Сергей Кольцов

Один на один с металлом

© Кольцов С.П., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Часть первая

«От тюрьмы до сумы»

Глава 1

Арест

Телефонный звонок прозвучал одновременно со скрипом несмазанных петель открываемой двери. А я же еще вчера говорил коменданту объекта, чтобы смазал петли солидолом, еще и свою помощь предложил. А он тогда убежал, сославшись на вечную занятость. Я машинально взглянул на часы. Восемь пятьдесят три, официально наш рабочий день начнется через семь минут. Я кивнул двум вошедшим в кабинет офицерам и метнулся к телефону, стоящему на столе возле окна.

– Капитан-лейтенант Черкасов слушает, – я левой рукой схватил телефонную трубку, а правой отодвинул стоящий на моем пути стул.

– Витя, слушай меня внимательно. Прямо сейчас, не выходя из кабинета, уничтожаешь всю информацию, все свои черновики по твоему формируемому отряду. Вообще все, что касаемо нашей бригады. Насколько я тебя знаю, зажигалка и булавка у тебя всегда в карманах брюк.

– Так точно, Наум Исаакович, – привычно вырвалось у меня. Генерал Эйтингон говорил быстро, и в чувствительной мембране телефона был слышен еще какой-то посторонний шум. Что же там может происходить в кабинете генерала? Но Наум Исаакович зря горячку пороть не будет. Он настоящий разведчик, способный в доли секунды оценить ситуацию. Значит, и мне тоже надо действовать быстро.

Я выхватил из левого кармана моих черных морских расклешенных брюк зажигалку. Боковым зрением увидел, как на меня молча смотрят майор Петров и капитан Иващенко. Мы все трое работали в одном кабинете, хотя задачи у нас совершенно разные. Я вообще-то, честно говоря, здесь временный квартирант. Общие у нас только телефон и пишущая машинка, стоящие на моем столе возле окна.

Не обращая внимания на удивленные взгляды офицеров, я достал из своего письменного стола ворох листов, переписанных от руки, и несколько отпечатанных. Печатал, кстати, я сам, поскольку машинистки у меня в подчинении нет. Если точно, то пока в моем подчинении вообще никого нет. Хотя уже неделю назад я официально назначен начальником штаба морского разведывательно-диверсионного отряда. Кстати, со дня на день придет приказ о присвоении мне звания капитана третьего ранга. Звание досрочно, за прошлогоднюю операцию в Корее. Нашего отряда, как и всей бригады Особого назначения, в природе еще не существует. Вот эта куча бумаг и есть собственно штат формируемого отряда морских разведчиков-диверсантов. Так, во всяком случае, мы пока предполагаем. Мы – это я, генерал Эйтингон, ну и наш начальник управления, генерал Судоплатов. Еще имеются задачи будущего отряда и список кандидатов на командные должности. Насчет формируемого соединения. Тут, как говорится, лучше поздно, чем никогда… Наш Отдельный отряд разогнали семь лет назад, да, видать, война в Корее нашим генералам и адмиралам много чего показала. Хотя бы то, что порох всегда нужно держать сухим и не следует в спешке создавать разведгруппы и отряды, как в сорок первом или три года назад, в Корее, когда там уже вовсю полыхала война. Кстати, в Советской армии, в общевойсковых и танковых армиях три года назад начали создавать отдельные роты специального назначения. Пора бы и адмиралам на флоте задуматься о воссоздании частей водолазов-разведчиков. Англичане и американцы со своими фрог-менами [1] сейчас нас здорово опережают.

Кстати, у армейских рот спецназа задачи весьма ограничены. Официально их основная задача – поиск и уничтожение мобильных носителей ядерного оружия в оперативном и оперативно-тактическом тылу противника. По большому счету и для этих задач двух или трех рот, по количеству армий в военном округе, тоже будет явно маловато. Поэтому и создается, вернее, воссоздается, наша бригада Особого назначения.

Как я мыслю, в военных округах тоже нужно создавать бригады специального назначения со своей авиаэскадрильей. Как это у нас в ОМСБОНе [2] было. В эскадрилье должны быть и транспортные самолеты, и многоцелевые вертолеты. Я это в Корее хорошо понял на примере наших американских коллег.

Но такие бригады в армии вряд ли появятся. По крайней мере, в ближайшем будущем, поскольку армейские генералы нас, разведчиков, мягко говоря, не жалуют. Помню, как растолковывал мне это мой друг Баир Доржиев три года назад. Он тогда служил в разведотделе штаба округа и, будучи в командировке, заехал к нам с Айжан в гости.

– Ты пойми, Витек, в армии офицеру много думать по штату не положено. Это я тебе кроме шуток говорю, – взглянув на мое недоуменное лицо, улыбнулся Баир. – Армия воюет массой, давя противника своей огневой мощью. Какой-нибудь командир танкового или мотострелкового взвода, действующего в составе батальонной тактической группы, это примерно как рядовой, ну, может, ефрейтор, в разведгруппе. Он и мыслит только в установленных его командованием рамках. Может быть, для общевойсковиков так и надо…

– Вот только выходя из этих рамок, попадая, например, в окружение, они становятся просто пушечным мясом, неспособным думать. Как это было в сорок первом и в сорок втором.

– Зато у нас все по-другому. Помнишь главный принцип обучения в вашем ОМСБОНе или в нашей дальневосточной бригаде.

– Ты о чем конкретно, поясни, – я оторвался от тарелки с бешбармаком.

– А о том, что в наших частях каждый боец умел тактически мыслить, в том числе и за противника. Для этого каждый разведчик готовился с учетом возможности и умения командовать отделением или минометным расчетом. А каждый сержант или офицер должен был уметь выполнять функции командира на одну или две ступени выше занимаемой должности.

– Баир, ну это же азы нашей профессии. Если в тылу противника действовать по шаблону, то тебя быстро вычислят и уничтожат, – вырвалось у меня.

– Витя, дай толком поесть человеку, – сказала моя жена Айжан, забирая у меня пустую тарелку.

– Когда в сорок втором в Белоруссию и на Брянщину начали забрасывать наши организаторские группы, то наши рядовые бойцы обучали военному делу окруженцев и вчерашних колхозников. А потом они командовали взводами партизан, сержанты отрядами, а офицеры партизанскими бригадами.

– Кроме того, каждый наш боец знал штат и тактику немецкой пехотной роты в различных видах боя. Зная это, боец прекрасно понимал, как противник будет действовать при поиске и уничтожении разведгрупп.

– Вот, вот, – усмехнулся Баир.

– Такого вольнодумства общевойсковые генералы не любят. Тем более когда рядовые бойцы имеют подготовку на уровне младших офицеров линейных частей.

– Ты, Витя, не думай, что это только наши генералы и адмиралы все такие злодеи и вредители. Нестандартно думающих подчиненных в любой армии мира особо не жалуют. Ты пока в своем институте грыз гранит науки, я это дело отслеживал и развернутые справки для начальства писал, – улыбнулся Доржиев.

– Так вот, после окончания Второй мировой англичане расформировали все свои части коммандос, а американцы части рейнджеров. Ну а у нас, как мне знающие люди говорили, к этому Генштаб тоже руку приложил. Один из аргументов был такой: много денег уходит на содержание элитных частей.

– У вас ведь в ОМСБОНе денежное довольствие рядового разведчика было как у младшего офицера в пехоте, – Баир, усмехнувшись, взглянул на меня.

– Так у нас и выполняемые задачи, отбор и подготовка были такие, что пехотному Ваньке-взводному или ротному даже и не снилось.

– Не кипятись, Витя, и не агитируй меня за советскую власть, – улыбнулся тогда Баир.

Было это три года назад, а сколько с тех пор воды утекло. Этот разговор мне вспомнился, пока я смотрел на отпечатанный лист с задачами морского отряда бригады Особого назначения. Щелчок зажигалки, и огонь начал пожирать два смятых листа. Я машинально пробежал глазами то, над чем мучительно думал и несколько раз переделывал. То, что скоро превратится в черный скукоживающийся пепел. Глаз зацепился за выписку из доклада начальника Морского Генерального штаба адмирала Исакова: «… наличие пловцов-подрывников в системе ВМС нецелесообразно…

– применение пловцов-подрывников является чисто эпизодическим;

– успешность и эффективность их использования является чрезвычайно низкой;

– борьба с пловцами-подрывниками не представляет трудностей» [3].

Огонь коснулся моих пальцев, и я выпустил горящий лист. Дым начало вытягивать в форточку.

Читая последнюю фразу, я хмыкнул и стал смотреть, как огонь жадно пожирал листок с мнением большого флотского начальства. А насчет низкой эффективности… За все время Второй мировой войны подводные диверсанты всех стран уничтожили около двадцати боевых кораблей, включая линкоры и крейсера. Да еще около шестидесяти транспортных судов. Плюс гидротехнические сооружения вроде мостов, шлюзов и военные объекты на берегу.

Я стряхнул пепел с пальцев и зажег следующий лист. Пока он горит, стал читать закрытую справку, полученную мной из архива МВД. «В июле 1946 года министр внутренних дел Круглов подготовил предложение передать флоту захваченные в Германии материалы на тему: «Военно-морской пловец-подрывник» и интернированного немецкого инженера Неймаера, посвятившего разработке этой темы всю жизнь. Среди прочего Министерством внутренних дел предлагались резиновый комбинезон, не стесняющий движений при плавании, одежда и бесшовное белье, не создающее потертостей тела при интенсивном длительном плавании и движении, ножные плавники, позволяющие без помощи рук сохранять направление движения или, по желанию, изменять его, пила для распиливания противоторпедных сетей, взрывчатое вещество повышенной мощности для взрывов в воде…» [4]

Огонь охватил лист, и я, не дочитав, выпустил горящее облачко из рук.

Кто же, интересно, надоумил боевого адмирала, потерявшего ногу во время битвы за Кавказ, подготовить такой ответ?

Сам-то Иван Степанович Исаков, хотя и начал воевать еще в Первую мировую и гражданскую, о разведке имеет весьма смутное представление. А вот к его окружению в Главном морском штабе должен был внимательно присмотреться Смерш. Это ведь натуральное вредительство! Не за это ли адмирал Исаков был снят с должности вместе с главкомом ВМФ адмиралом Кузнецовым? Поэтому наш отряд водолазов-разведчиков и создается сейчас в МВД, а не на флоте…

Беру последний напечатанный на машинке лист. В глаза бросается заголовок: «Задачи морского разведывательно-диверсионного отряда бригады Особого назначения МВД [5] СССР»:

«– …проведение диверсий на важнейших военно-морских базах и объектах главных агрессивных государств;

– осуществление актов террора в отношении наиболее активных и злобных врагов Советского Союза из числа деятелей капиталистических государств, особо опасных иностранных разведчиков, главарей антисоветских эмигрантских организаций и изменников Родины;

– организация похищений и доставка в СССР новейших образцов военно-морского вооружения и военной техники капиталистических государств…

В целях выполнения вышеизложенных задач отряд…

– выявляет и изучает военно-морские базы…

– изыскивает подходы к этим базам и насаждает на них агентуру;

– … проведение в особый период, а при необходимости и в мирное время активных разведывательных и диверсионных операций;

– скрытный выход водолазов-разведчиков на берег противника и действия на его коммуникациях;

– водолазный поиск и разграждение оборудования противника перед проведением морских десантных операций».

И тут, почувствовав изучающий взгляд двух пар глаз, я обернулся.

– Здравия желаю, товарищи офицеры, – я взглянул Петрову прямо в глаза. Он стоял вполоборота ближе ко мне.

– И вам доброго утра, Виктор Васильевич, – насмешливо ответил мне майор и улыбнулся. – Спалить нас всех решили с утра пораньше. Так это у вас очень даже может получиться. У нас на этаже ни один огнетушитель в случае пожара точно не сработает. Да и на двух нижних этажах, наверное, тоже. Когда наш девятый отдел [6] в мае сюда переезжал, я в хозяйственном отделе огнетушители получал. Пару штук решил проверить. Увы, ни один тогда не сработал, – развел руками Петров.

Я молча кивнул. Знаю, что этот трехэтажный бывший купеческий особняк хотя и построен из красного кирпича, но все внутренние перекрытия и внутренние стены у него сделаны из дерева. А с учетом того, что мы располагаемся в одном из маленьких неприметных переулков на выезде из Москвы, то и пожарные сюда тоже не быстро доедут.

Капитан Иващенко молча смотрел на меня, не задавая лишних вопросов. Да это и ни к чему, ведь в центральном аппарате разведки новичков не держат, так что думать и анализировать Петров и Иващенко явно умеют не хуже меня. Это я, приехавший в Москву двенадцать дней назад, не знаю, чем они занимаются. Но они-то прекрасно знают, кому я подчиняюсь и кто мне мог отдать приказ… сжечь всю документацию.

– Виктор Васильевич, – на меня в упор посмотрел Иващенко, – я вчера поздно вечером ехал на наш загородный объект. Так вот, все шоссе было заполнено колонной бронетехники. В Москву входила большая колонна танков и бронетранспортеров. Я сам сидел за рулем «эмки» и хорошо разглядел солдат и технику. Это танковый и мотострелковый батальоны, видимо, Таманская дивизия. Хотя, может быть, и Кантемировская. Так что остальное додумывайте сами, товарищ капитан-лейтенант.

После услышанного у меня лихорадочно заработала голова. «Приказ о вводе войск в столицу мог отдать только министр обороны Булганин, – мелькнула у меня мысль. – А это значит…»

– Насколько я знаю историю Российской империи, так всегда начинались все военные перевороты, – вырвалось у меня.

– Как удавшиеся, так и провалившиеся. К последним, например, относится восстание декабристов. Если отбросить разговоры о народном благе, то здесь мы видим классику жанра. Заговор в офицерской и генеральской среде и использование солдатской массы втемную, – чуть подумав, добавил я.

– Паны дерутся, а у холопов чубы трещат, – оценивающе посмотрел на меня Иващенко. – Хотя, как говорил товарищ Сталин, все исторические аналогии не совсем уместны. Поэтому выполняйте полученный вами приказ. Только одна просьба, Виктор Васильевич, – капитан широко улыбнулся. – Чтобы действительно не устроить пожар, жгите вашу документацию по одному листу и откройте, пожалуйста, окно. Благо окна нашего кабинета выходят во двор… Ладно, я его сейчас сам открою, – шагнул к окну Иващенко.

– А мы пока покурить во двор выйдем, – тактично добавил Петров.

Я в ответ в знак благодарности лишь кивнул.

Сжигая очередной лист, я бегло прочел:

«– командир отряда дважды Герой Советского Союза Виктор Николаевич Леонов

– старшина отряда – Герой Советского Союза Семен Михайлович Агафонов

– заместитель командира отряда по водолазной подготовке Прохватилов [7] Иван Васильевич».

Огонь стал подбираться к пальцам, и я бросил горящий листок в окно, не дочитав фамилию заместителя командира по воздушно-десантной подготовке. В голову полезли тяжелые мысли, и заныло в груди. Опять дало о себе знать прошлогоднее ранение. Пневмоторакс [8] – это все-таки не шутка.

Глубоко вдохнув, я боком уселся на подоконник. Двор был сплошь зеленым из-за росших в нем высоких лип и раскидистых конских каштанов. И хотя липы уже отцвели, запах липового цвета до сих пор чувствовался. Пять дней назад, увидев, как наша уборщица Мария Трофимовна собирает цветки липы, я охотно присоединился к ней. Поэтому сейчас я пью великолепный напиток, заваривая цейлонский чай с пахучим липовым цветом. Кстати, бумаги я уже все спалил, теперь можно и чайку попить. Благо электрический чайник и все чайные принадлежности стоят в шкафу. Думая о предстоящем чаепитии, я посмотрел на отрывной календарь, висящий на стене над столиком, который мы неофициально величали чайным.

На листке было двадцать седьмое июня.

– Значит сегодня двадцать седьмого июня тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, – вслух произнес я.

Вчера вечером я разговаривал по междугородке с Айжан. И с дочерью Машей поговорил, ей уже семь лет. В этом году ей идти в школу. Вчера я с радостью сказал Айжан, что сегодня после обеда поеду получать ордер на двухкомнатную квартиру. Еще сказал, чтобы жена начала упаковывать вещи. А теперь что будет?

Открыв шкаф, я взял на нижней полке веник с совком и начал заметать с пола пепел.

Так что же это происходит в столице страны и чей это дьявольский план так успешно реализовывается? Если сегодня родные «тридцатьчетверки» для нас стали не свои. Для нас – это для генерала Судоплатова, генерала Эйтингона, полковника Серебрянского, ну и для меня.

Русские курносые мальчишки в защитных гимнастерках и танковых комбинезонах сейчас тоже для нас не свои. А если им навстречу выйдут танковые части мотострелковой дивизии Дзержинского? Об этом даже страшно подумать. «Так, успокойся, товарищ капитан-лейтенант», – мысленно приказал я себе. Сделал глубокий вдох носом, задержал дыхание. Болезненно заныло в правой части груди. Как говорили древние римляне, всегда ищи, кому это выгодно. Это часто повторял нам преподаватель военной истории пожилой сухощавый полковник с пронзительным взглядом серых глаз.

– Вы, товарищи офицеры, обязаны уметь видеть то, на что лишь смотрят другие. А поскольку сегодня тема занятия «Наполеоновские войны», то с этого и начнем… О чем говорит известная картина «Переход Суворова через Альпы», поясните нам, пожалуйста, товарищ Белый, – обратился преподаватель к сидящему рядом со мной старшему лейтенанту. Кстати, нося такую фамилию, Алексей имел типичную южную внешность – иссиня-черные волосы и смуглый цвет кожи. Впрочем, на Кубани, среди казаков такая внешность вовсе не редкость.

Поднявшись, Алексей замялся. Видно было, что умные мысли совсем не лезли в его голову, привычную решать более приземленные задачи. Но Лешка не растерялся и заговорил штампованными заготовками.

– Картина говорит о высоком морально-психологическом духе солдат и офицеров русской армии… – Чуть замявшись, продолжил: – Русские войска под командованием генералиссимуса Суворова освобождали народы Европы от наполеоновской тирании…

– Садитесь, – махнул рукой полковник. – Вы не на политзанятиях, батенька. Поэтому настоятельно прошу включать голову. Вы ведь не в танковых войсках раньше служили, а в контрразведке Смерш. К тому же вы попутали эпохи. Великую Отечественную войну советского народа и тогдашние межъевропейские разборки.

Пожилой преподаватель, начинавший службу в разведке еще при царе, лично знал генерала Биязи [9] и его требования. Полковник окинул взглядом притихшую аудиторию:

– А теперь, товарищи офицеры, я сформулирую вопрос более конкретно. А зачем русские люди воевали и умирали на территории Италии, Швейцарии и Австрии? Зачем и кому это нужно было в России?.. И еще подумайте, кому за пределами России было нужно убийство императора Павла и как это связано с последующим участием русской армии в Наполеоновских войнах. Знаменитых сражениях при Фридланде и Аустерлице, где русская армия понесла большие потери… Ну, кто рискнет первым? – полковник снова оглядел аудиторию. – На зачете этот смельчак получит на один балл выше.

Эх, была не была! Я тогда поднял руку. Преподаватель снисходительно кивнул. Поднявшись, я начал сбивчиво излагать свою мысль:

– В первой половине восемнадцатого века Российская империя начала интенсивно осваивать территорию Южного и Среднего Урала. Растущему государству как воздух нужна была своя развитая металлургическая промышленность, налаженная система добычи железной и медной руды.

Помолчав, я добавил:

– А также требовалось организовать на Урале геологоразведку, а позднее добычу минералов, драгоценных камней, а также золота и серебра. Словом, всего того, что добывают на Урале сегодня. А тогда отправленный царем Петром Первым Никита Демидов начал, а его сын Акинфий продолжил строительство медеплавильных заводов, где отливали пушки для армии и флота. На чугунолитейных заводах Демидовы наладили производство мортир и ядер, – быстро проговорив все это, я на мгновенье замолк, перехватив заинтересованный взгляд преподавателя. – В то же время российское подданство принял младший жуз киргиз-кайсаков, кочевавший по территории Южного Урала. В том числе в тех местах, о которых я говорил и где были залежи меди и других полезных ископаемых. Если кто служил на Кавказе, вспомните чеченцев. У них такое же родовое деление, только рода тейпами называются… Киргиз-кайсаками в царской России называли казахов, – чуть помедлив, пояснил я. – Жуз – это название рода у казахов. А то, что он младшим называется, так это по политическому влиянию в степи, а не по численности населения. Вообще у казахов три жуза – старший, средний и младший. Соответственно, в то время они кочевали на юге, в центре и на севере современного Казахстана.

– Не отвлекайтесь от темы, – прервал мои воспоминания времен битвы за Кавказ преподаватель.

– Так вот, идущая на юго-восток Российская империя столкнулась с проблемой постоянных набегов разбойничьих шаек, захватывавших людей в плен и разорявших не только русские поселения. До семидесятых годов прошлого века в окрестностях Оренбурга, Орска или Уфы можно было получить на шею аркан и быть проданным на невольничьих рынках Хивы, Бухары или Коканда. А за спиной этих рабовладельческих государств тогда стояла Англия. К сожалению, об этих событиях не создано литературных произведений, вроде повести известного писателя «Казаки». Эту повесть о терских казаках написал боевой офицер, сам участник Кавказской войны – поручик Лев Толстой. Увы, об оренбургских казаках, двести лет проливавших свою кровь на Оренбургской пограничной линии, подобное никто никогда не писал.

– Так какое же отношение убийство Павла Первого имеет ко всем этим событиям? – с интересом спросил преподаватель.

– Павлу Первому явно надоело читать донесения о гибели казаков на пограничной линии, о разорении казахских кочевий и башкирских аулов и о продаже российских подданных на невольничьих рынках Средней Азии… Так вот, для уничтожения Хивинского ханства в поход был отправлен донской казачий корпус под командой генерала Орлова. А после убийства царя, которого заговорщики объявили сумасшедшим, ими был запущен слух, что царь отправил войска на завоевание далекой Индии. Следовательно, в сохранении Хивинского ханства, как инструмента постоянного давления на Россию, были заинтересованы англичане. Для этого и потребовалось убийство главы Русского государства, – твердо закончил я.

– Садитесь, Черкасов, оценка «отлично», – улыбнулся преподаватель. – Про Оренбургскую пограничную линию я, грешным делом, сам не сразу подумал. А ведь последний большой набег на Оренбург был в 1861 году. Как раз в год отмены крепостного права в нашей стране. Но, кроме этого, была еще и экономическая составляющая военного заговора. Напомню, товарищи, что к моменту вступления на престол императора Павла Россия была крайне социально несправедливым государством. Напомню, что в феврале тысяча семьсот шестьдесят второго года был принят Указ «О Вольности дворянства». В нем говорилось, что дворяне, составляющие правящий класс в Российской империи, вольны делать что хотят. То есть могут служить государству на военной или гражданской службе, но если не захотят, то могут и не служить, а прожигать жизнь в своих поместьях. До этого указа, напомню, дворяне обязаны были служить государству. Именно за это их предки, именовавшиеся «детьми боярскими», получали от государства поместья с крестьянами, которые обязаны были содержать помещика и его семью, пока тот защищает Отечество. Крестьяне были лично свободны, крепостное право с просвещенного Запада к нам тогда еще не пришло. «Дети боярские» защищали страну на поле боя, а крестьяне работали для того, чтобы прокормить их и их семьи.

Кстати, само слово «поместье» означает земельное владение «по месту службы». То есть пока ты служишь, то пользуешься поместьем. Не явился в боевой поход или дрогнул в бою – поместье отбиралось. Так что жизнь «детей боярских» в Московской Руси не была легкой.

Так вот, после этого указа дворяне, чьи предки были настоящим воинским сословием, начали постепенно превращаться в социальных паразитов. Классический пример – главный герой поэмы Пушкина «Евгений Онегин». Паразит и убийца своего друга. А в нашей стране тогда был настоящий социальный расизм. У каждого из этих господ были крепостные, которых они называли просто рабами. За людей их, естественно, они не считали. Все логично: как можно считать человеком того, кого ты проигрываешь в карты или покупаешь на базаре? Кстати, многие из дворян перестали считать себя русскими, мня себя частью просвещенной Европы. Да и говорили они в основном на французском языке, а не на языке русского быдла.

Говоря профессиональным языком, на тот момент почти вся эта социальная группа была агентурой английского влияния. Почему именно английского? Ведь между собой они говорили по-французски. Опять напомню первую главу из «Евгения Онегина», где говорится, как «… по Балтическим волнам за лес и сало возят к нам». Эти лес, сало, пенька и зерно, добытые потом русских мужиков, затем морем шли в Англию. Поскольку та была мощной морской державой, пенька для канатов была главным российским экспортом для британского парусного флота. А у Англии было чем платить за это русским помещикам. А те, кто выступал против поставок стратегических товаров потенциальному противнику, жестоко за это поплатились.

Я сейчас процитирую записки одного из декабристов, фон Визена. Это не автор «Недоросля», а его однофамилец, – пояснил преподаватель. – «Англия снабжала нас произведениями и мануфактурными, и колониальными за сырые произведения нашей почвы… Дворянство было обеспечено в верном получении верных доходов со своих поместьев, отпуская за море хлеб, корабельные леса, мачты, сало, пеньку, лен. Разрыв с Англией, нарушая материальное благосостояние дворянства, усиливал в нем ненависть к Павлу. Мысль извести Павла каким бы то ни было способом сделалась почти всеобщей».

И еще, товарищи. Император Павел фактически начал революцию сверху. Он объявил, что помещичьи крестьяне для государства такие же подданные, как и их господа, а вовсе не бесправные рабы. Еще было объявлено, что на своих помещиков крестьяне должны работать не более трех дней в неделю. Вполне естественно, что дворяне-рабовладельцы восприняли этот указ как первый шаг к полной отмене крепостного права. Также Павел прекратил гонения на старообрядцев, уравнял их в правах с православными и мусульманами. Напомню, что старообрядцы – это православные христиане, не принявшие нововведений патриарха Никона в семнадцатом веке. В Российской империи они были лишены всех гражданских прав. А составляли они, по разным подсчетам, до четверти всего русского населения. Старообрядцы и иудеи, оказавшиеся в России после разделов Польши, были людьми даже не второго, а третьего или четвертого сорта.

Итак, Павел Первый был убит одиннадцатого марта тысяча восемьсот первого года. Кстати, офицеры-заговорщики предлагали ему сохранить жизнь в обмен на письменное отречение от престола. На это Павел ответил: «Вы меня, конечно, убьете, но я все равно останусь русским императором».

– Настоящий мужик, – с уважением произнес кто-то с задних рядов.

– А вот последний русский император, оказавшись среди генералов-заговорщиков в феврале тысяча девятьсот семнадцатого года, кстати, будущих белогвардейцев, от престола отрекся. Ну а за спинами тогдашнего Временного правительства также торчали английские уши. Кстати, английский посол был первый, кого заговорщики известили об успешном перевороте. Царем они объявили цесаревича Александра. Это был мерзавец, отцеубийца и английский агент на русском троне, – с неприязнью сказал преподаватель.

В это же время дворцовый переворот был произведен и в Австрии. После этого русские и австрийские солдаты стали проливать свою кровь за интересы англичан. А нашествие Наполеона на Россию в тысяча восемьсот двенадцатом году имело цель лишь оторвать Россию от Англии. Еще один интересный факт: когда умирал фельдмаршал Кутузов, он просил царя не лить русскую кровь в Европе после изгнания французов из России. По преданию, ответив отказом, царь спросил полководца: простишь ли ты меня, Михаил Илларионович? «Я-то прощу, а вот Россия нет», – мудро ответил старец.

Благодаря деяниям самого высокопоставленного английского агента влияния Александра Романова, – при этих словах в глазах полковника сверкнули огоньки, – Россия потеряла в Наполеоновских войнах самую активную, лучшую часть своего мужского населения. Эти люди не оставили после себя потомства. Поэтому во время столкновения с объединенным Западом, во время Крымской войны, наша страна потерпела поражение. Это неудивительно, ибо те, кто служил в русской армии офицерами, родились от тех, кто в массе своей не рвался защищать Родину в тысяча восемьсот двенадцатом году. «Что мне честь, если нечего есть», – говорит боевому офицеру один из таких «полководцев» в «Севастопольских рассказах» Льва Толстого. А автор, боевой артиллерийский офицер, знал, о чем говорил.

В окно вместе с порывом ветра влетел зеленый липовый лист, оторвав меня от воспоминаний. Боль из груди до конца все-таки не ушла.

– Это вы Виктор Васильевич Черкасов? – раздался незнакомый властный голос.

Я обернулся. В кабинет уже вошли четверо в военной форме. Майор, два лейтенанта и капитан. «Почему же дверь не заскрипела?» – мелькнула у меня в голове нелепая мысль.

– Вы арестованы, гражданин Черкасов, – будничным равнодушным голосом объявил мне майор.

– Предъявите ордер прокуратуры на мой арест, – сглотнув комок в горле, как можно спокойнее ответил я, поднимаясь с подоконника.

Майор протянул мне лист бумаги. Бросилась в глаза первая страница; «В связи с участием в антигосударственном заговоре…». Бегло прочитав текст, я обратил внимание, что документы не имеют ни подписи, ни печати… По рассказам Романа Николаевича Кима [10] я знал, что в подобных документах обязательно должна быть подпись прокурора, завизированная печатью.

– Майор, это филькина грамота, а не документ, – посмотрел я прямо в глаза офицеру.

Майор на мгновение смешался, но затем, переглянувшись с капитаном, взял себя в руки.

– Гражданин Черкасов, мы выполняем приказ, поэтому попрошу вас проехать с нами. Все объяснения и соответствующие документы вы скоро получите.

– Ну, что же, как говорится, сила солому ломит, – согласился я.

– У вас есть оружие, гражданин Черкасов? – спросил майор.

Я отрицательно мотнул головой.

Ко мне подошел капитан и, выполняя формальную обязанность, нехотя похлопал по моим карманам. Было видно, что ему как-то не очень приятно обыскивать и арестовывать офицера, имеющего на груди две золотые и одну красную нашивку за ранения и орденские планки. Я достал из внутреннего кармана кителя удостоверение личности и партийный билет, а из карманов брюк вынул зажигалку, булавку и ключи от рабочего сейфа. То, что в сейфе находятся мои боевые награды, я говорить не стал. Сами найдут, благо что мой рабочий стол уже опустел. В общежитии МВД, в комнате, где кроме меня остановились еще два командированных офицера, искать нечего. Только смена белья и, как говорится, мыльно-рыльные принадлежности, да еще роман Достоевского «Братья Карамазовы», который я перечитываю второй раз.

