно смелый, никогда не кидался в атаку очертя голову. Как только противника окончательно выбили с высоты, он обосновал здесь свой КП. Обзор был великолепный. Все пространство, вплоть до поселка у моря, лежало перед ним как на ладони.

С КП вниз в разные стороны то и дело убегали связные. Телефонисты установили контакт с позициями минометчиков, расположившихся на обратных скатах, и командир роты, молоденький лейтенант, надсаживая горло, кричал в трубку:

– Левее ноль-тридцать! Три мины беглый – огонь!

К Святу подошла Лида, потянула за рукав:

– Он пришел в себя, товарищ командир. Вас просит.

– Кто?

– Толоконников.

– Здорово его?

Лида помедлила:

– Крови потерял много… Пошли, Иван Федорович. Он неподалеку, за камнями.

Толоконников лежал на земле. Он тяжело дышал. Грудь была забинтована; сквозь белоснежную повязку на голове проступили рыжие пятна.

– Пришел? Это хорошо. Дела… как там? – спросил Толоконников. Каждое слово стоило ему нечеловеческих усилий.

– Порядок. Жмем! – тихо ответил Свят. Вид раненых всегда вызывал у него ощущение вины. – Спасибо тебе! Очень нам эта высотка пригодилась.

Слабое подобие улыбки скользнуло по меловому лицу Толоконникова. Опустившись на землю рядом с носилками, Свят увидел свое отражение в огромных черных, лихорадочно блестевших глазах.

– Так будет лучше… Тесно нам оказалось вдвоем, – прошептал Толоконников. – Не держи обиды! Впрочем… плевал на тебя, плевать на всех… Я не трус! Я не трус…

«Дурак! – чуть не крикнул Свят. – О чем говоришь в такой момент!..» Но тут же понял: бредит.

Через минуту Толоконников еще раз пришел в себя. Глаза помутнели, голос совсем потерял силу. Едва шевеля губами, он с усилием прошептал:

– Прости… Ты человек! Удачи тебе и отряду…

Мысль о том, что перед ним тяжелораненый, удержала Свята от резкости. Он лишь отрывисто сказал:

– Я пойду. Будь спокоен, Эрг, наш отряд… – Он запнулся, сердито покосился на Лиду и поправился: – Твой отряд выполнит задание. Выздоравливай!

И, не оборачиваясь, быстро зашагал вверх по склону. Неожиданно перед ним вырос Махоткин.

– Ты что болтаешься?! – рявкнул на него Свят. – Места своего не знаешь?

– Я патроны доставил, – оправдываясь, нашелся старшина. На самом-то деле ему просто не сиделось в тылу.

– А ну катись отсюда! – рассвирепел командир, разгадав нехитрую уловку. – Не смей подставлять грудь каждой дурацкой пуле. Ты мне живой нужен!

– Справа затор, товарищ капитан! – воскликнул старшина. – Наши залегли!

Свят поднял бинокль к глазам. Только этого не хватало! Задержка в атаке всегда чревата неприятностями. Под удар ставится весь отряд. Какой болван мог это допустить?

Махоткин оказался прав. Солдаты, прижатые к земле смертоносным огнем, не могли поднять головы.

– Разрешите мне, товарищ капитан? – попросил Махоткин. – Возьму с собой пару подносчиков, чтобы боезапас подбросить, и кустиками, кустиками… Мы поторопимся. Через пятнадцать минут будем на месте.

– Я тоже пойду! – Рядом стояла Лида. – Им помощь нужна.

– Это еще зачем? Пошлите санитаров. Ваше место на медпункте, – отрезал Свят.

– Нет, товарищ капитан, – сдержанно возразила Лида, – мое место там, где раненые.

– Так я пошел? – осторожно спросил Махоткин и, не дожидаясь ответа, крикнул двум сопровождающим его солдатам: – Эй, орелики, подхватывай ящички!

Пригибаясь, группа побежала вниз. Тонкая девичья фигурка мелькнула между камней, скрылась в расщелине и вынырнула уже в кустарнике. Неподалеку шлепнулась мина. Лида упала, быстро поползла, неуклонно продвигаясь к цели.

Вдоль сопки и дальше по полю до самого поселка рвались снаряды. Низко над землей, расчерчивая воздух огненным пунктиром, проносились трассирующие пулеметные очереди.

Махоткин, увидев юного долговязого лейтенанта с перевязанным плечом, спрыгнул в окоп.

– Что, жарко? – спросил с усмешкой.

– Носа высунуть не дают, сволочи! – выругался лейтенант. – Всех сержантов во взводе положили.

Лида скатилась в окоп следом, едва отдышавшись, деловито осведомилась, где раненые.

– По всему полю народ разбросало, – пожаловался лейтенант. – Я велел, кого находят, в ближайший окоп стаскивать. Эй, Иванов, проводи доктора!

– Слушай, лейтенант, – перекрикивая шум, спросил Махоткин, – ты что же, долго намерен вот так лежать да людей терять? Вперед надо!

– На пулеметы?

– Хоть и на пулеметы, только с умом.

– По-всякому пробовал, – безнадежно махнул рукой офицер. – У них, гадов, каждая кочка пристреляна!

– Не дрейфь, давай думать. – Махоткин осторожно выглянул из окопа. – А что, если… слева по ложбинке?

– Ишь грамотей! – зло усмехнулся лейтенант. – Думаешь, не соображаю? Я в этой чертовой ложбинке половину третьего отделения потерял. И ординарца моего, и сержанта Макарушкина тоже…

– Постой! – досадливо перебил Махоткин. – От нытья какой толк? Значит, именно на этом пятачке японцы нас поджидают?

Теперь старшина знал, как поступить. Надо сосредоточить силы на правом фланге у моря. За кустами есть шанс передвигаться скрытно. Затем ударить вдоль берега по открытому пространству. Но прежде – театр разыграть: отвлечь внимание врага, продемонстрировав атаку в ложбине.

– Хорошо задумано, да осуществлять некому, – уныло заметил лейтенант. – Я же сказал, бойцы у меня считаные сержанты, сам знаешь…

– А я на что? Дашь пяток ребят. Только фронтовиков. И гранат побольше. Как увидишь, что мы поднялись, будешь «ура» кричать, дружно кричать, в полную мощь солдатских глоток. Такой тарарам самураям устроим – не захотят, да поверят!.. Ну, я пошел. Присылай солдат.

Оглядев прибывших бойцов, Махоткин коротко объяснил:

– Бежать захватом пошире, шуметь побольше. Главное – создать впечатление! Ясно?

Повторять не потребовалось. Хлопцы подобрались стоящие: двое из гвардии, у троих – нашивки за ранение.

– Гранат не жалеть, – предупредил напоследок старшина. – Айда по местам! Интервал держать не меньше семи метров…

Огонь то усиливался, то затихал. Били орудия, строчили пулеметы. Уловив паузу, Махоткин вскочил. Краем глаза заметил: поднялись и другие. Грянуло оглушительное «ура». Где-то совсем близко над ухом прошла огненная струя. «Чуток бы вправо, – мелькнула мысль, – и прости-прощай, подруга дорогая…»

Махоткин бросился на землю, продолжая стрелять. Им овладел неудержимый азарт… В прогале между сопок увидел море. Огромное, оно смыкалось с небом, манило и переливалось, серебристое, бирюзовое. Неподалеку от берега, покачиваясь на мелкой волне, терлись друг о друга несколько небольших судов.

«Вот и транспорт нам подан, – обрадовался Махоткин. – Посудины, конечно, дохлые, по уральским бурным рекам не погоняешь, а тут ничего, сойдут…»

Он вскочил, яростно швырнул одну за другой три гранаты. Машинально отметил: огонь со стороны противника стал еще более ожесточенным. Нервничают! Это хорошо! Теперь бы ребятки с лейтенантом на правом фланге не оплошали.

До окраины поселка оставалось совсем немного. Уже видны были крайние дома с узенькими окошками и раздвижными дверьми, увенчанные шатровыми крышами. Среди них, заметно отличаясь, высились постройки другого типа: крыши с трубами под железом или черепицей, бревенчатые стены, темные и замшелые. Сохранились эти строения, вероятно, со времен русских поселенцев, обитавших на Южном Сахалине в начале века… Из подвала именно такого дома непрерывно выхлестывала огненная струя.

«Гранатами подвальчик не возьмешь, на совесть строили предки, – подумал старшина, залегший передохнуть и оглядеться. – Разве что попадешь в самую амбразуру…»

– За мной! – крикнул Махоткин, выскакивая на бугорок. – Не отставать!

Боль обожгла левое бедро. Земля вздыбилась и медленно пошла из-под ног.

«Ранен? – удивился Махоткин. – Не может быть!»

Лида увидела, как он упал. Ноги сами вынесли ее из окопа.

– Куда ты, доктор?! – пронзительно закричал кто-то.

Она не услышала. Согнувшись, бежала, не видя перед собой ничего, кроме лежащего на боку Трофима. Споткнувшись, неловко повалилась, сильно ударила локоть. Рвущиеся мины обдавали кислой пороховой гарью. Земля под ногами качалась. Барабанно стучали осколки…

Перевернув Махоткина на спину, Лида рванула гимнастерку, прижалась ухом к груди. Жив!..

Радость захлестнула ее. Жив!.. Значит, можно выходить, перелить в него каплю за каплей свою кровь.

Из подвала дома выхлестнула очередь, вспахав землю вокруг. Господи, страшно-то как! Хоть бы яма какая, хоть бы камень, чтобы укрыться…

Стоя на коленях, Лида, торопясь, лихорадочно бинтовала рану. Еще чуть-чуть, и она потащит его к своим. Ничего, что тяжелый, справится… Потом в лазарет. Там врачи, там его поднимут на ноги. Он не может не жить, иначе зачем ей небо, солнце, цветы… Иначе зачем ей собственная жизнь!

В спину что-то толкнуло. Совсем не сильно, но стало почему-то горячо. Лида на миг потеряла равновесие. Собрав силы, качнулась вперед… Все. Кажется, все!

Провела рукой по его взмокшим, потемневшим волосам, надвинула поглубже на его лицо каску, обняла его крепко за шею и рухнула, закрыв собой. Жив! Троша!.. Вот оно бьется, его сердце! Сейчас он не сможет ее оттолкнуть!..

Десантники ворвались в поселок. Растекаясь по извилистым улочкам небольшими группами, устремились к морю.

Японцы еще огрызались, но выстрелы, по звуку напоминавшие глухие удары хлыста, раздавались все реже. Пленных поодиночке выводили из дворов с поднятыми руками, собирали в колонны и сгоняли к площади.

К пирсу подвалил большой охотник. Первым по сходням сбежал Червинский. Увидев на берегу Свята, обрадованно сообщил:

– А тральщик-то нас догнал!

– Вижу! – отозвался Свят.

– Теперь снова есть реальная возможность попасть на Кайхэн. Надо торопиться. Мы и так потеряли уйму времени. Распорядитесь, пожалуйста, Иван Федорович!

– Через час отплываем. Я дал команду.

– Зачем же терять час?

– Мы должны отдать последний долг павшим товарищам, – глухо сказал Свят.

– Простите, ради бога, – смутился Червинский. – Я совсем не от мира сего. Стар и глуп. Как горько, когда погибают молодые. Им бы только жить и радоваться.

– Именно так, профессор. Но чтобы жить и радоваться, нужен мир на земле. А его еще предстоит завоевать. Пошли на площадь. Там состоится траурный митинг.

Погибших похоронили в братской могиле. Насыпали высокий холм. Соорудили деревянный обелиск, увенчанный красной звездой. Прикрепили доску с именами павших. Первым в этом горестном списке стояло имя лейтенанта Якименко Лидии Тимофеевны, а под ним даты: 5 мая 1921 г. – 18 августа 1945 г.

Обнажив голову, стояли солдаты и офицеры.

– Мы оставляем вас здесь, друзья! – раздался в траурной тишине голос Свята. – На долгое прощание времени нет. Мы идем дальше, чтобы завершить дело, ради которого вы сложили головы. Но мы вернемся сюда. Вам отольют монумент из бронзы. Память о воинах, павших за Отчизну, будет жить вечно!

Над могилой сухо ударил прощальный залп.

Глава IX. Разными курсами

Над океаном нависла кромешная тьма. Только слабое свечение за кормой – взбитая винтами вода и густая россыпь звезд, маленьких и больших, ярких и еле мерцающих, давали во мраке отдых уставшим от напряжения глазам.

Слайтер любил одиночество ночных вахт. Командир корабля считал личным долгом брать на себя самое трудное. В предутренние часы, когда особенно клонит ко сну и бдительность притупляется, от вахтенного офицера требуется предельная сосредоточенность. Ночью нельзя рассчитывать только на интуицию. Нужен опыт. Особенно в этих широтах, где множество малых атоллов и рифов. При той скорости, которую держит «Джервик», сразу не отвернешь…

Человек достаточно умен, чтобы научиться противостоять очевидному, изученному предшественниками, но слишком слаб в борьбе против неведомого, против рока. Поэтому, искренне считал Слайтер, с фортуной сражаться абсурдно. Она коснулась тебя крылом еще в колыбели, и, как бы того ни хотел, что бы ни предпринимал, свернуть с предопределенного пути не дано. Если суждено погибнуть на войне, не спасут никакие силы, а нет – как бы трагически ни складывалась обстановка, все равно выкарабкаешься.

Реджинальда Слайтера вела по жизни счастливая звезда, множество раз выручавшая его в безнадежных ситуациях. Два корабля, на которых он в свое время воевал в Атлантике, были торпедированы, один затонул после бомбежки. Слайтер уцелел, хотя шлюпку неделю мотало по океану.