– Снимите часы, Черкасов, – бросил мне майор, а потом обратился к капитану: – Останешься здесь и все осмотришь.

– Есть, товарищ майор, – по уставу с готовностью ответил тот, положив мои трофейные швейцарские часы вместе с остальными изъятыми у меня предметами.

Меня вывели из здания на улицу и посадили в закрытую тюремную машину. Я не мог точно определить, сколько длился наш путь. Машина доставила меня, как я узнал впоследствии, в тюрьму Лефортово. Хотя правильно будет не тюрьма, а следственный изолятор.

Меня обыскали, на сей раз по-настоящему, и нашли в заднем кармане брюк бумажник, который я забыл отдать в кабинете. Потом поместили в одиночную камеру. Она представляла собой клетушку метра три в длину и два в ширину. Зарешеченное окно находилось высоко, и увидеть, что за ним происходит, было невозможно. Привинченная к полу кровать, умывальник и унитаз. Такова была обстановка в моем узилище. Грубо оштукатуренные небеленые стены одним своим видом давили на психику. Мне рассказывали знающие люди, что участвовать в бою, даже лежать под артиллерийским и минометным обстрелом, гораздо легче, чем перенести пытки одиночкой. «Оказывается, наша родная камера ничем не отличается от немецких или американских застенков», – мелькнула у меня нелепая мысль.

Наступило время обеда. В камеру через окошко подали миску жидкого супа и два куска темного тюремного хлеба. Я с трудом заставил себя съесть все это, понимая, что силы мне еще понадобятся. Так начался мой первый тюремный день.

* * *

Почувствовав движение воздуха и шум, я рывком поднялся и сел на кровати, и только после этого окончательно проснулся. Обостренный, тренированный слух не обманул меня и на этот раз. Лязгнула отпираемая дверь, и в камеру вошли два надзирателя. Крепкие, плечистые парни, оба сержанты.

– Переодевайтесь, подследственный, – один из надзирателей бросил на койку тюремную робу. Только тут до меня дошло, что я до сих пор не только в своей форме, но и с погонами офицера морских частей пограничных войск. Для Лефортово это был явный непорядок. А говорить это может только об одном – в стране произошел переворот, и поспешно была произведена серия арестов тех, кто, на взгляд заговорщиков, мог представлять какую-либо опасность. Не совсем, правда, понимаю, каким образом я попал в их число, какой-то каплейт с Дальнего Востока. Поэтому сейчас ни о какой законности и даже формальностях заговорщики не думают.

Уже одетого в тюремную одежду меня повели на первый допрос. Оба мои охранника шли рядом со мной – один впереди, а другой сзади. Впереди шел человек с флажками и периодически подавал какие-то сигналы. «Все ясно, – сообразил я, – не одного меня этой ночью будут допрашивать, и мы не должны видеть друг друга». Мы долго шли какими-то коридорами, и я понял, что мы пришли в другое здание. Проведя мимо множества дверей, меня завели в кабинет. Бросился в глаза большой письменный стол, портрет Ленина на стене, два кресла, стулья и рядом столик. «Чай за ним, наверное, пьют или кофе», – машинально отметил я.

У рабочего стола стояли два человека. Один, высокий, в военной форме с погонами подполковника, другой, полноватый коротышка, был в сером костюме и галстуке. Кабинет ярко освещали две большие люстры.

– Свободны, – небрежно бросил подполковник охранникам. – Вы, Черкасов, хотели увидеть ордер на арест. Ознакомьтесь и распишитесь, – злорадно улыбнувшись, он протянул мне документ. – С этим тоже ознакомьтесь и распишитесь – это опись изъятых у вас при аресте вещей.

Подписав опись, я бегло пробежал глазами ордер. Обвинение то же самое, но уже более конкретное: «участие в заговоре Берии». Документ был подписан заместителем Генерального прокурора генерал-лейтенантом юстиции Китаевым. Прочитав документы, я расписался об ознакомлении.

– Вы даже представить себе не можете, какими доказательствами располагает следствие. Если вы хотите сохранить свою жизнь, то должны сами все рассказать о подготовке государственного заговора. Только это может убедить следствие, что вы действительно раскаиваетесь, – убедительно добавил подполковник, глядя мне прямо в глаза. При этом его лицо со слегка выпирающей челюстью напомнило мне морду бульдога. – Для начала чистосердечно расскажите обо всем, что вы обсуждали в доме, занимаемом семейством Берия, с этими врагами народа. Для чего Берии сейчас понадобилось собирать головорезов со всей страны…

– Прошу выбирать выражения, гражданин подполковник. Я не головорез, а офицер советской разведки. Имею пять боевых орденов за действия в тылу противника… А не за разбой на ночной дороге, – уже более спокойным тоном добавил я. – Кроме того, я выражаю протест по поводу ночного допроса. Насколько мне известно, ночные допросы и другие противозаконные приемы следствия были запрещены Лаврентием Павловичем Берии, когда он стал министром внутренних дел.

Мои слова на допрашивающих меня людей подействовали как красная тряпка на быка.

– Мы не будем придерживаться каких-то правил, допрашивая заклятых врагов советской власти. Я знаю, что в вашем кровавом НКВД никаких формальностей никто никогда не соблюдал. Лично с вами, с Берией и со всей вашей бандой мы будем поступать так же, – заорал штатский. При этом его лицо исказилось и налилось кровью.

«Так, значит, собой ты владеть не умеешь, и эта фраза насчет «вашего НКВД». То, что он не из нашего министерства, это точно, да и, похоже, не из военной разведки. Прокуратура? Партийные органы?» Но тут мягко и спокойно заговорил подполковник, оборвав мои размышления.

– Вы ведь еще так молоды, Виктор Васильевич. Никто и не ставит под сомнение ваши боевые заслуги. А мы лишь хотим помочь вам, и вы должны правильно это понять. Разумеется, мы понимаем, что вы не организатор заговора, – тут подполковник улыбнулся, – и не можете им быть. Организатор антигосударственного и антипартийного заговора – Лаврентий Берия. Кстати, он уже дал признательные показания. Ваш друг Серго Берия, кстати, тоже во всем сознался… Подумайте о своей жене и дочери, наконец. У вас пока еще есть время, – многозначительно посмотрел мне в глаза подполковник.

В кабинете установилась тишина. Допрашивающие меня уселись в креслах, а мне подполковник рукой указал на фигурный резной стул. Еще пять таких стульев стояли возле стены.

– Скажите, почему, прибыв в Москву, вы сразу поехали на Малую Никитскую в дом Берии? – снова включился в допрос штатский. – И вообще, Черкасов, когда вы впервые стали выполнять преступные приказы Лаврентия Берии и его сына?

– Двадцать восьмого октября тысяча девятьсот сорок второго года, – коротко ответил я.

– Вот как! – оживился штатский. – А поподробней, пожалуйста?

– Долго рассказывать, да и профессиональные тонкости работы вам будут малопонятны…

– Ничего, мы с удовольствием послушаем, – прервал меня подполковник, многозначительно посмотрев на штатского. – Думаю, что нам будет даже интересно.

– Хорошо, слушайте, – согласился я. – Второй год Великой Отечественной войны был для нашей страны самым тяжелым. Осенью сорок второго года битва за Кавказ была ожесточенной. Фашисты захватили Нальчик, и тяжелые бои уже шли на подступах к Орджоникидзе. Я считаю, что именно в эти дни там решалась судьба страны. Нефть тогда добывалась только на Кавказе, месторождения в Поволжье, на Урале и в Сибири еще не были открыты. Поэтому фашисты и старались любой ценой, оседлав перевалы Главного Кавказского хребта, выйти в Закавказье и на черноморское побережье. Наши войска отходили в Закавказье через Эльбрусский район, где держала оборону горнострелковая дивизия, оседлав высокогорный перевал Донгуз-орун.

Я замолчал, подбирая слова, потом продолжил:

– Конец октября в горах – это уже зима, особенно на высоте три с половиной – четыре тысячи метров. В это время постоянно бушуют бураны и стоят сильные морозы. Перевалы через хребты часто засыпает глубоким снегом. В этих условиях стрелковая дивизия, к которой мы тогда были прикомандированы, совершала отход через хребет. Бойцы дивизии несли на руках около пятисот тяжелораненых. Но главное, бойцы и командиры дивизии в вещмешках на спинах и на вьючном транспорте вынесли двенадцать тонн молибдена с Тырныаузского горнорудного комбината. Но и это еще не все. Бойцы сумели вывести двадцать пять тысяч голов рогатого скота из племенных совхозов.

Вообще в эти дни через хребет уходили все, кто мог передвигаться, кто не хотел оставаться под фашистами, – вспоминая тяжелые картины прошлого, сказал я. – Альпинисты горных отрядов войск НКВД и созданных позднее таких же отрядов Красной армии навешивали веревки на крутых подъемах, укладывали над большими трещинами настилы с перилами. Вообще, наши альпинисты НКВД были не только проводниками и инструкторами, но часто и просто носильщиками.

Это я насчет головорезов, – косо глянув на штатского, бросил я. Уж он точно никогда в жизни не видел, как в обледеневших горах бойцы вели под руки стариков и старух, несли на носилках детей и больных, а Саня Пинкевич нес за спиной в трофейном рюкзаке немецкого горного егеря трехлетнюю девочку.

А сколько наших ребят из спецчастей НКВД погибло в Кабардино-Балкарии еще перед началом большого немецкого наступления. Наши альпинисты взорвали тогда бóльшую часть заготовленного немцами бензина. Поэтому немецкое наступление неоднократно откладывалось, что и дало время организовать оборону в горах. А гибли наши бойцы в основном после отхода с объекта диверсии. С той стороны ведь тоже были серьезные бойцы, а не воспитанники детского сада – солдаты горнострелковых дивизий и егеря высокогорных батальонов вермахта.

– Вы несколько отвлеклись, пересказывая нам хронику боевых действий, – подал голос подполковник.

– Я не отвлекаюсь, а отвечаю на ваш вопрос, – огрызнулся я. – Вы не хуже меня знаете, что обороной Главного Кавказского хребта руководил маршал Берия, он был главный представитель Ставки Верховного командования. В этой обстановке нашему командованию позарез нужна была информация об обстановке в районе перевала Морды, через который шла тропа в тыл эльбрусской группировки противника. Для проведения разведки на сложном горном участке был сформирован сводный разведывательный отряд. Он формировался в основном из бойцов 394-й стрелковой дивизии, прошедших альпинистскую и горнолыжную подготовку. Бойцов и командиров в отряд отбирал лейтенант Кельс, инструктор альпинистского отделения штаба Закавказского фронта. Отряд альпинистов-разведчиков должен был выйти через ущелье реки Секен на перевал Морды, создать там гарнизон и определить силы и средства противника в ущелье реки Морды. Это в тактическом тылу немецких частей, действующих в районе Эльбруса, – пояснил я молча смотревшим на меня людям. – Группой, где я, сержант войск НКВД, был заместителем командира, командовал лейтенант Берия. Лейтенант Серго Берия был из военной разведки и служил в разведотделе штаба Закавказского фронта, – пояснил я.

На меня посмотрели с интересом, ожидая продолжения рассказа, пока я, замолчав, собирался с мыслями.

– Двадцать восьмого октября мы, десять бойцов и сержантов горного отряда из Особой бригады НКВД, прибыли под Сухуми на аэродром флотской авиации. Там уже находились разведчики из штаба Закавказского фронта, и в их числе был лейтенант Серго Берия. Из нас были сформированы две сводные разведывательные группы. Командиром одной из групп и был назначен Серго Берия, а я у него стал заместителем. Там я первый раз увидел Серго и сам сначала удивился, узнав, что он сын Лаврентия Павловича. Позже я узнал, что Серго так же, как и я, окончил десятилетку в июне сорок первого. Поскольку он учился в школе с углубленным изучением иностранных языков, то свободно владел немецким языком. Но не это было главным, почему этого молодого офицера назначили командиром нашей специализированной, совершенно новой по задачам разведгруппы. А то, что он с детства интересовался физикой, точнее, ее разделами – электротехникой и радиотехникой. Говоря языком психологии, Серго Берия был человеком с классическим техническим мышлением. Учась в средней школе, Серго, кроме того, занимался в радиошколе ОСОАВИАХИМ. Поэтому в свои семнадцать лет это уже был радист весьма высокой квалификации. После начала войны Серго, показав свои знания, добился направления в разведшколу Разведуправления Генштаба, где готовили специалистов для нелегальной работы в Германии. Интересно, что его отец, всесильный нарком, узнал об этом, когда Серго уже учился в спецшколе. Ведь дома Лаврентий Павлович первые несколько месяцев войны вообще не бывал. А его супруга Нина Теймуразовна не стала ему звонить и говорить о поступке сына. Когда Серго окончил спецшколу, получив на петлицы два кубаря [11], уже начиналась битва за Кавказ, и лейтенант Берия был направлен в разведотдел штаба Закавказского фронта.

– Это назначение связано с тем, что его отец руководил битвой за Кавказ? – быстро спросил подполковник.

Я недоуменно пожал плечами:

– Никогда об этом не задумывался… Вообще-то, гражданин подполковник, если бы Лаврентий Павлович хотел облегчить сыну жизнь, то точно не отправил бы его в немецкий тыл…

– В чем же состояло ваше задание? – недовольно перебил меня штатский. – И что же такого нового вы могли делать с сыном врага народа?

С трудом сдержавшись, чтобы не ответить резкостью, я сделал глубокий вдох носом и замолчал. Но подполковник, заинтересованно посмотрев на меня, молча кивнул и, обернувшись к штатскому, бросил:

– Помолчи!

«Так, значит, ты здесь главный», – выдыхая воздух через рот, машинально мысленно отметил я.

– Готовясь к нападению на Советский Союз, гитлеровская Германия очень сильно опередила нас в радиосвязи. Например, всю войну немцы применяли станции радиорелейной связи, чего не было еще ни у нас, ни у наших тогдашних союзников. Но самое главное было в том, что вся тактическая радиосвязь в вермахте, в истребительной авиации люфтваффе и между катерами на флоте была в диапазоне ультракоротких волн. В СССР, к сожалению, до войны радиостанций данного диапазона вообще не было. Более того, даже наши радиоразведчики об этом понятия не имели. Существовавшие в Красной армии радиодивизионы ОСНАЗ вели радиоперехват только в режиме коротких волн. То есть наши могли перехватывать немецкие радиограммы уровня штаба группы армий, штабов корпусов и дивизий. Поэтому немцы на фронте в сорок первом и в сорок втором годах вели радиопереговоры в УКВ-диапазоне открытым текстом. Кстати, в частях ОСНАЗ Красной армии аппаратура радиоперехвата УКВ-диапазона появилась уже к концу войны – радиоприемники «Вираж».

– А у вас в НКВД? – с интересом спросил подполковник.

– Ну, всего, как было, точно не знаю, – я посмотрел на подполковника, – но знаю, что осенью сорок первого наши специалисты демонтировали и изучили УКВ-радиостанцию со сбитого немецкого истребителя. Еще знаю то, что Лаврентий Павлович приказал в кратчайшее время создать компактную переносную аппаратуру радиоперехвата для наших групп и отрядов, действующих в немецком тылу. Так вот, у нашей группы была именно такая аппаратура.

– Одну минуточку, Виктор Васильевич, – заглянув в какую-то бумагу на столе, подполковник обезоруживающе улыбнулся. – В школе младшего начальствующего состава особой бригады НКВД основным предметом обучения было минно-подрывное дело и тактика проведения диверсионных операций. То есть вы ни разу не радист, насколько я понимаю. Так почему же вас включили в эту группу? – впился в меня глазами подполковник.

Я незаметно сделал медленный вдох через нос, потом выдохнул, всем своим видом выказывая недоумение.

«А вот про Чкаловскую школу ОСОАВИАХИМ, где я учился радиоделу, ты от меня не услышишь – и не надейся», – мысленно говорю я подполковнику.

Я уже понял, что, назови я кого-нибудь, этот человек сразу может так же, как и я, быть обвиненным в связях с врагом народа. То есть со мной…

– Во-первых, каждый сержант нашей бригады готовился действовать на одну-две ступени выше должности командира отделения. Кроме умения взрывать и минировать, мы изучили штат и тактику действий немецкой армии. Нас учили тактически мыслить, в том числе и за противника. Во-вторых, в нашей бригаде каждый сержант или офицер был обязан уметь применять все вооружение группы – от снайперской винтовки до радиостанции «Север». Только, в отличие от будущих радистов, мы учились принимать и передавать на ключе только цифровой текст. На это ушло лишь несколько учебных часов в неделю. Да и это было в последний месяц нашего обучения, – глядя в глаза подполковнику, бодро оттарабанил я. – Кроме того, уже к концу октября, после четырех месяцев, проведенных в горах, я знал устройство радиостанции и умел разворачивать антенну ничуть не хуже любого штатного радиста. Кроме этого, каждый из отобранных разведчиков прошел альпинистскую и горнолыжную подготовку. Ну и все мы, и из военной разведки, и из НКВД, имели опыт прыжков с парашютом.

Здесь я, мягко говоря, слукавил. До этого в бригаде и в родном Чкалове я прыгал только с парашютной вышки.

Подполковник кивнул, удовлетворенный моим ответом.

– Ну а что было потом? – подал голос штатский.

– Быстро освоив аппаратуру и потренировавшись в разворачивании антенн, мы двое суток ждали, пока установится в горах погода. Взлет нам разрешили рано утром на третьи сутки, – начал вспоминать я. – Наша группа в двенадцать человек загрузилась в транспортный самолет ПС-84. Техники загрузили транспортные мешки с грузовыми парашютами.

Я, замолчав, боковым зрением взглянул на настенные часы. Час семнадцать. Второй час ночи… однако.

– Разрешите, – обратился я к подполковнику, посмотрев на графин с водой.

Тот кивнул, и штатский налил мне полный стакан воды.

…А тогда на взлете наш транспортник начал заваливаться на левое крыло. Но пилот выровнял самолет, и он стал набирать высоту. А земля под нами стала напоминать карту, которую мы с лейтенантом изучали, готовясь к десантированию.

Взглянув в иллюминатор, я увидел, как с одной стороны ослепительно сверкнуло на солнце Черное море. Линию горизонта скрывала легкая дымка, такая же голубая, как море и небо, и они сливались в одну большую синюю бесконечность. С другой стороны четко был виден причудливый контур горного хребта. Ледяные и фирновые грани его вершин бликовали на ярком солнце. Пройдя вдоль хребта, наш самолет вошел в ущелье Секена. Я смотрел сверху в иллюминатор, сверяясь с картой местности, которая, как на фотографии, отложилась в моей зрительной памяти. Прыгать нам предстояло на нейтральную полосу между позицией немецких егерей и участком, куда должны были выйти наши разведчики.

Прозвучала сирена, а над дверью пилотской кабины загорелась красная лампочка. Мы встали и выстроились вдоль борта.

– Пристегнуть карабины, – прозвучала команда. Защелкали карабины, пристегивая вытяжные фалы парашютов к тросу, натянутому вдоль грузовой кабины. Вновь прозвучала сирена, и вместо красной лампочки над дверью замигала зеленая. Наш самолет шел над плоскогорьем на высоте четырехсот метров.

– Пошел! – скомандовал выпускающий, и лейтенант Берия первый шагнул в открытый люк. Один за другим ребята стали прыгать в ледяную бездну. Подошел мой черед. Оказавшись перед открытым люком, я сделал резкий выдох, подавляя страх, и шагнул в сияющее небо. Ощутив резкий рывок, поднял глаза вверх. Купол моего парашюта раскрылся. Я взялся руками за свободные концы парашюта.

Я осмотрелся и заметил несколько выше и в стороне снайпера нашей разведгруппы. Справа от меня на парашюте опускался мягкий грузовой контейнер. Приземлившись, я по шею зарылся в рыхлый свежевыпавший снег. Мои навыки в «нижнем маятнике» и умение прыгать с высоты тогда мне абсолютно не пригодились. Вылезая из сугроба, я услышал чей-то шутливый голос:

– А зимой-то с парашютом прыгать лучше, чем летом.

Барахтаясь, ребята вылезали из сугробов, отстегивая подвесную систему парашютов. Метрах в десяти от меня на кустах шиповника висел купол грузового парашюта, а из снега не переставая звенел звонок. Это идея ребят, которые во время битвы за Москву ночью прыгали в немецкий тыл. В мешки уложены обычные электрические звонки, запитанные от сухих батарей. Дешево и сердито. Поэтому все контейнеры с радиоаппаратурой, запасными батареями, горными лыжами и продовольствием мы быстро нашли. Отрезали купола и стропы от подвесных систем, они нам еще пригодятся.

Распределив всю экипировку среди бойцов, Серго дал команду спускаться с плато, на котором мы приземлились. Я тогда шел старшим головного дозора, спускаясь к тропе, которую мы хорошо рассмотрели с воздуха. Эта тропа уже была пробита нашими лыжниками. Мы знали, что по этой тропе наш разведотряд должен поддерживать связь с нашими тылами. Вскоре я заметил группу бойцов в форме наших горнострелковых отрядов. Оказалось, что они, получив радиограмму о месте и времени нашей высадки, ждали нас.

Часа через два, идя по натоптанной в снегу тропе, мы прибыли в расположение разведывательного отряда. Мы знали, что командует отрядом сам начальник альпинистского отделения штаба Закавказского фронта военинженер 3-го ранга [12] Гусев и что кроме него в отряде еще два опытных инструктора-альпиниста. Лейтенанты Хатенов и Кельс.

Леонида Кельса мы хорошо знали, он проводил с нами занятия по скалолазанию. Все бойцы отряда, как и наша группа, расположились в домиках, ранее используемых пастухами, пасшими летом овец на высокогорных пастбищах. Все разведчики отряда были великолепно экипированы, одеты в новую форму горных частей и обуты в горные ботинки с кошками. В отряде имелось необходимое количество спальных мешков, хватало таблеток сухого спирта для приготовления горячей пищи и чая. Увидели мы и новинку – два разборных домика, которые предстояло установить на нашей будущей базе. Что касается подготовки бойцов отряда, то уже через несколько дней я увидел, что действуют они не хуже разведчиков нашей бригады.

Отряд вышел в поход через сутки, рано утром, когда красный диск солнца только поднимался над горным хребтом. Передвигались в горах на лыжах, которыми все бойцы отряда хорошо владели. Лично мне до них было тогда очень далеко. На тренировках, отрабатывая быстрые спуски со склонов с крутыми поворотами, я уже поломал несколько лыжных палок, зарываясь при этом в снег. За эту порчу казенного имущества я выслушал много чего в свой адрес от нашего отрядного старшины. Была уже ясная морозная ночь, когда отряд вошел в ущелье, ведущее к хребту, через который шел перевал. Там и должен был базироваться наш отряд. Еще пара часов марша, и мы вышли на ровную заснеженную площадку. Но об отдыхе никто из нас и не думал. Боевое охранение с пулеметами расположилось на нависающих скалах, а остальные бойцы занялись оборудованием лагеря. Уже к утру были собраны и установлены домики, вырыты в снегу пещеры, по периметру выложены из камней укрытия для огневых точек. А мы в это время разворачивали и готовили к работе свою аппаратуру. Я, Саня Пинкевич и Серго Берия, забравшись на вершину и сориентировавшись по компасу, развернули антенну радиостанции в сторону Тбилиси, а другую антенну, «бегущей волны», вытянули в сторону немецких позиций.

Весь следующий день бойцы отряда поочередно отдыхали и вели наблюдение с господствующих высот. А мы начали свою работу. Серго с двумя бойцами, знавшими немецкий язык, по очереди дежурили у поискового приемника, вращая маховик настройки частоты. Сначала в наушниках ничего, кроме шума, треска и свиста, не было. Но во второй половине дня мы с Пинкевичем, сидя у развернутой крупномасштабной карты, услышали радостный выкрик:

– Есть! – Это Серго нашел частоту, на которой работали радиостанции егерей. Лейтенант торопливо начал заполнять карандашом бланк радиоперехвата. Один из бойцов, глядя в бланк, негромко диктовал нам с Саней, и мы отмечали полученную информацию о противнике на карте. А к вечеру Серго Берия уже составил для разведотдела штаба фронта радиограмму о состоянии сил и средств немецких егерей. Так, посменно, мы плодотворно проработали целые сутки. За это время с нашей базы ушла в сторону перевала Морды разведывательная группа под командованием лейтенанта Кельса. В последней полученной нами радиограмме был приказ – выяснить, есть ли там противник.

Я в тот вечер дежурил на радиостанции «Север». Вообще, когда выяснилось, что в ОСОАВИАХИМе меня подготовили не хуже омсбоновских радистов, это стало моим основным рабочим местом. Штатный радист нашей группы физически не мог один сидеть целые сутки у рации, а Серго тогда по двадцать часов в сутки слушал немцев или обрабатывал полученную информацию. Он даже ел, не отходя от поискового приемника.

– Товарищ капитан! – Серго сбросил наушники и подскочил к сидящему возле карты командиру отряда Гусеву.

Я сразу понял, что случилось что-то непредвиденное.

– Немецкое боевое охранение докладывает на ротный опорный пункт об обнаружении нашей разведгруппы. Эх, если бы у нас с Кельсом была радиосвязь, – вырвалось у Серго.

– Сейчас уже темно. Ни наши ночью наверх не полезут, ни немцы вниз не пойдут. Значит, время у нас еще есть помочь нашим. Самое страшное будет, если немцы заложат в снегу наверху взрывчатку и в момент подъема наших подорвут ее, вызвав лавину. Мы выходим через час, а ты, Серго, со своими слушай эфир, от немцев все точно узнаешь, – с усмешкой закончил Гусев. – Лейтенант Хатенов с основными силами позже пойдет за нами.

Даже не знаю, что меня тогда дернуло.

– Товарищ капитан, возьмите меня с собой. Я минер, сам такие штуки проделывал и, если что, смогу найти заложенный немцами заряд и линию управления.

Гусев озабоченно посмотрел на нашего лейтенанта. Вопрос читался в его глазах.

– Ладно, собирайся, сержант, – Серго махнул мне рукой.

Вдесятером под командованием самого Гусева мы вышли из лагеря. На санках везли крупнокалиберный пулемет с запасом патронов. Но, как мы ни спешили, до рассвета так и не успели подняться к перевалу. А когда остановились передохнуть, то увидели, как по кулуару [13] цепочкой поднимались наверх наши бойцы, а выше на снежном склоне уже появились немецкие лыжники. Ловко поворачивая, они скатились к скалам, сняли лыжи и залегли между присыпанных снегом камней. Появилась еще одна группа егерей, за ней шла следующая. Я оценил, как егеря отлично владели лыжами. Расчертив склон узорами лыжных следов, все подразделение, чуть меньше взвода, быстро спустилось к скалам и заняло позицию. Они нас еще не видели.

Очередь нашего ДШК и выстрел из ракетницы прозвучали одновременно с выстрелами карабинов егерей. Я четко видел, как упал первый в нашей колонне поднимающихся, потом еще двое. Остальные разведчики, быстро сориентировавшись, бросились за скалы. Наша группа, вместе с санками, на которых стоял пулемет, на лыжах побежала к перевалу. Мы двигались, пока вокруг нас не засвистели пули. Пока немцы сконцентрировали весь огонь по нам, наши товарищи смогли укрыться среди камней. А к нам на помощь стали подходить бойцы под командованием лейтенанта Хатенова.

Мы стреляли по немцам, а они стреляли по нам, бой переходил в вялотекущую перестрелку. Вдруг из-за скалы в кулуаре выскочил лыжник и с нарастающей скоростью помчался вниз. Такой высший пилотаж был под силу только лейтенанту Кельсу. Мы усилили огонь, не давая фашистам прицельно стрелять. Но вскоре по рискованному горнолыжнику заработал пулемет. Пули взметали вокруг него снежные фонтанчики. Кельс летел боком к склону. Впереди него был огромный обрыв. Я, перестав стрелять, затаил дыхание. Либо очередь в спину, либо лейтенант сейчас улетит в пропасть…

Этому повороту Кельса мог бы позавидовать самый опытный слаломист. На огромной скорости он развернулся у самого края обрыва. Только снежная пыль взметнулась за его спиной. Через мгновенье он подлетел к большому камню, наехал на него и кубарем полетел вниз в нашу сторону. Быстро выбравшись из сугроба, он откопал из снега слетевший с плеча автомат и стал стрелять по противнику. И тут я с ужасом и восхищением увидел, как из кулуара мчатся еще три лыжника, и вся тройка через секунды синхронно выполнила сложнейший поворот и вышла из-под огня противника. Как позже оказалось, остальные, менее опытные бойцы, прижимаясь к скалам, сумели спуститься вниз по глубокому снегу. Это лейтенант Кельс, мгновенно сориентировавшись, разделил, исходя из горнолыжной квалификации, бойцов на две группы и каждой дал свой маршрут отхода, вернее, спасения [14].

Все это вихрем пронеслось в моей памяти с фотографической точностью за то время, пока я медленно пил холодную воду из большого стакана.

– Ну и как, выполнила ваша разведывательная группа свое задание? – с интересом посмотрел на меня подполковник.

– Так точно, – автоматически ответил я.

– Мы хотели бы знать все подробности касательно деятельности Серго Берии в это время и чем вы все там занимались, – подал голос штатский.

Я вопросительно посмотрел на подполковника, и он молча кивнул.

– За полтора месяца действий на линии боевого соприкосновения в тактическом тылу противника мы полностью вскрыли и определили особенности тактической радиосвязи немцев в горах. Радиосвязь от командного пункта батальона до командно-наблюдательных пунктов горно-егерских рот осуществлялась на ультракоротких волнах. Радиоволны в этом диапазоне распространяются исключительно по прямой. То есть через преграду, такую как горный хребет, они не проходят. Поэтому на равнине дальность действия таких радиостанций максимум тридцать пять – сорок километров. Но в горах немецкие радисты, используя систему пассивных ретрансляторов, обеспечивали устойчивую радиосвязь на вдвое большие расстояния. Подчеркиваю – устойчивую связь в радиотелефонном режиме.

– Как это, поясните нам, Виктор Васильевич, попонятней, – улыбнулся подполковник.

– Все очень просто, как и все гениальное. На господствующих высотах егеря ставили металлические листы… Соответственно их разведгруппа или взводный опорный пункт перед вхождением в связь ориентировали антенну на гору с ретранслятором. Дальше – радиоволна отражается от железного щита, и за много десятков километров немецкий командир слушает доклад подчиненных без всяких искажений и тресков в эфире [15].

– Ловко, – пробормотал подполковник.

– Мы долго не могли понять, как немцы устанавливают УКВ-связь на восемьдесят и более километров. Это Серго додумался, он голова по части радиотехники. Еще, применительно к этому диапазону, УКВ-связь менее подвержена радиоперехвату, чем наша тогдашняя коротковолновая.

Я помолчал, вспоминая те события.

– И еще одна специфика УКВ-радиосвязи в горах. Мы поначалу это тоже не могли понять. А вот немецкие егеря это хорошо знали и великолепно использовали. Я говорю о явлении сверхпроводимости.

– Это как? – посмотрел на меня штатский.

– Не забивай голову, тебе это не нужно, – снисходительно перебил его подполковник.

Я медленно заговорил, подбирая наиболее понятные технические термины:

– В горах, да и на равнине, реки и ручьи могут являться естественными волноводами, вдоль которых, как по проводам, может распространяться электромагнитная энергия данного радиодиапазона. Соответственно, если правильно рассчитать на карте и расположить две УКВ-радиостанции на берегу горной реки или ручья, то связь может быть установлена на сто и более километров. В идеале, конечно, река должна течь по прямой, чтобы не было углов закрытия… Это тоже из всех нас только лейтенант Берия понял. Уже потом, по результатам нашей работы, появились инструкции для частей ОСНАЗ. Кое-где, на Ленинградском фронте, точно знаю, в радиодивизионах появилась УКВ-аппаратура. Когда мы шли в наступление, с этой аппаратурой работали радиоразведчики. Они использовали ее либо на линии фронта, либо в тылу противника, действуя в составе разведывательных групп и отрядов. Вообще, результаты нашей работы здорово пригодились через два года при освобождении Югославии.

– Орден Красной Звезды вам за это был вручен? – спросил подполковник.

– Как говорится, по совокупности, – пожал я плечами. – Много чего там, на Кавказе, было…

– Так это сам Лаврентий Берия вам орден вручал? – подал голос штатский.

– Ну, кроме меня там более чем хватало отличившихся бойцов и командиров, которых награждали в штабе фронта в начале февраля сорок третьего года. Вполне естественно, что вручал награды представитель Ставки Верховного Командования.

– В числе награжденных был тогда Серго Берия?

– Конечно. Как и вся наша группа. Те, кто остался в живых, – сказал я. – Все были награждены орденами и медалью «За оборону Кавказа». Всех офицеров повысили в званиях, да и сержантов тоже, – добавил я, вспомнив, что весной сорок третьего я стал старшиной.

– Что еще можете сказать о Серго Берии. Чем он потом занимался?

– Вы ведь не хуже меня знаете, что в разведке и контрразведке не принято интересоваться, чем занимаются другие, – улыбнулся я. – Знаю, что после Кавказа Серго работал в Иране. Во время Тегеранской конференции занимался радиоперехватом разговоров англичан и американцев.

– Как это, он шпионил против наших союзников? – штатский удивленно посмотрел на подполковника.

– Помолчи, – бросил тот. – Продолжайте, Виктор Васильевич.

– Еще знаю, что Серго выполнял разведывательное задание в Северной Африке. После этого поступил в Военную академию связи в Ленинграде. Уже учась в академии, продолжал выполнять задания разведки Генштаба. В сорок четвертом в составе оперативной группы военной разведки был десантирован в тыл противника на территорию Словакии. После выполнения задания вместе с партизанами выходил с боями к нашим. Уже после войны, окончив академию, Серго ушел из разведки и занялся конструированием ракет. Но только на нашей последней встрече я узнал, что орден Ленина и Сталинскую премию Серго получил за создание первой нашей противокорабельной ракеты [16]. Это настоящий боевой офицер, вполне заслуженно получивший досрочно очередные воинские звания и ставший полковником в двадцать девять лет, – твердо закончил я.

– Так-так, – соглашаясь со мной, кивнул подполковник и в очередной раз заглянул в свою бумагу. – А как вы в таком случае объясните факт, что при обыске в доме, принадлежащем семье Берии, в комнате инженер-полковника Берии была обнаружена портативная радиостанция. По заключению наших экспертов, с ее помощью можно поддерживать связь с Лондоном, – подполковник ехидно посмотрел на меня.

Несмотря на всю серьезность ситуации, я фыркнул, с трудом сдерживая рвущийся из груди истерический смех.

– Что вы себе позволяете, Черкасов? – повысил голос штатский.

– Отправьте ваших экспертов подметать улицы Москвы, там им будет самое место.

– Не паясничайте, Черкасов. Поясните, что вы имели в виду, – нахмурился подполковник.

– Как я уже говорил вам, Серго Берия высококлассный радист и радиоинженер. Чтобы не терять квалификацию, он собрал радиотренажер, на котором отрабатывает передачу телеграфным ключом и прием текста на слух. Видел я эту конструкцию. Кроме того, вы, как профессионал, понимаете, – я решил польстить подполковнику, – что сигналы коротковолнового передатчика были бы мгновенно запеленгованы нашей радиоконтрразведкой. Это вам не УКВ-диапазон.

– Поясните, что вы имели в виду, – явно озадаченно произнес подполковник.

– Радиоволны коротковолнового диапазона, излучаясь в эфир, отражаясь от ионосферы, огибают весь земной шар. Поэтому радиостанции этого диапазона используют для связи на дальние расстояния. Ионосфера – это оболочка вокруг Земли, – пояснил я, перехватив вопросительный взгляд допрашивающего. – Кстати, в горах бывало так, что мы со своей коротковолновой рацией не могли связаться на то расстояние, на котором устанавливали связь менее мощные УКВ-передатчики немцев.

– То есть если бы коротковолновой передатчик вышел в эфир, то он был бы мгновенно запеленгован…

– И данные об этом должны бы быть в службе радиоконтроля УМВД по Москве и Московской области, – посмотрел я в глаза подполковника.

– Хорошо, оставим этот вопрос, – произнес подполковник, недовольно посмотрев на штатского. Тот отчего-то виновато съежился.

– Расскажите нам, о чем вы говорили с Лаврентием Берием, находясь у него дома?

– Да как бы и ни о чем. Поздоровался со мной Лаврентий Павлович… Про семью еще спросил, ну и сказал, что напрасно нашу часть после войны расформировали, что придется наверстывать упущенное, – я снова посмотрел в глаза подполковнику. Тот ничего не ответил.

В действительности все было не совсем так, но я не хотел рассказывать, как Лаврентий Павлович дотошно и весьма профессионально расспрашивал меня о захвате американского вертолета. И то, что, прощаясь, он обнял меня… Как будто смерть свою рядом чувствовал… Такое бывает на войне, включается так называемое шестое чувство у людей, долго ходивших под Богом. Одиннадцать лет назад, награждая нас в Тбилиси, он выглядел и говорил совсем по-другому. Хотя это и не удивительно. Я знал, что рабочий день министра Берии составляет двадцать, в лучшем случае восемнадцать часов. И так уже многие годы. С сорок пятого года, кроме руководства спецслужбой, Лаврентий Павлович создавал и руководил Атомным проектом. Трудно поверить, что один человек может быть одновременно талантливым полководцем, опытным разведчиком и контрразведчиком, а еще разбираться в вопросах ядерной физики. Ведь если бы не он, то не было бы у нас атомной бомбы уже через четыре года после окончания самой страшной в истории человечества войны.

– С кем вы еще общались, находясь в этом доме? С кем еще знакомы в семье Берия?

– Знаю Нину Теймуразовну, мать Серго… Супругу Лаврентия Павловича, – пояснил я штатскому. – Естественно, видел ее и поздоровался с ней так же, как и с Марфой, женой Серго. Марфу в тот вечер я больше не видел. Она была в положении и, видимо, не очень хорошо себя чувствовала. Двух дочек Серго трех и пяти лет я не видел…

– Ладно, это оставим. Теперь расскажите нам о целях и задачах вашей формируемой бригады Особого назначения, – заговорил подполковник.

– Насколько мне известно, приказ о создании Особой бригады появился в мае, после совещания, на котором присутствовал начальник ГРУ ГШ генерал Захаров, от разведки госбезопасности генерал Судоплатов и командующий Дальней бомбардировочной авиацией маршал Голованов. Обсуждался вопрос о нейтрализации американского стратегического превосходства в воздухе и недопущению ядерных ударов по нашим городам… Как они это планировали во время корейской войны… Маршал Берия приказал разработать планы проведения диверсий на всех ядерных и стратегических объектах НАТО в Европе. Причем речь шла не только об аэродромах стратегической авиации, но и о военно-морских базах. То есть то, на что должен был быть нацелен наш отряд. Диверсии на военно-морских базах и в европейских портах в случае начала боевых действий могли предотвратить переброску тяжелого вооружения и боеприпасов с континентальной части США. Речь шла о крупных портах в Германии, Франции и Италии. Кроме того, используя тактику итальянских боевых пловцов, мы планировали проведение подводных диверсий против американских авианосных ударных групп. Действуя на территории противника, мы должны были взаимодействовать с нелегальными резидентурами. Да и сами бойцы наших групп должны были уметь действовать в Европе с агентурных позиций, легендируясь под западноевропейцев, если надо… Для переброски групп нашего отряда планировалось использовать подводные лодки и оборудованные поплавками, как у гидросамолетов, планеры Г-11.

Поймав вопросительный взгляд подполковника, я пояснил:

– Планеры с группой водолазов-разведчиков специальным оружием и снаряжением должны были буксировать транспортные самолеты… Ну, типа «Ли-2». Не входя в зону корабельного дозора военно-морских баз, чтобы исключить обнаружение корабельными РЛС, транспортник должен был отцепить планер. Далее, после приводнения, на надувных шлюпках бойцы должны были скрытно выходить к объектам диверсий.

– Это что, они должны были грести веслами несколько десятков километров? – недоверчиво спросил подполковник.

– Нет, для шлюпок должен был быть создан специальный малошумный двигатель. Ну и мачта с парусом. Такая вот парусно-моторная шлюпка. Естественно, что переход планировался ночью, – пояснил я.

Подполковник кивнул, удовлетворенный моим ответом.

– А что вам известно о задачах других подразделений бригады?

Я пожал плечами.

– Немного. Знаю то, что группы, предназначенные для работы по американской стратегической авиации в Европе, должны были обездвижить самолеты без прямых нападений на вражеские аэродромы.

– Как это?

– Диверсии на хранилищах авиационного топлива. Если не ошибаюсь, в Австрии, в районе Инсбрука, находятся крупнейшие американские склады ГСМ. Это еще мы в Великую Отечественную поняли…

– Ну что же, вроде бы почти со всем разобрались, – подполковник заговорил подчеркнуто доброжелательно.

– Пожалуй, даже излишне, – машинально отметил я.

– Скажите, Виктор Васильевич, а как вы восприняли то, что вскоре после окончания Великой Отечественной начались репрессии против заслуженных военачальников? Этим ведь занимались органы государственной безопасности. Например, маршал Жуков был снят с должности заместителя министра обороны и главнокомандующего сухопутными войсками. И он такой не один. Пострадали многие заслуженные генералы и старшие офицеры. Вы, как фронтовик, прошедший Великую Отечественную и советско-американскую войну, что на это скажете? – допрашивающий остро посмотрел мне в глаза.

Я сделал глубокий вдох, вспоминая все, что мне в отпуске рассказывал Саня Пинкевич. В том числе и про обыск на даче маршала Жукова пять лет назад.

«Знаешь, Витек, даже бывалые опера, проводившие обыск, тогда удивились, – рассказывал Пинкевич. – У него на подмосковной даче, в поселке Рублево две большие комнаты были превращены в склад. Разных тканей, вроде шелка, парчи и бархата, несколько тысяч метров, мехов, от собольих до обезьяньих, несколько сотен. Вещей из золота несколько килограммов. Но это еще не самое дорогое оказалось, – Саня при этом многозначительно взглянул на меня. – Больше полусотни дорогих картин, которые после изъятия передали в музеи… А началось все это в январе сорок пятого, когда был издан приказ о том, что военнослужащие Красной армии могут отправлять посылки с территории Германии. В приказе, правда, говорилось о бесхозном и брошенном добре… Разрешалось посылать одну посылку в месяц: солдатам до пяти килограммов, офицерам до двадцати. Вот про генералов только там ничего не говорилось, – усмехнулся Саня. – Были такие, что даже не машинами, а поездами и самолетами отправляли. Кстати, Жуков тогда в этом здорово отметился. Не сам, конечно, а его сподручные, всякие там адъютанты с порученцами. И когда новый министр, Абакумов [17], за это дело взялся, то многие головы и полетели», – закончил тогда свой рассказ Саня.

Вдруг меня осенило! Так, значит, руками обиженных и был произведен военный переворот! Думай, товарищ каплейт, но лишнее тебе сейчас говорить нельзя!

Улыбнувшись, я с самым простецким видом посмотрел на допрашивающего.

– Ну, во-первых, я не адмирал, не генерал, а всего лишь младший офицер. Всего знать не могу… А то, что болтают… – я с самым невинным видом пожал плечами.

– И что же болтают? – заинтересованно посмотрел на меня подполковник.

Эх, была не была! Сыграю под дурачка.

– В Корее я это слышал, на нашей авиабазе, в курилке кто-то рассказывал… В общем, уже после сорок пятого года один генерал-полковник докладывал Верховному о положении дел во вверенных ему частях и соединениях. Слушая доклад, Верховный главнокомандующий одобрительно кивнул и выглядел очень довольным. Окончив доклад, генерал замялся. Сталин его спросил:

«Вы хотите еще что-либо сказать?»

«Товарищ Сталин, у меня к вам личная просьба, – вымученно выдавил военачальник. – Я привез из Германии кое-какие личные вещи, но на контрольно-пропускном пункте их задержали. Если можно, я попросил бы вернуть мне мое имущество».

«Это можно, – Сталин холодно посмотрел на просителя. – Напишите рапорт, я наложу резолюцию».

Генерал-полковник вытащил из кармана заранее заготовленную бумагу. Верховный черкнул несколько слов. Проситель начал благодарить.

«Не стоит», – коротко бросил ему Сталин и отвернулся.

И тут генерал прочитал написанную на рапорте резолюцию: «Отдать полковнику его барахло. И. Сталин».

«Тут описка, товарищ Сталин», – начиная понимать, что произошло, проситель с теплящейся надеждой посмотрел на Верховного.

«Да нет, тут все правильно написано. Вы свободны, товарищ полковник», – холодно ответил главнокомандующий.

Подполковник совершенно добродушно рассмеялся. Глядя на него, вымученно улыбнулся и штатский.

– Виктор Васильевич, я надеюсь, мы поймем друг друга. Вы уже поняли, что у нас с вами был не допрос, а, так скажем, – подполковник замолчал, подыскивая слова, – непринужденная дружеская беседа. Видите, что никто не вел протокол допроса. Сейчас мы закончим наше общение, и вас отведут в камеру. Там я вам настоятельно советую подумать. Не только о себе, – жестко посмотрел на меня подполковник. – У вас ведь жена работает учительницей и маленькая дочь должна пойти в школу. Не хотелось бы, чтобы они стали родственниками врага народа.

На миг у меня потемнело в глазах. Допрашивающий ударил в самую болезненную точку. Я невольно сглотнул появившийся в горле комок. Перед глазами встали Айжан и Маша. Заметив это, подполковник хищно улыбнулся и продолжил:

– Настоятельно советую рассказать на допросе все, что вы знаете о подготовке антипартийного и антигосударственного переворота. К тому же следствие обладает всей полнотой информации о Берии, Судоплатове и Эйтингоне. А вам зачем их покрывать?

Подполковник снова дружески улыбнулся:

– А когда во всем разберутся, снова поедете служить на Тихий океан. Хотя, если захотите, можно будет перевестись служить и на Черное море. У вас ведь, насколько я знаю, в Корее было тяжелое ранение легкого?

Чувствуя себя опустошенным, молча кивнул.

* * *

Лежа на жесткой койке, я отрешенно смотрел в потолок, под которым тускло горела лампочка. Сон не шел, несмотря на усталость. Мысли тяжело ворочались в моей голове. Эх, если бы можно было вернуть то время, что было еще несколько дней назад. Когда я был не подследственным, а заслуженным офицером с орденской колодкой на груди. А еще лучше раньше, когда мы с Айжан и Машей гуляли по каменистой набережной Урала в Чкалове. И почему отпуск всегда пролетает так быстро? А может, лучше оказаться в босоногом детстве? Помню, как я летом в колхозной конюшне запрягал старого мерина Ваську. Я тогда надел хомут и подвязывал гужи к дышлам, а Васька взбрыкнул и наступил мне на ногу… Чуть не отдавил тогда пальцы на левой ноге…

– Подследственный, встать. Днем спать и лежать запрещается, – вернул меня из забытья голос надзирателя.

После скудного тюремного завтрака, сидя на табурете, я заставил себя думать и вспоминать все то, что рассказывал мне Пинкевич про армейских генералов и что в сердцах при мне говорил генерал Павел Анатольевич Судоплатов Науму Исааковичу Эйтингону. Я тогда только приехал в Москву и зашел в кабинет на Лубянке доложить о прибытии. Как положено, постучав, я вошел в просторный кабинет начальника управления и, вскинув руку к фуражке, четко доложил Павлу Анатольевичу о прибытии. Кроме него в кабинете тогда были генерал Эйтингон и полковник Серебрянский. Я сразу понял, что им всем сейчас точно не до меня.

– Да пойми ты, Яша, что Булганин совершенно не военный человек. Какой-нибудь командир стрелкового батальона больше него понимает в тактике и оперативном искусстве. Когда я с ним первый раз пообщался на совместном совещании с начальником ГРУ ГШ и Разведуправления Главного Морского штаба в Кремле, то мне просто жутко стало. Он понятия не имеет, что такое развертывание сил и средств, степени боевой готовности и стратегическое планирование. А я-то, грешным делом, начал ему втолковывать, что диверсии на тыловых складах ГСМ и авиационного вооружения гораздо важнее, чем атака американских аэродромов. Так он на меня как баран на новые ворота посмотрел.

– Паша, а что ты еще хочешь от бывшего партийного работника? Он ведь в армии только политической пропагандой занимался.

– Ну а министром обороны он стал только благодаря Хрущеву. Это его человек. Ну а кроме того, – усмехнулся генерал Эйтингон, – он алкоголик и питает большую слабость к балеринам и певицам из Большого театра. Это по сообщениям агентуры. А ты ему про какое-то стратегическое планирование и диверсии… – Наум Исаакович махнул рукой. – В тридцатые годы, когда Хрущев был первым секретарем Московского горкома партии, Булганин занимал должность председателя Моссовета.

– Павел Анатольевич, я думаю, вопрос об отборе офицеров, сержантов и старшин в нашу бригаду надо обговаривать только с генералом Захаровым, начальником ГРУ, – подал голос Серебрянский.

– И еще с адмиралом Бекреневым [18], – добавил Эйтингон и только тут посмотрел на меня. А я стоял тогда навытяжку возле двери, как мышь на кошачьей свадьбе, прекрасно понимая, что сейчас услышал то, что никак не положено знать младшему офицеру. Как говорится, меньше знаешь – крепче спишь.

Так, значит министр обороны Булганин – человек Хрущева, а многие генералы держат зуб на министра Берию за то, что у них в свое время отобрали награбленное барахло. А ведь многих выгнали из партии и из армии, а не просто понизили в должности, как Жукова. Понятно, что все они, мягко говоря, не испытывают симпатий ни лично к Лаврентию Павловичу, ни ко всем нам, кто служит в войсках и органах МВД. Ну а после смерти товарища Сталина, как это всегда и везде бывает, началась борьба за власть. Это я хорошо помню. Благо нам в институте хорошо преподавали историю… А такой злопамятный человек, как Жуков, не забыл, как пришлось писать объяснительные про награбленные ценности.

Значит, человек Хрущева… Хрущев… А ведь мне про него много рассказывал Пинкевич, порой закипая от ненависти. Было это во время отпуска, еще перед командировкой в Корею. Мы тогда сидели с удочками на берегу небольшой речки вдвоем.

– Знаешь, что этот гад по пьянке ляпнул? – Саня посмотрел мне в глаза. – Я, говорит, Сталину и Берии смерть сына никогда не прощу. Это наш осведомитель из его домашней прислуги сам слышал. А как он Россию и русских ненавидит, не хуже любого эсэсовца из дивизии «Галичина». Все с ним ясно – троцкист недобитый… И куда только товарищ Сталин смотрит, – тяжело выдохнул Пинкевич.

– Погоди, Саня, объясни толком. Он же сам русский из Курской губернии родом. Ты сам только что говорил. И что вырос он в рабочем поселке в Донбассе. А что случилось с его сыном? Объясни толком.

– Да прирезали наши этого гада в лесу тогда, как барана, – зло сплюнул Пинкевич.

– Саня, ты не психуй, а толком расскажи, – я отвернулся от блестящей ряби воды.

– Ну, в общем, так, – начал рассказывать Пинкевич, поглядывая на поплавки удочек и периодически выбрасывая на берег то карасиков, то плотву, а один раз – колючего ерша. Я укладывал эту добычу в ведро, а об дергающегося ерша до крови расцарапал руку.

Рассказ Пинкевича звучал так.

– К началу Великой Отечественной войны старший сын Хрущева Леонид имел звание старшего лейтенанта Военно-воздушных сил. В тысяча девятьсот сорок втором году после излечения в госпитале он поправлял здоровье в санатории ВВС под Куйбышевом на живописном берегу Волги. Ну а когда заслуженные фронтовики оказываются на отдыхе, как тут обойтись без горячительных напитков… Ну и, само собой разумеется, в компании с прекрасной половиной человечества, – усмехнулся Пинкевич, потроша рыбу и бросая ее в закипающую в ведре воду.

Я же, внимательно слушая Сашку, надергал растущей по берегу осоки и бросил в костер. Солнце уже почти зашло, и в воздухе замельтешили комары. Пинкевич поморщился от дунувшего на него белого дыма и продолжил рассказ:

– В общем, когда вся честная компания хорошо набралась водочки и коньяка, Леонид Хрущев решил показать свое искусство в стрельбе из пистолета. Своей даме из числа девушек-военнослужащих поставил на голову яблоко и достал пистолет. Она, как ты понимаешь, тоже уже хорошо была под хмельком, если согласилась, чтобы ее голова была подставкой для мишени. Пить надо меньше, а больше закусывать… Живой бы осталась.

Саня замолчал, бросая в закипавшую уху почищенные мной корни рогоза [19].

– Ну а дальше-то что? – не выдержал я.

– Понятно, что… Дырка в башке у этой дуры, – хмыкнул Пинкевич. – Но если ты думаешь, что Леонид Хрущев после трибунала поехал искупать свою вину кровью в штрафной батальон, то глубоко ошибаешься, – глядя на пламя костра, глухо проговорил Пинкевич. – Его папаша в это время был членом Военного Совета то ли на Южном, то ли на Юго-Западном фронте. Большой человек, одним словом. Уж не знаю как, но он сумел это дело замять. Ну а Леониду все-таки пришлось отправиться на фронт. Ну а там, я точно не знаю, – Саня поворошил палкой в костре, – то ли летчик-истребитель Хрущев был сбит в воздушном бою, то ли сам перелетел к немцам. В общем, он сразу предложил немцам свои услуги, – добавил Пинкевич, снимая закопченное ведро с ухой с толстой палки из орешника, уложенной на две рогатины по краям костра. – Эх, жаль, Витек, крышки у нас нет. Сейчас в уху комарье и мошка набьется…

– Да хрен с ней, с мошкой, ты дальше рассказывай, – я требовательно взглянул на Пинкевича.

– Да чего там рассказывать… Немцы стали его возить на машине с громкоговорителем вдоль линии фронта, а он агитировал наших бойцов сдаваться.

– Да, это не Яков Джугашвили, сын товарища Сталина, – вырвалось у меня.

– Яблочко от яблони недалеко падает, – согласился Саня. – Так вот. Руководству нашего четвертого управления была поставлена задача – выкрасть младшего Хрущева и доставить в Москву.

В общем, задействовали всю зафронтовую агентуру: и нашу, и военной разведки… Радиоразведка тоже хорошо поработала. В общем, довольно быстро вычислили место, где немцы держали Хрущева-младшего между его поездками на фронт. Наша омсбоновская группа была десантирована для захвата предателя. Поскольку в его окружение уже была внедрена наша агентура, все прошло как по маслу.

– Картошку-то будем печь? – вдруг сменил тему разговора Сашка.

– Да ладно, куда тебе еще, вон ухи целое ведро, – удивился я.

– Ну да, – согласился Пинкевич и продолжил: – В общем, вывезли этого гада в лес, расчистили поляну под взлетно-посадочную площадку и отстучали радиограмму в Москву. Мол, готовы принять самолет для отправки предателя в Москву. А в ответной радиограмме было сказано, что нечего всякую мразь в Москву везти, судите его на месте… [20] Вот так оно было, Витек. Мне это мой земляк, радист этой группы, рассказывал. А уже потом, когда после Западной Украины я в военной контрразведке служил, то слыхал, что лично товарищ Сталин приказал так ответить.

Несколько минут я ошеломленно молчал, не в силах поверить в услышанное.

– Саня, так ведь сейчас этот Хрущев член Президиума Центрального Комитета партии. Как же эта вражина так высоко забралась?

Пинкевич в ответ лишь горько усмехнулся и развел руками.

– Генерал Серов [21], замминистра госбезопасности, это тоже его человек… Как и министр обороны, – чуть подумав, добавил Саня. – Ладно, давай уху есть. Ты как насчет ста граммов?

Сашка достал из вещмешка армейскую флягу с чехлом из сукна.

– Ладно, наливай, – махнул я рукой – после всего услышанного тогда говорить больше ни о чем не хотелось.

Как еще выразился про Хрущева Саня? Троцкист недобитый…

Я встал с табурета и начал вспоминать, что об идеях Троцкого нам говорили в институте. Как я тогда понял, фактически в рамках одной партии большевиков в двадцатые годы существовали минимум две враждебные фракции. Одна, под руководством товарища Сталина, объявила о построении социализма в отдельно взятой стране – России. Сталинский социализм должен был улучшить жизнь трудящегося человека. А значит, строить детские сады, школы и библиотеки. Ликвидировать безграмотность в России, где восемьдесят процентов взрослого населения в 1917 году не умело читать и писать. И после восстановления разрушенного Первой мировой и Гражданской войной хозяйства строить новые заводы, фабрики и железные дороги. Сделать страну экономически независимой от Запада. Автаркия – вспомнился мне научный термин, полная независимость экономики. А что предлагал Троцкий с его «мировой революцией»? Для этого он и прибыл в восемнадцатом из Америки в охваченную революцией Россию. Социализм в отдельно взятой стране невозможен… Все силы страны должны быть брошены на строительство мощной Красной армии, а она понесет революцию в Европу на острие своих сабель и штыков. Ни о какой ликвидации безграмотности и восстановлении промышленности и сельского хозяйства в России не может быть и речи. Более того, как и при царе, страна должна быть источником дешевого сырья для Англии и Америки, а русские красноармейцы должны были уничтожить экономических конкурентов заокеанских дельцов в Европе. Россия должна была по этому плану быть принесена в жертву во имя господства англосаксов. Как же тогда сказал товарищ Сталин? Я напряг память, меряя шагами свою камеру. «Оппозиция думает, что вопрос о строительстве социализма в СССР имеет лишь теоретический интерес. Это не верно. Это глубокое заблуждение» [22]. Да и весь русский народ для Троцкого был просто быдлом. В лучшем случае дрова для «пожара мировой революции». И после высылки из СССР Троцкий и его последователи в нашей стране вредили, как могли. Не зря их опекали почти все западные разведки. И свои ордена за ликвидацию Троцкого в Мексике перед войной генералы Судоплатов и Эйтингон получили не зря.

А галицийский нацизм и ненависть ко всему русскому… Что я об этом знаю? А то, что мамаша хорошего сыночка воспитала, да и ее муженек, русский мужик из-под Курска, только в украинской вышиванке ходит. Как там в сказке сказано?.. Муж в семье – это голова, а жена – это шея, и куда она повернет, туда голова и смотрит. А как же наши-то все проглядели – Смерш, НКВД, НКГБ?.. Жена Хрущева ведь с Западной Украины… Этим ведь все и сказано.

«Отставить эмоции, товарищ капитан-лейтенант! – дал я себе команду. – Давай лучше историю вспоминай и думай, что можно делать. Здесь и сейчас». История была моим любимым предметом в институте. По совету пожилого профессора, нашего преподавателя, сторонника идеи евразийства, я прочитал многое, не входящее в программу. «История – это не наука о прошлом, это наука о настоящем и будущем», – часто повторял наш преподаватель. Пожалуй, надо начать с того времени, когда и слова-то такого не было – «национальность». Но именно с тех времен – с тринадцатого и четырнадцатого веков тянутся корни галицийского, а уже в нашем двадцатом веке и украинского национализма. Хотя, вернее будет сказать нацизма, мысленно поправил я сам себя.

Тогда, около тысячи лет назад еще домонгольская Русь состояла из множества славянских племен: кривичи, поляне, дреговичи, тиверцы, вятичи, древляне… Но кроме славян в лесах жили финно-угорские племена – меря, весь, чудь. В степях, где оседло на берегах крупных рек, занимаясь в основном рыболовством, а где кочуя, жили тюркские племена торков и берендеев. Принятие князем Киевским Владимиром православного христианства как государственной религии сплотило эту славяно-финно-угорско-тюркскую общность. Именно этот мудрый выбор князя Владимира еще через несколько веков приведет к рождению русского народа. В те далекие времена, встречаясь, люди спрашивали не национальность, это понятие появится в Европе только после буржуазных революций, а кто ты по вере? Ответом могло быть – правоверный, то есть мусульманин, католик, то есть западноевропеец, или православный. Причем уже позже православные русичи, говорившие кто-то по-мерянски, кто-то на тюркских языках, искренне считали себя единым народом. Именно православие отделило восточных славян от западных, принявших католичество, – предков поляков, чехов, хорватов, словаков. Словом, всех тех, с кем Русь, а затем и Россия воюет уже почти тысячу лет.