Флот нес тогда большие потери. В памяти сохранились страшные подробности: выныривающие из волн зловещие перископы немецких подводных лодок, захлебывающийся лай эрликонов[82], сыплющиеся с «хейнкелей» планирующие бомбы, от которых нет спасения, и вой пикирующих «юнкерсов», чудовищных машин с крыльями безобидной чайки. На память о тех кровавых днях у Реда осталась рваная рана в бедре и «Пурпурное сердце»[83] на груди, не считая, конечно, Серебряной звезды[84], награды, полученной не за подвиг, а за вовремя проявленное благоразумие.

В молодости Слайтер успел натешиться. Вздор, именуемый традициями, сознание собственной исключительности – вот чем напичкали их в Аннаполисе. И ни разу высокопоставленным учителям не пришло в голову предупредить своих выпускников: «Случись бой, не лезь напролом. Мужество без благоразумия – лишь особый вид трусости. Ты не Господь Бог и не имеешь права единолично определять, кому из отданных тебе под начало рекрутов жить, кому умереть!.. Достоинства командира как раз и определяются способностью принимать смелые, но не безрассудные решения, избегая лишних жертв».

Гудят мощные двигатели «Джервика». В ходовой рубке их шум почти не слышен. Биение сердца корабля ощущается лишь по легкому подрагиванию корпуса. Слайтер чувствует его всем своим существом, и на душе у него спокойно. А стоит только вибрации изменить ритм, и как бы крепко он ни спал – мгновенно очнется, словно по сигналу боевой тревоги.

Развертка локатора ровно горит зеленым огнем. Указатель быстро пробегает по кругу, ни на что не натыкаясь. Значит, по курсу чисто. Удобные штуки эти недавно появившиеся радары. Настоящие помощники капитана. В туман, дождь, снег раньше приходилось идти на ощупь. Теперь же при малейшем препятствии сразу поступает сигнал.

Слайтер прислонился плечом к переборке и дал себе короткую передышку. В такие минуты ему постоянно вспоминается Рут. Обычно он запрещает себе думать о доме: это расслабляет. Да и возраст не тот, чтобы, подобно юнцу, тосковать по женщине. Но что поделаешь? Уже больше десяти лет они женаты, а Слайтер все так же, как в первые дни, волнуется перед каждой встречей…

Темнота, как обычно бывает перед рассветом, сгустилась еще больше, воздух словно отсырел – признак того, что на них идет туман. Звезды потускнели и на размытом фоне дымно-грязного неба проглядывали желтыми точками. С ходового мостика все еще невозможно различить ни мачт, ни труб, ни силуэтов орудийных башен. Но Слайтеру не нужно видеть, чтобы представить корабль. Он знает его лучше собственного лица. Закрыв глаза, может проследить весь путь по кораблю от киля до клотика. Просторная, почти в четверть мили длиной, палуба. Наклонный форштевень. Трехтрубные торпедные аппараты. Прямоугольная крейсерская корма. Вытянутый на сто пятьдесят футов полубак… Все исхожено-перехожено, знакомо до каждой заклепки.

Пора подойти к рулевому, проверить, не сбился ли с курса. Рекрут, стоящий у штурвала, оборачивается и опасливо глядит на командира. Подсвеченное снизу лампочками приборной доски худощавое лицо его кажется клинообразным, на щеках – пушок.

Молодой матрос заслуживает похвалы: несет службу прилежно. Но Слайтер терпеть не может суесловия и только одобрительно кивает. Уже сутки они идут строго на норд-вест. И так почти до самой Курильской гряды, не сворачивая ни на градус. Затем – проход через пролив в Охотское море и вдоль берегов Сахалина – на север… Знакомый путь. Полтора месяца назад «Джервик» проделал его. И вот опять.

Когда Слайтер по вызову командира базы «Симс» явился в кабинет и столкнулся там с полковником от бизнеса, стало очевидно: предстоит еще одно «деликатное» поручение.

– Пойдете на Кайхэн, командер, – непривычно громко сказал Нортон Колклаф, упершись глазами в стол. – Следует высадить там десант и оказать ему огневую поддержку.

Слайтеру показалось, что командир базы злится, скорее всего, на самого себя. Отдавать такого рода приказы старому заслуженному военному моряку конечно же не по душе. Нельзя, в самом деле, не понимать, что подобную операцию невозможно квалифицировать как боевые действия флота. Островок лежит в стороне от обычных морских путей и ни стратегического, ни тактического значения не имеет.

– Надеюсь, вы сознаете важность полученного задания? – проскрипел Колклаф, продолжая глядеть мимо командера. – Все должно быть сделано в кратчайший срок!

Кадровый командир, Слайтер нерушимо чтил принцип безусловного подчинения и задавать какие-либо вопросы старшему по должности считал недопустимым. Но тут…

– Прошу прощения, сэр, – заметил он осторожно, – не сочтете ли вы возможным объяснить, какую цель преследует захват острова Кайхэн?

– На вашем месте, Слайтер, я бы не стал требовать разъяснений! – Колклаф повысил голос: – Вам объявлено: десант имеет военное значение. Прошу верить на слово и безукоризненно выполнить приказ.

Слайтер обиделся. С ним никогда никто не позволял себе так разговаривать. Командир эсминца, в конце концов, имеет право смотреть в бинокль с неперевернутыми линзами.

И тут вмешался Бенкрофт.

– Никто не хотел оскорбить вас недоверием, командер! – воскликнул он дружелюбно. – Все мы люди мыслящие и понимаем: война войной, а прекрасное будущее зависит от разрешения не столько политических, сколько экономических проблем…

Бенкрофт продолжал витийствовать, сотрясая воздух раскатами привычного набора аргументов, но Слайтер вслушиваться перестал. Он не любил дельцов и в равной степени политиканов, приведших страну к кровавой бойне, в которой погибли лучшие люди флота. Слайтер не мог ни забыть, ни простить им гибели Гарри Рэндолфа, своего лучшего друга. Знать бы, кто отдал тот предательский приказ, обрекший десятки судов на гибель!..

– Надеюсь, вы получили исчерпывающие разъяснения? – резко спросил Колклаф.

Слайтер вздрогнул от неожиданности и на мгновение пожалел, что не сделал над собой усилие и не выслушал Бенкрофта до конца. Может, тот все-таки имел за душой нечто более значительное? Только вряд ли. Этого дельца волнуют котики… Интересы «Фер трайд корпорейшн» превыше всего! Но как согласился на сделку с совестью Нортон Колклаф?..

– Разрешите идти, сэр? – спросил Слайтер.

Командир базы досадливо махнул рукой.

– Да, – остановил он Слайтера у двери, – чуть не забыл… Полковник Бенкрофт пойдет с вами. Для координации. – И, не давая ему времени возразить, крикнул: – Все! Идите!..

При мысли о Бенкрофте Слайтера передергивает. До чего бесцеремонен! Лезет в душу, претендует на дружеские отношения, словно жизнь по соседству и воспоминания детства дают ему на это хоть малейшее право.

В выборе друзей надо быть разборчивым – Слайтер всегда придерживался такого правила. Море требует чистых рук и безукоризненной репутации… Сын, несмотря на сопротивление судьи Слайтера и жены, обязательно будет моряком. Рут в этом вопросе непримирима, слышать ничего не желает. «Хватит с меня одного моряка, – повторяет жена при каждой встрече, – хочу, чтобы сын был рядом». Слайтер пока не спорит. В редкие дни свиданий он не то что перечить, ни в чем отказать ей не может. Время не изменило Рут. Она осталась такой же красивой…

И все же, не возражая жене вслух, Слайтер стоит на своем. Разве есть на свете что-нибудь лучше моря? И исподволь внушает сыну: если хочешь быть мужественным и смелым, стань моряком. Только на флоте формируется настоящий мужчина…

Из тех, кто живет в больших городах, чаще всего вылупляются типы, подобные этому Дафи. Ни за что не пустил бы его на эсминец, не будь прямого распоряжения коммодора…

Слайтер хорошо помнит замухрышку Дафи, вечно крутившегося у них на кухне. Здоровенный дылда в затрапезной одежде, постоянно грязный, нечесаный, помятый. К нижней губе приклеен жеваный окурок… Уже тогда Дафи не прочь был прибрать к рукам то, что плохо лежало. Зазевался садовник – инструмент из оранжереи пропал. Забытый на сиденье в машине зонтик испарялся неизвестно куда…

Слайтер терпеть не может панибратства. А этот вновь испеченный полковник – он сам заявил самодовольно, что звание у него хоть и временное, зато высокое, под стать положению, – только и делает, что похлопывает матроса по плечу: мак[85], сделай, мак, принеси… С ним он тоже пытался фамильярничать, будто они вместе пасли коз или воровали яблоки в чужом саду.

Замухрышка Дафи остался верен себе. Пусть не рассказывает басни о благородном происхождении своего богатства. Честным трудом капитала не заработаешь. Только в кинобоевиках чистильщики сапог становятся миллионерами. Жизнь слишком жестока, чтобы можно было поверить в красивую голливудскую сказку, которой кормят затравленных американцев.

Кто-то рассказывал, Слайтер не помнит, где и когда – в их городке обожают сплетни, – как Бенкрофт, спаивая нищих алеутов, грабил их, за бесценок скупая пушнину. Оттуда наверняка и пошел его первоначальный капитал, превративший замухрышку в матерого хапугу, готового ради бизнеса на все. Именно из-за них, нечистых на руку деляг, нередко гибнут такие люди, как Гарри Рэндолф. Вот у кого было честное мужественное сердце. Недаром в Аннаполисе все называли его «неподкупный Гарри». Это был настоящий моряк, блестящий командир, грядущая слава Америки. И как бездарно погиб!

Подробности кровавой трагедии Слайтер узнал не сразу. О ней вначале говорили шепотом, на ухо друг другу. Позже оставшиеся в живых очевидцы рассказали…

Конвой вышел из Исландии в Мурманск. Стояло лето сорок второго года. Немцы наступали, и русские, истекая кровью, пытались задержаться на Волге. Им страшно нужна была помощь: взрывчатка и машины, горючее и моторы – все то, что везли английские, американские и панамские транспорты конвоя. Одним из них командовал Гарри Рэндолф.

Катастрофа разразилась в Норвежском море. Корабли прикрытия – линкоры, крейсеры, эсминцы – вдруг получили радиограмму: немедленно отойти на запад! Они выполнили приказ, оставив конвой беззащитным. Судам, не имеющим никакого вооружения, было предложено рассредоточиться и самостоятельно идти в русские порты. Каждое из них стало великолепной мишенью для немецких подводных лодок, стаями шнырявших в тех местах. Из тридцати транспортов до Мурманска добрались только семь. Остальные нашли себе могилу в суровых просторах Арктики.

Невеселые думы, овладевшие Слайтером, не мешают, однако, управлять кораблем и видеть все, что творится вокруг. Он давно приучил себя к этому. Внимание будто бы раздваивается, но на самом деле, чем бы ни были заняты мысли, Слайтер слышит доклады боевых постов, не упуская из них ни слова; знает, что делается в трюме и в кубриках; в любой момент готов принять необходимые меры, чтобы предотвратить беду и уберечь судно от опасности. Он всегда поступает так, как нужно, и уверен в своих действиях.

На востоке светлеет. Заря, оранжево окрасившая горизонт, погасила звезды. Проступили контуры будоражащей поверхность океана крупной зыби. Зеленовато-серая вода дробно отражала медленно плывущие рыхлые облака… Только на рассвете, когда солнце еще не взошло, но его присутствие уже чувствуется, можно ощутить, как щедра северная природа на краски.

Сдав вахту, Слайтер спустился по трапу к себе в каюту. Аккуратно развешивая одежду в шкафу, он улыбался. Говорят, океан однообразен. Какая чепуха! В мире нет ничего величественнее и изменчивее океана. Просто видеть это не всякому дано…

В каюту нетерпеливо постучали. Слайтер удивился: после вахты без особой надобности его никогда не беспокоили.

– Войдите! – разрешил он.

В дверь, неловко задев плечом переборку, протиснулся Бенкрофт.

– Ну и лестницы тут у вас! – воскликнул он, потирая ушибленное место. – Не ровен час, ноги сломаешь! Прошу прощения, командер, если побеспокоил. Но такие вести!.. Кроме вас, не с кем поделиться. Сейчас только по радио передали: русские начали наступление на Сахалине. Мало им Маньчжурии!

Слайтер закрыл шкаф и с досадой покосился на непрошеного гостя. Стоять полураздетым посреди каюты было крайне неприятно. Черт побери, какая бесцеремонность! Вытолкать бы его вон… Однако вслух сказал:

– А почему бы русским не наступать? Они достаточно самостоятельны и никогда не ждали совета со стороны.

– В том-то и дело! – воскликнул Бенкрофт. – Красные сразу же проведут несколько десантных операций, высадятся в портах Карафуто, на Курильских островах…

– Ну и на здоровье! – протянул Слайтер, неприлично зевая. – Пусть высаживаются.

Он стащил носки и, демонстративно откинув одеяло, сел на койку, давая понять, что не намерен сейчас обсуждать военные проблемы.

– Не приведи бог, если они нас обскачут! – сердито сказал Бенкрофт.

Только сейчас до Слайтера дошло. Успешные операции союзников на Востоке сводили на нет тщательно продуманный и до сих пор блестяще осуществляемый план так называемого полковника и его высоких покровителей.

Командер никогда не питал особых симпатий к русским, хотя их стойкость, мужество импонировали честным американцам. Но нельзя забывать, что русские и собственные красные – одного поля ягоды. А красных за что любить? Они вечно чем-то недовольны, протестуют, будоражат страну забастовками… Старый судья Слайтер не уставал повторять: «Дай только волю этим красным, не успеешь оглянуться, как они заставят нас целовать неграм задницы…» Но сейчас, слушая Бенкрофта, Слайтер почувствовал злорадное удовлетворение. Хорошо, если бы русские сумели натянуть нос замухрышке Дафи!

– Что вам угодно от меня? – не очень учтиво спросил Слайтер.