А тогда, в тринадцатом веке, объединенная некогда единой религиозной идеей страна распалась на независимые, часто враждебные друг другу княжества. Киевское, Владимиро-Суздальское, Рязанское и другие. Особняком стоял господин Великий Новгород, который сейчас называют феодальной республикой. Друг с другом эти независимые княжества воевали порой еще с большей жестокостью и остервенением, чем с внешним врагом. И уже в это время князья и бояре Галичского княжества стали с большим интересом поглядывать на Запад и постепенно готовить прикарпатских славян к переходу в католичество… А вера для людей того времени означала в первую очередь не догматы и обряды. Знать все это было обязано духовенство. И эти богословские тонкости мало интересовали крестьянина, ремесленника или профессионального воина. Вопрос веры был намного важнее – кто свой, а кто чужой… Владимирское княжество, позже Москва, потом Россия и лежащая на западе католическая, а потом единственно цивилизованная Европа. А в тринадцатом веке из глубины евразийских степей пришли монголы. Пришли на территории всех этих русских княжеств. Но вовсе не для того, чтобы завоевать их и подвергнуть колонизации, а остаться здесь жить. Степнякам нечего было делать во влажных лесах Северо-Восточной Руси. Люди, выросшие в сухом климате центра Евразии с холодной морозной зимой и жарким летом, чувствовали себя в сыром лесу весьма неуютно, часто начинали болеть. Как сказали бы сейчас, болезнями органов дыхания. А антибиотиков тогда еще не знали. И, самое главное, в лесах было невозможно вести кочевое хозяйство – негде было пасти коней.

Причина похода монголов на Русь была совершенно другой – вековая вражда с половцами. Эти два степных, близких друг к другу народа можно сравнить с современными поляками и русскими. И те и другие славяне, еще пятьсот лет назад прекрасно понимавшие речь друг друга. Но почти тысячелетие непрерывной войны поставило непреодолимую стену ненависти между нами и поляками.

А тогдашние половцы имели сильных, как они считали, союзников – русских князей. Все русские князья уже давно породнились с половецкими ханами. И ехать в степь, чтобы в ханской семье выбрать в жены наследнику княжеского престола кого-то из «красных девок половецких», для тогдашних русских князей это было вполне нормальным явлением. Тогдашний половецкий хан Котян давно уже породнился с русскими князьями.

И когда 1223 году в половецких степях появились два монгольских тумена [23], русские князья, естественно, выступили союзниками своих степных родственников. На реке Калке собрались дружины трех сильнейших князей Руси – Мстислава Удалого из Галича, властителя той самой будущей Галиции, Мстислава Киевского и Мстислава Черниговского. Объединенное русско-половецкое войско насчитывало около восьмидесяти тысяч человек. Половецким ханам и русским князьям победа казалась неизбежной. И предложение о мире русским князьям со стороны монгольских послов показалось лишь проявлением слабости, когда те объяснили, что не собираются ни завоевывать Русь, ни воевать с русичами. Но русские князья, формально будучи православными христианами, совершили крайне подлое преступление – убили всех монгольских парламентеров. Мерзость содеянного, кроме убийства безоружных людей, была еще и в том, что все монгольские послы были христианами. Более половины кочевников Великой Степи в те времена исповедовали христианство несторианского толка [24] – кераиты, найманы. Причем, не вдаваясь в богословские тонкости, они искренне считали себя такими же православными, как и русичи. Кстати, степная империя, основанная Чингисханом, была веротерпима, в отличие от Запада. Среди степняков были и мусульмане, и язычники-тенгриане, поклоняющиеся Синему Небу. После этого нарушения всех моральных норм для монгольского полководца Джебе битва стала неизбежной, и вполне естественным был приказ – пленных не брать. Согласно сборнику законов Чингисхана, Ясе, обман доверившегося тебе безоружного человека являлся непрощаемым преступлением.

Тут мне вспомнился очень похожий случай, произошедший в сорок пятом году, когда мы работали на Дунае. Наши войска тогда окружили столицу Венгрии, Будапешт, и всем было понятно, что город немцам и венграм не удержать. Чтобы избежать разрушений и гибели гражданского населения, венгерскому командованию была предложена капитуляция. Венгерские генералы вроде бы согласились… Но на обратном пути по машине с парламентерами немцами был открыт огонь. Смертельно раненный водитель сумел выжать педаль газа, и машину занесло в расположение советских войск. Наши солдаты и офицеры увидели троих умирающих товарищей. После этого штурм был уже неизбежен, и в отношении защищавших город немецких эсэсовских частей действовал жесткий приказ – пленных не брать!

То же самое случилось и на Калке. На свое несчастье, половцы имели еще одних врагов, которые стали верным союзником монголов, – бродников. Бродники или Черные клобуки, так по-разному называли моих казачьих предков в те далекие времена. Жившие в степях потомки торков, берендеев, частично смешавшиеся со славянами, исповедовали православие [25]. К половцам, разорявшим их кочевья и захватывавшим людей для продажи в рабство, мои далекие предки не испытывали ничего, кроме ненависти, и к их союзникам из русских княжеств симпатий тоже не имели.

Я перестал мерить камеру шагами и, присев, стал вспоминать подробности битвы при Калке.

Монголы и бродники имитировали отступление. Вентерь – так еще в начале нашего века именовали казаки этот тактический прием… Ложное отступление. Русско-половецкое войско бросилось в погоню. Но не все и не одновременно. Кто в лес, кто по дрова – так сказал тогда на лекции преподаватель. Конница растянулась вдоль пути преследования на большое расстояние, причем каждый хан и князь остался только со своей дружиной. Взаимодействие и связь отсутствовали напрочь. Теперь уже в каждом отдельном боестолкновении численно превосходящими оказались монголы и их союзники. Они пересели на свежих лошадей, что вели в поводу, развернулись и перешли в атаку. Сначала были разбиты половцы, а затем одна за другой княжеские дружины. Те даже не успевали выстроиться в боевой порядок. На плечах бегущих половцев монголы вламывались в ряды княжеских дружинников и легко сметали их. И если поход 1223 года был разведкой боем, то через четырнадцать лет на Русь пришло около тридцати тысяч степных воинов. Это были ветераны, прошедшие огни и воды. Поэтому неудивительно, что они прошли через разрозненные русские княжества, как нож сквозь масло, выполнив главную задачу похода: половцы были разбиты, а их остатки ушли на территорию современной Венгрии.

Но для Руси главную угрозу составляли вовсе не монголы. Во-первых, государство, основанное Чингисханом, было веротерпимым, во-вторых, более половины степняков сами были христианами. А вот на западе был всегда страшный и беспощадный враг. После первых крестовых походов против мусульман на Ближний Восток германский император Фридрих II решил направить немецких крестоносцев из Палестины против православных. В 1237 году в Прибалтике немецкими рыцарями было образовано военно-монашеское государство – Ливонский орден. Его основная задача – захват Руси, окатоличивание покоряемого населения, уничтожение непокорных. Произошли знаменитая Невская битва и Ледовое побоище. Но это были выигранные сражения в войне против всего католического Запада, против которого небольшие русские княжества не могли устоять. И гибель Руси на Западе считали лишь делом времени. Но в 1252 году немецкие рыцари получили информацию о том, что князь Александр Невский побратался с Сартаком, сыном Бату-хана. Сартак был христианином, и названые братья обменялись нательными крестами. Соответственно, для Бату-хана князь Александр стал приемным сыном. В Новгород на усиление были отправлены боевые отряды степняков. Для монголов, исповедовавших принцип «за удаль в бою не судят», было вполне нормальным уважение и дружба с недавним достойным противником. А в это же время князь Даниил Галицкий, современник и антипод Александра Невского, сразу после ухода монголов в свои степи напал на союзных им князей, перебил всю аристократию, а население разогнал, частично продав в рабство. Политический курс Даниила состоял в том, чтобы выделить Галицко-Волынское княжество в самостоятельное государство, ориентированное на Запад. Папа римский, верховную власть которого признал Даниил, прислал ему даже королевскую корону. Да вот незадача – ее забрали у папского посланника поляки. Так зарождалась сама идея галицийского нацизма – на вражде к другим русичам. Но кроме Галичины и Волыни будущее украинство зародилось на территории Великого княжества Литовского, государства, захватившего все русские княжества, не вошедшие в состав монгольской Империи. И эти идейные предки украинских нацистов хорошо отметились после Куликовской битвы. Тогда, в 1380 году, и у темника [26] Мамая, и у русских имелись союзники. Союзником князя Дмитрия, будущего Донского, был законный хан Орды Тохтамыш. Он двигался на соединение с войсками своего подданного, московского князя, из заволжских степей. А на помощь Мамаю тоже двигался с войском литовский князь Ягайло.

Никак не уменьшая героизма русских на Куликовом поле, отметим, что немаловажным для победы оказалось отсутствие в битве литовского войска. Восемьдесят тысяч воинов Ягайло опоздали всего на один дневной переход. Этим мы обязаны еще одному незаслуженно забытому герою русской истории – князю Олегу Рязанскому. Он, маневрируя со своей пятитысячной дружиной, сумел задержать литовцев. А когда воины Ягайло отогнали рязанцев, битва была уже закончена. Но литовцы все-таки отыгрались – они напали на русские обозы, уходившие с места битвы, и перерезали всех раненых русских воинов. А ведь большинство в литовском войске составляли русские из-под Киева, Чернигова, с Волыни. Они говорили на том же языке, что и убитые ими раненые, и еще пока называли себя православными… Но уже скоро Ягайло заключил союз с Польшей и папой римским и приказал своим подданным принимать католичество. После 1413 года все бояре и служилое сословие Литовского государства получали равные права с поляками только при условии принятия католичества. И вскоре оказывалось, что самыми жестокими гонителями православия и всего русского становились новообращенные католики, вчерашние русичи.

Я улыбнулся, вспомнив, как нашего преподавателя сильно раздражала формулировка «монголо-татарское иго».

«Монголо-татарское иго, сама эта теория была написана на немецком языке и только позже, в восемнадцатом веке, переведена на русский язык. Цель проста – хотели, чтобы в России все степные народы считали врагами. Кстати, «иго» по-китайски переводится как «единое государство». А вот про польско-литовское ярмо на шее русского народа наши русские западники не любят вспоминать», – часто говорил он.

Да, русские и православные в польско-литовском государстве были людьми второго сорта, но тем не менее во всех войнах, которые вела Речь Посполитая против России, они принимали самое активное участие. И что лично мне крайне неприятно, эта завербованная в королевскую армию голота, тогдашние босяки, величали себя казаками. Это они, духовные предки Мазепы и Бандеры, осаждали вместе с немцами, венграми и поляками Псков во время Ливонской войны, Троице-Сергиеву лавру во времена Смутного времени. И именно они проявляли изуверскую, нечеловеческую жестокость, порой удивляя даже немцев и поляков. Одно уничтожение города Елец вместе с жителями в 1618 году чего стоит. Это гетман Сагайдачный [27] со своими душегубами отличился. После распада Речи Посполитой и вхождения почти всех русских земель кроме Галичины и Волыни в состав Российской империи на Западе не успокоились. Хорошо отработанная тактика воевать против русских руками других русских была принята к реализации в будущей войне разведкой Австро-Венгрии. С середины девятнадцатого века в Галиции, являющейся частью Австро-Венгерской империи, началось гонение на все русское. Галицийским русским, или русинам, как они себя называли, стали внушать, что они украинцы, особая европейская нация. Человек, хотевший занять место чиновника или учителя, должен был подписать следующее обязательство: «Заявляю, что отрекаюсь от русской народности, что отныне не буду называть себя русским, а лишь украинцем, и только украинцем» [28]. Особенно ненавидела все русское украинская греко-католическая церковь. После начала Первой мировой войны украинизация Галичины пошла семимильными шагами. Был создан концентрационный лагерь Талегроф, хотя точнее его было назвать лагерем смерти. Туда попадали исключительно те, кто продолжал считать себя русскими и русинами, не желая становиться украинцами. Геноцид населения, считавшего себя русским, шел полным ходом. Были образованы боевые формирования из «свидомых украинцев» – Легион украинских сечевых стрельцов. Они наиболее охотно, с большим увлечением сжигали села, признанные «русофильскими», и расстреливали крестьян с женами и детьми.

Да и в самой Российской империи агентура влияния австрийского Генштаба тоже трудилась весьма плодотворно. Профессор Грушевский написал исторический опус, где объяснялось, что украинцы – это чистокровные европейцы, без малейшей примеси чужой крови, а вот москали – это исключительно потомки татар и финно-угров. Пропаганда «мазепинцев», как их тогда называли, облегчалась крайне слабой работой российских спецслужб. Как Отдельного корпуса жандармов, так и военной контрразведки. Хотя основная сложность ведущих украинскую пропаганду в России «мазепинцев» была в том, что те, кому адресовались эти идеи, даже не подозревали, что они… украинцы. Они искренне и вполне справедливо считали себя малороссами, русскими из Малороссии. Здесь даже мало помогала придуманная украинская азбука – «кулешовка». Поэтому после начала Первой мировой войны и первых поражений русской армии немецкая разведка пошла своим путем, несколько отличным от их австрийских коллег.

В 1916 году в лагерях для русских военнопленных Радштадт, Зальцведель и Вейцлар была развернута вербовочная работа. И хотя поначалу, как говорили «профессиональные украинцы», «свидомых среди пленных было дюже мало», голод, холод и тяжелые условия плена делали свое дело. Число желающих служить в украинских частях германской армии постепенно росло. Пленным читали лекции, они должны были понять, кто такие украинцы, и забыть навсегда, что они были русскими или малороссами. Основная вербовочная работа шла в лагере Радштадт, где были сформированы кадры для 1-го Запорожского полка. К февралю 1918 года из бывших пленных в Германии была сформирована дивизия, переброшенная затем на Волынь. Она именовалась первой дивизией синежупанников. Солдаты этой дивизии именовались так из-за своей экзотической униформы – синих жупанов-кафтанов и шаровар. Головным убором была высокая белая папаха с малиновым шлыком. Подпоясывались украинские воины широким красным кушаком. Командовал дивизией генерал-майор Зелинский, взятый в плен в начале войны. Естественно, что он тоже отказался считать себя русским.

Видя успешные результаты, германское командование начало формирование новых украинских частей на территории Германии и Австрии. Но офицеры должны были сдать экзамен по «украинознавству». Все эти многочисленные украинские части после поражения в войне Германии и Австрии составили армию гетмана Скоропадского, а позже Петлюры. Главным требованием в этой армии было ненавидеть Россию и воевать против русских. Тогда у петлюровцев не задалось, никаких побед над Красной армией в Гражданскую войну они не одержали. Отметились лишь еврейскими погромами и грабежами и убийствами мирного населения. После поражения в войне, в эмиграции в 1929 году была создана организация украинских националистов (ОУН). Организация объединила тех, кто был завербован в лагерях военнопленных и выходцев из Галиции, «профессиональных украинцев». Была оформлена идея «интегрального национализма». Примечательно, что украинский нацизм идейно оформился в то же время, когда в Германии зародился национал-социализм, а в Италии фашизм. Автором заповедей украинского национализма был Дмитрий Донцов, этнический русский из Мелитополя. Общий смысл был прост и понятен для самого тупого рогули: москаляку на гиляку [29], а кацапа на ножи! Кстати, у Донцова настоящая фамилия – Щелкоперов.

Возглавил организацию бывший полковник австро-венгерской армии Евген Коновалец. Он дважды встречался с Гитлером, и немецкая разведка снова решила разыграть украинскую карту в будущей войне против СССР. Но советская разведка отслеживала происходящее, а не «ждала у моря погоды». В мае 1938 года советский разведчик, русский парень Павел Судоплатов, внедренный в ОУН под именем галичанина Павлуся Валюха, подарил Коновальцу коробку конфет. Тот, как и фюрер германской нации, обожал сладкое. Вот только полакомиться Коновальцу не удалось – при попытке открыть коробку сработало взрывное устройство. На посту лидера украинских нацистов оказался Андрей Мельник, не обладавший нужным боевым опытом и авторитетом. Ему составлял конкуренцию молодой лидер Степан Бандера. Масла в огонь вражды умело подливала советская разведка. В 1940 году ОУН окончательно раскололась на «мельниковскую» и «бандеровскую» фракции, потеряв в кровавых разборках тысячи рядовых членов и партийных функционеров. А вот что творили мельниковцы и бандеровцы из украинских шуцманшафт батальонов и карательных эйнзатцкоманд на оккупированной советской территории, слабонервным лучше не знать. Одна Волынская резня чего стоит [30]. Вот только зачем после войны Галичину и Волынь не отдали Польше? Как говорил Саня Пинкевич, там тех, кто считал себя русскими, уже и кости истлели. И все население без исключения исповедует украинский нацизм. Там в каждой семье в ту войну кто-то служил если не в карательном батальоне, то в дивизии СС «Галичина», если не в эйнзатцкоманде, занимавшейся уничтожением населения, то в охране лагеря смерти, какого-нибудь Бухенвальда или Собибора.

Да, присоединение Западной Украины после войны – это большая ошибка товарища Сталина. И эта ошибка стоила большой крови – жизней многих солдат и офицеров Советской армии и войск МВД. И зачем потом вкладывать деньги, развивая в этом враждебном нам регионе промышленность и образование? Галичина никогда не была в составе России, вот и самое место ей в Польше. А поляки бы быстро с этим бандеровским движением покончили… Это мы, русские, всегда миндальничаем, а поляки не стали бы.

Как там Саня рассказывал про польскую антипартизанскую операцию «Жешув»? Она проводилась весной 1946 года на приграничной с СССР территории, где жило украинское население, сплошь поддерживающее бандеровцев. А эффективность любого повстанческого движения или партизанской борьбы находится в прямой зависимости от помощи местного населения. Поддержка населения – это осведомители партизанской разведки в каждом селе, это медицинская помощь раненым. И, наконец, самое главное – снабжение повстанцев продуктами, есть-то всем надо. А тогда в течение нескольких дней все украинские села были блокированы польскими войсками. Население отконвоировано к железной дороге, погружено в вагоны и под охраной отправлено в Силезию, бывшую территорию Германии. А те бандеровцы в польском приграничье, оставшиеся без всех видов обеспечения и без продовольствия, были уничтожены в кратчайшее время авиацией и артиллерией, удары которых наводились разведывательно-поисковыми группами по радио. А после окончательных зачисток лесных массивов в опустевшие села завезли поляков. Да и те бандеровцы, которых отправили в Силезию, живя в польском окружении, вынуждены были говорить на польском языке. А лет через десять-пятнадцать их дети, окончившие польские школы, уже будут считать себя поляками. Да… Мы, русские, все равно так никогда бы и не смогли… Этим мы от них и отличаемся.

А вот Павлу Анатольевичу Судоплатову теперь понятно, что грозит. Как говорится, что в лоб, что по лбу. Он всю свою сознательную жизнь боролся против украинских нацистов… Они такое не прощают… А ликвидация Троцкого – там Судоплатов вместе с Эйтингоном работал… «А я сам-то тоже служил в бригаде особого назначения под их командованием», – вдруг обожгла меня внезапная мысль. Но додумать я не успел.

Глава 2

Допрос

– Подследственный, встать! На выход! Руки за спину! – Голос надзирателя, прогремевший в камере, был сродни ушату холодной воды, вылитой на голову.

Через пару минут я снова шел по длинным коридорам, заложив руки за спину, и смотрел в широкую спину надзирателя. И что день грядущий мне готовит? «Хотя, находясь в камере, не имея часов, я не знаю день ли сейчас, ночь или утро», – поправил я себя.

Кабинет, в который меня привели на этот раз, сильно отличался от предыдущего и размерами, и обстановкой, и людьми, находившимися в нем.

– Садитесь, подследственный, – услышал я глухой, хрипловатый голос.

Стандартная казенная мебель – шкаф с бумагами, письменный стол, несколько стульев. Окно закрыто широкой портьерой. Хозяином кабинета был плотный широкоплечий майор с широким красным лицом. «Давление у него, что ли, повышенное», – мелькнула у меня мысль. В уголке рта у хозяина кабинета дымилась папироса. За правой стороной письменного стола сидела девушка, стенографистка с погонами лейтенанта.

Я невольно зажмурился от яркого света настольной лампы, направленной мне прямо в лицо.

– Что Черкасов, не нравится? – стоявший у стола майор демонстративно выдохнул мне дым в лицо. Потом молча стал рассматривать меня, глядя исподлобья. Его взгляд чем-то напомнил мне нашего колхозного быка Борьку. Когда-то после окончания второго класса летом я, будучи подпаском, первый раз выгонял коровье стадо, а пастух дядя Ваня в то утро куда-то отлучился… Вот Борька и решил прогнать чужака… До сих пор помню, как я убегал от него…

Наконец майор заговорил и решил сразу, как говорится, взять быка за рога.

– В общем, так, Черкасов, – снова выпустил мне дым в лицо следователь. – Некогда мне тут с тобой турусы разводить. Подписывай протокол допроса по-хорошему, да и дело с концом. И уе…, – майор запнулся, посмотрев на девушку.

«Наверное, она ему нравится, если он сдерживает себя и не хочет материться при ней», – я перевел взгляд на стенографистку. Светловолосая, довольно симпатичная девушка тоже молча посмотрела на меня.

«А ведь майор сейчас похож не на быка Борьку, а на медведя, которого не вовремя подняли из берлоги», – закончил я свою мысль.

– Подпишешь по-хорошему и уматывай на свой Тихоокеанский флот или еще там куда… Отделаешься выговором по партийной линии за потерю политической бдительности. Да, Черкасов, надо уметь различать врагов народа, – ухмыльнулся майор. – Тех врагов народа, которые хотели захватить власть в стране… Не хочешь по-хорошему, все равно подпишешь… только по-плохому, – майор хитро ухмыльнулся, посмотрев мне в глаза. – У меня все признаются и во всем. Надо будет, признаешься и в том, что ты царя Ивана Грозного отравил.

При этом он победно посмотрел на девушку, видимо, предполагая, что она оценит его юмор.

– Ну что надумал, Черкасов? – с деланым добродушием обратился ко мне следователь.

Медленно выдохнув воздух, я молча мотнул головой.

– Ладно, будем по-плохому, – следователь нажал кнопку вызова. – На «стойку» его, – бросил он появившимся в кабинете охранникам.

Меня снова привели в камеру, но уже не в свою. Это была клетушка метров пять в длину и метра два в ширину. Было и зарешеченное окно, но оно располагалось так высоко, что увидеть, что там, на воле, было невозможно. В этой камере не было ни привинченной кровати, ни умывальника, ни унитаза. Ничего, кроме двух табуретов, на которые уселись два надзирателя. Я стоял между ними.

Эта форма дознания, в свое время запрещенная наркомом НКВД Берии, величалась «стойка» или «стоянка». «Поставить на стоянку» означало в течение длительного времени не давать человеку спать. Причем подследственному не позволялось ходить, даже двигаться, не говоря уже о возможности сидеть или лежать… Как рассказывал писатель Роман Николаевич Ким, больше всех эту пытку выдержал один авиационный инженер. Он простоял около семидесяти часов. Этих трех суток хватило, чтобы сделать его инвалидом.

«Думай-думай, тебя именно этому учили в первую очередь», – подстегнул я себя, глядя на примостившихся на табуретках соседей. «А что, если… Но Роман Николаевич этнический кореец, и с его внешностью такой фокус был вполне приемлем. Значит, думай еще, вспоминай все, чему тебя учили в институте». Да, тогда, в тридцать седьмом, арестованного старшего лейтенанта госбезопасности Кима уже должны были расстрелять… Следственные дела тогда штамповали быстро – подручные наркома Ежова громили советскую разведку, как военную, так и НКВД. И когда Роман Николаевич обратился к следователю с признательными показаниями, тот сначала обалдел от радости. А потом пришлось проверять его показания, и все это растянулось на полгода. За это время сменилось руководство НКВД. Пришедший на пост наркома Лаврентий Павлович Берия дал команду объективно разобраться во всех следственных делах и провел амнистию в отношении незаконно осужденных. «Так, значит, использую этот тактический прием, но только придется простоять несколько часов. Все должно выглядеть естественно… Я должен сломаться. Мой следователь большим умом явно не отличается, да и излишним образованием тоже не обременен… Но на полгода затянуть волынку у меня точно не получится – сейчас не тридцать седьмой год, а пятьдесят третий. Ладно, как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок, и то дело…» – подумал я про этого следователя.

Когда по моим прикидкам прошло около четырех часов, я повернулся к правому охраннику.

– Я хочу дать признательные показания следователю.

Тот в ответ лишь кивнул, не проронив ни слова. Меня снова провели по коридорам, и вот я оказался уже в знакомом мне кабинете. За столом, обложившись ворохом бумаг, сидел его хозяин и что-то писал. Стенографистки на этот раз не было. Наверное, рабочий день закончился, и она уже ушла домой. А этот трудился не покладая рук. Видимо, хотел, чтобы начальство заметило его служебное рвение. Наконец майор оторвался от бумаг и с делано безразличным видом мельком скользнул по мне взглядом.

– Ну что, надумал, Черкасов? – майор, потянувшись, поднялся из-за стола.

– Я не Черкасов. Мое настоящее имя Мотоно Кинго. Я являюсь приемным сыном японского дипломата Мотоно Ичиро, бывшего посла в России…

Сглотнув комок в горле, я продолжил медленно говорить, показывая моральную сломленность и внутреннюю опустошенность.

– Впоследствии мой приемный отец стал министром иностранных дел в кабинете Ямамото. Свое основное образование я получил в императорском лицее в Токио. Затем окончил Никано-рикугун-гакко… Русским языком владею с детства – на нем говорили в нашей семье, – добавил я, глядя в округлившиеся глаза следователя.

– А это что такое? – следователь обалдело глядел на меня, с трудом веря в происходящее.

– Императорская разведывательная школа, – быстро ответил я. «Уж больно ты впечатлителен, дядя, а в нашей профессии это минус», – мысленно отметил я. И, отвечая на следующий, еще не высказанный вопрос, продолжил: – Виктор Черкасов был убит осенью сорок первого года перед отправкой в Москву. Тело, естественно, не нашли, те, кто обеспечивал мое внедрение в бригаду особого назначения, умеют работать…

Мой следователь трясущимися от волнения руками уже прикуривал папиросу. Наконец, справившись с собой и сделав несколько затяжек, он с сомнением спросил:

– Но вы ведь не очень похожи на японца… – и внимательно посмотрел на меня.

– Я из семьи айнов [31] с острова Хоккайдо, – быстро ответил я.

– А это кто такие? – уже с интересом спросил следователь.

– Айны являются народом европеоидной расы и от русских неотличимы. Хотя еще со времен Русско-японской войны японские разведчики, забрасываемые в Россию, по легенде, играли роль оренбургских, забайкальских или сибирских казаков. Этнотип очень схожий с одним из японских. – Я продолжал говорить, не давая следователю времени на осмысление услышанного. – Поэтому и был выбран город Чкалов, бывший Оренбург. Я имею в виду мое внедрение, – пояснил я и, поглядев прямо в лицо майору, спросил: – Читали, наверное, повесть Куприна «Штабс-капитан Рыбников» про японского разведчика?

Его мой вопрос явно озадачил. Он это наверняка не читал, а сейчас не хотел в этом признаваться – понял я.

– «Ведь на Урале и среди оренбургского казачества много именно таких монгольских шафранных лиц», – продекламировал я строки произведения.

Майор уже явно пришел в себя и теперь, сидя за столом, что-то деловито писал. «Ну, пиши, пиши. Этот протокол я подпишу с удовольствием. Потом майор помчится лично докладывать начальству, что разоблачил матерого шпиона. И если у него непосредственный начальник наподобие его самого, то могут действительно послать запросы в Чкаловское управление МВД, да и на Дальний Восток… Хотя в конце концов ему скажут, что он идиот… Вот тогда мне действительно не поздоровится… Да и хрен с ним, будь что будет», – подумал я и даже успокоился.

– Распишитесь, подследственный, – майор протянул мне протокол допроса. Обращался он теперь ко мне подчеркнуто вежливо. Я равнодушно, почти не глядя, поставил свою подпись.

– Сейчас вас доставят в вашу камеру, и можете отдыхать, – сказал майор, нажимая кнопку вызова.

«А он даже не спросил, какое у меня звание в японской разведке», – отметил я, выходя из кабинета. Оказавшись в камере, я мгновенно, лишь сняв ботинки, повалился на койку и провалился в тяжелый тягучий сон. Мне снился мохнатый рычащий медведь, который бил меня лапой по голове, а после того как я падал, подбегал противного вида шакал с оскаленной мордой и кусал меня за ноги… А после появлялся большущий клыкастый кабан и говорил голосом следователя: «Ты у меня все подпишешь, приятель». Потом снова из темноты появился медведь, замахнулся лапой и ударил по шее, зарычав при этом.

– Встать! – я проснулся от бесцеремонного удара по шее, а теперь дюжий надзиратель почти приподнял меня, держа за шиворот. Сон со всеми кошмарными сновидениями мгновенно исчез. Все более или менее хорошее когда-нибудь кончается. Еще через мгновение меня, все так же крепко держа за шиворот, вытащили через открытую дверь камеры в коридор. Оправиться, то есть сходить в туалет, мне не дали.

– Руки за спину! Пошел вперед! – рыкнул надзиратель.

Снова прошли по коридорам к двери знакомого кабинета, куда меня бесцеремонно втолкнули. Мой следователь стоял возле окна и курил. Оно на этот раз не закрыто шторами, и свет летнего дня радостно врывается в полутемный кабинет.

Свет! Сейчас уже утро! Значит, я проспал часов семь-восемь, а то и больше! «Выигранное сражение в проигранной войне» – вспомнилась услышанная где-то фраза. А вот майор точно не спал всю ночь, явно сидел на телефонах. Об этом говорили его покрасневшие глаза и очередная папироса, которую он нервно курил, выпуская дым в открытую форточку. Рядом на подоконнике стояла пепельница с грудой окурков.

– Конничива, гражданин следователь, – я чуть присел в ритуальном японском полупоклоне.

– Чего? – обернулся ко мне майор.

– Да это я по-японски поздоровался, – ернически ответил я. Терять мне было уже нечего.

– Ах ты, сука! – поставленным боксерским ударом майор снизу ударил меня в солнечное сплетение. Надзиратель, детина с погонами сержанта, при этом снова ухватил меня за шиворот. Этот удар я, незаметно для окружающих, «снял» легким движением тела с громким резким выдохом. Кулак майора вроде бы попал мне в солнечное сплетение, а его рука проехала мне по груди.

Подыгрывая следователю, я тяжело обвис, удерживаемый сверху могучей рукой охранника, и тяжело застонал. Со стороны мои действия были похожи на легкую судорогу. Майор, потеряв равновесие, уткнулся головой в широкую грудь сержанта. Потом, доставая из кармана очередную папиросу, медленно подошел к окну. – В общем, так, Черкасов, – прикурив, следователь бросил спичку в уже переполненную окурками пепельницу. – Про подготовку захвата власти в стране я тебя спрашивать не буду. Пока, по крайней мере. Это все твои начальнички, генералы с полковниками, лучше тебя расскажут, – майор выпустил в форточку струю дыма.