– Мне угодно весьма немногое. Вы должны увеличить ход вашей коробки, – неожиданно резко сказал Дафи, почуяв насмешку. – Скорость, темп, натиск – вот слагаемые нашего успеха.

– Простите, сэр, я никому ничего не должен.

– Понимаю! – Бенкрофт вскинул руки, будто намеревался обнять командера. – Сколько?

Слайтера передернуло. Однако обижаться на человека, умеющего мыслить и говорить только на языке банкнот, было глупо.

– Боюсь, у вас не хватит долларов.

Лицо Бенкрофта, хмурое за минуту до этого, разгладилось и засияло.

– Не беспокойтесь, дорогой Слайтер. «Фер трайд корпорейшн оф Аляска» достаточно богата. И я буду бесконечно рад, если вы ее как следует пощиплете. Предлагаю двести. Тысяч, конечно!.. Или еще лучше – полмиллиона?..

Слайтеру стало весело.

– А если запрошу больше? – сощурился он. – С вашего разрешения я залезу под одеяло. Замерз.

– Ради бога, ложитесь. Вы здесь хозяин… Насчет цены, надеюсь, мы договоримся…

– У меня такой уверенности нет, – ответил Слайтер не без иронии.

Ему вдруг стало противно. «Неужели этот тип искренне убежден, что на свете все покупается? Нет, милейший, честь, человеческое достоинство и еще кое-что, о чем ты понятия не имеешь, не предметы для торговли на аукционе…»

– Будьте благоразумны, дорогой Реджинальд, – вкрадчиво заговорил Бенкрофт. – В наше время непрактичность не в моде.

– Хватит! – разозлился Слайтер. – Эсминец идет крейсерской скоростью, определенной инструкцией. Менять ее я не намерен.

– Но почему? Почему?.. Я не понимаю!

– Не хочу рисковать кораблем и людьми.

– Ерунда! Для фирмы это не представляет никакой ценности. Шестьсот тысяч! Согласны?

Слайтер откинулся на подушку. Цена была ошеломляющей. Эти дельцы ни с чем не считаются, лишь бы ухватить добычу.

– Нет! – устало сказал Слайтер.

С лица Бенкрофта сразу слетела взятая напрокат маска благодушия.

– Вы что, издеваетесь? – по-змеиному зашипел он. – В последний раз заклинаю, разойдемся друзьями!

Это было сказано с явной угрозой сломать всякого, кто станет у него на пути.

– Прошу вас, полковник, покинуть мою каюту, – сказал командер холодно.

Глаза Бенкрофта сузились. На побледневшем лице от ярости проступили багровые пятна. Он надвинулся на Слайтера и, забыв привычную осторожность, крикнул:

– Смотри! Ты за это ответишь!

– Отвечу, – спокойно заметил Слайтер. – Непременно отвечу. Перед богом и Соединенными Штатами. А сейчас не мешайте мне спать.

Он натянул на себя одеяло и повернулся к стене.

Из записок подполковника Бегичева.

Январь 1970 г.

Вчера вернулся из командировки. Был на юге Украины. Инспектировал в Киевском военном округе.

Неожиданный подарок судьбы! Встретился с Виктором. Да, да, с тем самым Виктором Макаровичем Калинником. Он нынче стал первым секретарем горкома. Мы иногда переписываемся, еще реже видимся, но каждый контакт с ним – важное для меня событие.

Говорят, старый друг лучше новых двух. Так ли? Никогда не взвешивал дружбу. Виктор дорог как личность, как единомышленник. Наши думы часто совпадают, и потому мы всегда будем находиться по одну сторону баррикад.

Оба изголодались по общению, расспрашивали друг друга, перескакивая с мелочей семейных к глобальным вопросам, волнующим человечество. Вспоминали былое… Думаю, ветераны поймут меня лучше всех. Люди, выстрадавшие войну, опаленные ею, до конца дней своих сохраняют интерес к товарищам по оружию. Кроме того, они больше других умеют сострадать любой человеческой беде и радоваться чужой радости.

Не могу не записать хотя бы главного из нашей беседы.

Виктор: Двадцать пять лет – срок достаточный, чтобы зарубцевались любые телесные раны. Заросли травой окопы. И это закономерно. Не заживают только раны душевные, да и те упрятаны глубоко.

Что творится в День Победы на городских кладбищах! Стихийно отмечается всенародный день поминовения усопших на Великой Отечественной!.. Могилы со скромными обелисками и красной звездочкой тонут в цветах…

Ненормально другое. Среди матерей, вдов и ветеранов, идущих поклониться праху погибших, не так уж много молодежи. Для них заросшие окопы не более чем овраги, размытые водой…

Я: Поздно спохватились. Завоевав победу, мы были наивно уверены, что память о жертвах, о пролитой крови сохранится сама собой. Теперь-то начали строить мемориалы, награждать города-герои… А то ведь дошло до того, что бывшие фронтовики стали стесняться носить боевые ордена, будто это признак дурного тона!

Виктор: Гнев праведный, но не упускай важного обстоятельства. Сразу после войны мы сами изо всех сил старались ее забыть. Очертя голову ринулись в мирную жизнь. Человеку свойственно не оглядываться назад. Но будущее почему-то всегда представляется картинами из прошлого. Как думал тогда каждый из нас? Вот приеду с фронта, надену свой парадный костюм, тот еще, довоенный, из темно-синего шевиота, и пойду с женой гулять по красивейшей в городе центральной улице. А не сознавали, что костюм стал узок в плечах, брюки – выше щиколоток, нарядное платье жены из набивного маркизета давно износилось или пошло в обмен на муку и картошку; да и сама жена постарела… Ей ведь в тылу приходилось за себя да за своих мужчин работать. А уж про улицу и говорить нечего. Даже если ее не разрушили, все равно она покажется узкой…

Я: Хочешь сказать, война наложила на нас отпечаток? Никто не спорит. Но… юность вообще невнимательна к старикам, скептически улыбается, вежливо – в лучшем случае вежливо – выслушивая «байки» из прошлого. Поэтому сооружение могилы Неизвестному солдату – знамение времени. Мимо этого монумента не пройдет равнодушно ни стар, ни млад…

Виктор: Главное в нашей жизни и работе – воспитание людей. Для этого нужно самому быть цельным, убежденным в правоте дела, которому служишь. Говорят, в моем характере заложена одна слабость: стараться всех и все понять, уметь объяснить события, факты, чужие поступки, найти им оправдание…

Я: Это хорошо или плохо?

Виктор: По-моему, ничего. Мой принцип воспринимать человека таким, как он есть, родился в практической работе. Каждый должен честно делать то, что ему поручено. Но этого мало. Нужно понимать цель, во имя которой трудится общество, и сознавать личную значимость в этом процессе. Некоторые рассуждают: я-де человек маленький, куда мне до мировых проблем; не до жиру, быть бы живу… Такой человек умышленно делает ставку на самоуничижение. Он не хочет видеть дальше своего носа; наплевать на все, что вне его котомки, вне его души и места под солнцем. Такой гребет под себя, стремясь побольше взять и мало что дать другим. А ведь человек – совершеннейшее творение Земли, наделенное разумом и чувством прекрасного. С рождения он предназначен для жизни среди себе подобных и вместе с большими правами принимает на себя массу обязанностей по отношению к окружающим. Разве не так?..

Я и не собирался возражать. Только подумал: эту мысль следовало бы углубить, расширить применительно к нам, армейцам. Человек, надев погоны, становится членом особой с точки зрения нравственности категории людей. Получив право служить народу, защищать свое Отечество, солдат в дальнейшем имеет главным образом только обязанности. Он не может поддаваться настроению, испытывать посторонние, отвлекающие эмоции. Его жизнь подчинена одной цели; делает он лишь то, что нужно. А ведь это и есть самоотверженность, высшая доблесть человека и гражданина!..

Мы еще долго говорили о призвании, о месте в жизни. Выпив вечерком по бокалу вина, вспоминали фронтовых друзей, события, в которых довелось участвовать. Случайно заговорили о Толоконникове. Виктор недавно натолкнулся на его след. Один товарищ из Дальневосточного округа рассказал: Толоконников дослужился до майора, потом был уволен. Живет в Хабаровске, работает инженером на заводе.

Я откровенно обрадовался.

– Так и должно было случиться, – заявил Виктору. – Хотя в свое время ты пытался внушить мне, что в ошибках Толоконникова виноват сам.

– И до сих пор так считаю!

– А ты забыл, что произошло между вами незадолго до выхода десанта в море?..

Хорошо, что в свое время я записал достаточно подробно и эту нашу встречу с Виктором.

Толоконников: Неужели ты можешь всерьез думать, будто вершишь нечто значительное, изучая родословную солдатиков?

Калинник: Разве ты не делаешь того же, чтобы лучше понимать подчиненных?

Толоконников: Копаться в грязном белье, то бишь в личной жизни каждого, носиться с чужими страданиями, рассиропливать политику популярными сказочками – все равно что толочь воду в ступе.

Калинник: В чем же ты видишь свою нужность людям?

Толоконников: Почему обязательно я – людям, а не люди – мне? Каждый человек в период войны точно знает свою пользу. В первую очередь он хочет сохранить голову на плечах; оставшись в живых, заработать славу, чтобы иметь трамплин для прыжка в так называемое мирное будущее. Ты и Свят надеетесь на силу личного примера, в то время как куда полезнее взять в руки плетку. Не буквально, конечно. Приказ – та же плетка.

Калинник: Хорошо, что я уверен… Нет, просто знаю: ты не дурак, более того – не подлец. Но у тебя здорово замусорены мозги. Их надо основательно прочистить.

Толоконников: Не думаю, что тебе это под силу!

Калинник: Поступай как хочешь. Я не игрок, но с тобой готов заключить пари. Очень скоро ты пожнешь плоды своей близорукости, или я ничего не понимаю в людях…

Был у них и еще один крупный разговор. Вот он в двух словах.

Толоконников: Твоя Лидочка несчастна и одинока. Махоткин, этот неотесанный красавец, не обращает на нее внимания. Момент самый подходящий. Сейчас как раз тот случай, когда ее можно сравнительно легко утешить. Не терзайся! Тебе же хочется бросить себя к ее ногам? Так падай! Будь уверен, не растопчет. Поднимет и слезы утрет. А пропустишь момент, другой, порасторопнее, ухватит…

На это Виктор ответил:

– Вот что, Эрг, договоримся сразу, ты в это не встреваешь. Лида Якименко – женщина, которую я люблю. Если ты не способен понять такой простой истины, то подчинись моему требованию: ни звука больше о Лиде и моем к ней отношении. В твоих советах не нуждаюсь. Я не купец, она не вещь. Пусть все идет своим ходом.

…Перечитал старые записи, и малознакомый человек отчетливо встал за скупыми строчками. Виктор сказал: «И до сих пор считаю!..» Он не может простить себе, что не сумел помочь другому осознать в себе плохое, не сделал чего-то, что помогло бы тому взглянуть на себя со стороны. Вина ли это только Калинника? Ведь сумел же он заставить меня по-иному взглянуть на многие вещи!

Вернувшись из командировки, я много думал о нашей встрече.

Горестно вспоминать о друзьях, навсегда ушедших из жизни. Не менее прискорбно считать и потерянных, несостоявшихся людей.

Ну что ж, тем больше работы впереди, тем больше тревоги за товарищей и ответственности за будущее.

Разведчики, добравшись до окраины Сикуки еще засветло, расположились в скалах у самого берега. С вершины сопки в бинокль были хорошо видны вытянувшиеся вдоль побережья дома, низкие длинные строения, очевидно склады, река за ними. Улицы городка, кишевшие патрулями и отступающими войсками, походили на потревоженный муравейник.

– Тут и впотьмах с нашим славянским обличьем не прошмыгнешь, – проворчал Перепеча.

– Да уж, Никанор Парфенович, это не Европа. Никакой грим не поможет, – ответил Бегичев. – А врываться в город наскоком с нашими силами смешно…

– По воде надо попробовать, – заметил Ладов. – Пленный настаивает, что судно можно раздобыть только в устье реки Поронай, на этой чертовой базе фирмы «Мицубиси».

– Вплавь, что ли, добираться собираешься? – иронически заметил Бегичев, опуская бинокль. От резкого движения рука заныла с новой силой.

– Зачем? Здесь обязательно есть рыбаки. Значит, и баркасик какой-нибудь обнаружится.

– В поселках везде солдаты.

– Само собой. Разведать надо. Отпусти нас с Никанором, командир. Мы аккуратненько, течи не дадим… А?

В предложении Ладова был резон. Если удастся добыть лодчонку, задача наполовину разрешится.

Перепеча недовольно шмыгнул носом. Он порядком устал и шастать по берегу, рискуя нарваться на пулю, был не расположен. Однако спорить с Федюней бесполезно. Он добрый, но лишь до определенного момента. «Ах ты, корма в ракушках, – скажет, – шкуру бережешь, за спины других прячешься?!» Для Никанора слов оскорбительнее не придумаешь.

Двое разведчиков, дождавшись вечера, растворились между скал. Приказав всем спать, Бегичев заступил на дежурство первым. Предстояло долгое ожидание. Надвигалась ночь. В преддверии ее море заволакивал чернильный сумрак, приглушивший постепенно все звуки, даже рокот волн.

В голове теснились десятки вопросов. Что ждет их впереди, какие опасности подстерегают? Нет ничего хуже неизвестности… На Кайхэне гарнизон небольшой, но засел он в укрытиях. На скалах наверняка орудия, пулеметные гнезда. Лезть напролом в такой ситуации – чистейший вздор. Даже если помогут забойщики, все равно подобная затея обречена на провал. Надо искать обходные пути. Надо думать…

Отряд в составе семи человек, из которых трое ранены, – вот все, чем Бегичев располагает. Юля не в счет. Ее он надеется под любым предлогом удержать от участия в высадке. Например, оставить для охраны судна, которого, впрочем, тоже еще нет…

Перед Бегичевым стояла задача с полным набором неизвестных величин, и, поверни он обратно, никому бы в голову не пришло упрекнуть командира. Однако младший лейтенант и помыслить не мог дать отбой. Он не привык отступать от принятых решений, к тому же лучше, чем кто-либо другой, понимал нужность и значение предстоящей операции.

С той минуты, как пленный ученый сообщил о грозящей лежбищу котиков опасности, у Бегичева возникла странная ассоциация. Вспомнилась услышанная в детстве история спасения золотого запаса России, вывезенного Колчаком в Сибирь.

Горстка храбрецов, шедших на смертельный риск, не имела за душой ни гроша. Разутыми, голодными людьми владела единственная цель – вернуть сокровища республике. Понимали они, что творят? Безусловно. Так было нужно, жизненно необходимо во имя окончательной победы революции! Так было надо во имя блага народа! Вот они, так называемые громкие слова и славные дела… Чем же Кайхэн не золотой эшелон? Вот о чем стоило бы рассказать бойцам! Впрочем, его разведчики не нуждаются в агитации. Они умеют честно нести тяжкую солдатскую службу, привыкли к опасности, к тому же безоглядно верят своему командиру. Те, что постарше, знали историю, потому что делали ее своими руками. А ровесники младшего лейтенанта ничуть не слабее духом тех, что дрались и геройски гибли в Гражданскую…

Сгущающаяся темнота действовала на Бегичева угнетающе. То ли от сырости, то ли от поднимающейся температуры знобило. Самочувствие с каждым часом ухудшалось.

Бесшумно подошла Юля.

– Болит? – спросила тихо.

– До свадьбы заживет, – неловко отшутился Бегичев.

– Надо бы повязку сменить…

– Не стоит, Юленька, – ответил он мягко. – Да ты не беспокойся.

– Господи, какая беда, что все лекарства вымокли в болотах. Лучше бы заболела я. Женщины более выносливые. Ты еще потерпишь немного, ладно?

– Я сделаю так, как ты скажешь. И вообще я почти здоров. Пожалуйста, не кличь на себя беду…

И подумал: спасибо, ночь, и не видно лица, одуревшего от счастья и глупо расплывшегося от невысказанной нежности.

Чтобы отвлечь Юлю, Бегичев попросил уточнить у японца состав охраны на базе «Мицубиси». Каяма внимательно выслушал девушку и объяснил: причал обычно охраняет сторож. На судне вахтенный. Остальные члены экипажа отдыхают в рёкане, специально построенной фирмой на берегу для моряков и охранников.

Говорил Каяма тихо, отчетливо выговаривая каждое слово, но без недавней страстности. Русские, надо полагать, давно заметили, что первоначальный энтузиазм его несколько поубавился. Тем не менее никто никаких вопросов не задавал. Редкая деликатность! С точки зрения Каямы, русский офицер вправе был потребовать объяснения, почему пленный, вначале умолявший о помощи, ведет себя теперь так, будто одумался и сожалеет о сделанном.

Доктор Каяма и сам не понимал, что с ним происходит. Печаль не просто лежала камнем на душе, она давила его, физически давила, мешая думать, дышать. Он не жалел о своем поступке. У него не было иного выхода. Убегающий не выбирает дороги. Каяма благодарен богине Аматерасу, что русские встретились у него на пути. Они одни могли помешать преступлению и предотвратить беду. Сам Каяма, старый и немощный, ровным счетом ничего не в состоянии сделать. Если бы удалось даже попасть на Кайхэн, кроме пары слабых кулаков и осипшего голоса, он ничего не смог бы противопоставить злому року в образе фирмы «Мицубиси» и исполнителя ее воли отставного фельдфебеля Сигетаво Уэхары.

Конечно, Каяма понимал: узнай кто-либо в Токио о поступке научного консультанта фирмы, его бы прокляли и осудили, как в свое время профессора Минобэ[86] за его теорию о земном происхождении императора! И все же немыслимо допустить гибель котикового стада. Все существо его – ученого и человека – противилось этому. Суть вопроса куда серьезнее осуществления враждебной акции против русских. Она не может быть зависима от благополучия какой-либо одной нации, живущей на земле. Гибель лежбища – общечеловеческая трагедия, нарушающая экологический баланс Земли. Уничтожение любого биологического вида ведет к неприятным, а порой и катастрофическим последствиям для природы в целом и для человека, в частности.

Вначале Каяма действовал импульсивно. Упросив незнакомого майора, едущего в сторону фронта, подвезти его, он покинул Тойохару с единственной мыслью – бороться! С кем, каким образом, он еще не знал. Оказавшись в плену у русских, Каяма воспрянул. Ни секунды не колеблясь, он призвал их на помощь.

Позже – у него было время для размышлений, – посмотрев на себя со стороны, Каяма понял и другое. Русские воевали против его страны и потому были врагами его народа. Шла война – объективная реальность, отрицать которую не имело смысла. Человек, если он любит родину, не может отделять себя от соотечественников.

Каяма не был патриотом в том значении слова, которое придавали ему власть имущие, требовавшие от подданных империи слепого повиновения. Однако он, так же как и все японцы, с детства впитавшие в себя дух страны Ямато, свято чтил национальные обычаи, родную культуру и не мыслил жизни в ином государстве. Поэтому и считал естественно необходимым разделить судьбу своего народа, сколь тяжкой бы она ни была. Выдавая секреты фирмы и помогая русским добраться до Кайхэна, Каяма, хотел он того или нет, способствовал врагу.

Уверенный в собственной правоте, доктор Такидзин Каяма в то же время не находил себе оправдания. Тяжкое состояние раздвоенности не давало ему уснуть.

Со стороны моря, едва слышимого издалека, доносились мягкие сдержанные всплески. Словно звон сямисэна[87], когда его струны только чуть трогают кончиками пальцев. Это не походило на мелодию, лишь на преддверие к ней, в котором, кто знает, может родиться песня нежности или прощальный марш камикадзе…

Послышался скрип уключин, знакомый Каяме с юных лет. Когда старшие братья на весельных баркасах выходили в море, они не брали его с собой. Отец решил: пусть хоть один из рода Каямы станет образованным человеком. «Мы все вместе достаточно зарабатываем, – сказал он, – чтобы учить малыша…»

«Значит, русские добыли лодку», – с облегчением подумал Каяма. Теперь от него не потребуют вести отряд через город. Да и подобраться к пирсу, где обычно стояли кавасаки, разумнее всего с моря.

Странные вообще эти русские. Добродушие в них уживается с горячностью, простота с хитростью. Говорят они слишком много, причем громко, резко, будто ругаясь, однако не ссорятся. Но больше всего Каяму поражали отношения между ними. Офицер не требовал никаких привилегий, держался с солдатами как с равными, ел со всеми и то же самое, что остальные. Солдаты беспрекословно подчинялись старшему чину, но в их поведении не было даже намека на подобострастие. Уж очень по-приятельски обращались они к своему командиру, а тот воспринимал это как должное. Подобные отношения в японской армии были просто немыслимы.

От берега донесся крик. Каяма узнал голос усатого красавца гиганта, отправившегося за лодкой. Тот, по-видимому, был фельдфебелем, но тоже не по рангу благодушным. Уэхара, вытягивающий жилы из своих подчиненных, представлялся теперь доктору настоящим динозавром.

– Пришло время ехать, Каяма-сан, – подойдя к нему, приветливо сказала переводчица.

– Благодарю вас, – церемонно ответил доктор и, тяжко вздохнув, двинулся за Юлей.

Эта милая красивая девушка, слабо знавшая японский язык, была тоже офицером. Невероятно! Мундир и женственность – такое возможно только у русских. Переводчица совершенно очевидно благоволила к молодому голубоглазому офицеру, а солдаты, огрубевшие на войне мужчины, тактично отворачивались, когда те двое встречались взглядами.

Баркас был довольно просторный. И все же девять человек влезло в него с трудом.

– Боялся, не поместимся, – признался командиру Ладов, облегченно вздохнув.

– Как взяли? Без шума?

– Саму посудину прибрать к рукам оказалось несложно: она на берегу была. А весла…

– Пришлось в сарайчике пошуровать, – подал голос Перепеча, которому не терпелось поделиться впечатлениями. – Только мы туда забрались, выскакивает папаша. Сердитый, ужас! Кричит, руки к небу взбрасывает. Видать, бога своего в свидетели призывает… Ну, тут его сержант аккуратненько спеленал. Да не волнуйся, егоза, – успокоил ефрейтор Юлю, – сержант даже рот не разрешил папаше тому заткнуть. Еще задохнется, говорит, и так не услышат…

Поплевав на ладони, Ладов прочно уселся на задние весла и скомандовал:

– Слушать меня! Взяли – раз!..

Баркас быстро приближался к Сикуке. Ночной город притих. Лишь изредка вспыхивали бледные огоньки – фонарики патрулей – и тут же гасли, словно задуваемые порывами сильного ветра.

– Приближаемся к устью Пороная, – сообщил Ладов. – Выгребать стало труднее. Вода на нас идет.

– Может, по двое на весла сядем? – предложил Бегичев.

– Пожалуй, – согласился Ладов, – только без тебя, командир. Побереги руку.

Баркас вошел в реку. Солдаты притихли. Ни единым звуком нельзя было выдать себя.

– Передние весла суши! – тихо скомандовал сержант. – Дальше гребу сам!

До причала оставалось метров триста. Вдали показался темный силуэт судна. На фоне неба смутно наметились слегка наклоненная мачта, труба, рубка.

– На него держи! – наклонясь, шепнул Ладову младший лейтенант и приглушенно распорядился: – Приготовить оружие! Перепеча с пулеметом на нос… Без команды не стрелять!

Весла бесшумно входили в воду. Бегичев стиснул шейку автомата здоровой рукой и, отсчитывая секунды ударами пульса в висок, напряженно вслушивался. «Еще, еще ближе! – мысленно поторапливал он. – Только бы не заметили до последнего… Главное – сойтись с врагом вплотную, тогда не страшно».

Баркас легонько стукнулся о борт кавасаки. Сержант как кошка перемахнул через поручни. Очутившись на палубе, бросился к рубке. Раздался короткий вскрик, шум борьбы, и все смолкло. Разведчики, помогая друг другу, торопливо взбирались на судно.

На берегу послышались шаги. Хриплый гортанный голос выкрикнул непонятное… Разведчики замерли. Окрик повторился.

– Что он хочет? – шепотом спросил Бегичев у Юли.

– Допытывается, кто на кавасаки и почему не отвечает.

– Может, отзовемся?

«О чем я говорю? – подумал Бегичев. – Какая ерунда! Мы не знаем ни пароля, ни отзыва».

На берегу заподозрили неладное. По пирсу тяжело затопали солдатские ботинки. Противно завыла сирена. Таиться больше не имело смысла.

– Перепеча! – крикнул Бегичев. – А ну, чесани вдоль причала!

Оглушительно прогрохотала в ночи пулеметная очередь. В ответ с берега захлопали выстрелы.

– Ложись по бортам! – скомандовал младший лейтенант и оглянулся, ища Ладова. Куда запропастился сержант? Почему молчит двигатель?

Вскочив, он побежал по палубе. Нырнув в люк, скатился вниз, в машинное отделение. В скудном свете керосинового фонаря увидел Ладова, склонившегося над дизелем. Вокруг него суетились Юля и японец.

– Не заводится, сволочь! – свирепо ругнулся Ладов. – Никогда прежде с такой машиной дела не приходилось иметь!

Бегичев похолодел. Длительного боя им не выдержать, а отходить некуда. Это была катастрофа.

– Спокойно, – сказал он и не узнал своего голоса. – Не торопись, Федор. И постарайся… Мы продержимся!

Наверху захлебывался японский пулемет. То и дело взмывали ракеты. Кто-то из разведчиков догадался обрубить причальный конец, и течение стало медленно разворачивать суденышко вдоль берега. Одна из гранат разорвалась у рубки – зазвенели выбитые осколками стекла; другая рванула у самой мачты и, подрубив, обрушила ее за борт. На шлюпке загорелся брезент. По палубе пополз удушливый дым.

В этот момент – Бегичев не поверил своим ушам – двигатель фыркнул и неожиданно застучал. Судно дрогнуло, виляя из стороны в сторону, пошло вперед. «Штурвал!» – вспомнил младший лейтенант. Он бросился к рубке. В разбитые иллюминаторы врывался ветер.

– Полный вперед! – крикнул Бегичев больше для себя, чем для Ладова.

Выстрелы остались позади.

Незадолго до рассвета Айгинто разбудили громкие пронзительные голоса. Выполз из землянки – огни в море. Наверное, господин управляющий вернулся и сигнал подает.

«Почему большая лодка ночью пришла? – думает чукча – Не было раньше такого…»

Трудно надевать хутулы. Ноги за короткие часы сна отдыхать не успевают. Опухли суставы, болит спина. Однако идти надо.

Темнота – плохое время. Вокруг острова камни, как моржовые клыки, торчат. Доброго человека беда поджидает, а злого удача выбирает. Господину управляющему везет. Лодку его, сколько ездит, ни один камень под водой не тронул.

Только высадился на берег Уэхара-сан, сразу от него шум пошел, похоже, птичий базар всколыхнулся.

– Старшинку ко мне! – кричит. – Приказ говорить буду! Пусть скорее людей поднимает…

Делать нечего, подойти надо. Управляющий сердиться станет. Только зачем ночью забойщиков будить… Какая нужда? Работы нет. Строить тоже нельзя: доски кончились.

– Слушай меня, старшинка, – обращается управляющий к Айгинто. Голос его звучит весело: серебряную рыбку, что ли, поймал? – Буди всех, вытряхивай из циновок. Пускай, пока светать начнет, из вонючих нор повылазят да свежего воздуха хлебнут. И своей чумизы чтоб наварили и нажрались. Сил много надо…

Творец-киягныку! Что такое случилось? Господин говорит: пусть корейцы едят много. Айгинто низко согнулся в поклоне и тихо-тихо спросил:

– Господину управляющему угодно сказать, где работать будем?