– Но я не зря ночь провел… Я теперь всю твою биографию лучше тебя самого знаю… И у меня к тебе есть очень интересные вопросы. – Докурив, майор подошел к письменному столу, засыпанному ворохом бумаг и папок, и, тяжело опустившись в кресло, пристально посмотрел на меня.

«Так, значит, арестован генерал Судоплатов и, видимо, почти все руководство нашего девятого отдела», – молнией сверкнула у меня в голове мысль. Продолжая смотреть на меня, следователь достал платок и вытер слезящиеся глаза. Затем, налив из графина воды в стакан, выпил его содержимое двумя глотками. В это время в кабинет вошла уже знакомая мне девушка-лейтенант.

– Доброе утро, Мариночка, – изобразил майор на своем усталом лице улыбку.

– Здравствуйте, Алексей Петрович, – звонким голосом ответила девушка и уселась за письменный стол рядом с телефоном.

– Ты иди, – следователь махнул рукой надзирателю.

«Она у него явно стажируется», – боковым зрением я оценивающе оглядел девушку. Возраст двадцать два – двадцать три года, видимо, после института, скорее всего, юридического. Значит, они служат в следственном отделе…

– В общем, так, Черкасов, – прервал мои мысли майор, – вы обвиняетесь во вредительской деятельности с целью подрыва обороноспособности Советской армии, физической подготовки ее личного состава, подрыва авторитета советской борьбы вольного стиля самбо [32] и восхвалении казачьих белогвардейских традиций, глубоко чуждых нашему интернациональному социалистическому обществу, – оттарабанил майор одним духом, глядя в какую-то бумажку.

«Как говорят картежники, зашли с других козырей», – подумал я, слушая обвинение.

– Вы, Черкасов, на всех углах расхваливаете и пропагандируете ножи, которые использовали казаки-пластуны, – на этих словах майор снова заглянул в бумажку. – А пластунский нож, как известно, запрещен [33] в Советском Союзе, – следователь победно взглянул на меня. – В уголовно-процессуальном кодексе есть даже статья за ношение и применение ножей, – майор снова взглянул на свой листок, – финского типа. И что же вы нам на это скажете? – осклабился майор.

– Хорошо, записывайте. Быстро стенографировать, я думаю, вы умеете, – улыбнулся я, посмотрев на девушку. – Вообще-то, ножи пластунского типа традиционны для почти всех народов Евразии. Это и традиционный бурятский нож, ножи северных народов, финский пуукко и наш русский засапожник. Это холодное оружие не имеет гарды. Это упор или перекрестие, – пояснил я, глядя на девушку. – Поэтому система «нож-ножны» идеальна именно для боевого ножа. Жесткая фиксация ножа в ножнах происходит за счет трения рукояти об устье ножен. Нож хорошо фиксируется в глубоких ножнах, но при этом выхватывается мгновенно и бесшумно. В ближнем бою выхват из сапога – это начало «пишущего удара». Делается это, естественно, одной рукой, другая при этом свободна. Для примера, чтобы просто достать штык-нож, состоящий на вооружении Советской армии, нужно задействовать две руки. Одной расстегнуть застежку, другой – доставать это изделие. Ножом назвать эту дрянь язык не поворачивается, – с пренебрежением договорил я. – Дальше. Навершие рукоятки, хвостовик ножа, выполнено под углом. При работе с этим ножом используется так называемый пластунский хват. Рукоять ножа при этом упирается в торец ладони. Это позволяет наносить сильный проникающий удар, практически не используя силу руки. Поэтому у нас в Четвертом управлении, да и в Смерше в войну, им великолепно владели девушки и женщины, – добавил я, поглядев на лейтенанта. – Кроме этого, при ведении кругового боя, это когда работаешь один против нескольких противников, – ответил я на невысказанный вопрос посмотревшей на меня девушки, – именно отсутствие гарды позволяет бойцу перехватывать нож как прямым, так и обратным хватом. Нанося при этом как «пишущие», так и проникающие удары. При «пишущих» ударах поражаются артерии – сонная на шее, лучевая и запястная на внутренней стороне предплечья. Поражение артерии в бою – это смерть через несколько минут. Естественно, наши инструкторы в ОМСБОНе, из бывших пластунов, учили нас работать двумя ножами. У человека ведь две руки, – пояснил я.

– А кто такие эти пластуны? – первый раз задала вопрос девушка. Кажется, ее все услышанное весьма заинтересовало.

«А у нее умные глаза, – только сейчас отметил я, – причем серого цвета».

– Говоря современным языком, казаки-пластуны – это войсковые разведчики и разведчики-диверсанты, – подумав, ответил я. – И эти навыки передавались из поколения в поколение от отца к сыну. А сами казаки – это военно-служилое сословие, которое, живя по границам государства…

– Это царские опричники, палачи трудового народа, – перебил меня майор и повысил голос: – Не соскакивай с темы, Черкасов!

Я в ответ лишь пожал плечами и продолжил:

– Еще о терминологии. Почему пластунский нож часто называют финкой? А все очень просто. В тысяча восемьсот девятом году Финляндия вошла в состав Российской империи. И знаменитая фирма «Фискарс», производящая холодное оружие с тысячи шестьсот сорок девятого года, стала выпускать боевые ножи для русской армии. Отличительной особенностью пластунских ножей фирмы «Фискарс» была высококачественная сталь и рукоять из ценных пород дерева. С тех пор финским ножом и стали называть пластунский нож высокого качества. Хотя у нас на Южном Урале в Златоусте делали не хуже. Только малыми партиями. Самый известный пластунский нож мастера Силина. Наверное, тогда и появилась поговорка «У русского человека душа нараспашку, но нож за голенищем», – улыбнулся я и снова посмотрел на майора. – Теперь насчет самбо, дзюдо и джиу-джитсу. Против чего я принципиально против, как системы боевой подготовки воздушно-десантных войск и разведывательных частей Советской армии.

– Так вы против советской борьбы самбо, Черкасов? – майор что-то отметил в своем листочке и посмотрел на меня.

– Да, против. Хотя никакая она не советская, – со злостью отрезал я.

– Хотелось бы поподробней услышать все это от вас, – в словах майора явно звучала издевка.

«Ладно, черт с тобой, слушай», – чуть не ляпнул я, но вовремя сдержался. Вдохнув и выдохнув пару раз, я начал говорить, взвешивая каждое слово:

– Создатель нынешней системы самозащиты, принятой в Советской армии, Василий Сергеевич Ощепков родился в конце прошлого века на острове Сахалин. Но образование он получил в Японии, окончив семинарию при Русской православной миссии. Не думайте, что там изучали только богословие, – усмехнулся я, глядя на недоуменное лицо следователя. – В первую очередь в семинарии изучали японский и английский языки, культуру и историю Японии. Сомневаюсь, чтобы основатель семинарии архиепископ Николай Японский, в миру Иван Дмитриевич Касаткин, когда-либо задумывался о перспективе службы его учеников в разведке. Но их готовили для миссионерской деятельности именно в Японии, которая является нашим естественным противником. Поэтому это учебное заведение плотно курировала военная разведка России. Интересно, что более половины семинаристов составляли дети из казачьих семей – офицеры русской разведки знали, кого нужно отбирать…

Есть данные, что этим делом занимался капитан Ипполит Свирчевский [34], специалист по нелегальной разведке. Тут уж я всего знать не могу… Как говорится, не мой уровень. Но очень многие из выпускников семинарии затем служили в русской и советской разведке. Ощепков как раз из их числа. Знаю, что в двадцатые годы он был резидентом [35] на оккупированной японцами части Сахалина…

Ну, это не главное, – подумав, добавил я. – Учась в семинарии, Ощепков серьезно занимался дзюдо, окончил институт дзюдо «Кадокан» и первый из русских получил черный пояс. Это высшая степень отличия, – пояснил я, отвечая на невысказанный вопрос следователя. – Так вот, вернувшись в Советский Союз, Ощепков ушел из разведки и стал преподавать дзюдо в Красной армии, везде ведя пропаганду этого единоборства. В тысяча девятьсот тридцать шестом году для армии им было выпущено наставление «Комплекс боевых приемов по системе дзюдо для военнослужащих РККА». Он везде говорил и писал, что освоение приемов дзюдо должно стать боевой задачей для бойцов и командиров Красной армии…

– Так что же в этом плохого? – с интересом спросил следователь.

– А то, что дзюдо или самбо не может быть для нас системой боевой подготовки. Это спорт. Поэтому оно и называется – единоборство. Японцы, в отличие от нас, до двадцатого века никогда по-настоящему не воевали. Все их войны в Средние века – это феодальные разборки князей. И все их сражения часто шли по одной схеме – выходили на поединок два самурая, а их слуги ждали, чем закончится дело. Поэтому и японское дзюдо, и входящее в моду окинавское карате – это единоборства. А на войне не бывает, чтобы против тебя в ближнем бою оказался только один противник. Уж поверьте мне на слово или полистайте личное дело, – усмехнулся я. – Кстати, рукопашные боестолкновения советско-финской войны показали, что приемы дзюдо против диверсанта с пуукко [36] в руках не помогут.

Теперь о термине «самбо». В тысяча девятьсот тридцать седьмом году Василий Ощепков был арестован и умер от сердечного приступа в тюрьме. Естественно, его имя вообще перестало где-либо упоминаться. Врагов народа положено забывать, – я искоса взглянул на следователя. – Кроме того, в это время происходил военный конфликт с Японией. Бои в районе озера Хасан, потом на реке Халхин-Гол. В общем, вместо японского для этой борьбы придумали русское название – сначала «вольная борьба», а с тысяча девятьсот сорок восьмого года просто «самбо». Ну а его создателем объявили Анатолия Харлампиева, ученика Ощепкова. Якобы тот создал самбо из разных видов спортивной борьбы [37].

«А ведь кто-то из этих тренеров по самбо грамотно накатал на меня донос, – вдруг понял я, – из тех, кому я показал их никчемность. У нас в пограничной бригаде сторожевых кораблей как раз начфиз [38] такой был…»

– И самое главное, чтобы получить какие-то навыки в дзюдо или, если вам угодно, самбо, заниматься нужно долго. А в нашей русской боевой системе есть очень быстрые формы обучения. Как это было в нашей особой бригаде, а позже в Смерше, в ту войну.

– И как же это было? – недоверчиво спросил майор. Похоже, что и его эта тема заинтересовала.

– Обучение у нас проходит в виде игры, забавы или пляса. Может быть, и под наигрыш гармони, – добавил я, вспомнив бригадную школу младшего начальствующего состава и что также было у нас и в ОСОАВИАХИМе. В памяти всплыло лицо Егора Ивановича Подкидышева. – Обучаемые, около десяти человек, становятся вплотную, лицом друг к другу в ограниченном пространстве. Потом начинают двигаться, «обкатывая» друг друга. Так начинают учиться «снимать» удар.

– Чего-чего делать? – снова с интересом спросил следователь. И, видимо, не зря – судя по хорошо поставленному апперкоту [39], боксом он занимался серьезно.

– «Съем» удара – это чисто русская техника рукопашного боя. «Снимая» удар, не останавливают руку или ногу противника, а мягко изменяют его траекторию, переводя удар в другое направление. Противник при этом проваливается, теряя равновесие. В бою с большим количеством противников грамотно снятый удар одного противника переводят в другого. Особенно если они машут саблями или прикладами, – улыбнулся я, вспоминая рукопашный бои с японцами. – В дальневосточных единоборствах и в самбо от удара защищаются жесткими блоками – сила на силу. Я не совсем представляю, как жестким блоком можно защититься от рубящего удара казачьей шашкой, – подумав, добавил я. – Следующее. Техника русского рукопашного боя основана на базовом волновом движении. Кроме постановки базового движения «маятник» начинается постановка боевого дыхания. Казаки называли его «собачьим» или «волчьим».

– Как это? – спросил майор и, выйдя из-за стола, начал прохаживаться по кабинету.

– Любой удар, прыжок или вообще интенсивное движение выполняются на интенсивном выдохе через рот. Вдох, наоборот, через нос с задержкой дыхания… Такое дыхание позволяет, как бы это попонятней выразиться, блокировать страх.

– Как это? – на этот раз на меня с интересом смотрела девушка-лейтенант.

– В неожиданно возникшем ближнем боестолкновении или вообще в момент опасности у обычного человека сводит мышцы, он может от страха застыть на месте. Это действие адреналина – гормона страха. Так вот, резкий выдох через рот блокирует, не допускает выброса в кровь этого гормона.

Девушка выслушала мое объяснение, молча кивнула и продолжила стенографировать протокол допроса.

– После постановки базового движения начинается постановка ударов. Скорость и ритм кроме гармошки могут задавать протяжные казачьи песни. Находясь в группе, каждый постоянно работает против нескольких противников. Здесь каждый сам за себя… Именно поэтому для русской рукопашки принципиально неприемлем термин «единоборство», – подумав, добавил я. – Следующий этап обучения – это наработка ударов, она проводится уже в парах… Здесь могут применяться учебные ножи… Но они должны быть только металлические, чтобы блеск ножа в руках врага не вызывал страха… После достижения определенного уровня подготовки задача уже принципиально усложняется. Это значит, что голова бойца должна в экстремальной ситуации действовать независимо от тела, находя единственно правильное решение.

– Как это? – непонимающе посмотрел на меня майор.

– Да все очень просто, как и все гениальное, – улыбнулся я. – «Снимающему» удары прикладами или ножами курсанту инструктор может поставить задачу типа: «рассчитать массу сосредоточенного заряда для разрушения бетонной стены толщиной полметра». За неправильный ответ обязательно наказание – от отжиманий до нарядов вне очереди. – Я замолк, переводя дыхание. Наступила тишина, лишь было слышно поскрипывание пера, периодически макаемого в чернильницу-непроливашку. Я не стал говорить, как я отжимался сотню раз, когда не смог правильно ответить сержанту Саданшоеву, проводившему занятие в школе начсостава.

Кстати, наш помощник командира учебного взвода личностью был более чем неординарной. Впрочем, среди наших командиров и преподавателей бригадной школы других быть и не могло. Родом Нуреддин Саданшоев был из Горного Бадахшана – высокогорной части Таджикистана. Нуреддин окончил школу для детей пограничников при Хорогском погранотряде, после этого продолжил свое образование, поступив в педагогический институт. Окончил он его как раз в тридцать девятом году, к началу советско-финской войны [40]. В школе высокогорного кишлака Калай-Хумб молодой учитель успел проработать всего три месяца. Уже осенью он был призван в пограничные войска НКВД. Служить начал на советско-афганской границе, а служба там была, мягко говоря, не очень спокойной. Помимо контрабандистов, на нашу территорию совершали, или пытались совершать, налеты группы и отряды басмачей, подготовленных английскими инструкторами. Там впервые младшему сержанту Саданшоеву, будучи в дозоре на границе, пришлось принять настоящий бой. А еще через год в числе лучших младших командиров Нуреддин уехал служить на запад, в Измаильский погранотряд.

Тогда, после присоединения к СССР Молдавии, граница нашей страны отодвинулась на запад. И после начала войны, когда крайне скупо в первый год войны награждали орденами и медалями, сержант Саданшоев в первую неделю войны был награжден орденом Красной Звезды. Тогда впервые состоялся первый морской, вернее речной, десант советских пограничников на территорию вражеской Румынии. У десанта была диверсионная задача – захват и подрыв орудий тяжелой дальнобойной батареи, обстреливавшей все, что находилось на советском берегу Дуная. Саданшоев к тому времени поменял воинскую специальность – он служил в саперном взводе маневренной группы погранотряда. В том десанте Нуреддин командовал отделением подрывников, задачей которых был подрыв орудий и боеприпасов после их захвата. Но в жизни часто все бывает не так, как планируется в высоких штабах. Так было и в тот раз.

После высадки с бронекатеров Дунайской флотилии пограничников встретил плотный пулеметный огонь. Сразу же среди наших бойцов появились убитые и раненые. Враг тут же попытался перехватить инициативу, и румынские солдаты поднялись в контратаку. Да, это были не немцы, а именно румыны, боевые качества которых, казалось, всегда оставляли желать лучшего. Но это оказались бойцы батальона морской пехоты, да и боем управляли тактически грамотные офицеры, один из которых оказался все-таки немцем. В этой ситуации вырвавшийся вперед сержант Саданшоев, работая в рукопашке двумя печаками [41], сумел исправить положение, а через несколько минут, схватив из рук зарезанного румынского капрала ручной пулемет, начал расстреливать дрогнувшего противника в спину. А раненого немецкого офицера-инструктора он сумел захватить живым. Тот оказался опытным диверсантом из полка «Бранденбург-800». Причем он настолько заинтересовал нашу разведку и контрразведку, что его после оказания медицинской помощи отправили на транспортном самолете в Москву. Сопровождал его, естественно, тот, кто взял его в плен. Ну а после вручения боевого ордена сержанта направили служить в формируемую бригаду особого назначения. Кстати, пограничников среди командиров и сержантов в период создания ОМСБОН было более половины.

Следующий орден вместе с золотистой нашивкой за тяжелое ранение наш сержант получил еще через два месяца. Это было в конце августа, при проведении операции в Иране. Тогда в первые месяцы войны критическая ситуация складывалась не только на фронте, но и на наших южных границах. Иран, наш южный сосед, относился к сателлитам гитлеровской Германии. Страна была наводнена немецкими советниками, естественно, что и иранская армия была под их плотным контролем.

Вступление Ирана в войну на стороне фашистов было лишь делом времени. А допустить этого было тогда нельзя! Большую часть нефти Советский Союз получал с Бакинских нефтепромыслов, а они оказались бы под ударом в первую очередь. А нефть, образно говоря, это кровь войны. Если после бомбардировки зажигательными бомбами нефтяные скважины полыхнут гигантским костром, то не будет солярки для танков, бензина для автомобилей и авиационного керосина для самолетов. Не смогут выйти в море корабли и подводные лодки. Тем более что наша разведка знала, что в ВВС Ирана есть бомбардировочная эскадрилья, укомплектованная опытными немецкими летчиками.

А тогда, двадцать пятого августа, после трехкратного обращения к иранскому шаху Реза Пехлеви о выдворении из страны немецких подданных, в страну с севера вошли три советские общевойсковые армии. В это же время с юга двинулись три дивизии и две бригады британцев. Но еще за сутки до ввода войск в страну были заброшены советские диверсионные группы. Поэтому, когда советские танковые, мотострелковые и кавалерийские части пересекали границу, вместо иранских пограничников их встречали советские разведчики. Но у группы, в состав которой входил сержант Саданшоев, была самая сложная задача – «Ни один бомбардировщик не должен подняться с этого аэродрома в воздух!». Так им поставил задачу сам генерал Судоплатов. Все бойцы группы были одеты в форму солдат иранской армии, все они имели боевой опыт – Халхин-Гол, Испания, советско-финский конфликт, там они получали свои навыки, оплаченные кровью. Все разведчики были этническими таджиками и осетинами. Эта группа полностью выполнила свою задачу! Вот только ценой жизни своих восьми бойцов, включая и командира.

Когда в первой половине того августовского дня на тот иранский аэродром ворвались советские танки БТ-7 и Т-26, наши танкисты увидели горящие на взлетно-посадочной полосе бомбардировщики «Ю-87». В живых остались два раненых разведчика, сумевших захватить пулемет на вышке, остальные погибли, прикрывая их прорыв на аэродром. Тот пожилой старшина, оставшийся в живых, вместе с Нуриком Саданшоевым тоже служил в нашей бригадной школе. Как я потом узнал, он был из числа пластунов еще Первой мировой, воевавших на турецком фронте, в том числе и в Иране. Его возраст определить было невозможно. Совершенно седые волосы на голове, шрам от сабельного удара на щеке, смуглая кожа и узкие, слегка раскосые внимательные глаза. Он имел гибкое худощавое тело, состоящее, как казалось, из одних сухожилий и мышц. Помню, что на первомайском торжественном построении я увидел на его груди кроме советских орденов Красной Звезды и Боевого Красного Знамени три Георгиевских креста. Они в царской армии вручались только за личную храбрость в бою. Кроме наград на правой стороне груди было несколько красных и золотых нашивок за ранения.

«Он «характерник» [42], в рукопашном бою может «ловить зрачок»» [43], – говорил наш помкомвзвода командиру учебной роты. Мне тогда эта услышанная фраза показалась абсолютно непонятной. Вообще, наш сержант и этот старшина, несмотря на разницу в возрасте, были большими друзьями. Я тогда по малолетству еще не понимал, что совместно пролитая кровь на войне сближает людей сильнее кровного родства.

Друг к другу они обращались подчеркнуто уважительно. Наш сержант старшину величал «Иван Павлович», а тот его называл Нуриком, как старший по возрасту. Кстати, этот Иван Павлович в нашей спецшколе служил инструктором, но кого он готовил, мы не знали. Многим позже, прослужив в разведке несколько лет, я понял, что старшина занимался отбором и подготовкой диверсантов и разведчиков-одиночек. Таких в нашу бригаду отбирали среди уже повоевавших бойцов и командиров, как в армии, так и на флоте. Снайперов, радистов, минеров. Хотя в тылу противника нужно очень много знать и уметь, если хочешь выполнить задание и остаться в живых.

Хотя, правды ради, надо сказать, что и с нами, «желторотиками», старшина тоже проводил занятия уже после нашей боевой стажировки на фронте. Нечасто, где-то раз в неделю… Причем не с конкретным учебным взводом: будущих снайперов, радистов или нас, младших командиров… Нет, он отобрал с каждого подразделения по одному-два курсанта и меня в их числе… С нами он занимался всегда на природе – в лесу или на берегу речки, толком ничего не объясняя… Здесь мы не отрабатывали удары и не учились снимать часовых ножом. Только после окончания учебы от Нурика Саданшоева я узнал, что все эти малопонятные упражнения, которые надо было выполнять очень медленно, называются общим словом «прилипала» [44]. Я поежился, вспомнив, как старшина во время занятия неожиданно завыл волком. А я тогда, медленно «прокачивая» верхний маятник, с закрытыми глазами сумел не пустить в себя липкий связывающий страх, плавно проскальзывая между примотанных проволокой к веткам деревьев штыков. Но каждый из проходивших это обучение начинал мгновенно чувствовать брошенный на него чужой взгляд, а еще через некоторое время уже мог уверенно определить, откуда смотрят ему в спину или затылок. Было еще несколько тренировок в ночном лесу, и тоже с завязанными глазами.

«При отключении зрения человек либо погибает, либо начинает, ничего не видя, ориентироваться в пространстве и во времени», – скупо пояснил нам старшина. Почти все из нас, прошедшие эту науку, остались живы, научившись слушать, если так можно сказать, тишину и чувствовать природу. Во время редких встреч на нашей базе в Подмосковье, после выполнения задания, ребята рассказывали, как смутное чувство тревоги перерастало в четкое ощущение опасности. И точно, в, казалось бы, безопасном месте группу ждала вражеская засада. А мой товарищ, вернувшийся с Брянщины, рассказывал, как при подходе к железной дороге он, выйдя из леса, почувствовал чужой взгляд. Успел бросить тело вниз, и в то же мгновение пуля снайпера немецкой ягдкоманды сбила с его головы пилотку. А я, будучи на Кавказе, первый раз буквально кожей почувствовал опасность – чужой взгляд, брошенный на меня с соседней скалы. Кстати, после окончания школы не только мы, вчерашние курсанты, получили сержантские треугольники на петлицы [45]. Сержант Саданшоев получил тогда звание лейтенанта, а старшина – младшего лейтенанта. Да, давно все это было и как будто и не со мной. Я мотнул головой, отгоняя воспоминания, и снова заговорил:

– Вообще-то форма обучения рукопашному бою в виде игры или танца была или есть у всех индоевропейских народов. У народов Памира – шугнанцев, ишкашимцев это называется «шамшербози» – фехтовальный групповой бой под музыку или под ритм бубнов или барабанов, – я опять вспомнил Нурика Саданшоева. Попрощались мы с ним в феврале сорок третьего, когда он уже был старшим лейтенантом.

– Ладно, хватит, – майор хлопнул ладонью по столу и поднялся из-за стола. – На сегодня хватит, голова от ваших рассказов уже пухнет. Тем более что вы от своей вредительской деятельности по подрыву авторитета инструкторско-тренерского состава Советской армии не отказываетесь, – следователь давяще посмотрел мне в глаза.

– Не отказываюсь, – я с вызовом посмотрел в ответ.

– Вот и ладненько, ознакомьтесь с протоколом и распишитесь, – вдруг подобрел следователь. Сейчас он был похож не на быка, а на хитрого старого лиса, сумевшего разорить курятник. Я опять, не читая все эти листы, подписал протокол. Боковым зрением автоматически отметил заинтересованный взгляд симпатичного лейтенанта.

– В камеру его, до завтра, – бросил следователь прибывшим в кабинет охранникам. – Умаялся я с ним за целый день. Даже без обеда пришлось нам сегодня, Мариночка, – голос следователя звучал весьма игриво, отметил я, выходя в коридор.

Только идя по коридору с заложенными за спину руками, я понял, что допрос длился целый день и меня тоже никто не кормил. Ни завтрака, ни обеда… «Ладно, хорошо, хоть в свою камеру, а не на “стоянку” ведут», – оборвал я свои мысли.

Потом в камере был скудный тюремный ужин – хлеб, тарелка жидкой каши и кружка чая. Потом, еще через какое-то время, отбой.

В сон, как в черную пропасть я провалился мгновенно. Снилась Айжан в светлом крепдешиновом платье, рядом с ней была Маша. Дочка весело смеялась и прыгала на одной ножке. Айжан что-то говорила мне, но я то ли не слышал, то ли не мог понять, о чем говорила жена. Потом вдруг жена с дочкой исчезли, а на их месте, на красивой зеленой лужайке, я увидел своего друга Кайрата. Он был в красивой морской форме – форменке с гюйсом [46], в вырезе виднелись полоски тельняшки. На голове была лихо заломленная бескозырка.

– Здравствуй, Витя! – мягко улыбнулся Кайрат.

– Рад тебя снова видеть… Как же ты… Ведь ты же погиб в сорок третьем, – вырвалось у меня шепотом. Резала глаз ослепительно-белая фланелевка с гюйсом, верх бескозырки тоже был белым – летняя форма одежды на флоте.

– Ну и что, – пожал плечами морской разведчик и смахнул с головы бескозырку с надписью «Северный флот».

– У нас здесь хорошо, – улыбнулся Кайрат, – много ребят из нашего отряда, да еще из вашей бригады тоже хватает. Но ты иди, – Кайрат рукой с бескозыркой указал куда-то в сторону видневшегося на горизонте темнеющего леса. – Ты ведь еще свою задачу не выполнил, товарищ капитан-лейтенант. – Лицо Кайрата стало серьезным и даже суровым. А потом его фигура стала медленно растворяться в надвигающемся тумане.

Я проснулся с тяжелой головой, мало что соображая. Вскоре голос надзирателя известил о подъеме. Потом был завтрак. На допрос меня почему-то не повели. Медленно тянулся очередной тюремный день. Я то сидел на табуретке, то расхаживал по камере. Спать и лежать днем не разрешал тюремный распорядок. Поэтому я снова и снова заставлял себя думать и анализировать свое положение.

«Итак, что им от меня надо? Всего лишь стать предателем, предать людей, которых я глубоко уважаю. Наума Исааковича, Павла Анатольевича, Серго… И если я это не сделаю, то Айжан с Машей станут женой и дочерью врага народа… Да, как говорится, хрен редьки не слаще…»

«А кому, собственно, им? – тяжело устало начала работать мысль. – Кто он такой, этот Хрущев, стоящий за ним Булганин и генералы из госбезопаснисти?»

На миг мне захотелось рассмеяться, несмотря на весь трагизм ситуации. Сидя в тюремной камере, не имея даже понятия, что сейчас происходит в стране, я пытаюсь что-то понять. Самое подходящее занятие для пациента психбольницы, заниматься информационно-аналитической работой, сидя в этом каменном мешке. «Ладно, помирать собрался, а хлеб сей, – подумал я, делая глубокий вдох с выдохом. – Какой же из методов информационных решений мне может подойти? Для метода сопоставления данных и метода фильтрации у меня нет исходных данных. Право, откуда им взяться в этой камере? – подумал я и улыбнулся. – Значит, остается метод распознавания ситуации. Правда, это применяется при анализе информации о силах и средствах противника в военной разведке… Что же, попробуем. Если проводить аналогию с событиями начала прошлого века, то заказчиками государственного переворота и убийства царя были англичане. Но самое главное – они опирались на пятую колонну в России! Так кому все это выгодно – понятно кому, американцам и англичанам. Английская разведка славится умением устраивать государственные перевороты… Это им нужен как воздух разгром нашей разведки. А кто же сейчас может быть в СССР пятой колонной?»

Ответ пришел сам собой – сторонники идей Троцкого, как бы они сейчас ни назывались. И, наверное, они засели в основном среди партийного аппарата… Значит, внутри страны в основном они должны будут получить от военного переворота выгоду. Получается, что партийная верхушка станет тем, кем было дворянство в Российской империи? Высшее сословие? А ведь до войны и в армии на генеральских должностях хватало ставленников маршала Тухачевского, верного последователя Льва Давидовича Троцкого.

В памяти всплыли события, произошедшие в Венгрии в феврале сорок пятого года – последнее крупное наступление нацистов. Тогда у озера Балатон на наш фронт обрушилась целая танковая армия войск СС. Идейно мотивированные, прекрасно вооруженные фанатики, которые даже накануне своего краха продолжали искренне считать нас «недочеловеками» – унтерменшами по-немецки. Наша разведгруппа тогда шла на бронекатере Дунайской флотилии, кубрик которого был заполнен ранеными бойцами с передовой. Я тогда помог подняться на верхнюю палубу пожилому подполковнику, командиру самоходного артиллерийского полка. Он был тяжело ранен в плечо – осколком ему раздробило кость, и его левая рука, укутанная в гипс, висела на перевязи.