– Не твое собачье дело. Исполняй, что приказано, скотина. Разжирели тут без меня, бока пролежали, дохлые свиньи! Я вам покажу отдых!..

Уэхара поперхнулся. Дыхание от крика перехватило. А старшинка стоит, не двигается. Ждет, что дальше последует.

– Дело есть очень важное, – теперь голос управляющего вкрадчивый, в уши змеей ползет. – Сам, смотри, постарайся и других заставь. Сил не жалеть. А в награду вечером домой отпущу. Всех!

Как же так – домой?.. Прежде всегда до белой охоты на острове маялись. У Айгинто кустики бровей от удивления на лоб поползли. А спрашивать нельзя. Старый он, давно разучился лишние слова на ветер бросать. Охотник сам должен след найти, если у него глаза и уши имеются.

Шаги по песку громкие, скрипят. В скалах сонно трепыхаются птичьи тени. Кайхэн пока спит. Айгинто бредет от землянки к землянке. В спину его подталкивает гомон растревоженных неожиданным пробуждением забойщиков. А впереди светлеет небо. Звери ревут протяжно, трубно, сообщая всему живому на острове о наступлении нового дня.

За длинную жизнь Айгинто хорошо научился погоду угадывать. Море прозрачное – значит, солнечно будет. Если поверхность воды морщится, как лицо хмурого человека, – ветер идет. Когда пены много и волна частит – дождю быть… Но сегодня он забывает погоду определить. Мысли заняты другим. Поведение управляющего совсем непонятно, беспокойство вызывает. Нет рядом ученого друга. Каяма-сан все умеет объяснить. А без него самому думать надо. Трудно самому!..

День начинается туманом. Холодное молоко клубится у ног. На пять шагов вперед видно, а дальше – ничего.

В лодке ехать опасно. Ждать нужно. Но управляющего шайтан изнутри толкает. Управляющий говорит: груз особый на кавасаки находится. Нужно совсем срочно доставить на берег. Времени нет!

С господином говорить – что ветер в бурю перекричать. Шлюпку на воду – и пошел. Только Айгинто свое дело знает. Показал энергичным жестом гребцам на весла не налегать. Спешить за едой надо, да и то когда запас ее к концу пришел… Помнит старшинка, как со шкипером Бруком однажды в чуме у алеутов зимовал. Холода наступили – птица замертво падала. Зверь ушел далеко-далеко. Оленей мало, бить нельзя. Тюлень под лед спрятался. Юколы не только для собак, для людей не осталось.

Уходят охотники, долго нет. Возвращаются – нарта пустая. Шкипер Брук тоже с охоты ни с чем приходил. И вдруг ему удача в руки!.. Появился в стойбище высокий человек, важный. Много меха на нем; лицо совсем в мехе потонуло. Охотников тот господин набирать приехал. Алеутам «огненной воды» обещал, а шкиперу – много золота. Скоро котик к лежбищу пойдет, сказал. На плаву он ничей, бить можно.

Разозлился шкипер Брук, кричать стал.

«Много лет я душу черту продавал, – объяснил он потом Айгинто, – на старости не хочу больше. Грязное это дело – бессловесную скотину губить. В воде кто разберется, матка или самец плывет…»

И отказался. Наотрез. Тогда Айгинто ничего не понял. Сколько зим пролетело, пока оценил добрую душу названого отца своего. Когда человек собаку любит, птицу жалеет, зверя зря не бьет, он и к людям сочувствие имеет. Уэхара-сан всех ненавидит. У него один бог – фирма. Вот и послал лодку в море, когда туман, будто груз больше живой души стоит.

Приблизились к шхуне. Айгинто видит: мачта с наклоном, корма низкая. Чужая шхуна. И синдо грубый.

– Сгружай скорей паршивые бочки! – завопил, размахивая короткими ручками. – Иначе все потоплю…

Айгинто думает: какие бочки? Управляющий ничего не сказал. Почему не сказал? Очень нехорошо.

Бочки оказались железными и шибко тяжелыми. Пахли они неприятно. Запах показался Айгинто знакомым. Похоже на черную жирную воду, которую заливают в машину.

Выкатывая бочки на берег, Айгинто пытается понять: зачем на Кайхэне нужна черная вонючая вода? На острове нет машин. Где машины?.. Но останавливаться некогда.

Они сделали много рейсов. Куча бочек на песке росла, а конца работы не видно. Наконец Айгинто не выдержал. Превозмогая страх, приблизился к Уэхаре. Не скажет ли господин управляющий, к чему им столько черной воды? Может, большие лодки придут сюда накормить мотор?

На удивление, управляющий не разозлился, захохотал:

– Правильно, старшинка. Я привез нефть, чтобы залить глотку… – Он осекся. – Заправочная станция для боевых кораблей? Это ты прекрасно придумал.

– Плохо сказал, господин. Нет веры в такие слова.

Глаза Уэхары от злости белой пленкой подернулись.

– Ах ты, старый болван! – рявкнул он. – Мне незачем врать! Я приготовил этот презент для русских, будь прокляты враги империи! Они получат на нашем острове сдохших от нефти зверей!

Айгинто задрожал от ужаса. Так даже думать нельзя. Большой грех. Господин управляющий не станет худо поступать. Зверь жить должен!

– Кто может мне помешать? Пошел вон, грязная скотина! Работать! Да как следует!..

Айгинто отступил. Ничего больше не сказал. Страшен в своем гневе Уэхара-сан, хуже злой умки, когда у нее детеныша убьют.

Снова катит бочки Айгинто. В голове пустота и страх. Слишком слаб и одинок. Корейцы – плохие советчики, думать не могут. На острове много солдат…

Шлюпки ушли за последней партией. Айгинто остался на берегу, опустился на песок и закрыл лицо руками.

«Все пропало, – подумал обреченно. – Каяма-сан говорил: береги котиков, Айгинто-кун!.. А как беречь, не успел научить». Отвернулся от старого чукчи творец-киягныку.

Хотел закурить, трубку вынул. Солдат закричал:

– Нельзя тут с огнем! Не балуй, старшинка, уходи! Уходи дальше!

И тут… Сразу вспомнилось!

Давно-давно шкипер Брук учил: «Возле мотора с огнем не балуй. Пожар даже на воде – беда непоправимая!»

Айгинто осторожно, одними глазами, оглядел берег. Уэхара спокойно сидит – отдыхает. Солдат туда-сюда шагает вдоль бочек. Никто на него внимания не обращает. Это хорошо! Только бы раньше времени не выдать себя! Только бы ничего не заметили!

Он нащупал в кармане спички и стал медленно продвигаться к крайней бочке. Лег на землю. Бочки всех заслонили – значит, и его не видно. Теперь надо отвернуть железную пробку.

Не тут-то было… Нажал сильнее. Вцепился намертво. Сдирая ногти, сдвинул с места, повернул еще раз. Струей бесшумно хлынула черная вода. Облила лицо, грудь… На песке, не успевая всасываться, образовалась радужная лужа. Дрожащими руками Айгинто чиркнул спичкой. Пламя полыхнуло, лизнуло лицо, опалило лоб, брови. Еле успел отскочить, упал головой в воду. Грохнул взрыв… Истошно закричал Уэхара:

– Проклятье! Кто поджег? Скорее кати крайние бочки!

Кто-то рванул Айгинто из воды, с размаху ударил по голове. Все поплыло перед глазами. Старика подхватили за ноги, поволокли по песку. Он потерял сознание и не видел, как бесновался на берегу Уэхара.

– Брось эту тварь в каземат! Я сам спущу с него шкуру! Выкатывай бочки! – кричал он корейцам. – Скорее! Лей нефть! Конец зверью… Конец острову… Я исполню свой гири!

Ретроспективные раздумья полковника Бегичева.

Июнь 1980 г.

Первое, что увидел, проснувшись поутру, было море. Оно вплотную подступает к полотну железной дороги и, живое, сверкающее, мелодично перекатывает гальку. Накануне вечером, садясь в поезд, я так замотался, что совсем забыл о встрече с ним. Самолет долго не выпускали. Пришлось часов семь, если не больше, проторчать в аэропорту.

Соскочив с полки, натянул китель и приник к раскрытому окну. Вот и посчастливилось вернуться к тебе, Тихий, или Великий. Я не забыл своего обещания. Пусть через тридцать пять лет, но приехал…

Вдруг слышу:

– Товарищ полковник, разрешите пройти?

Повернулся. Стоят два солдата с эмблемами артиллеристов. Оба рослые, загорелые, крепкие.

– Пожалуйста, – ответил как-то очень по-граждански и прижался к стенке, пропуская парней.

Железнодорожная колея на Сахалине узкая, вагоны по ней ходят непривычно миниатюрные – даже двоим в проходе трудно разминуться.

Товарищ полковник! Товарищ!.. Так всегда приветствуют и обращаются друг к другу военнослужащие. Здорово звучит! Армейские традиции, ритуалы, символы органически впитываются человеком, прослужившим лишь действительную службу. Что ж говорить о кадровых офицерах? Поэтому так трудно расставаться с армией. На кой мне нужен заслуженный отдых, если я полон сил и готов, как новобранец, бежать через полосу препятствий.

Конечно, годы берут свое. Но сердцу не прикажешь. Сердце не хочет мириться с тем, что ему дают отставку. Вот почему я избегаю повода лишний раз надевать военную форму, хотя носить ее мне разрешено. Зачем попусту бередить душу!

И только на сей раз изменил правилу. Во-первых, когда ты в мундире, никто не задает лишних вопросов по поводу передвижения в отдаленных краях страны. Во-вторых, встреча с боевой молодостью не загородная прогулка, а своего рода священный ритуал, дань павшим…

Поезд мчится вдоль моря. Волны набегают на отлогий берег и, опав, утомленно отступают. Песок сразу теряет глянец и становится похожим на подтаявшее шоколадное мороженое…

Сережка, сын, обожает мороженое…

Его нарекли в честь друга и земляка.

С Шибаем видимся часто. Серега живет в Горьком… Встречаемся семьями, делаем вылазки за город, играем в шахматы.

Никогда не предполагал, что из тихого, уступчивого Сереги выйдет непримиримый спорщик. Позиции свои в словесных баталиях он никогда без боя не сдает и, даже отступая, умеет так сманеврировать, что все равно остается прав…

Недавно разбирали незнакомую шахматную партию, а он вдруг говорит:

– Последнее время я часто задумываюсь о нашей молодости. Война ушла в прошлое, и все, что связано с нею, постепенно покрывается розовой дымкой, канонизируется. Новым поколениям война преподносится как железная поступь армии, под звуки маршей и фанфар совершающей героические подвиги и непременно побеждающей. А что стояло за этими победами, никого не интересует.

Я сперва не согласился. Выходят отличные книги о войне, снимаются фильмы… Ветераны, лично познавшие кровавый опыт фронтовой жизни, выступают перед молодежью, рассказывают правду о борьбе с фашизмом.

Серега завелся, что называется, с пол-оборота.

– Этого мало! Ничтожно мало!.. Есть непреходящие ценности, которые должны навсегда оставаться в памяти народной. Нас, конкретных тебя, меня, соседа, особенно если мы не в мраморе или бронзе, могут и забыть; дела наши не имеют права забывать никогда!

Серега долго не мог успокоиться. Постукивая кулаком по журнальному столику так, что на доске приплясывали шахматы, возмущенно продолжал:

– О войне на Востоке или о Южно-Сахалинской операции, в которой мы с тобой участвовали, – кто о них знает? Разве что историки!

А ведь Сергей не так уж не прав!

Припомнился эпизод… По служебным делам я постоянно ездил по частям. Однажды в одном из полков инспектируемого округа к слову возник разговор о боях на Сахалине. Вдруг слышу:

– А разве там были бои?

Вот тебе и раз!

Вокруг стояли молодые офицеры, в обязательном порядке изучавшие историю военного искусства. И если они не ведают этого, какой тогда спрос с других!

Я возмутился. Как не стыдно! Не знать своей боевой истории! В училище небось разбиралась каждая операция Великой Отечественной?

– Верно, товарищ полковник, – подтвердил высокий тоненький старший лейтенант, бывший побойчее других. – Если вы спросите о Сталинградской битве или, скажем, о Курской, пожалуйста, выложим все подробности. А войну на Востоке мы проходили, что называется, под занавес, в общих чертах. Знаем, что наши танки прошли через Хинган, была разгромлена миллионная Квантунская армия и Япония капитулировала.

Пришлось прикусить язык. Таковы факты. В академии, когда я учился, событиям на Востоке тоже была посвящена лишь одна лекция из большого многочасового курса.

Получается, мы сами вольно или невольно приуменьшаем значение победы над Японией, смысл тех гигантских военных операций, которые были проведены нашей армией. А ведь если разобраться, история еще не знала победы такого огромного масштаба, достигнутой в столь короткие сроки.

Боевые действия на Востоке измерялись днями, но по размаху, напряженности сражений и конечным результатам это важнейший этап Второй мировой войны. Американцы, всячески фальсифицируя историю, делают сейчас все, чтобы свести значение победы Советского Союза над Японией на нет.

Помню, военный атташе как-то рассказывал об одном сборище в Вест-Пойнте[88].

«Поднимаются на трибуну один за другим военные историки, – говорил атташе, – и все как автоматы или, скорее, как прилежные ученики, зазубрившие урок: американский вклад, американские боевые успехи… Жду, хватит ли совести… Хоть бы упомянули о наших операциях на Востоке… Ни слова. Тогда встаю и спрашиваю: а что, Советский Союз не воевал против Японии? Ответили весьма снисходительно: стоит ли, мол, говорить о войне в несколько дней? Америка и сама прекрасно справлялась со своей задачей!..