– Спасибо тебе, лейтенант. А то там, внизу, среди стонущих и бредящих раненых сил больше нет находиться, – хрипло произнес он. – Тут, на палубе, и воздухом подышать можно, без запахов йода и нашатыря. – Эх, поздно товарищ Сталин Тухачевского с его камарильей к стенке поставил. Лет на пять бы пораньше, глядишь, было бы у нас чем тот «Хейнкель» встретить, – непонятно для меня выразился этот офицер. Он был ранен осколками снаряда, выпущенного из автоматической пушки немецкого самолета, штурмовавшего колонну наших танков и самоходок СУ-76. – А у немцев еще в сорок первом были самоходные зенитные установки на гусеничном шасси для защиты колонн бронетехники от атак с воздуха. Да и по наземным целям, по пехоте, броневикам, автомобилям их автоматические зенитные пушки тоже неплохо работали. Я первый раз летом сорок первого с этим под Минском встретился, когда мы из окружения выбирались… Из нашей автоколонны с пушками на прицепах мало кто сумел тогда вырваться. – Подполковник платком вытер вспотевший лоб. – Это была самоходная установка с одним зенитным автоматом, а потом у немцев пошли «Мебельвагены» и «Вирбельвинды», с многоствольными зенитными автоматами. Вот так и было, лейтенант – мы немецкие штурмовики и пикировщики винтовочными залпами встречали, а наши «Ил-2» напарывались на лавину стали из многостволок. Это все заслуга замнаркома обороны по вооружению Тухачевского и начальника Главного мобилизационного управления РККА Павлуновского. Ну и в артиллерийском управлении у них тоже были приспешники… Так вот, все эти гады оставили перед войной нашу армию, да и флот, без зенитных автоматов, – подполковник зло скрипнул зубами. – В тридцать девятом, еще до войны, «эрликоны» [47] были на вооружении не только в самых сильных армиях, но и в румынской, финской, польской… Только когда этих гадов расстреляли или повыгоняли, уже перед войной, наши конструкторы создали образцы 37-мм и 45-мм автоматов. Их наши просто содрали со шведского сорокамиллиметрового автомата Бофорс. Поскольку калибры другие, автоматика вышла нерациональной, да и скорострельность ниже, чем у Бофорса. Но, как говорят французы, за неимением лучшего спят со своей женой, – криво усмехнулся подполковник. – Ты очень удивишься, лейтенант, но в начале семнадцатого года, когда я после школы прапорщиков попал на фронт, в царской армии более чем хватало зенитных автоматов. В Первую мировую войну по немецким аэропланам стреляли 37-мм автоматами Обуховского завода и 40-мм автоматами Виккерса. Вот такие пироги, лейтенант, – подполковник, тяжело вздохнув, замолчал.

Я посмотрел на зарешеченное окно, встал с табуретки и начал вышагивать взад-вперед по камере. А ведь кроме уничтожения зенитных скорострелок еще царской армии Тухачевский хотел вообще уничтожить наш флот как вид вооруженных сил. Он доказывал, что хватит полевой артиллерии на берегу вместе с минными постановками у своих берегов. Причем минными постановками в море должна была заниматься авиация. Но, поскольку морскую авиацию как часть Военно-морского флота предполагалось ликвидировать, то эта задача возлагалась на ВВС. Вот здесь более чем понятно, чьи уши торчат. Для того чтобы нести в Европу или Азию идеи мировой революции на штыках Красной армии, флот точно не нужен. Товарищ Троцкий к нам в семнадцатом прибыл на пароходе из Америки. Ясно, чьи интересы он представлял. А у англосаксов флот – это основной вид Вооруженных сил. Англия и Америка – это морская цивилизация, и им конкуренты в виде мощного советского флота были как кость в горле. А в Штатах кроме ВМС [48] есть еще Корпус морской пехоты, фактически еще один морской вид Вооруженных сил, да и Береговая охрана, силовая структура, не входящая в состав Министерства обороны. А что Тухачевский? Музыку заказывает тот, кто платит деньги… И заместитель народного комиссара Обороны СССР действовал в интересах тех, кто платил по счетам и содержал товарища, хотя вернее было бы сказать мистера, Троцкого. Кстати, белогвардейцев содержали тоже они. В этом вся хитрость англосаксов – ставить на двух игроков сразу. Тогда они всегда будут в выигрыше.

А насчет боевого искусства… Тут все очень даже просто. Боевую подготовку в РККА курировал тот же Тухачевский и его последователи. А Михаил Тухачевский был потомственный дворянин, в худшем понимании этого слова. К русскому народу он относился так же, как и его предки, – как к быдлу, которое продают на базаре или проигрывают в карты. И вполне естественно, что дворяне, которые лучше говорили по-французски, чем по-русски, были поклонниками английского бокса, французского боя ногами сават, а с конца девятнадцатого века именно в офицерской среде в моду стало входить джиу-джитсу. Так что семена, посеянные в Красной армии Василием Ощепковым, легли на уже подготовленную двухвековой русофобией почву. А наши пластуны-характерники из СГОН[49] при НКВД были для них хуже горькой редьки.

Я снова вспомнил нашего инструктора Ивана Павловича. Зимой сорок третьего, когда мы прощались со своим командиром роты старшим лейтенантом Саданшоевым, я кое-что узнал о его старшем товарище. Мы тогда вечером допоздна засиделись в гостинице при штабе Закавказского фронта. Обмывали полученные ордена и медали. Утром мы улетали из Тбилиси в Москву на транспортном «Дугласе». Ни я, ни Саня Пинкевич еще не знали, что через неделю мы продолжим службу в отряде водолазов-минеров. Но то, что я услышал от Нурика, меня весьма удивило.

Оказывается, после окончания Гражданской войны в двадцатых годах, когда товарищ Сталин занимал еще не самую высокую должность в иерархии ВКП(б) [50], его охрану составляли терские казаки-пластуны. Был тогда среди них и этот хмурый дядька. Все эти люди ненавидели Председателя Реввоенсовета, министра обороны по-современному, Льва Троцкого и его приближенных. Автор указа о кровавом расказачивании подобрал себе таких же последователей. Один из них был бывший поручик Михаил Тухачевский, погубивший сотни тысяч красноармейцев во время советско-польской войны. Но близость к Льву Давидовичу спасла того от военного трибунала, а реабилитировать себя смог вчерашний «Ванька-взводный» из гвардейского Семеновского полка, жестоко подавив крестьянское восстание на Тамбовщине, будучи командующим армией. Причем до этой генеральской должности Тухачевский взлетел, минуя все промежуточные ступени. Учиться в академии Генерального штаба, как Семен Михайлович Буденный, сделавший это заочно, он не стал, несолидно это… Так вот, оказалось, что этот Иван Павлович хорошо знал самого Сталина! А после прихода к власти Иосифа Виссарионовича преподавал русский рукопашный бой и пластунскую науку в разведывательно-диверсионной школе [51] при «группе Яши».

Мне вспомнилось наше последнее занятие, которое Иван Павлович проводил вместе с Нуриком. Мы тогда группой стояли на берегу лесного журчащего ручья с прозрачно-чистой водой и внимательно слушали лейтенанта Саданшоева.

– Вы должны научиться дышать и слушать. Вдыхать запах этого ручья и ветра. И слушать, что говорят цветы, вот эти одуванчики, – Нурик указал на отлогий берег ручья, – лесные птицы, ветер, деревья и камни на берегу. Они все живые, только не такие, как мы. Не белковые, не биологические, – лейтенант сбился, подбирая нужные слова. – И если вы научитесь понимать и чувствовать их, то природа будет помогать вам и всегда предупредит об опасности. О засаде на вашем пути, о вражеском снайпере, сидящем на скале… – Нурик замолчал, снова подбирая слова, и тут глухо заговорил младший лейтенант:

– Но помогут и подскажут, только если на душе смертных грехов нет, – не совсем понятно проговорил пластун.

– Точно, Иван Павлович, мне мой дед то же самое объяснял, – скороговоркой выпалил лейтенант. – Только он про харам [52] говорил.

– Это одно и то же, – махнул тогда рукой младший лейтенант, – главное, чтобы смертного греха на душе не было…

Помню, что я тогда даже удивился – этот пластун Первой мировой, воевавший в Гражданскую и за белых и за красных, а потом, в тридцатые, оставивший свой след в виде подорванных мостов в тылах фашистов в Испании и сгоревших японских самолетов на приграничных с СССР аэродромах оккупированной части Китая, нам говорит о грехе. То есть о том, чего делать нельзя. А сколько на нем самом крови – своей рукой зарезанных часовых, застреленных из «нагана» с «брамитом» старших офицеров противника? Но на политрука и на попа он точно не похож.

Хотя то же самое нам с Кайратом втолковывал Егор Иванович Подкидышев. Значит, здесь главное, ради чего ты все это делаешь… «За други своя» – вспомнилась фраза Егора Иваныча. За баб и детишек, чтобы они остались живы, нам нужно резать и взрывать все во вражеских тылах – так я понял тогда эту христианскую заповедь.

Но тогда ведь у нас получилось! Мы победили, сломали всю западную цивилизацию, закончив войну в Берлине. А как же сейчас у них получилось? У тех, кто, дергая за ниточки, организовал в нашей стране военный переворот. «А использовали они нашу разобщенность», – ответил я сам себе, вспомнив Великую Отечественную. Ведь даже мы, младшие офицеры, знали о неприязни между нашим руководством НКВД, маршалом Берией, генералом Судоплатовым, с одной стороны, и руководством контрразведки Наркомата обороны Смерш, которым руководил генерал Абакумов, – с другой.

Я медленно начал мерить свое узилище шагами от одной стены до другой и вспоминать все, что я знаю об абакумовском Смерше.

В апреле сорок третьего были созданы три совершенно независимые друг от друга спецслужбы, носившие это гордое название. Причина была в том, что за два предыдущих года войны Особые отделы армии и флота, входящие в состав НКВД, не смогли нанести сокрушительный удар врагу на невидимом фронте. В НКВД появился свой Смерш, в основном выполнявший те же задачи, что и расформированные Особые отделы – недопущение проникновения агентуры вражеских спецслужб в части и соединения войск НКВД, помощь командованию в поддержании боеготовности, ну и вскрытие преступлений, совершаемых военнослужащими войск НКВД. Хотя в наши части и был очень строгий отбор, но, как говорится, в семье не без урода, тем более на войне. А вот в самостоятельном Наркомате Военно-морского флота и в Наркомате обороны Смерш хотя и величались контрразведкой, но фактически были специализированными разведывательно-контрразведывательными службами. Причем ни в коем случае не подменяя ни органы госбезопасности, ни военную разведку. Кое-кто тогда даже из числа старших офицеров и генералов не сразу это понял. Хотя все, как и все гениальное, оказалось просто. Военная разведка собирает информацию о войсках противника, его силах и средствах, а если получится, то и о его замыслах.

Наше разведывательно-диверсионное управление НКВД занималось в немецких, румынских, финских и прочих тылах в основном своей работой. Уничтожение стратегически важных объектов, диверсии на железнодорожных и шоссейных путях и организация партизанского движения. А вот флотский и армейский Смерш были созданы для работы по спецслужбам противника. Причем если в своем тылу это по-прежнему была агентурно-оперативная работа в частях Красной армии, оперативно-розыскные мероприятия и радиоконтрразведка, то не менее интенсивно смершевцы начали действовать во вражеских тылах. Для этого при каждом фронтовом управлении имелся батальон, а при армейском управлении рота. Бойцы этих частей не только занимались разведывательно-поисковыми действиями в своем тылу, но и активно работали за линией фронта. Там диверсионно-штурмовые группы возникшего, как черт из табакерки, Смерша захватывали картотеки разведшкол абвера с данными вражеских агентов и вывозили на Большую землю захваченных сотрудников немецких и прочих спецслужб. Вражеская разведка начала тогда пробуксовывать, все больше и больше работая вхолостую. А в разведшколах абвера и «Цеппелина» [53] появились преподаватели и технический персонал, имеющий офицерские звания в контрразведке «Смерш». Кроме этого весной 1943 года именно Смерш, а не военная разведка добыл данные о подготовке немцами удара на Курской дуге. Причем в зафронтовой работе подчиненные Виктора Семеновича Абакумова работали намного результативнее своих флотских коллег из ведомства генерал-лейтенанта береговой службы Гладкова [54]. Для Абакумова это стало пиком личной славы, он сумел создать и грамотно руководить спецслужбой, составившей достойную конкуренцию НКВД и военной разведке. К тому же, поскольку Наркомом обороны был сам товарищ Сталин, Виктор Семенович оказался его заместителем! То есть он сразу стал на равных, а порой и выше своего недавнего начальника – Лаврентия Берии. И хотя стараниями Виктора Семеновича Абакумова и его команды Смерш стал самой результативной спецслужбой в мировой истории, у него появилось много завистников и недоброжелателей. Как в наркомате госбезопасности, так и в Разведывательном управлении Генштаба, позже более известном как ГРУ. И Виктор Семенович зачастую сам рубил сплеча, как говорится, подливая масла в огонь.

Особую нишу в работе советских контрразведчиков занимали радиоигры, выполняющие задачи по систематической передаче врагу как оперативно-тактической, так и стратегической военной дезинформации. Но если до весны 1943 года все радиоигры были в ведении НКВД, то позже по требованию Абакумова они из Управления Судоплатова были переданы Смершу. Этим шагом Виктор Семенович испортил личные отношения с генералом Судоплатовым и его начальством. К сожалению, только враждой между генералами дело не ограничилось. Как говорится, паны дерутся, а у холопов чубы трещат. Когда уже после войны генерал Абакумов стал министром госбезопасности, то на все ключевые должности в министерстве назначались бывшие смершевцы. Об этом мне рассказывал Саня Пинкевич, пришедший в контрразведку после тяжелого ранения на Западной Украине. На выходцев из НКВД в это время в госбезопасности посматривали косо. И что было для нас всех самым горьким ударом – это подписанный в сорок шестом году министром Абакумовым приказ о расформировании нашей особой бригады. Мы же все для него были люди Берии и Судоплатова…

Повторив про себя последнюю фразу, я с горечью усмехнулся. Вечный риторический вопрос – почему русские люди не могут между собой договориться? Даже такие достойные и умные люди, как Судоплатов, Берия и Абакумов. А наши враги всегда весьма умело этим пользуются. Генерал Абакумов, насколько я знаю, был снят с министерской должности два года назад и арестован. Его обвинили в нарушении социалистической законности. Как оно там было, я, естественно, знать не могу – не мой это уровень. Но вот то, что люди из управления генерала Судоплатова за него и не подумали вступаться, это я хорошо знаю. А могли бы замолвить словечко, напомнив о его боевых заслугах. Эх, если бы да кабы…

Сначала наш невидимый враг устранил команду Абакумова, а теперь пришла наша очередь. Проанализировав все известные мне факты, я пришел к выводу, что мы не знаем, кто истинный заказчик военного переворота. Кто же так грамотно сейчас координирует действия недовольных военных, генералов госбезопасности, вроде Серова и части партийной верхушки во главе с Хрущевым? Тогда, сто пятьдесят лет назад, перед убийством Павла Первого, за военными стояла английская резидентура…

– Подследственный, встать! Выходи на прогулку! – оборвал мои мысли голос надзирателя. Уже второй день меня начали выводить на получасовую прогулку на тюремном дворе. Как говорится, нет худа без добра, все же это лучше ночных допросов со «стоянками».

Так прошло еще три дня, наступила суббота, и меня повели в тюремную баню. Конвоир был один, и его лицо мне показалось смутно знакомым. Потом меня словно молния пронзила – ведь это Андрей, земляк Сани Пинкевича, служивший в нашей бригаде. Поняв по выражению моего лица, что я его вспомнил, старшина чуть улыбнулся и приложил палец к губам. Мы вышли в тюремной двор, пересекли его и вошли в одноэтажное здание тюремной прачечной и бани, где я увидел заключенных, перетаскивающих какие-то мешки. Это были те, кто здесь, в хозяйственной обслуге, отбывает срок. Когда мы вошли в раздевалку, где, кроме нас, никого не было, Андрей нарочито громко скомандовал:

– Заключенный, раздевайтесь! Новое нательное белье получите после помывки. – После этого он плотно закрыл дверь, ведущую в коридор.

– Слушай меня внимательно, Витя, – зашептал мне в ухо Андрей. – Берию Лаврентия Павловича и его охрану, когда он подъезжал на своей машине к дому, расстреляли из двух бронетранспортеров! Это было, когда еще войска в Москву ввели… Потом Серго Берию арестовали… Вроде бы вместе с семьей, – подумав, добавил Андрей и, переведя дух, зашептал снова: – Уже потом, через несколько дней, арестовали генерала Судоплатова. Его сначала во внутренней тюрьме в подвале Лубянки держали, а недавно в Бутырку перевели. Знаю, что он в одиночке сидит и его допрашивают Генеральный прокурор Руденко и полковник Цареградский из военной прокуратуры. Еще знаю, что все руководство вашего девятого отдела под следствием… Но тут, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло… Ты для них человек маленький, поэтому про тебя пока забыли, – Андрей оглянулся, посмотрев на дверь. – Поэтому Саня переговорил кое с кем в своем управлении… В общем, тебя должны будут передать тому следователю, кто ведет следствие по делу одного изменника Родины…

– При чем здесь я и изменники Родины? – перебил я Андрея.

– Не перебивай, – недовольно посмотрел он на меня. – Этот следователь нормальный парень, Саня ему про тебя все объяснил… В общем, так, соглашаешься на сотрудничество со следствием, и тогда следователь сумеет сделать так, что твою семью оставят в покое. Понял? – требовательно посмотрел на меня Андрей. – Не зря же мы целую спецоперацию провернули, чтобы тебя, как важного подследственного, одного в баню привести.

– Угу, понял, – буркнул я, хотя, если честно, мне было мало что понятно.

– Тогда давай в баню, – махнул рукою Андрей.

Тюремная баня оказалась довольно сносной для такого рода заведений. В помывочной было тепло, через зарешеченные окна проникал солнечный свет, а из кранов лилась как холодная, так и горячая вода. На помывочной полке лежал кусок хозяйственного мыла и грубая мочалка из лыка, тут же стояли тазики. Я долго, с наслаждением стирал с себя намыленной мочалкой тюремную грязь, чередуя это обливаниями холодной водой. Андрей меня не поторапливал, пока я сам не решил, что пора, как говорится, и честь знать. Андрей ждал меня в раздевалке. Пока я вытирался и одевался, он все так же тихо рассказал о себе.

– Осенью сорок третьего в госпитале, где мы с тобой и Сашкой вместе лежали, меня после тяжелого ранения признали ограниченно годным. В немецкий тыл я уже больше не летал, и на фронте тоже побывать не пришлось… В общем, служил я в нашей бригаде, в роте десантного обеспечения, парашюты укладывал. После окончания войны остался на сверхсрочную службу. Мне возвращаться-то некуда было, – криво усмехнулся Андрей. – Нашу деревню вместе с людьми хохлы из карательного батальона сожгли, – при этих словах лицо старшины дернулось. – Ну, ты это знаешь, – продолжил он, подбирая слова. – Когда в сорок шестом нас расформировали, я на Лубянку в комендантскую службу перевелся. Тут спасибо Павлу Анатольевичу, душевный он человек, наш генерал Судоплатов. Кроме того, он помог мне получить комнату в коммуналке. У меня жена уже была с ребенком. А она моя землячка, из эвакуированных. Тоже, как у меня, ни кола ни двора и вся родня на войне погибла, – пояснил Андрей, поглядывая на дверь. – А тут Саня после бандеровщины приехал и начал почти рядом служить. В общем, он меня еще и учиться заставил, – улыбнулся Андрей. – Сначала я вечернюю десятилетку окончил, потом в юридический институт Саня помог поступить. Две недели назад я его окончил и диплом получил. Со дня на день должен прийти приказ о присвоении офицерского звания. Вот такие пироги, Витя, – Андрей внимательно посмотрел на меня. – В общем, в будущем чем смогу – помогу, как говорится. Омсбоновцы своих не бросают, – он многозначительно посмотрел на меня.

– Спасибо тебе, Андрей, – только и смог произнести я в ответ. Хотя хотелось многое сказать и как-то в будущем отблагодарить этих людей. Ведь Саня Пинкевич не побоялся помогать мне, нынешнему без пяти минут государственному преступнику, да и Андрей… Я понял, что они помогут не только мне, но и Айжан с Машей. По моей щеке предательски потекла горячая мокрая капля.

Взглянув мне в лицо, Андрей все понял и, положив руку мне на плечо, тихо сказал:

– Пошли, Витя. Пора. Минут через двадцать других подследственных на помывку поведут.

В ту ночь я спал как убитый, без всяких сновидений и ночных кошмаров. Воскресный день тоже прошел ровно. Я намеренно гнал от себя любые мысли и, чтобы отключить голову, вышагивая по камере, я вслух начал читать стихи. Я многое помнил из поэмы «Василий Теркин» Твардовского, потом читал стихи Симонова. А когда прочитал «Жди меня», открылось окошко в двери, и голос надзирателя смущенно произнес:

– Извините, а можно это стихотворение еще раз прочесть?

Глава 3

Сотрудничество со следствием

– Здравствуйте, Виктор Васильевич. Меня зовут Андрей Петрович Девятаев, я из второго управления Третьего главка [55]. Ваше дело теперь вести буду я, – пытливо посмотрел на меня плотный русоволосый морской офицер с погонами капитана третьего ранга. У него было хорошее открытое лицо, голубые глаза и рыжая щеточка усов. Он стоял возле окна все в том же кабинете, где меня допрашивали ранее.

За рабочим столом все так же сидела уже знакомая мне девушка-лейтенант и, не отрываясь, что-то писала.

Я недоуменно пожал плечами: мол, какое отношение к моему делу может иметь военная контрразведка? Разве что решили еще объявить меня иностранным шпионом? Ну так черт с вами, в работе на японскую разведку я уже один раз признался…

– Да вы присаживайтесь, разговор у нас будет долгим. Виктор Васильевич, никто не собирается мучить вас и требовать признания в том, что вы агент швейцарской морской разведки, – слегка улыбнулся Девятаев, словно прочитав мои мысли. – Дело серьезное, и нам действительно нужна ваша помощь, на которую надеюсь не только я, но и ваши близкие, – офицер многозначительно посмотрел на меня.

Лейтенант, перестав писать, тоже посмотрела на меня, неуловимым движением кокетливо поправив прическу.

– В октябре прошлого года в Туле сотрудниками местного управления МГБ был арестован Борис Николаевич Ильинский, – неспешно заговорил следователь, начав расхаживать по кабинету. – В прошлом Борис Ильинский офицер советского Военно-морского флота. Если быть точнее – сотрудник разведотдела штаба Черноморского флота, был начальником информационного отделения. Капитан-лейтенант Ильинский был на хорошем счету у начальства, бодро шел вверх по карьерной лестнице. Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. – Капитан третьего ранга остановился, многозначительно посмотрев мне в глаза, а потом продолжил: – Второго июля сорок второго года, после падения Севастополя, не успевший эвакуироваться Ильинский попадает в плен. Там наши с вами коллеги из абвера быстро ломают Бориса Николаевича. После получения информации от Ильинского в румынской армии была проведена смена техники шифрования, сокращен оперативный радиообмен. Естественно, что в самый разгар Сталинградской битвы и сражения за Кавказ наша радиоразведка утратила возможность получения ценнейшей информации. Ну а дальше понимаете: если коготок завяз – то всей птичке пропасть… Уже через неделю после первого допроса Борис Ильинский был официально завербован зондерфюрером [56] немецкого морского разведоргана Николаем Келлерманом. Далее, до весны сорок пятого, плодотворная служба в абвере. Там Борис Николаевич тоже был на хорошем счету, – зло усмехнулся следователь. – Был награжден Железным крестом второго класса, получил чин майора… Словом, мог бы далеко пойти, если бы немцы войну не проиграли…

Капитан третьего ранга остановился, обдумывая дальнейшие фразы, потом снова заходил и продолжил.

– Разумеется, что за все свои деяния третьего марта сего года Военный трибунал Московского военного округа приговорил Ильинского к высшей мере наказания. Он, естественно, подал жалобу, сетуя на чересчур суровый приговор, – опять усмехнулся следователь. – Его следственным делом сейчас я и занимаюсь, понятно, Виктор Васильевич? – капитан третьего ранга посмотрел мне в лицо.

– Честно говоря, не совсем, – пожал я плечами. – Какое отношение я могу иметь к этому Ильинскому?

– К нему самому не имеете, здесь я с вами согласен, а вот с последствиями его деяний вы сталкивались два раза, – веско произнес следователь. – Первый раз это было летом сорок четвертого года. Ваша разведгруппа тогда должна была высадиться на румынское побережье, где вас ждала засада. Вспомнили?

Я молча кивнул.

– Тогда погиб наш разведчик при попытке его ареста немцами. Но абверовцам удалось взять его радиста с радиостанцией и шифрами. Вот немцы и начали радиоигру через перевербованного радиста. Правда, ваша группа своим лихим абордажем спутала им все карты, – улыбнулся следователь и пояснил: – Виктор Васильевич, я не только изучил ваше личное дело, но и лично представляю, что произошло. До весны сорок третьего сам был командиром сторожевого катера… Есть все основания предполагать, что здесь без Ильинского тоже не обошлось. В это время он работал против нашего Черноморского флота. Ну да ладно, это дело прошлое, тут все ясно… А вот начало октября пятидесятого года помните? Я сейчас говорю про штурмовку американской авиацией нашего аэродрома. Так вот, есть все основания предполагать, что к разведывательному обеспечению этой операции имеет самое прямое отношение все тот же Ильинский… Да, да, Виктор Васильевич, вы не ослышались. Именно к налету американской авиации на аэродром советской морской авиации Сухая Речка, произошедшему три года назад, имеет самое прямое отношение наш незабвенный Борис Николаевич Ильинский. Наш пострел везде поспел, – хмуро усмехнулся капитан третьего ранга. – В связи с нападением американцев на аэродром морской авиации вынесенный приговор в отношении этого изменника Родины еще не приведен в исполнение, а его следственное дело передано именно нам для дорасследования. Я сейчас говорю о морском управлении военной контрразведки, – пояснил следователь. – Так вот, по не так давно полученной информации, мы предполагаем, что здесь сработала спящая агентура, заброшенная в конце Великой Отечественной на длительное оседание. Знаете, наверное, что в войну около десяти процентов сотрудников абвера сотрудничало с американцами и англичанами. Даже сам глава этого ведомства адмирал Канарис вел свою хитрую игру с англичанами. За что, собственно, и поплатился, – усмехнулся каптриранг. – После неудавшегося покушения на Гитлера он был арестован и заключен в концлагерь Флоссенбург, где и был казнен весной сорок пятого года. Да, тогда наше ведомство их переиграло, Гитлера им убить не удалось. Я имею в виду зафронтовых разведчиков Смерша. Как нашего, морского, так и абакумовского.

Бросив взгляд на мой более чем озадаченный вид, следователь улыбнулся и произнес:

– Я поясню свои слова, Виктор Васильевич. Приготовьтесь слушать. Расскажу вам о том, чего нет в этом следственном деле, – следователь ткнул пальцем в лежащую на столе пухлую папку. – Но, не зная всего этого, вам будет непонятна деятельность майора абвера Ильинского где-то с весны сорок четвертого года.

Начну свой рассказ издалека, хотя вам, как кадровому офицеру разведки, и так должно быть все понятно, – на этих словах капитан третьего ранга замялся, – за исключением некоторых деталей, о которых вы знать не могли. Как я уже говорил, в германских вооруженных силах всегда был большой процент генералов и старших офицеров, симпатизировавших Великобритании. На Гитлера с его национал-социалистическими бреднями они смотрели как на опасного идиота, которого надо побыстрее устранить. Кстати, поэтому после прихода нацистов к власти они начали создавать войска СС как военную силу, способную противостоять вермахту. Собственно говоря, эту задачу они и выполнили летом сорок четвертого года, разгромив заговорщиков и блокировав верные им воинские части.

Но вернемся к Великобритании, точнее к деятельности ее разведки, – следователь поднялся из-за стола и снова начал ходить по кабинету. – Англия была, есть и будет врагом нашей страны. И выражение «англичанка гадит» в России появилось вовсе не случайно. В тридцатые годы именно англичане позволили гитлеровской Германии перевооружиться и умело натравливали бесноватого фюрера на Восток. Здесь, правда, они немного просчитались – вскормленный ими зверь решил стать равным хозяину. Тогда Англии и Америке пришлось воевать с Германией и даже стать нашим союзником. И если США во Второй мировой войне действительно были нашим военным союзником, то Англия, вместе с нами воевавшая против Германии, всегда оставалась нашим врагом.

– Поясните, пожалуйста, что вы имеете в виду, – я посмотрел на ходившего взад-вперед следователя.

Лейтенант перестала писать и тоже посмотрела на него с явным интересом.

– А чего тут пояснять. Этот факт вы и без меня обязаны были знать, – недовольно ответил следователь. – Когда летом сорок четвертого года, после завершения стратегической наступательной операции «Багратион» части Красной армии вступили на территорию Польши, Литвы и Западной Белоруссии, поляки из организации «Армия Крайова» начали проводить в наших тылах диверсионные и террористические акты. А оружие и боеприпасы им сбрасывали на парашютах с английских самолетов, а в Лондон аковцы сообщали разведывательную информацию о Красной армии [57]. Хороши союзнички, мать их… – каптриранг наткнулся взглядом на девушку и смутился, не закончив фразы.

Лейтенант деликатно снова уткнулась в свои бумаги.

– Так вот, немецкие генералы, поддерживающие контакты с Лондоном, хотели убрать Гитлера после начала Второй мировой войны. Но англичане категорически тогда воспротивились – руками немцев им нужно было сначала уничтожить Советский Союз. Тогда немецкие генералы послушали своих британских визави… Марина, будьте любезны, налейте мне водички, а то горло пересохло ораторствовать, – обратился к девушке каптриранг.

Выпив стакан воды, он продолжил свое повествование:

– Так вот, после проигранной Сталинградской битвы часть высокопоставленных немецких военных и представители крупного капитала решили избавиться от Гитлера. Используя контакты ведомства адмирала Канариса, заговорщики установили прямые контакты с представителями английской и американской секретных служб. Планировалось, что после убийства Гитлера с Англией и США будет заключен компромиссный мирный договор и продолжена война против Советского Союза. К выступлению заговорщиков планировалась и летняя высадка англичан и американцев в Нормандии. Они, объединившись с вермахтом, должны были не пустить Красную армию в Европу. Заговор готовился многие месяцы. Руководящий центр находился в Берлине, в здании верховного командования сухопутных войск. Планируемая ими операция получила наименование «Валькирия». После убийства Гитлера по приказу заговорщиков частям вермахта предстояло заблокировать и разоружить дислоцирующиеся в окрестностях Берлина части СС – опору национал-социализма. Эсэсовских частей там действительно было немного.