Ну, тогда я и выдал им.

– Послушайте, господа хорошие, – говорю, – вы люди военные, понимаете, что в вооруженной борьбе решают дело не благие пожелания, а реальное соотношение сил…

Достаю блокнот с записью некоторых выкладок и сообщаю их почтеннейшей публике. Союзники, все вместе, имели в бассейне Тихого океана в августе сорок пятого тридцать шесть пехотных дивизий, что составляет немногим более полумиллиона солдат. Япония же мобилизовала под ружье около семи – слышите? семи! – миллионов человек; и у нее в общей сложности было двести двадцать три дивизии. Как вам нравится эта пропорция?!

Такая злость одолела, что остановиться не могу.

– Забыли, – продолжаю, – как ваш комитет начальников штабов планировал операцию «Олимпик» по захвату острова Кюсю на конец сорок пятого года, а высадку на Хонсю – операция «Корнет» – на сорок шестой год? И потери в них определялись в миллион человек! Разве не вступление в войну Советского Союза сохранило Соединенным Штатам миллион жизней?»

Вот что нужно широко публиковать в печати, более того, вставить не только в академические, но и в школьные учебники. Чтобы их знал каждый человек, а не узкий круг специалистов. Знал и гордился! Ведь это боевая слава нашей Родины!..

Показался Поронайск.

От прежней Сикуки августа сорок пятого ничего не осталось. Вместо покосившихся деревянных фанз ряды многоэтажных зданий. Пыльные, лишь кое-где прикрытые дощатым настилом дороги нынче залиты асфальтом. В порту десятки больших и малых траулеров, лес стрел портальных кранов.

Именно отсюда начинался наш путь. Отправиться в неведомое совершенно хладнокровно, с полной уверенностью в удачу можно, наверное, лишь однажды, в молодости, когда все кажется подвластным: и время, и обстоятельства, и сама жизнь. Теперь я бы не решился с безумной легкостью скомандовать «Вперед!», прежде чем не выверил, не взвесил все за и против. Не эмоции, а трезвый расчет должен определять любое самое серьезное решение командира.

Понимаю, меня легко упрекнуть: вещаю, подобно оракулу, поимев за плечами две войны и тридцать с гаком лет службы… А как быть молодым? Им не завтра, а сегодня приходится командовать и принимать трудные решения…

Что на это ответить?

Только одно: командирская мудрость определяется не количеством прожитых лет, а той мерой ответственности, которую чувствует человек за порученное дело и за подчиненных ему людей. И чем выше она, эта ответственность, тем более на своем месте командир.

За Поронайском по обе стороны от железной дороги – тайга. Чтобы природа изменила свое лицо, нужно «участие» человека. Спасибо, в этом месте до тайги еще не очень скоро доберутся. Здесь все по-прежнему. Время будто остановилось. Те же густые ельники, заросли курильского бамбука, сопки, болота. И горы. Слева и справа горы, круто взмывающие к небу.

Мимо окон вагона бегут неровные ряды пихт и сосен, выстроившихся как на параде вдоль полотна железной дороги. Тайга, дремучая и сумрачная, лишь местами несколько расступается вокруг блюдец-озер, обрамленных кудрявым изумрудным кустарником. Издали зрелище фантастическое… Но я-то знаю, каково оказаться там!

Озерца-болота, соединяясь друг с другом, образуют сплошную топь – ни обойти, ни пробиться напрямик. Единственная, не очень надежная опора – кочки, покрытые скользким мхом, торчащие одна от другой на расстоянии полутора-двух метров: чтобы допрыгнуть, нужно по меньшей мере мастером спорта быть…

Как мы прошли! Как не сгинули! Ночами! С девушкой в группе!..

За Юлю было страшнее всего. Хотелось подхватить ее на руки. Но останавливала не столько боязнь насмешки со стороны ребят, сколько ее взгляд. Такой бывает у загнанного зверька, который может больно укусить, потому что все равно нечего терять. Если кто-нибудь хотел помочь ей понести вещмешок или оружие, Юля стискивала зубы и резко мотала головой: нет!..

«А наша бабонька, младший лейтенант, ничего, с норовом, – шепнул мне тогда Перепеча. – Я б ее принял в свою артель промышлять».

Военное лихо одинаково ложилось в те годы на хрупкие девичьи плечи и на здорового мужика, не разбираясь, в состоянии ли они сдюжить трудное дело войны. Грустно, что об этом теперь так мало помнится, тем более говорится. Зато американцы…

По долгу службы приходилось просматривать горы томов, посвященных американцами тихоокеанской войне. Тут и бои за Мидуэй, и взятие Окинавы, освобождение Филиппин и Малайзии. И ни слова о Южно-Сахалинской операции. А ведь она по размаху и значению куда больше любой из американских.

Одно сравнение.

Три месяца продолжалась борьба наших союзников за небольшой остров Окинава. Американцы создали здесь почти восьмикратное превосходство в силах над противником.

Всего за пятнадцать дней был полностью освобожден Южный Сахалин протяженностью пятьсот километров, хотя долговременные оборонительные сооружения были у японцев тут не менее мощными, чем на Окинаве.

Старый знакомец Котон. Что осталось от него? Даже название стерлось в памяти людской и сохранилось только в учебниках истории. Прежний Котон – ныне Победино – был раньше последней станцией. Теперь поезда идут и дальше на север.

Победино – конечный пункт моего маршрута. Здесь похоронены рабята из нашей дивизии, погибшие при штурме Харамитогского укрепрайона.

Памятник капитану Смирных. В свое время нам доводилось встречаться. Добрейший был человечище, душа нараспашку.

Братская могила. Много знакомых имен, еще больше неизвестных. Десятки, сотни солдат лежат под тяжелыми каменными плитами. Одни обозначены только инициалами. Некоторые с надписью: неизвестному солдату… Тут мои соратники по двум войнам, именующимся Второй мировой! Тут мои сверстники, оставшиеся на века молодыми, недожившие, недоработавшие, недолюбившие!.. Они погибли, чтобы приблизить конец войны… Стоит забыть об этом, проявить беспечность, ослабить борьбу за мир – все может повториться.

Во имя грядущего нельзя попирать опыт прошлого. Забвение собственной истории чревато.

Тысячу раз прав бывший отважный радист Серега Шибай: память о делах наших, о суровой правде войны должна жить вечно!

Остров появился внезапно.

Только что перед глазами простиралась гладь Охотского моря. И вдруг выскочила среди волн скалистая гряда, постояла, дрожа, над водой, плоская и зыбкая, нырнула за горизонт и тут же показалась вновь.

– Неужели Кайхэн?! – недоверчиво воскликнул Бегичев. – Вроде бы рано?

– Курс точный, – насупился Ладов. Ко всему, что касалось его морских познаний, он относился ревниво. – Куда дальше рулить?

– Давай, наверное, останавливаться, – ответил младший лейтенант. – Подождем ночи.

– А может, сразу рванем? Судно у нас японское. Пока разберутся…

– Нет! – перебил Бегичев. – Высаживаться будем в темноте. Нас семеро. А численность гарнизона на острове, нам сообщали, около двадцати человек. Рассчитывать можно только на внезапность.

– Пожалуй, – согласился Ладов и, нагнувшись к трубке переговорного устройства, крикнул: – Эй, в трюме!.. Перепеча! Слышь? Стоп машина… Ложимся в дрейф.

На палубе раздались легкие шаги. Юля! Бегичев ни на секунду не забывал, что она здесь, на судне. От этого было радостно и тревожно. Остановившись возле рубки, девушка попросила бинокль.

– Ой, какой маленький! – воскликнула она, разглядывая остров с детским изумлением. – И смотреть не на что…

– Согласно лоции все точно, – пояснил Ладов. – Шестьсот тридцать метров в длину, девяносто один – в ширину.

– И на таком-то пятачке умещается несколько десятков тысяч зверей?

– Поэтому наш ученый и говорит: мал золотник, да дорог.

Двигатель заглушили. Шхуну начало разворачивать лагом к волне. Качка усилилась, и Бегичев почувствовал, как к горлу подкатилась тошнота. Сказывалась потеря крови и общая усталость. Только этого не хватало!..

– Ты почему побледнел, Игорь? – встревожилась Юля.

– Ничего, пройдет, – пробормотал он, стараясь глубже дышать. – Не обращай внимания…

Неожиданно с кормы раздался звонкий голос Шибая:

– Смотрите! Смотрите, что делается!..

Все, как по команде, повернулись в сторону Кайхэна. Над ним медленно вставала плотная черная завеса.

– Что бы это могло означать, командир? – задумчиво протянул Ладов.

– Что-то стряслось!

Из люка высунулся Каяма, быстро вскарабкался наверх. На лице его при виде дыма попеременно отразились удивление, тревога и, наконец, страх.

– А ну, спроси, что он думает по этому поводу? – попросил Бегичев Юлю.

Глаза ученого гневно сверкнули.

– Горючих материалов, говорит, на Кайхэне нет, – торопливо переводила девушка. – Гореть может только нефть! Следовательно, ее успели туда доставить. Доктор не знает, для какой цели устроен пожар, но уверен: случилось то, что он предполагал… Нужно немедленно идти на остров!

– Ишь ты шустряк! – возмутился Перепеча, вытирая замасленные руки паклей. – Ему только и забота, чтоб нас на рожон погнать!..

– А ты что предлагаешь? – спросил Ладов.

– В хоз надо сперва.

– Ценная мысль. Долго ты над ней мозговал, корма в ракушках? Каким же это манером мы разведку провернем?

Каяма, наблюдавший за пикировкой разведчиков, воспользовался паузой.

– Снова тарахтит, – досадливо поморщился Перепеча.

– Он просит не медлить, – сказала Юля. – Все кого-то проклинает. И еще: похоже на русское выражение – нечего было огород городить…

– Командир, а японец дело говорит, – заметил Ладов.

Бегичев внутренне возмутился. Конечно, на острове творится черт знает что. Но ситуации, что ли, Федор не понимает? Не пойдешь же напролом!..

Какое дикое невезение: преодолеть столько препятствий, почти достигнуть цели и оказаться бессильным в самый последний момент…

Ладов осторожно тронул Бегичева за рукав и тихо сказал:

– Как ни крути, командир, а надо рисковать!

Бегичев чуть не крикнул: «А как? Ты знаешь?.. Я – нет!..» Но сдержался, с горечью сознавая, что силой обстоятельств они поставлены в положение, из которого – это понимали уже все – есть единственный выход: вперед!

– А мы давайте под японцев сработаем! – неожиданно предложил Шибай. – Я в трюме какие-то робы видел. Чем не маскарад?

– Дельно, – подхватил Ладов. – Надевай робы. Шхуна у нас тоже японская…

– Ну что ж, коли так…

Голос Бегичева предательски дрогнул от охватившей его благодарности к ребятам. Он проглотил застрявший в горле ком и скомандовал:

– Все по местам. Заводи!

Дробно застучал мотор. Судно вздрогнуло и, набирая скорость, помчалось к острову.

Разведчики быстро переоделись. Подходящей по размеру куртки для Ладова не оказалось, и он с трудом натянул на себя первую попавшуюся, тут же разлезшуюся по швам.

Каяма объяснил, что подойти близко к берегу на шхуне нельзя: мелко, много рифов. Высадиться возможно только на лодке. Поэтому Бегичев распорядился приготовить шлюпку и заранее сложить в нее оружие, гранаты. Решено было также: трое разведчиков лягут на дно лодки, а четверо на виду.

Серые замшелые скалы медленно вырастали из моря. На крутых склонах, чуть пониже плато, обозначились узкие каменистые гребни, косо побежали темные змеящиеся расщелины, а над самой водой нависли ребристые уступы. Наконец, выскочив на гребень волны, разведчики увидели шевелящийся, как живой, песчаный берег.

Шхуна подходила с северо-запада. Здесь, как объяснил Каяма, располагался пляж «холостяков». Над Кайхэном, бороздя небо, реяли тысячи птиц.

– Интересно бы взглянуть на нас со стороны, командир. Странное зрелище: мачты нет, людей на палубе не видно… Летучий голландец, да и только.

– Вот и хорошо, – отозвался Бегичев. – Похожи на потерпевших бедствие, ищем пристанище на первом попавшемся клочке земли. Чем не версия?

– Я бы на месте противника на такую чепуху не попался. Давно бы нас остановил и опознания личности потребовал. Мало ли кто тут может шляться. Война же идет!

– К сожалению, у них нет твоего фронтового опыта, – усмехнулся Бегичев.

– Скажем лучше – к счастью, – поправил Ладов. – И бдительностью, добавь, японский бог их обделил.

По берегу, важно вышагивая, прошествовали три дозорных солдата. Двигались они цепочкой, неторопливо, соблюдая дистанцию.

– Ага, вот и хозяева пожаловали, канат им в глотку, – беззлобно констатировал Ладов.

Совсем близко показались плоские, зеленые от водорослей камни. Волны, пенясь, перекатывались через них, вскипая бурунами.

– Дальше не пройти. Жаль! – со вздохом сказал Бегичев. – Зови ребят, Федор Васильевич.

– Есть, командир, свистать всех наверх!

– Поставь шхуну правым бортом к острову. Шлюпку спускать слева!

– Понял. Сотворим в лучшем виде.

Якорь тяжело, с лязгом плюхнулся в воду. Стук мотора умолк, и сразу стало отчетливо слышно, как натужно ревут котики. Заскрежетали блоки. Шлюпка соскользнула вниз и осела на волну. Первым в нее прыгнул Ладов с трофейным пулеметом в руках.

– А ну, шевелись, ребята! – поторопил он солдат. Юля, выскочившая на палубу с намерением последовать за остальными, налетела на Бегичева.

– Назад! – преградил он дорогу.

– Я с вами! Игорь, прошу тебя! – воскликнула Юля. – Я должна со всеми, с тобой…

– Нет! Ты останешься здесь вместе с пленным для охраны его и шхуны.