Но применительно к уличным боям дело не в количестве, а в качестве. Вы как бывший омсбоновец это лучше меня должны понимать, – подумав, добавил капитан третьего ранга. – Так вот, недалеко от Берлина в замке Фриденталь базировался 502-й егерский батальон СС под командой оберштурмбаннфюрера Фукса. Так официально именовалась эта разведывательно-диверсионная часть, – пояснил он Марине. – Это заговорщики почему-то в расчет не взяли. Двадцатого июля сорок четвертого года в ставке Гитлера «Волчье логово» во время совещания произошел взрыв. Взорвалась бомба, подложенная под стол полковником графом фон Штауффенбергом. Однако Гитлер остался жив, он получил лишь контузию. Кто-то неизвестный отодвинул портфель с бомбой от него подальше и открыл окно, что снизило взрывную волну… Понятно, что Советскому Союзу смерть бесноватого Адольфа уже была бы, мягко говоря, невыгодна…

Офицер помолчал пару минут, подыскивая слова, а потом продолжил:

– Вы, Виктор Васильевич, с вашей группой в сорок четвертом прикомандировывались к фронтовому Управлению Смерш Карельского фронта. Высаживались на ладожском побережье и взаимодействовали с зафронтовой агентурой… Знаете, что хотя Смерш и назывался контрразведкой, он был специализированной разведывательной службой. И зафронтовая агентура Смерш к исходу войны сумела внедриться почти во все немецкие разведорганы. Элитный 502-й диверсионный батальон войск СС не был исключением. И наши разведчики тогда получили приказ – с головы Гитлера не должен упасть ни один волос… Поэтому операция «Валькирия» сорвалась. Советской разведке было известно время ее начала, информацию через третьих лиц сумели вовремя довести до руководства СС, и оперативно переброшенный в Берлин диверсионный батальон быстро и умело взял штурмом здание Верховного командования… Еще добавлю, что четвертая рота этого батальона в основном состояла из русских. Эмигрантов и бывших советских военнопленных. Думаю, вам все понятно, – следователь опять уселся в кресло.

– Андрей Петрович, да разве такое вообще возможно, чтобы наши такого изверга спасали, – ахнула девушка.

– Ах, Марина, Марина, – покачал головой Девятаев. – Наша с вами работа требует изрядной доли цинизма, и в белых печатках она не делается. Привыкайте, раз уж пришли служить в органы госбезопасности. В этом и заключается высший пилотаж нашей профессии – использовать одних врагов против других втемную. А вообще-то между плохим и очень плохим выбирают первое, особенно если это надо для твоей страны, и цена ошибки – это жизни миллионов наших людей.

Так вот, вернемся к нашему майору абвера Ильинскому, – повернулся ко мне следователь. – А он с весны сорок четвертого года, в числе прочих деяний, занимался отбором и индивидуальной подготовкой агентуры, предназначенной для глубокого оседания. Отбор велся среди уже проверенных на забросках в советский тыл и повязанных с немцами кровью агентов абвера и «Цеппелина». Подготовка была нацелена на изучение нашего Военно-морского флота. Поэтому Ильинский, как кадровый морской офицер, этим и занимался. Каждый из его воспитанников – это вообще-то штучный товар, кто-то изучал плавсостав, кто-то морскую авиацию или береговые части ВМФ. Косвенно это подтверждает версию, что Ильинский в это время сам начал контактировать с англосаксами. Их всегда в первую очередь, как морскую цивилизацию, интересовал наш флот, ну а теперь еще и Военно-воздушные силы, – чуть помедлив, добавил капитан третьего ранга. – Всего этого в следственном деле Ильинского, разумеется, нет, это скользкая гадина. Признавал только то, от чего не удавалось явно отвертеться. Только после того, как был приговорен к высшей мере, заговорил подробнее…

Офицер поднялся, и его взгляд упал на висящие на стене часы.

– Так, товарищ лейтенант, война войной, а обед по распорядку, как говорится. Уже через три минуты начнется обеденный перерыв, и я вас не задерживаю. Насколько знаю, вы обедаете в нашей столовой.

После того как девушка вышла из кабинета, я, робея, обратился к каптрирангу:

– Гражданин следователь, у меня по расписанию в камере сейчас тоже должен быть обед.

– Ну, во-первых, вы можете звать меня Андреем Петровичем, а во-вторых, мы с вами вместе сейчас и пообедаем. А потом еще чайку попьем, – добавил он, застилая стол газетой и выкладывая из портфеля румяные пирожки, кусок буженины и целую буханку бородинского хлеба. Разрезая складным ножом хлеб и буженину, этот явно много повидавший человек смотрел мне прямо в глаза и всем своим видом молча говорил: «Я прекрасно понимаю, что ты такой же, как и я. И каждый из нас мог бы оказаться на твоем месте, особенно сейчас».

После сытного обеда, к которому Девятаев почти не притронулся, он сказал:

– Отдохните несколько минут, а потом приступим к личности господина Ильинского, время, увы, поджимает.

– Андрей Петрович, а какова моя роль в этом деле, чем я могу быть здесь полезен? – я посмотрел офицеру прямо в глаза.

– Виктор Васильевич, вы же профессионал. Что такое внутрикамерная разработка, представляете не хуже меня. Уже сегодня вечером вас поместят в одну камеру с Ильинским… Вы должны суметь убедить его рассказать, кого он готовил в сорок четвертом… Он очень скользкий тип, но его ахиллесова пята – это стремление выжить любой ценой. Вы должны убедить Ильинского в том, что в его интересах все рассказать следователю. Что только в этом случае возможна отмена смертного приговора… А я обещаю, что вашу семью не тронут, – таким же взглядом ответил мне Девятаев.

Я молча кивнул, понимая, что такое обещание стоит очень дорого.

К тому времени, когда наша очаровательная лейтенант вернулась с обеда, я почти просмотрел личное дело капитан-лейтенанта Бориса Ильинского, еще советского офицера советского Черноморского флота. Кроме этой картонной папки я бегло просмотрел и пролистал наши и трофейные документы, проливающие свет на те трагические для нашей страны события. Журнал боевых действий советских соединений, входивших в СОР [58] – полностью погибшей двадцать пятой стрелковой дивизии и тридцать пятой береговой артиллерийской батареи, захваченной немцами и румынами очень большой кровью. Дополняли эту информацию переведенные на русский язык сводки отдела 1Ц [59] одиннадцатой армии немцев, а также документы полиции безопасности и СД и документы Смерш Черноморского флота.

В целом биография Бориса Ильинского и весь его дальнейший жизненный путь были уж очень затейливы даже для представителей нашей профессии. Хотя, честно говоря, после беглого просмотра всех этих документов у меня появилось намного больше вопросов, чем ответов.

В 1932 году по комсомольской путевке Борис Ильинский поступает в Школу связи Военно-морского флота. Ему к этому времени уже двадцать один год, и он три года проработал слесарем-инструментальщиком на Тульском оружейном заводе, куда он поступил после окончания фабрично-заводской школы при этом же предприятии. Как я понял, и устройство на оборонный завод после окончания ФЗУ, и комсомольская путевка были организованы не без помощи старшего брата Александра Николаевича, а он в то время возглавлял находящуюся в городе школу оружейных техников, позже переименованную в Тульское оружейно-техническое училище. В 1936 году Борис Ильинский оканчивает училище связи ВМФ, в которое была преобразована школа.

Как один из лучших выпускников и идейный комсомолец, часто выступавший на собраниях, молодой флотский командир получает распределение в разведывательный отдел штаба Черноморского флота. Служба, что называется, сразу задалась, и скоро его направляют на разведывательные курсы Наркомата обороны. В это время основная специализация Ильинского – радиоразведка. К началу войны Борис Николаевич имеет звание капитан-лейтенанта и более чем серьезную должность начальника информационного отделения разведотдела. Ильинский полностью владел всей поступающей из разных источников разведывательной информацией и лично составлял для командующего флотом адмирала Октябрьского ежедневные сводки. Да, ничего не скажешь, весьма стремительная карьера в морской разведке, и начальник разведотдела флота полковник Намгаладзе был крайне высокого мнения о своем подчиненном.

А в осажденном немцами и румынами Севастополе в конце июня – начале июля сорок второго года творился настоящий ад. Враг вплотную приблизился к городу, сильно потеснив и кое-где смяв нашу оборону. Немецкая авиация постоянно висела в воздухе, топя транспортные суда с боеприпасами и пополнением, идущие из портов Кавказского побережья – Новороссийска, Поти, Анапы. В той страшной и трагичной ситуации, когда авиация флота не могла прикрыть идущие морем конвои, а флотская ПВО не справлялась с атакующими Севастопольский оборонительный район полчищами «Юнкерсов» и «Мессершмиттов», Ставка Верховного командования была вынуждена согласиться с требованием командующего Черноморским флотом адмиралом Октябрьским об эвакуации, а фактически о сдаче Севастополя как главной базы флота и Севастопольского оборонительного района. Просматривая остальные документы, я уже хорошо понимал, что тот Борис Ильинский абсолютно не имеет и никогда не имел ничего общего с моими друзьями и сослуживцами из ОМСБОНа и разведки Северного и Черноморского флотов. Такие, как он, прежде всего ценят себя любимого в разведке и уж никогда не будут прыгать во вражеский тыл с парашютом или высаживаться с подводной лодки на вражеское побережье.

Я бегло прочитал донесение Особого отдела флота о положении в Севастополе.

«Весь город был объят пламенем пожаров, то и дело слышались разрывы авиационных бомб и тяжелых снарядов… Огня уже никто не тушил, да и тушить его было невозможно… Матери, прижав малышей к груди, с маленькими узелками искали укрытий, а мужчины, подобрав винтовку или автомат убитого бойца, размещались в больших воронках и вели огонь по врагу… Но боеприпасы кончались…»

А утром первого июля 1942 года в разрушенный город ворвались немцы.

За несколько суток до этого командование подготовило списки на эвакуацию. В первую очередь ей подлежали командование Черноморского флота и Приморской армии, а также ответственные партийные и государственные работники. Подлежащим эвакуации лицам выдавался посадочный талон, дававший право пропуска на транспортные самолеты, приземлявшиеся на Херсонском аэродроме. После посадки двухмоторные «Дугласы» не глушили моторов из-за частого обстрела аэродрома, а сразу же после выгрузки боеприпасов принимали пассажиров и поднимались в воздух. Но паника уже сделала свое черное дело. Толпа неорганизованных бойцов и младших командиров, оставшихся без старших начальников, раненые и гражданские лица – все они пытались попасть на самолет. И, как правило, туда попадали те, кто оказался посильнее. Было и такое, что не понравившихся пассажиров выталкивали и били сапогами по голове люди из команды, обеспечивающей посадку. Могло, например, не понравиться, что предъявивший посадочный талон был одет в армейскую форму.

В такой абсолютно неуправляемой панической атмосфере не смог сесть в последний, улетающий на Большую землю самолет и Борис Ильинский, хотя у него на руках был посадочный талон, да и одет он был во флотскую форму. Как говорится, не судьба.

К утру первого июля не улетевшая масса людей укрылась под скалами Херсонесского полуострова. А перед этим ночью подводная лодка Щ-209 (в просторечии «Щука») приняла на борт Военный совет Приморской армии со штабом и вышла в море. Вторая подводная лодка Л-23 приняла на борт еще 117 человек руководящего состава флота и, погрузившись, пошла в Новороссийск. Сам командующий Черноморским флотом Филипп Октябрьский был вывезен последним самолетом флотской авиации… Уже после этого он был снят с должности и отправлен командовать Амурской флотилией.

А капитан-лейтенант Ильинский тогда оказался на тридцать пятой береговой батарее флота на Херсонесском полуострове среди многих сослуживцев из разведотдела флота, которые старались держаться вместе. Следующей ночью к береговой батарее смогли подойти восемь сторожевых катеров и два тральщика. В той ситуации бойцы и командиры единодушно решили загрузить на катера только раненых и женщин с детьми. Даже тогда эти настоящие русские люди остались людьми.

Следующим утром, когда стало ясно, что наши корабли больше не придут, какой-то командир в плащ-палатке, с орденом Ленина на груди, позвал всех, у кого было оружие и боеприпасы, идти с ним, чтобы прорываться в горы через Балаклаву. Единицы из тех матросов, солдат и командиров сумели пробиться к партизанам, но все-таки честная смерть в бою стала для них более достойной, чем ад немецких концлагерей и более мучительная смерть для всех, попавших в нацистский плен.

Именно тогда Борис Ильинский и сделал свой выбор – выбросил свой табельный пистолет «ТТ», а позже поднял руки перед прочесывающими берег немецкими солдатами. В плену Бориса Николаевича быстро опознали уже сотрудничавшие с немцами матросы, служившие ранее в штабе флота. После этого морально сломавшегося – бывшего уже – советского разведчика срочно доставляют в Симферополь, где базируется немецкая морская разведывательная абверкоманда. Эта структура была придана штабу адмирала Шустера, командовавшего немецкими военно-морскими силами на Черном и Азовском море. В Симферополе сломленный окончательно Ильинский рассказал все об организации разведки Черноморского флота и задачах, выполняемых разными подразделениями разведотдела. Кроме того, Ильинский выдал врагу начальника радиостанции разведотдела штаба флота, находящегося в плену. Результатом допросов Ильинского стала смена техники шифрования в румынской армии, сокращение радиообмена и, как следствие, утрата возможности получения советской радиоразведкой ценных разведданных в самый разгар Сталинградской битвы и сражения за Кавказ. Ну а дальше сотрудник абверкоманды Келлерман, весьма вежливый и обходительный, окончательно оформляет вербовку бывшего офицера советской морской разведки.

В немецкой морской абверкоманде Борису Ильинскому присваивают оперативный псевдоним «Сидоров». И уже через две недели службы Ильинского в новом качестве руководство абверкоманды по указанию руководства абвера отправляет Сидорова в Берлин, где его допрашивают о состоянии Черноморского флота и специфике советской радиоразведки. После Берлина у переводчика Сидорова, как он официально числился, была поездка в Бухарест. Там бывший советский морской разведчик тоже пояснил тонкости радиоразведки. После поездок в столицы Германии и Румынии к жалованью Бориса Ильинского было добавлено 300 рейхсмарок.

«Прямо как евангельские тридцать сребреников», – подумал я, положив на стол разведывательную справку Управления Смерш Черноморского флота. Мне вспомнилась фраза, сказанная Верховным главнокомандующим летом сорок второго года: «Если бы не радиоразведка Черноморского флота, я бы не знал обстановку на Юге». Это было сказано еще до предательства Ильинского…

– Ну, что скажете об этом человеке, Виктор Васильевич? – пытливо посмотрел на меня Девятаев.

Я пожал плечами и скептически сказал:

– Андрей Петрович, мне не совсем понятно ваше предположение о возможной причастности Ильинского к подготовке и заброске агентуры, рассчитанной на длительное оседание, в конце войны. Кроме того, что он сдал немцам и румынам все, что знал о радиоразведке… Согласно показаниям его сослуживца по абверкоманде Александра Браунера, захваченного спецгруппой Смерш, Ильинский «…работал переводчиком при опросе военнопленных в лагерях, участвовал в формировании и подготовке групп диверсантов и разведчиков, предназначенных для выполнения соответствующих задач в тылу советских войск…». Так что я в его деятельности на Черноморском театре военных действий ничего интересующего нас не вижу. Ну, занимался подготовкой агентуры, нацеленной на разведку нашего флота, так он сам морской разведчик. Ну и в лагерях военнопленных был переводчиком при своих хозяевах…

– Стоп, стоп, – хлопнул по столу капитан третьего ранга. – Следователь тульского МГБ тоже на эту удочку попался насчет обязанностей переводчика в абверкоманде.

– Поясните, пожалуйста, Андрей Петрович.

– Слушайте внимательно. Я это еще во время службы на Балтике узнал в сорок третьем. Единственный этнический немец в абверкоманде был капитан цур зее, или капитан первого ранга на наши деньги, Боде, – усмехнулся Девятаев. – А все остальные офицеры с немецкими фамилиями – Рикгоф, Нейман, Цирке, Келлерман, Жирар де Сукантон – это все русские офицеры бывшего Императорского флота и белых армий. Это русские немцы, в основном выходцы из Прибалтики, и русский язык для них родной. Так что должность переводчика для Ильинского – это легенда прикрытия…

– Остзейские немцы… – пробормотал я.

– Был там еще один весьма интересный персонаж, который сейчас активно работает на американцев. Это Клавдий Фосс, непримиримый враг советской России, хотя правильнее будет сказать – враг России, – поправил себя капитан третьего ранга. – Фосс был одним из самых молодых ветеранов Белого движения на юге России… К моменту окончания Гражданской войны и эмиграции в Болгарию – капитан артиллерийского дивизиона. В 1924 году вместе с единомышленниками создал тайную организацию, которая в дальнейшем преобразовалась в контрразведку РОВС [60], более известную как «внутренняя линия». Клавдий Фосс официально состоял на службе в Военном министерстве Болгарии с тысяча девятьсот двадцать пятого года. За успешные операции против советской разведки награжден многими болгарскими орденами… Кстати, насчет болгар, – хмыкнул следователь. – На свою голову освободили мы их в прошлом веке от турок. Тысяч двести русских солдат уложили в землю, а добились приобретения еще одного врага. А в Первую мировую они против нас воевали, в прошлой было то же самое… Да и если третья мировая будет, снова болгары против нас пойдут, несмотря на все их нынешние заверения.

Так, ладно, вернемся к Ильинскому. В период с ноября сорок второго года по август сорок четвертого он получил от немцев четыре ордена, включая Железный крест второго класса. Кроме того, в сорок четвертом он получил от немцев звание майора. Понятно, что просто переводчика так не отмечают и что Ильинский принимал участие в нескольких успешных разведывательных операциях. А вот где и в каких? Можно предполагать, что на Черном море руководством абвера Ильинский использовался по своему основному профилю – как специалист радиоперехвата и аналитик разведки… Но не только. Именно при активном участии Бориса Ильинского была разработана «инструкция по допросу советских военнопленных», активно применявшаяся всеми немецкими разведорганами. Сам он выполнял следующую задачу: «…выявлять из числа военнопленных тех, кто работал на военных заводах Советского Союза, опрашивать их по вопросам, интересующим немецкую разведку…». И здесь Ильинский показал себя великолепным психологом, способным по ряду внешних признаков выделять из общей массы пленных именно тех, которые могли дать особо ценные сведения.

И еще, Виктор Васильевич, – следователь внимательно посмотрел мне в лицо. – По показаниям свидетелей из числа бывших военнопленных, Ильинский по внешнему виду человека легко определял особенности его характера, буквально умел читать по лицам. Ладно, Виктор Васильевич, к этим уникальным способностям этого деятеля мы еще вернемся, – усмехнулся капитан третьего ранга. – А пока послушайте и запомните то, что Ильинский умело скрыл от следователя МГБ, прикрывшись должностью переводчика в немецком разведоргане. Я сейчас говорю об осени сорок второго, зиме и весне сорок третьего, – пояснил следователь. – Как именно Борис Ильинский своей деятельностью помог кригсмарине фактически завоевать господство на Черном море. Он эту свою деятельность умело скрывал и скрывает… А мне удалось в этом разобраться только потому, что я окончил Военно-морское училище имени Фрунзе в Ленинграде, а до прихода в наш морской Смерш служил на катерах «морских охотниках», или «мошках», как их часто называли, – улыбнулся Девятаев. – Кстати, немудрено, что Ильинский грамотно, как говорится, сумел «навешать лапшу на уши» в Тульском МГБ. Там ведь нет профессиональных моряков и судостроителей, а он умеет подготавливать легенды прикрытия…

Заметив мой озадаченный вид, следователь, улыбнувшись, сказал:

– Послушайте, Виктор Васильевич, для вас это будет ново. Вы ведь, насколько мне известно, воевали на озерах – Ладожском, Онежском, а с осени сорок четвертого на Дунае. Моря и флота вы в ту войну по-настоящему не касались… Вы уж не обижайтесь, – добавил Девятаев с улыбкой. – Так вот, после начала Великой Отечественной войны немцы и их союзники сделали ставку на действия сухопутных войск и люфтваффе [61], флоту значения практически не придавалось. К началу октября Гитлер планировал захватить всю европейскую часть нашей страны и выйти на линию Астрахань – Архангельск. Но их план под кодовым названием «Барбаросса» сработал только в центре гигантского советско-германского фронта, и то благодаря действиям командующего Западным Особым округом генерала Павлова [62]. На Юго-Западном направлении командовал маршал Буденный, у немцев с румынами никаких стратегических окружений и уничтожения соединений Красной армии не вышло. Кстати, так же и на Северо-Западном направлении, где командовал маршал Ворошилов, – подумав, добавил Девятаев. – Естественно, что, рассчитывая на блицкриг, кригсмарине никаких боевых кораблей на Черном море не имело, а румынский флот особой воинственностью никогда не отличался, предпочитая прятаться в своих базах.

Капитан третьего ранга помолчал около минуты, собираясь с мыслями, потом продолжил:

– Но ощутимые потери наш Черноморский флот все же понес благодаря нашим мудрым в кавычках флотоводцам. Я уже не знаю, чем и каким местом думали наши адмиралы в Главном морском штабе и в командовании Черноморского флота. В общем, уже к концу лета сорок первого года все Черное море было усеяно нашими морскими минами. А к концу сорок первого года на этих минах подорвалось около двенадцати советских транспортов и боевых кораблей. Так что, Виктор Васильевич, тут сами думайте, что это было? Дурость или вредительство? Хотя вредительство на войне обычно называют другим словом – предательство… Теперь про корабельный состав Черноморского флота, – капитан третьего ранга на мгновенье замолк, взглянув в окно. – Формально к осени сорок второго года корабельный состав Черноморского флота был гораздо сильнее любого противника. В его составе был мощный линкор, четыре крейсера, пять эсминцев и около тридцати подлодок. Торпедные и сторожевые катера я не считаю, хотя речь в основном пойдет о них. Когда началась война, то оказалось, что наши корабли в лучшем случае готовы к прошлой, к Первой мировой войне. Мы здорово отстали от наших противников и особенно наших тогдашних союзников.

– Поясните, пожалуйста, подробней, Андрей Петрович, – вырвалось у меня.

– Пожалуйста. Уже в середине тридцатых годов было ясно, что основным противником корабельных соединений будет авиация. Как бомбардировщики, базирующиеся на берегу, так и самолеты-торпедоносцы палубной авиации и базирующиеся на берегу. Исходя из этого основным артиллерийским вооружением такого класса боевых кораблей, как эсминец и лидер, – так в нашем флоте называли легкие крейсеры, – пояснил каптриранг молча сидящей Марине, – должны были быть универсальные артиллерийские установки, способные вести огонь по воздушным и морским целям и по берегу. Калибр у них должен быть примерно сто тридцать миллиметров. Для нас пример – это американские эсминцы типа «Флетчер» с их стодвадцатисемимиллиметровыми универсальными артустановками. Естественно, что для обнаружения и корректировки огня на корабле должны быть РЛС разведки воздушных и морских целей. Сошлюсь опять на американский и особенно английский флоты. А у нас во всей этой корабельной армаде только на крейсере «Молотов» имелась РЛС разведки воздушных целей. Остальные корабли, можно сказать, по меркам двадцатого века слепы и почти беззащитны… Чем закончилась набеговая операция наших эсминцев шестого октября сорок третьего года, знаете? – Девятаев в упор тяжело посмотрел мне в глаза.

Я в ответ лишь молча мотнул головой.

– После нанесения артиллерийского удара по немецким военным объектам в районе Ялты и Феодосии были потоплены немецкой авиацией эсминцы «Беспощадный», «Способный» и лидер «Харьков». Вооружения и средств разведки для борьбы с немецкими пикирующими бомбардировщиками на этих новых кораблях, вступивших в строй перед самой войной, не было. Тогда погибли семьсот восемьдесят матросов и офицеров. Я твердо убежден, что, если бы на месте наших эсминцев были американские корабли с их радиолокацией и универсальным вооружением, они бы отбились от «Юнкерсов» и дошли бы до своих баз. Ну а палубных истребителей, взлетающих с авианосцев, способных прикрыть корабли в море, на нашем флоте нет до сих пор.

Самое обидное, Виктор Васильевич, что в Первую мировую и на Балтике, и на Черном море у нас были авиатранспорты с палубной авиацией. Это еще до революции, в царском флоте. Ну а после этой трагедии, показавшей бессилие нашего флота, Верховный главнокомандующий запретил выход крупных кораблей в море без разрешения Ставки… Кстати, по большому счету и морское снабжение осажденного немцами Севастополя стало невозможным по вышеизложенным причинам, – подумав, добавил Девятаев.

– Андрей Петрович, да как же это перед войной допустили… Куда смотрело руководство партии, нашей страны… органы, наконец! – выпалила девушка, поднявшаяся из-за стола.

– Успокойтесь, Марина. Эмоции в нашей работе не совсем уместны. О чем тут говорить, если Наркомат Военно-морского флота был создан только в конце тридцать седьмого года. После того как убрали от руководства Вооруженными силами явных врагов и скрытых вредителей во главе с маршалом Тухачевским… Выпейте воды, Марина, – улыбнулся Девятаев, – а мы продолжим говорить о деяниях Бориса Ильинского на нашем и немецком флотах на Черном море… Наш флот до войны, кроме всего прочего, готовился к войне в прибрежных водах и высадке десантов. Но когда началась война, то оказалось, что на нашем флоте вообще нет десантных кораблей и кораблей огневой поддержки десанта. А вот немцы на Черном море эту проблему сумели решить в кратчайшие сроки.

– Как это? – вырвалось у девушки, снова поднявшейся со своего стула.

– Да не без помощи все того же Бориса Ильинского, – с сарказмом ответил ей каптриранг. – Напомню вам, Марина, что в Великой Отечественной войне самым тяжелым для нас был сорок второй год. Тогда в результате тяжелейших поражений в мае под Харьковом, июле после падения Севастополя, в августе в излучине Дона в немецкий плен попали сотни тысяч советских военнослужащих. А среди них было много рабочих, техников и инженеров оборонных заводов, отказавшихся от «брони» и добровольно ушедших на фронт. Хватало среди них и рабочих ростовских заводов, мариупольской «Азовстали»… В это время в захваченном немцами Николаеве на Черноморском судостроительном и судоремонтном заводе началось строительство и сборка боевых кораблей. Для обеспечения квалифицированной рабочей силой был организован концлагерь для советских военнопленных «Шталаг-364». Узники лагеря и стали работать на двух верфях, где строились и ремонтировались корабли. Начиная с осени сорок первого года со всех участков фронта сюда отправлялись советские военнопленные с гражданскими специальностями, позволявшими использовать их на судоремонтных и судостроительных работах. Из отобранных немецкими инженерами специалистов на верфях формировались бригады по специальностям. И уже к осени сорок третьего года у немцев на Черном море появилось более сотни быстроходных десантных барж, десятки торпедных катеров – шнелльботов и тральщиков.

Кстати, Виктор Васильевич, пусть вас не смущает несерьезное название «баржа», – посмотрел на меня Девятаев. – БДБ были универсальными боевыми кораблями прибрежной зоны, способными высаживать десант и поддерживать его огнем своих орудий. Еще раз повторю, что здесь перед своими хозяевами весьма отличился Борис Ильинский. Когда ему руководством абверкоманды была поставлена задача по поиску инженеров и квалифицированных специалистов среди множества тысяч военнопленных, он быстро сообразил, что это трудновыполнимо. Ильинский предложил своему руководству заранее «готовить» ДУЛАГи и ШТАЛАГи к приезду сотрудников абвера. «Готовить» по методу Ильинского это означало заранее расселить в каждом бараке по нескольку осведомителей. Абверовцам не приходилось терять время на общение с бывшими колхозниками, учителями и всеми, кто не представлял для них интереса. К приезду Ильинского в одном из концлагерей уже было выявлено восемьдесят два человека. Почти все они, бывшие инженеры и рабочие, многое рассказали Ильинскому на допросах. Кроме этого двадцать семь человек из этого списка согласились сотрудничать с немецкой разведкой. Способ фильтрации военнопленных, предложенный и опробованный Ильинским, был признан оптимальным, а сам он был поощрен руководством абвера.

Что тут еще добавить к этим деяниям предателя? На верфях кроме специалистов-судостроителей использовалось в качестве подсобных рабочих большое количество военнопленных. Те из них, кто был не в состоянии работать, тут же уничтожались. Два раза в месяц администрация лагерей устраивала «медицинскую профилактику» – всех больных и ослабевших расстреливали…

– Андрей Петрович, простите, гражданин следователь, – поправился я, посмотрев на девушку в форме, – и вы хотите, чтобы я с этим гадом сегодня в одной камере оказался… Да я ему кадык сразу вырву, это в прямом, а не в переносном смысле, – вырвалось у меня.

– Черкасов, возьмите себя в руки. Вы не кисейная барышня, а профессиональный разведчик, – повысил голос следователь, подошел к окну, уже более спокойно добавил: – К тому же вы не дослушали главного… – Он вернулся к столу, достал из серой папки какую-то фотографию и положил ее на стол передо мной. – Посмотрите внимательно, Виктор Васильевич. Это фотография, сделанная весной-летом сорок четвертого года.

Я взял любительский снимок довольно высокого качества. На групповом фото люди в немецкой форме сидели за длинным столом, некоторые находились за спинами сослуживцев. На столе стояли бокалы, бутылки, видимо, со спиртным, тарелки с закусками. «Так обычно отмечают награды», – подумал я. Многие на снимке улыбались, глядя в объектив фотоаппарата. В одном из сидящих улыбающихся немецких офицеров я узнал Бориса Ильинского. Погоны майора германской армии, на груди ленточка Железного креста второго класса… На фотографии из личного дела я его видел в форме советского морского офицера.

– Знаете, кто сидит справа через одного человека от Ильинского? – спросил следователь.

Продолжая рассматривать фотографию, я отрицательно мотнул головой.

– Это Борис Алексеевич Смысловский, личность более чем примечательная даже по меркам немецких, да и, наверное, американских спецслужб, – проговорил Девятаев. – Слышали про него, Виктор Васильевич?

– Да, припоминаю, – кивнул я в ответ. – Кажется, бывший белогвардеец, еще до войны сотрудничал с абвером… В общем, обычная вражина из недобитых дворян…

– А вот тут не скажите, насчет обычного, Виктор Васильевич, – прервал меня следователь. – Насколько мне известно, Смысловский – это единственный, кто ставил своему руководству в немецкой разведке очень жесткие условия, и оно вынуждено было ему уступать.

– Как это и когда, поясните подробней, пожалуйста.