По глазам Бегичев увидел, что девушка не согласна, намерена спорить до последнего. Резко выпрямился, отступил на шаг и тоном, не терпящим возражения, сухо распорядился:

– Приказываю находиться на судне и сохранить для всех на случай необходимости единственное средство спасения.

Шлюпка отвалила от борта. Разведчики налегли на весла. Каждый понимал: сейчас нет ничего важнее скорости. Чем быстрее они достигнут берега, тем больше шансов на жизнь. Стоит японцам заподозрить неладное – и лодка будет расстреляна на плаву.

– Далеко еще? – спросил Бегичев.

Из-за раненой руки он, естественно, не мог грести и вынужден был лежать на дне шлюпки вместе с Шибаем и Перепечей.

– Не больше кабельтова осталось, – ответил Ладов, тяжело дыша.

Он один сидел на задних веслах и работал как одержимый. Два солдата, гребущие впереди, еле за ним поспевали. Младший сержант, посаженный на корме рулевым, не сводил глаз с кипящей вокруг шлюпки круговерти.

– Что японцы?

– Засуетились, командир. Теперь их пятеро…

– Думаешь, что-нибудь заподозрили?

Ладов не отозвался, продолжая остервенело грести. Весла буквально гнулись в его руках.

С берега что-то громко крикнули. Сухо щелкнул выстрел. И тут же вскочил младший сержант.

– Бей гадов! – заорал он.

Дружно застучали автоматы. Это, как было заранее обусловлено, открыли огонь Шибай и Перепеча. Над маленьким островком взмыли ошарашенные выстрелами тучи птиц. Небо потемнело, словно его мгновенно затянуло грозовыми облаками.

Лодку шаркнуло о песок. Волна подняла ее и швырнула к берегу. Неожиданный удар повалил разведчиков друг на друга.

– Вперед! – закричал Бегичев, вскакивая. – Рассыпайся цепью!

Он бежал по отмели, вздымая фонтаны брызг. Оглянувшись, увидел пожилого солдата с повязкой на голове, бежавшего следом; за ним мчались остальные.

Сверху, с плато, ударил пулемет. Очередь плеснула по воде. Упал раненный в ногу Шибай. Рядом с ним, охнув, свалился младший сержант. Разведчики залегли.

К Бегичеву подполз задохнувшийся от бега Ладов.

– Слышь, командир, – сказал он, – надо на плато!.. Отличная позиция у них. Нам бы пригодилась! А?..

– Надо. А как?

– На ходу сориентируюсь. Добро?

– Только осторожней, Федор…

Последних слов сержант не слышал. Короткими перебежками продвигался он к намеченной точке. Вот наконец и скала. Твердый, шершавый, холодный камень. Как отвесно поднимается он кверху! И зацепиться-то не за что… Разве вот только за уступ?.. А чуть выше расщелина. Еще одна… Торчит обломок гранита. За него бы ухватиться и подтянуть тело… Очень непрочная опора, но другой нет!..

Закинув пулемет за спину, Ладов медленно полз по крутой стене. Все выше и выше. Все ближе и ближе к намеченной цели… Малейшее неверное движение – и можно сорваться, а внизу камни, костей не соберешь.

Но внизу еще и ребята, друзья… Они лежат на голом песке, открытые каждой пуле.

Совсем близко Ладов увидел крупные птичьи яйца. Они густо лежали на гранитном карнизе, как гирлянды разноцветных лампочек на празднично украшенных фасадах домов. Кайры, не успев испугаться, недоуменно таращили глаза-бусинки на странное, ползущее мимо них существо, лишь учтиво перемещались чуть в сторону, освобождая насиженное место для упора ноги, обутой в огромный сапог.

До плато оставалось два-три метра, когда рядом взвизгнула пуля. «Заметили, сволочи!..»

Следующая пуля расщепила приклад. «А, канат им в глотку, как же теперь стрелять!»

И вдруг – тупо ударило в бок. Нога одеревенела. Подошва соскользнула с ненадежной опоры, и Ладов повис на руках. Попытался подтянуться – прежней силы не было…

– Проклятье! – выругался громко и застонал от боли.

Последнее, что уловил ускользающим сознанием Федор, было море, яркое, сверкающее. И родной Владивосток, обнимающий бухту Золотой Рог. И корабли вдоль причальной стенки. Их много, разных: буксиров и барж, теплоходов и сейнеров, катеров и тральщиков – всех тех, на которых когда-то плавал и воевал Федор Васильевич Ладов…

Бегичев видел, как рухнул со скалы сержант. Жгучее чувство вины охватило младшего лейтенанта. Это он привел людей сюда, на проклятый Кайхэн. Это он, командир, самостийно распорядился чужими жизнями! Во имя чего? Какое он имел право? Никто приказа ему не давал…

Продолжая отстреливаться, бойцы, рассыпавшись по берегу, лежали в наспех отрытых окопчиках и ждали команды. Солдаты с надеждой поглядывали на Бегичева, не испытывая никаких сомнений в правильности совершенного. Значит, он был… Был такой приказ!..

– Товарищ младший лейтенант! – неожиданно завопил не своим голосом Шибай. – Смотрите, наши!

– Где? – не понял Бегичев.

– Да в море же! Вон!

Бегичев оглянулся и замер. К острову подходила разношерстная флотилия. Рядом с тральщиком, малым охотником, катерами мельтешили кавасаки. И на всех мачтах – красные флаги.

Вот оно, спасение! Наконец-то!

С кораблей ударил залп, заговорили пушки, пулеметы. Огненные трассы прошили японскую казарму. Она задымилась и вспыхнула. К берегу устремились малышки катера и десятки лодок, переполненных десантниками. Бойцы, стреляя, выскакивали из воды; преодолев линию прибоя, устремлялись к японским окопам.

Среди солдат мелькнула странная фигура человека в гимнастерке без погон. Он бежал, закинув автомат за спину, беспорядочно размахивая руками, перепрыгивая через камни. И бежал он не к вражеским окопам, а в противоположном направлении.

«Чудак, – подумал Бегичев, – куда это он? Попадет под шальную пулю».

Человек добежал до скалы, ловко вскарабкался наверх и внезапно остановился. Взору предстал котиковый пляж.

Он стащил с головы каску и замер. За спиной шел бой, а здесь, перед глазами, продолжалась мирная жизнь…

Через полчаса десантники полностью овладели островом. Все было кончено. Остатки японского гарнизона сдались в плен.

Заключительные страницы записок полковника Бегичева

Июль 1980 г.

Отпуск заканчивался. Пора было покидать гостеприимный Сахалин и возвращаться к родным волжским берегам.

Я объездил места боев сорок пятого года, поклонился праху павших товарищей. Оставалось нереализованным одно желание – побывать на Кайхэне, то бишь на Тюленьем, как с некоторых пор переименовали заветный островок.

Однако Тюлений сейчас – государственный заповедник, поэтому тщательно охраняется. Посторонних людей туда не пускают.

Я, конечно, не совсем посторонний. Орден Ленина получил, как сказано в наградном листе, за спасение национального пушного богатства страны. Но не станешь же предъявлять свои заслуги в качестве официальных полномочий… Да и добраться до острова проблема. Нужен специальный транспорт; рейсы прогулочных судов в Охотском море пока что не организованы.

При всем желании попасть на Тюлений рассчитывать было не на что.

Помог случай, причем, можно сказать, сюрпризный.

В Южно-Сахалинске, в штабе погранотряда, куда зашел узнать, какие сохранились документы, относящиеся к сорок пятому году, мне встретился капитан. Был он небольшого роста, со скуластым смуглым лицом. Сразу показалась знакомой его походка, скользящая и совершенно бесшумная, словно шел человек не в подкованных армейских сапогах, а в унтах. И даже не шел – плыл, мягко и быстро перебирая не очень длинными ногами.

Остановив капитана, спросил, где найти начальника политотдела. Незнакомцев тут не особенно-то жалуют. Пришлось представиться по всей форме. И вдруг взамен первоначальной настороженности во взгляде молодого офицера мелькнуло изумление, кустики черных бровей удивленно поползли на лоб. Он отступил на шаг, чтобы получше меня рассмотреть. А я ломал голову над тем, где и когда видел эти прозрачные раскосые глаза и нос, широкий, приплюснутый, с большими распластанными ноздрями.

– Товарищ полковник, вы, простите за любопытство, тут бывали… в наших местах? – нерешительно спросил капитан.

– Пришлось побывать. Но очень давно… Думаю, вас тогда и на свете не было.

– Вопрос задавал можно? – капитан разволновался и заговорил с акцентом. – Вы тогда совсем-совсем молодой был, уже младший лейтенант, правда…

Характерное словечко и особенно манера строить фразу так, что вопрос в ней сам собой утверждался, могли принадлежать лишь одному человеку.

– Айгинто?

– Игорь Айгинтович, – поправил капитан и широко улыбнулся, открыв выдававшиеся вперед крепкие зубы.

– Бог мой, вот это встреча! А где отец?

– Нет отца. Умер в пятьдесят девятом, – ответил капитан тихо и, помолчав, печально добавил: – Больше двадцати зим прошло с тех пор, как ушел к верхним людям. Там бабушка Рултына, дед Кляуль и, может, шкипер Брук… С ними встретиться отец последний год жизни хотел. Вы не сердитесь, что я так говорю. Слова отца повторяю.

Можно ли было сердиться? Вот передо мной он – сын Айгинто! Я во все глаза рассматривал своего нечаянного тезку. Успел-таки чукча построить свою ярангу и охотника после себя оставить. Сколько пришлось убеждать его, что новая жизнь пришла, все теперь по-иному пойдет… Он свое твердил: поздно, старый стал, кости болят, развалина. Какая женщина в его сторону смотреть будет?..

Я оказался прав. От этого было радостно и чуть грустно.

– Отец о вас, товарищ полковник, много рассказывал, – заговорил капитан после паузы. – Трубку, что вы ему подарили, когда навестили после войны в госпитале, мне оставил. Вопреки обычаю не захотел, чтобы с ним вместе в могилу уходила. «Пусть, хоть ты и не куришь, – сказал, – у тебя амулет будет – память о человеке. Имя его Игорь Александрович. Правда, ты тоже Игорь Айгинтович. Совсем похоже!.. Хочу, чтобы ты такой же большой и добрый стал».

Мой тезка вытащил из кармана знакомый трофейный чубук с головой оленя на изогнутом черенке. Его когда-то нашел в брошенном немецком блиндаже Ладов. Трубка очень понравилась Айгинто, и я действительно подарил ему этот забавный сувенир.

Старые вещи так же, как и воспоминания, возвращают нас в прошлое. Сделанного не воротишь. Но… поступи я умнее и правильнее, удалось бы избежать многих разочарований и потерь. Был бы более осмотрительным, дальновидным – события на Кайхэне могли развернуться иначе. Наверняка другой оказалась бы участь Ладова, но тогда и судьба Айгинто могла никогда не состояться. Эх, кабы знать, где упадешь…

Мы вышли с капитаном из штаба, присели в курилке.

Игорь подробно расспрашивал обо всех заочно знакомых по рассказам отца людях – участниках освобождения Кайхэна, а я с его разрешения раскочегарил старую трубку.

Вспомнили Калинника, Червинского, Шибая, Свята… Особенно интересовал Игоря Иван Федорович.

«Сильный, красивый, гордый, как олень, надежный виёви[89] – всегда выручит» – так рассказывал сыну о Святе Айгинто. И еще он любил повторять: «Капитан Иван, самый большой офицер, орден-медаль на кухлянку привесил. «За боевые заслуги» называется. А младший лейтенант Игорь Александрович и другие солдаты тоже, правда, сказали: ты настоящий герой, ты такой же, как мы, не смей кланяться!..»

– Где сейчас капитан Свят? – спросил молодой офицер.

– На родном заводе, где ж ему еще быть…

Припомнилась недавняя встреча с Иваном Федоровичем. Выглядел он прекрасно. Разве что непокорно торчащая ежиком шевелюра заметно поредела, засеребрилась.

– Ты понимаешь, – загудел он, – как только на пенсию приспело время, тут же напомнили: все условия, мол, предоставляем для заслуженного отдыха. Пожалуйте на курорт или в группу здоровья… Я им покажу – разные условия. Плевал я на курорт, ежели не всякий молодой со мной потягаться способен…

Мысли его были созвучны моим, и я горячо поддержал:

– Не меняй курса, Иван Федорович, старая гвардия в отставку не уходит. Нам, друг, сносу нет!..

Очень ему слова эти по душе пришлись. В последнем письме сообщил, что вернулся на свой участок, работает мастером. А Борька, гордо добавил в конце, нос отцу утер: в кабинет к нему без стука не войдешь, – главный технолог завода!

Нечему удивляться. Мой Сергей уже майор, батальоном командовал. После академии на полк нацеливается. И Юленька его поддерживает. Говорит: напрасно, отец, иронизируешь. Вот увидишь, он и дивизией будет командовать, и корпусом. Сын наш не на пустыре вырос. В его жилах течет кровь двух воспитанных армией родителей.

Что возразишь? Все закономерно, сыновья подхватывают эстафету отцов и идут дальше.

Узнав о неосуществленном желании побывать на Тюленьем, Айгинто-младший воскликнул:

– За чем остановка? Каждую неделю зверосовхозное судно доставляет забойщикам продукты, свежую воду. Завтра оно как раз отправляется на остров – вот и поезжайте. С начальством я этот вопрос мигом улажу.

Обняв на прощание Игоря Айгинтовича, так чудесно похожего на своего отца, я отправился в Стародубск. Отсюда на рассвете мы отбыли на Тюлений.

Маленькое судно с экипажем пять человек матросы ласково именовали «Мартышкой»; наверное, потому, что название, сохранившееся на носу, – блеклая надпись «МРТ-608» – вызывало такую звуковую ассоциацию. Краска на корпусе облуплена, поручни местами погнуты. Видно, в шторм этому «великану» крепко достается.

На мою удачу, погода стояла тихая. Море было не просто спокойным, а совершенно умиротворенным и лежало до горизонта, точно подготовленный для фигурного катания блестящий отполированный лед. Лишь за кормой полукругом расходились волны и, постепенно мельчая, мягко опадали, растворяясь в гладкой зеркальной неподвижности.

О приближении к Тюленьему возвестили котики. Они появились в море неподалеку от судна задолго до приближения к месту их обитания. То один, то другой, играя, выскакивал из воды и, описав в воздухе дугу, плавно, без всплеска уходил вглубь, чтобы через минуту-другую вынырнуть вновь.

Мысль возвращала в прошлое.

Многого тогда все мы не знали, не понимали, действовали интуитивно, скорее по велению сердца, чем разума. К едва заметной на карте точке с четырех сторон устремились люди, руководствуясь диаметрально противоположными замыслами. От того, кто достигнет островка первым, зависела его судьба. Решали не дни – часы, минуты. Не разные курсы, а разные цели вели нас вперед и определяли вопросы жизни и смерти.

Не раз приходилось задаваться вопросом: стоило ли обрекать людей на гибель во имя спасения пусть и очень ценных, но все-таки зверей? Стало бы их на несколько тысяч меньше. Исчезло, скажем, курильское стадо котиков… Ну и что?

Теперь могу ответить: изменилось бы многое. Пострадал бы прежде всего человек; не конкретно я или он, а все мы вместе. Природа удивительно гармонична. А человек миллионами незримых нитей – эмоциональных, физических, психологических – спаян с окружающей средой. Когда истребляются бесполезные, на наш взгляд, растения или животные – вслед за ними неизменно гибнут и полезные. Нельзя заменить растения химией, а животных – машинами. Если предположить вероятность рождения некоего суррогата, следует сразу же заранее приготовиться к тому, что планета наша может оказаться необитаемой. Ведь даже машины – сделаем немыслимое допущение – и те не способны существовать сами по себе: двигатели потребляют кислород, а производят его только растения.

Тюлений встретил нас невообразимым шумом. Разговаривать можно было, лишь выкрикивая слова и дополняя их жестами.

Забойщики провели меня наверх, на плато. От японского каземата осталась только зацементированная орудийная площадка, давно растрескавшаяся, поросшая рыжим мхом. Отсюда, отлично помню, по нашим судам стреляла пушка, а чуть левее, со скального уступа, бил пулемет. Японские солдаты вели огонь из окопов, которые нынче обвалились, заросли жесткой, как проволока, ползучей травой…

Сверху хорошо виден котиковый пляж.

Звери лежали настолько плотно, что казалось, будто берег в этом месте – единая, беспокойно копошащаяся живая масса. В центре пляжа возвышался огромный старый самец. Могучую шею, словно пышный воротник, окутывала широкая седеющая грива, придававшая ему царственный вид.

Как похож на Бэнкэя, о котором нам с Юлей как-то рассказывал Такидзин Каяма…

Старого доктора уже нет в живых. Юля прочла об этом недавно в газете. Кстати, жена моя стала известным японоведом. «Акахата»[90] всегда лежит на ее письменном столе.

Каяма оставил по себе добрую память. Умнейший, обаятельный был человек. И, я бы сказал, прогрессивный ученый.

«Человек, способный бездумно убить животное, – говорил он, – с такой же легкостью поднимет руку на себе подобного…»

Конечно, не все высказывания его были бесспорны. Наивно и даже вредно в двадцатом веке утверждать, что природа, так же как и наука, не имеет национальной принадлежности. Дважды два – четыре, не спорю, аксиома. Ее равнозначно приемлют французы, китайцы и негры. Действительно, формулы физики, химии, математики – своеобразное эсперанто, понятное ученым любой страны. Но результаты науки! Результаты могут использоваться и используются как на благо человека, так и во зло ему…

Подошел начальник промысла. Он работает на Тюленьем, как выяснилось, десять лет. До этого на Командорском промысле годков пятнадцать провел. Интересно было узнать, насколько увеличилось нынче стадо котиков.

– Почти вдвое! – ответил он. – На плаву теперь никто зверя не бьет.

– Перевелись браконьеры, что ли?

– Не перевелись, а боятся. Законы вышли строгие. И правильно! Зверя надо охранять повсеместно. Это и наша защита.

Не могу с ним не согласиться. Законы об охране природы к тому и призваны, чтобы оградить нас самих от дурных последствий собственных проступков. Все окружающее человека должно остаться на земле, каких бы затрат и усилий это ни потребовало. Еще Иван Сергеевич Тургенев сказал: природа – не храм, а мастерская, и человек в ней работник!

Солдат способен выдержать все: горечь поражения, боль и скорбь по погибшим друзьям, рвущее душу зрелище разоренной, разграбленной родной земли… Но солдат живет во имя победы! Ради нее он трудится страстно, не жалея ни пота, ни крови. Одержимо стреляет по врагу и готов, на худой конец, быть убитым. И все это – для приближения счастливого мирного послевоенного часа…

Ошеломительный, ликующий, взрывающий тебя изнутри момент победы не может не наступить. Сколько раз Бегичев испытывал такую радость. Но сейчас…

Налетев на Свята и Калинника, он сгреб их с неведомо откуда взявшейся силой, забыв о боли в раненой руке. В глазах стояли слезы. И младший лейтенант, не стыдясь, перебивал друзей, теребил профессора Червинского, с трудом оторвавшегося от созерцания котикового царства, выясняя и рассказывая подробности, приведшие почти одновременно десантный отряд и разведгруппу на этот затерянный в море, доселе неизвестный им клочок земли.

Неожиданно его перебил подошедший к Святу морской офицер.

– Товарищ капитан! – воскликнул тот взволнованно. – С востока к острову подходит американский эсминец.

– Союзники сообщили о своих намерениях?

– На мачте поднят сигнал: предлагаю сложить оружие и сдаться.

– Лихо! Но, надо думать, к нам это не относится. Вот что, капитан-лейтенант, подними над островом Государственный флаг СССР и отсемафорь: «Остров Кайхэн освобожден частями Красной Армии».

– Только и всего? – удивился моряк. – Может, что-нибудь покрепче завернуть?

Офицеры дружно рассмеялись.

– Предложение капитан-лейтенанта мне нравится, Иван Федорович, – весело заявил Калинник. – Ну а если по-серьезному, то следовало бы добавить: «Отныне и навсегда, пусть запомнят друзья и враги, остров Кайхэн будет советским. Салют!»

Над островом, перекрывая его извечное естественное многоголосие, рассыпался салют автоматных очередей.

Примечания

1

Эрг – физическая единица работы – сила в одну дину на пути в один сантиметр. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Аннаполис – город, где расположено привилегированное военно-морское училище, готовящее элиту для ВМФ США.

3

Коммодор – воинское звание, соответствующее званию бригадного генерала; присваивается лишь в военное время.

4

Лейтенант-командер – звание, равное капитану 3-го ранга или майору.

5

Фриско – Сан-Франциско.

6

Кэптен – звание, соответствующее капитану 1-го ранга или полковнику.

7

Бенкрофт (игра слов): бен – фасоль, крофт – огороженный участок земли.

8

В американской армии воинские звания подразделяются на постоянные, присваиваемые по выслуге лет, и временные, даваемые на определенный срок, чаще всего во время войны, в соответствии с занимаемой должностью.

9

Дафотдил (игра слов) – бледно-желтый нарцисс.

10

Кайхэн – бывшее японское название острова Тюлений.

11

Ямато – древнее наименование Японии.

12

Гета – сандалии на деревянной подошве.

13

По обычаю сто восьмой удар новогоднего колокола прибавляет каждому японцу, даже новорожденному, год жизни.

14

Эбис – бог удачи, изображающийся с удилищем в руках и с окунем под мышкой.

15

Правление Сева по японскому летосчислению началось в 1926 году, когда к власти пришел император Хирохито.

16

Маёке – маленькая куколка. Помещается на задней стенке автомобиля и отгоняет злых духов.

17

Патриотический обед – пропагандировался во время войны. Состоял из кружка красной моркови, положенной на горсть риса. Имитировал японский белый флаг с восходящим солнцем.

18

Омамори – амулет.

19

Камикадзе – летчик-смертник, машина которого заправлялась горючим лишь в один конец – до цели.

20

Иена – японская денежная единица.

21

Дрыгалки – длинные палки, служащие для забоя котиков.

22

Лайда – котиковый пляж.

23

Ри – японская мера длины, равная 3,9 км.

24

Сеголетки – детеныши котиков в возрасте от трех месяцев до года.

25

Бэнкэй – легендарный японский силач.

26

Тойохара – японское название города Южно-Сахалинска (в переводе – Солнечная долина).

27

Сан – уважительная приставка к имени.

28

Сэнсэй – учитель, вежливая приставка к имени особо уважаемых людей.

29

Сун – японская мера длины, равная 3,8 см.

30

Кун – приставка к имени при дружеском обращении.

31

Кабельтов – мера длины, равная 185,2 м или 0,1 морской мили.

32

«Глаз моряка» – выражение, принятое в ВМС США для обозначения высшего судоводительского мастерства командира корабля.

33

Командер – звание, соответствующее нашему капитану 2-го ранга.

34

Энсайн – звание, равное нашему лейтенанту.

35

Фунт – мера веса, равная 453,6 г.

36

Саказхама – ныне Стародубское.

37

Яйцо суть яйца – дважды два четыре (англ. поговорка).

38

Хутулы – мягкая кожаная обувь, используемая обычно на севере.

39

Умка – белый медведь.

40

Киягныку – чукотское божество.

41

Карафуто – японское название Южного Сахалина.

42

Кавасаки – небольшая японская моторная шхуна, обычно рыбацкая.

43

Сикука – ныне Поронайск.

44

Котон – ныне Победино.

45

Банзай – японский боевой клич.

46

Потсдамская декларация принята 26 июля 1945 года. В ней от имени США, Англии и Китая Японии предъявлялось требование безоговорочной капитуляции. Японское правительство отклонило декларацию.

47

В Коралловом море в 1943 году произошло крупное сражение американского и японского флотов, в результате которого японцы потерпели поражение.

48

Хоз – разведка, осмотр на тюленьем промысле.

49

Обловщик – охотник, ловец тюленей.

50

Ватага – переносной шалаш для отдыха и работы забойщиков на тюленьем промысле.

51

Чекмарь – орудие забоя тюленей.

52

Майна – прорубь.

53

Хознуть – ударить.

54

Нисиноторо – ныне мыс Крильон.

55

Комендор – морской артиллерист.

56

БО – большой охотник.

57

Рёкана – отель.

58

Сакэ – рисовая водка.

59

Эсутору – ныне Углегорск.

60

Маока – ныне Холмск.

61

В мае 1945 года американцы подвергли Токио варварским бомбардировкам. Две трети города было сожжено и разрушено, погибло свыше 250 тысяч мирных жителей.

62

Сакура – вишня, цветок которой считается эмблемой Японии.

63

Отомари – ныне Корсаков.

64

Увеселительные заведения были запрещены в Японии премьер-министром Тодзио, издавшим 22 февраля 1944 года «Манифест о введении чрезвычайного положения».

65

Фуро – баня: глубокий деревянный чан, наполняемый немыслимо горячей водой.

66

Ойран – доступная женщина.

67

Сёдзи – раздвижные перегородки в японском доме.

68

В ноябре 1940 года был опубликован указ о ношении «национального платья», и 100 миллионов японцев оделись в униформу.

69

Один из ста феодальных законов, изданных правителем Иеясу (1542–1616), ставший ныне поговоркой.

70

Гейша – профессиональная танцовщица и певица, приглашаемая для приема и развлечения гостей.

71

Имеется в виду неудавшийся дворцовый переворот 15 августа 1945 года, когда милитаристская верхушка намеревалась захватить власть и продолжить священную войну за империю.

72

Кодекс бусидо – свод морально-этических заповедей феодально-рыцарской идеологии (путь самурая), считавшийся до 1945 года официальной идеологией милитаристской Японии.

73

Зажечь огонь на собственных ногтях – проявить скупость (японская пословица).

74

Го – настольная игра типа шахмат.

75

Охараи – религиозный обряд очищения, когда из бумаги вырезается фигурка человека, надписывается его имя, дата рождения, пол. Ею обтирают тело, изгоняя грехи, потом сжигают.

76

Танга – праздник мальчиков, отмечается 5 мая.

77

Во время военного мятежа 15 августа 1945 года заговорщики захватили магнитофонную пленку с записью речи Хирохито о капитуляции.

78

Пословица, равнозначная русской «плетью обуха не перешибешь».

79

Синдо – шкипер, обычно владелец шхуны или ее арендатор.

80

Гири – долг чести.

81

Торо – ныне Шахтерск.

82

Эрликоны – скорострельные зенитные установки на кораблях.

83

«Пурпурное сердце» – медаль за ранение.

84

Серебряная звезда – один из боевых американских орденов.

85

Мак – фамильярное обращение к солдату, матросу.

86

Профессор Минобэ был приговорен в 1939 году к длительному тюремному заключению, после чего военные круги провозгласили божественную структуру японского государства.

87

Сямисэн – трехструнный музыкальный инструмент.

88

Вест-Пойнт – привилегированное военное училище армии США.

89

Виёви – чукотская праща.

90

«Акахата» – газета, орган ЦК Компартии Японии.

Content

Анатолий Полянский
Остров живого золота

Глава I. Был месяц май…

Глава II. Домой!.. И дальше…

Глава III. Раскатились пути-дорожки

Глава IV. Неведомая цель

Глава V. Затянувшееся ожидание

Глава VI. Жребий брошен

Глава VII. Камень преткновения

Глава VIII. Случайная закономерность

Глава IX. Разными курсами

Примечания