– Слушайте, Виктор Васильевич, да и вам, Марина, эти знания тоже пригодятся в дальнейшей службе, – капитан третьего ранга обернулся к девушке. – Родился Борис Алексеевич в тысяча восемьсот девяносто седьмом году в Петербурге в семье кадрового офицера. Окончил кадетский корпус и ускоренный курс Михайловского артиллерийского училища. Храбро воевал на фронтах Первой мировой войны, был награжден орденами. В Гражданскую войну воевал против Красной армии. К концу Гражданской войны штабс-капитан Смысловский занимал должность начальника разведывательного отделения штаба 3-й русской армии, оказавшейся на территории Польши. После окончания боевых действий Смысловский женился на полячке и, приняв польское подданство, стал проживать в Варшаве… Видимо, тогда он и начал работать на немецкую разведку, – подумав, произнес Девятаев. – Потому что в тысяча девятьсот двадцать восьмом году он переезжает в Германию и поступает на высшие курсы Академии Генерального штаба. Значит, его работа против поляков была весьма успешно оценена руководством абвера. Далее, до начала Великой Отечественной войны Смысловский продолжает сотрудничать с абвером, но держится все время в тени… После нападения Германии на Советский Союз Борис Алексеевич в чине капитана вермахта уже в июле 1941 года при отделе 1Ц штаба группы армий «Север» создает разведывательный батальон из русских перебежчиков. Кстати, по времени формирования эту часть можно смело назвать первым русским добровольческим формированием вермахта. Далее, в течение последующего года на базе этой части было развернуто еще двенадцать подобных батальонов, фактически разведшкол. В марте сорок второго года в системе абвера создается «Зондерштаб Р» (Россия), специальное формирование для борьбы с партизанским движением, а после отступления гитлеровцев с оккупированных территорий – и для разведки в советском тылу. Возглавляет «Зондерштаб Россия» майор Смысловский, который уже через год становится полковником.

Быстрый рост в званиях говорит об успехах в работе против партизанского движения и зафронтовой деятельности, – пояснил Девятаев, глядя на девушку. – Но наши к тому времени тоже не лаптем щи хлебали. В глубоком немецком тылу, на границе Эстонии и Латвии, спецгруппой Смерш НКО был захвачен и вывезен в Москву самолетом один из приближенных Смысловского. Бывший майор Красной армии, перешедший на сторону врага, преподавал общевойсковую тактику и топографию в разведшколе «Зондерштаба».

Чем еще отличался Смысловский от таких же, как он сам, бывших белогвардейцев и изменников Родины, вроде генерала Власова? – посмотрел на меня следователь и продолжил говорить, отвечая на свой же вопрос: – Борис Алексеевич подчеркивал, что его цель – это победа над СССР, уничтожение России, а в войне против Англии и США он участвовать не желает. Вообще я уверен, что Смысловский наладил контакты с англичанами и американцами с весны-лета сорок четвертого года. С учетом того, что штаб-квартира «Зондерштаба» находилась в Варшаве, а в Польше традиционно были всегда сильны позиции английской разведки. Так же, как и я, видимо, думало и немецкое начальство Бориса Алексеевича. Поэтому Смысловский был отстранен от дел, сначала арестован, но потом помещен под домашний арест. Следствие длилось почти полгода. Но при этом все разведывательные органы, подчиненные Смысловскому, фактически перестали работать, и командование вермахта осталось без ценной разведывательной информации. А это к концу войны, в условиях почти постоянных поражений, было недопустимо для немецкого командования. Тут, как говорится, не до жиру – быть бы живу, – усмехнулся капитан третьего ранга. – Поэтому в августе сорок четвертого года Смысловский был полностью реабилитирован и награжден орденом Германского Орла. Генерал Гелен, начальник отдела «Иностранные армии Востока» немецкого Генштаба, предложил Борису Алексеевичу возглавить разведывательную работу в тылах Красной армии.

В свою очередь, Смысловский потребовал, чтобы его деятельность ограничивалась только Восточным фронтом и была направлена исключительно против СССР. Немецкое верховное командование было вынуждено принять эти условия, хотя и на Западном фронте у гитлеровцев дела шли далеко не блестяще. Смысловский к концу войны возглавлял штаб особого назначения при главном командовании вермахта, а в сорок пятом он получил и генеральский чин. Уже в это время Смысловский, не таясь гестапо, открыто говорил, что скоро придется воевать против СССР на стороне Англии и США.

В ночь со второго на третье мая сорок пятого года генерал-майор Смысловский во главе колонны численностью около двух с половиной тысяч человек, воспользовавшись снежной бурей, пересек границу княжества Лихтенштейн. В столице княжества городе Вадуц Смысловский встретился с главой американской разведки в Европе Алленом Даллесом, будущим создателем ЦРУ. Зафронтовой отдел Смерш НКО установил, что Смысловский продолжал поддерживать связь со своей агентурой в СССР. Более того, у него остался даже прежний начальник – генерал Рейнгард Гелен, руководивший немецкой разведкой под прямым американским командованием. Правда, в сентябре сорок седьмого года американцы вывезли Смысловского и его людей в Аргентину.

Знаете, Виктор Васильевич, Смысловский – это классический русский барин где-то середины девятнадцатого века. Он, видимо, искренне считает себя настоящим европейцем, в отличие от русского быдла, мужиков… Мужиков и баб, которых еще его дед покупал на базаре и проигрывал в карты. Тех, кому было непозволительно учиться, а про получение образования я вообще молчу. А тут оказалось, что внуки и дети этих баб и мужиков, ставшие после Октября семнадцатого летчиками, офицерами, инженерами и полководцами, сломали хребет всей объединенной Гитлером Европе. Вот это такие, как этот потомственный дворянин, нам простить не могут. Они хоть черту, не то что Америке, готовы служить, лишь бы нас уничтожить…

– Андрей Петрович, как же так, они же вроде русские, – робко подала голос девушка.

– Да нет, Марина, они себя считают европейцами, а вовсе не русскими… А то, что по-русски умеют говорить, так это не показатель… В сорок первом в битве под Москвой участвовала Панфиловская стрелковая дивизия, сформированная в Казахстане. Там было много бойцов, да и младших командиров, плохо говоривших по-русски. Но все они, те, кто погиб и кто остался в живых, более русские, чем этот русский дворянин Смысловский или этот гад Ильинский… Теперь понял, чем Борис Ильинский занимался с весны сорок четвертого? – Следователь почему-то перешел на «ты», в упор взглянув мне в лицо.

– Так точно, – непроизвольно вырвалось у меня. – Отбор и подготовка агентуры, рассчитанной на длительное оседание. Возможно, его участие в операциях по переброске на нашу сторону… Ну, а учитывая, что он не просто бывший советский морской офицер, а офицер морской разведки, эти агенты изначально и готовились с учетом работы против нашего флота… Еще один разведпризнак – ленточка Железного креста… Такую награду за просто так не дают, а значит, подготовленные им кадры осели возле наших военно-морских объектов… И вполне вероятно, что в октябре пятидесятого года на Дальнем Востоке перед налетом американской авиации сработал один из его воспитанников… Я имею в виду вывод из строя нашего поста наблюдения перед ударом американских истребителей-бомбардировщиков по аэродрому Сухая речка, – пояснил я, глядя на девушку-лейтенанта.

– Молодец, хвалю, – хлопнул по столу ладонью капитан третьего ранга. – А раз голова так хорошо работает, то посмотри вот это, – протянул мне картонную папку Девятаев, – а потом я тебе расскажу подробности.

В папке оказались документы Управления контрразведки Смерш Северного флота, датированные периодом лета-осени сорок четвертого года. Телеграммы, агентурные сообщения, докладные записки раскрывали подробности гибели наших морских конвоев и боевых кораблей, десантах, высаженных с немецких подводных лодок на наши северные острова, и действия оперативно-розыскных групп по поимке вражеской агентуры на побережье.

Я не бывал на Крайнем Севере, не мог знать о том, что там происходило в годы войны, и сейчас жестокую борьбу спецслужб я воспринимал сухим языком документов.

«Начиная с июля субмарины противника действовали не только в районе Новой Земли, их появление неоднократно зафиксировано в Енисейском заливе.

…12 августа 1944 года был уничтожен конвой БД-5, в результате чего погибли транспорт и два тральщика. Вследствие торпедной атаки немцев 16 января 1945 года погиб эсминец Северного флота «Деятельный», 20 января был торпедирован эсминец «Разъяренный»…

…18 января 1945 года 19 сигнально-наблюдательных постов СНИС [63] Тибергского участка отметили подозрительные действия подлодки противника вблизи берега… лодка маневрировала в надводном положении и передавала в сторону берега 5–6 бело-зеленых сигналов. Предполагается возможность высадки агентурных групп противника на нашем побережье.

…ОКР Смерш направляет свою оперативную группу для организации розыска и поимки разведывательно-диверсионных групп противника».

Последней я стал читать копию докладной записки, направленной начальником Отдела контрразведки Смерш Северного флота начальнику УКР Смерш НКВМФ [64] генерал-лейтенанту береговой службы Гладкову. Генерал-майор Гончаров докладывал в январе сорок пятого года:

«Оперирование подлодок противника малого водоизмещения в Карском море. В 1944 г. на острове Подкова были обнаружены неизвестно кому принадлежащие запасы горючего, масел и продовольствия… Нам известно, что в том же 1944 г. немецкие подлодки всплывали в различных бухтах северо-восточного побережья Карского моря и брали на борт людей из становищ. В поселке Ошмарино (устье реки Енисей) ОКР Смерш Карской военно-морской базы обнаружена подпольная радиостанция» [65].

– Ну, что скажете, Виктор Васильевич? – нетерпеливо спросил меня следователь.

– Честно говоря, не предполагал, что даже в конце войны, когда мы везде побеждали, немцы на Севере делали все, что хотели, – ответил я.

– Виктор Васильевич, истоки всех этих трагических событий уходят к летней навигации сорокового года. Тогда, после переговоров между руководством СССР и Германии, по Северному морскому пути нашими лоцманами было проведено немецкое торговое судно «Комета»… Так вот, следуя по трассе Севморпути, немцы проводили тщательную фотосъемку. В одном из докладов наших моряков и лоцманов, например, указывалось, что немцы «фотографировали непрерывно берега, фотографировали все объекты, которые только встречали на своем пути. Фотографировали острова, мимо которых проходили, около которых стояли, фотографировали мыс Челюскина». При малейшей возможности делали промеры глубин, высаживались на берег и фотографировали… Вот откуда у немцев к началу войны были хорошие знания Севморпути, гидрологической и гидрографической обстановки в Карском море. Ну а с началом войны немцы скрытно оборудовали на нашем побережье гидрометеопосты, высаженные с подводных лодок, и пункты дозаправки.

Ну, и что касалось оперативной обстановки на побережье Карского моря и конкретно Енисейского залива. Там жили политические ссыльные из числа латышей, эстонцев и литовцев. Высланы эти скрытные и явные враги нашей страны были еще перед началом войны. Занимались они рыбной ловлей и охотой. Практически за ними вообще никакого контроля не было. Территориальные органы НКВД считали, что это мы, флотская контрразведка, должны за ними присматривать, ну а у нас и без того задач хватало… Да и какие потери флотская контрразведка и разведка понесла, вы и сами знаете… Меня как раз в июле сорок четвертого перевели с Балтики на Северный флот, так у нас в отделе некомплект половину оперативников составлял… А операционная база Северного флота от Норвегии до полуострова Таймыр, где только ненцы и нгасаны со своими оленьими стадами кочуют… Сомневаюсь, что до начала Великой Отечественной кто-то из большого начальства предполагал, что здесь будут базы вражеской разведки и сюда будут высаживаться немецкие десанты [66], – горько усмехнулся капитан третьего ранга. – Поэтому у нас там никаких сил и средств вообще не было еще в начале войны… Хорошо, хоть к лету сорок второго в порту Диксон на западной оконечности Таймыра успели поставить одну береговую батарею. Она фактически одна и встретила прорвавшийся в Карское море тяжелый крейсер «Адмирал Шеер». Встретив огонь с берега, немцы не рискнули высаживать десантный отряд, ограничившись обстрелом порта и потопив два парохода… Ну да ладно, это дело прошлое, а мы, как говорится, вернемся к нашим баранам, – пошутил офицер, вставая из-за стола и плавными волнообразными движениями разминая затекшую спину. – Десятого августа сорок четвертого года в бухте Полынья Енисейского залива немцы высадили десант с подводной лодки. Радиоразведкой Северного флота был отмечен радиообмен десанта со своей базой в Норвегии… Самое главное, что наши пеленгаторные посты точно определили расположение немецкой базы на берегу. В прибрежную тундру с воздуха на парашютах были десантированы два наших оперативника с радиостанцией «Север». Они незаметно подобрались к расположению противника, почти сутки пролежали без движения под плащ-палатками, обшитыми лоскутами, с привязанными к ним лишайниками и кусочками мха… Самое трудное было гнус выдерживать… когда тебя эта летающая нечисть жалит. В общем, они определили силы и средства немецкого десанта, где расположены посты боевого охранения. Затем скрытно уползли и, километрах в семи в тундре у небольшого озерца, вышли в эфир. Это в основном заслуга моего однокашника по училищу, он был старшим в группе. Нас вместе с ним перевели с Балтики на Север, только он в начале войны служил во флотской разведке в отряде капитана Потехина. А погиб он в январе сорок пятого в точно такой же ситуации уже на полуострове Рыбачий, уже в конце войны…

Так вот, ночью на это озеро приземлился, точнее, приводнился самолет-амфибия «Каталина» с группой захвата. Командир разведывательного отряда флота, Виктор Леонов, выделил для этой операции своих самых опытных бойцов… А у меня это был первый в жизни бой на суше, – подумав, добавил следователь. – И, если бы не ваш товарищ, Семен Агафонов, я бы это сейчас не рассказывал… Не удивляйтесь, Виктор Васильевич, мир для представителей нашей профессии очень тесен.

Так вот, наши снайперы из винтовок с «брамитами» сняли немецких наблюдателей и дежурных пулеметчиков. Мы почти вплотную подползли и вступили в ближний огневой и рукопашный бой. Ползли очень медленно, потому что в августе на Севере полярное лето, когда светло круглые сутки. Немцы располагались на берегу небольшого залива, или губы по-местному. С моря вход в губу прикрывала высокая песчаная коса, метров десять в высоту. Место для базы было выбрано идеально. Вход в губу, закрытый с моря косой, почти невозможно было рассмотреть. А вокруг расстилается на сотни километров плоская мохово-лишайниковая тундра. Так вот, со стороны тундры немцы какой-либо опасности, тем более внезапной атаки не ждали, но сопротивлялись отчаянно. Семен Агафонов на мгновение опередил немца, который не успел в меня выстрелить из «штурмгевера»…

В общем, из восемнадцати немецких разведчиков мы семерых взяли живыми. И здесь тоже Агафонов отличился, его не зря считали лучшим рукопашником отряда. Высадившаяся с подлодки разведгруппа была штатным подразделением формирования спецназначения гитлеровских ВМС «Кляйнекомпфербанд»… Приходилось с ними сталкиваться, Виктор Васильевич? – посмотрел на меня следователь.

– Марине эйнзатц командо, морская специальная команда, или по-нашему будет морская разведывательно-диверсионная группа. К лету сорок четвертого это формирование насчитывало три группы, без учета учебного центра. Я с ними уже в конце войны имел дело, – пояснил я следователю.

– Хорошо, – кивнул он в ответ. – Так вот, эта морская спецкоманда обеспечивала переброску в наш глубокий тыл агентурной группы, состоящей из русских. На палубе подводной лодки был закреплен большой водонепроницаемый контейнер. Там находился катер типа «Линзе» [67]. Немцы готовили катер к дальнему переходу по Енисею. Кроме двух движков на этом «Линзе» установили мачту с прямым парусом и бушприт со стакселем [68]. Они хорошо подготовились к этой операции и учли абсолютно все, в том числе и то, что летом здесь преобладают северные и северо-восточные ветры. Я, честно говоря, сразу тогда подумал, что операцию готовил опытный моряк, точнее морской разведчик. Подлодка, высадив десант и спустив на воду катер, сразу же ушла в море – нашей патрульной авиации на гидросамолетах дальнего действия, вроде «Каталины», немцы побаивались. Агентов было четыре человека, с немецкими десантниками они не общались, когда те готовили катер к походу. Одеты были так же, как и немцы – утепленные куртки с капюшоном, теплые свитера, на головах вязаные подшлемники. Все время, что шла подготовка, они сидели в своей палатке на берегу. Через сутки, когда катер был готов к плаванью, в губу вошел ялик [69]. Находившийся в шлюпке человек был одет в засаленную фуфайку и шапку-ушанку, имел рыжую бороду. Рассказывавший нам это пленный немец видел его и даже общался с ним за три месяца до этого на берегу во время предыдущей высадки в наш тыл. Это ссыльный из числа литовцев, как потом установили, он был завербован абвером еще до войны в Вильнюсе. Доказательств его виновности тогда не нашли, вот его на Север и выслали. Как говорится, пустили козла в огород… Кстати, насколько я знаю, территориалы из НКГБ потом всех ссыльных перетрясли… Да толку-то, ведь дорого яичко ко Христову дню. Все вовремя надо делать. Кстати, этого литовца мы потом нигде не нашли, видимо, после переброски его ликвидировали, как свидетеля…

Рано утром катер вышел из губы в Енисейский залив. Так вот, пленный немец хорошо слышал, как этот немецкий агент по-русски разговаривал с этой четверкой. Этот немецкий разведчик сам хорошо говорил по-русски и уверял, что речь шла об устье Енисея, фарватере и мелях. Врать этому немцу в конце войны было уже ни к чему. Но рассмотреть лица агентов под капюшонами он не смог. Так вот, наша группа захвата опоздала часов на пятнадцать. Честно говоря, в отделе контрразведки большого значения сразу этому не придавали. Предположили, что эта группа агентов направилась в порт Диксон, дали туда ориентировку, агентуру и осведомителей НКВД в порту, как говорится, на уши поставили… А в середине сентября радиоразведкой флота были зафиксированы сеансы связи и определено место выхода в эфир. В первом случае это была корабельная радиостанция немецкой подводной лодки из района Карского моря, а вот во втором, – следователь замолчал и пытливо посмотрел мне в лицо. – В первый раз коротковолновая радиостанция фирмы «Телефункен» выходила в эфир из района Енисейска, второй раз через пять дней из Красноярска.

– Значит, они почти за месяц спустились от устья Енисея до Красноярска, а в эфир выходили, когда докладывали о том, что маршрут пройден, – высказал я предположение.

– А также о том, что агент или пара агентов, используя документы или легенду прикрытия, отправились по железной дороге к будущему месту выполнения задания. Мы, к сожалению, тогда вообще ничего сделать не смогли. Контрразведка Смерш Народного комиссариата обороны, отвечающая за этот сибирский регион, это другое ведомство. Органы НКВД и НКГБ то же самое. Дали лишь общую ориентировку и, как говорится, положили дело под сукно. Кого искать, ведь совершенно не ясно. Мы даже не знаем, кто это – мужчины или женщины, их возраст…

Ладно, теперь вернемся к Ильинскому. Разведпризнак того, что это он готовил эту операцию, рассчитанную на много лет, и продолжал ее курировать вместе со Смысловским – это его легендированое возвращение в СССР. Задумайтесь, зачем? Ведь у него, как минимум, парочка смертных приговоров за все его деяния. Кстати, и эту операцию люди Бориса Смысловского провели блестяще.

– Как же это у них получилось? – недоуменно спросила девушка.

– Послушайте, Марина. Вам это в дальнейшей службе очень даже пригодится… Весной сорок пятого с очередной партией попавших в плен на фронте советских солдат в лагерь военнопленных в Зальцбурге прибывает рядовой Борис Лазарев. Через две недели пленные были освобождены американцами и переданы советской стороне. Так Борис Лазарев вместе с прочими попадает в проверочно-фильтрационный лагерь… Напомню вам, Виктор Васильевич, что фильтрация – это мероприятие весьма жесткое, – посмотрел на меня следователь. – Кроме допросов проводились очные ставки в присутствии свидетелей. Минимум два человека должны были подтвердить, что проверяемый именно тот, за кого себя выдает. В результате Борис Ильинский прошел проверку под видом рядового Лазарева и продолжил службу в батальоне аэродромного обслуживания в венгерском городе Секишвар. Служил он отлично, у командования на хорошем счету, участвовал в спортивных соревнованиях по футболу и волейболу.

– Да как же ему это удалось? – ахнула девушка.

– Во-первых. Среди пленных был найден человек, очень похожий на Бориса Ильинского. Абсолютных двойников найти трудно, но очень похожих всегда можно подыскать. Во-вторых, Ильинский тщательно изучил биографию и привычки Бориса Лазарева. А в лагерной картотеке в учетной карточке военнопленного Лазарва появляются отпечатки пальцев Бориса Ильинского. Ну и, наконец, в-третьих, Марина, – капитан третьего ранга посмотрел в лицо девушки. – Во время этапа из одного лагеря в другой Борис Лазарев был убит, и было ликвидировано его ближайшее окружение – соседи по нарам и сослуживцы до плена. А те, кто видел настоящего изможденного Бориса Лазарева в плену издалека, глядя на Ильинского на очной ставке, совершенно искренне говорили, что этот человек вел себя достойно в фашистском плену и не поддался на уговоры вербовщиков власовской армии. Я с таким ходом немецкой разведки уже сталкивался, – закончил свои пояснения следователь.

– Да как же этого изверга Ильинского земля-то носит? – не выдержала услышанного девушка. – Ведь смерть этого солдата тоже на нем.

Мы с Девятаевым в ответ промолчали.

– А почему его все же арестовали в Туле?

Девятаев посмотрел на девушку.

– Он нарушил правило, которое твердо знал сам и разъяснял своим подчиненным в абвере – агентам, действующим во вражеском тылу: нельзя посещать свои родные места и встречаться с близкими и знакомыми… Ну, что, можете, Виктор Васильевич, сказать главное про психологический портрет этого нашего с вами, так сказать, коллеги? – глянул на меня следователь.

– Он очень хочет выжить, причем любой ценой, – не раздумывая ответил я.

– Правильно мыслите, Виктор Васильевич, – согласился офицер. – Вот раз у него такая любовь к жизни, вы в камере на досуге должны ненавязчиво убедить его сдать нам всю «спящую» американскую агентуру, которую он курировал.

– Андрей Петрович, гражданин следователь, пожалуйста, только не сегодня вечером. Мне после всего услышанного про этого гада все обдумать надо, чтобы его не порвать…

– Ладно, – недовольно перебил меня Девятаев, – завтра так завтра.

– Знаете, гражданин следователь, а ведь у Бориса Ильинского был шанс сохранить свою жизнь, оставаясь честным человеком и офицером советской разведки.

– О чем это вы? – устало спросил Девятаев.

– В сорок четвертом, когда мы были прикомандированы к разведотряду Дунайской флотилии, там почти все были бывшие разведчики-черноморцы. Два или три человека, в том числе из тех, кто в начале июля сорок второго года оказался на тридцать пятой батарее на мысе Херсонес. Помните, что сотрудники разведотдела и моряки-разведчики держались все вместе?

Капитан третьего ранга молча кивнул.

– Так вот, спасение для тех, кто не пал духом, пришло откуда не ждали. Немцы, сами того не желая, помогли им спастись. В ночь на второе июля на батарею со шлюпок и катеров высадились немецкие диверсанты шестой роты полка «Бранденбург-800». В их задачу входил захват секретной документации связи на командном пункте батареи и документов Особого отдела флота. Немцы были одеты в форму советской морской пехоты. Это по большому счету их и подвело. Одеты они были в чистую новенькую армейскую форму с нашитым на левом рукаве штатом морской пехоты. Вот только это нашивка появилась согласно приказу командующего ВМФ месяц назад, и естественно, что ни у кого из защитников Севастополя ее не было. Да и форма на них была грязной и оборванной… Ну, и сама высадка была обнаружена бойцами отдельной разведывательно-диверсионной группы… Кажется, правильно она называлась Парашютной группой особого назначения флота, – поправил я себя.

– Ну, и что дальше? – заинтересованно спросил Девятаев.

– Всю ночь наши разведчики вели бои с высадившимися «бранденбуржцами». К утру те были полностью уничтожены, а их шлюпки и катера были захвачены. Следующей ночью все наши оставшиеся в живых разведчики вышли в море. Все они смогли вырваться из осажденного Севастополя [70]. Кто-то сумел дойти до кавказского берега, кто-то, пристав к крымскому берегу, ушел к партизанам. Правда, несколько шлюпок под самодельными парусами из плащ-палаток унесло ветром в Турцию. Но оттуда с помощью наших дипломатов они вернулись в Союз через несколько месяцев… А Борис Ильинский в это время уже выбросил свой пистолет и думал только о сдаче в плен, – закончил я свой рассказ.

– Ладно, Виктор Васильевич, утро вечера мудренее. Обдумайте все хорошенько, – устало сказал следователь, нажимая кнопку вызова надзирателя.

* * *

А в это самое время на другом континенте, в одном из городов штата Северная Каролина, высокий молодой человек в форме уорент-офицера армии США давал присягу на верность Соединенным Штатам Америки. Еще несколько минут, и он официально станет гражданином самого могущественного государства в мире. А сейчас он, стоя у большого звездно-полосатого флага, мужественным голосом с очень сильным акцентом громко читал текст присяги на верность этой стране.

«Я клянусь в верности флагу Соединенных Штатов Америки и республике, символом которой он является. Клянусь перед Богом в верности единой нации и стране – неделимой, свободной, одинаково справедливой для всех».

Перед началом церемонии в отделе иммиграции и натурализации молодому человеку с немного вытянутым лицом и каштановыми волосами, зачесанными назад, задали два стандартных вопроса. Состоял ли он в коммунистической партии и имел ли он судимость. На оба вопроса уорент-офицер, улыбнувшись, ответил отрицательно. Чиновник иммиграционной службы привычно записал ответы и, изобразив на лице широкую белозубую улыбку, произнес:

– Вы, мистер Бат, насколько я знаю, уже имеете серьезные заслуги перед Америкой. В нашей стране умеют ценить таких людей. Поэтому, я думаю, что, будучи гражданином нашего демократического государства, вы станете для многих уроженцев Америки образцом для подражания.

Если бы этот чиновник узнал, что достойный молодой человек будет присягать уже третий раз в жизни уже третьему государству, он был бы удивлен.

– Ну вот, Генри, теперь ты стал настоящим американцем, – хлопнул по плечу уорент-офицера полковник Бэнк [71]. – Это надо хорошо отметить, как ты на это смотришь?

– Да, сэр, – широко улыбнулся новоявленный американец. – Я приглашаю всех в итальянский ресторан. Старина Чезаре сегодня вечером должен накрыть стол по высшему разряду. Почту за честь, сэр, если вы тоже посетите нашу дружескую пирушку.

– Хорошо, Генри, – задумался полковник, что-то прикидывая в уме. – За весь вечер я тебе обещать не могу, но к началу твоего торжества я к старине Чезаре подъеду. Ну и подарок обещаю не только от меня, но и от мистера Волькмана [72]. Знаешь, наверное, что он сейчас в командировке. Но он помнит о тебе и высоко оценивает тебя как специалиста по России. Помни и цени это, Генри.

– Да, сэр, – американский военный непроизвольно принял строевую стойку.

– Ладно, ладно, расслабься, Генри, – сказал Бэнк, повернувшись к выходу из офиса.

– Ну что, гуляем по полной, завтра ведь выходной, – по-русски обратился Генри Бат к своим сослуживцам.

Четверо парней в званиях сержантов американской армии заулыбались.

– Ладно, Гена, гулять так гулять, – тоже на русском ответил ему широкоплечий крепыш с оттопыренными ушами.

…Как и во многих ресторанах, середина данного заведения была занята продолговатой площадкой. Справа и слева от нее, немного выше, размещались столики. Еще в ресторане звучал джаз, хотя он и считался итальянским. Генри за два года, проведенных в Америке, понял, что джаз можно любить, можно не любить, но укрыться от него в этой стране невозможно.

– За твою предприимчивость и удачу, Генри, – полковник Бэнк поднял высокий широкий бокал с «гай-болом» – виски, смешанным со льдом.

Выпив, он бросил в рот горсть соленых орешков и сказал:

– Я вынужден покинуть вас, джентльмены. Увы, меня ждет машина.

В ответ уходящему начальнику крепыш с торчащими ушами, одетый на сей раз в джинсы и клетчатую рубашку, тихо проворчал:

– Ну, кто же виски или водку орехами закусывает. Разве они закусь… Селедочки бы с картошкой и черным хлебом, а с салом еще лучше.

– Помнишь, как у нас инструктор подрывного дела в абвергруппе [73] шнапс салом закусывал? – обратился он к соседу за столом. – Сало резал тоненько-тоненько и на хлеб клал.

– Ладно, не трави душу, лучше наливай.

После ухода начальства пару раз выпили неразбавленного виски «Белая лошадь». Закусили пиццей, Генри при этом не закусывал, а занюхивал, отломив кусочек открытого итальянского пирога.

Когда официант принес им спагетти, густо политые каким-то острым южным соусом, выпили уже третью бутылку. После того как за столом опустели тарелки и была прикончена пятая бутылка, официант принес им какое-то итальянское сильно наперченное рыбное блюдо. Генри уже осоловелыми глазами смотрел, как из-за оркестра выскочили полуголые девки. На головах у них были какие-то странные уборы из перьев.

«Как у индейцев в фильмах про Дикий Запад», – мелькнула в голове ленивая мысль.

Девки отплясывали в такт музыке, при этом перья стали разлетаться по залу, и одно медленно опустилось в его тарелку с недоеденным жареным скатом, рядом с вилкой и столовым ножом. «Ну, вот я и стал настоящим американцем, – тупо шевельнулась в голове мысль. – А ведь десять лет назад я уже стал хохлом… Да нет, никем ты не стал, – трезвея, ответил он сам себе. – Ты просто перестал быть русским…»

– Да и черт с ним, – вырвалось у него, и он налил себе полный стакан виски.

Главное, что он им, американцам, нужен. Не зря ведь они смогли его три года назад вывезти из порта Владивосток. А русские любят говорить, что у них граница на замке. Идиоты!

– Хрен вам, а не на замке, – пьяно по-русски пробурчал он.

– Чего-чего? – повернулся к нему сосед за столом.

– Ничего, – буркнул он в ответ. – Наливай еще по одной.

Одним глотком влив в себя обжигающую жидкость бурого цвета, он занюхал куском пирога, потом сунул пирог в рот и стал медленно жевать. Снова тяжелыми жерновами в голове заворочались мысли.

Эти оперативники из МГБ, а сейчас уже из МВД, наверное, до сих пор головы ломают, куда делся механик из рыболовецкого колхоза Алексей Соколов. Фронтовик, орденоносец, уроженец деревни Лыткино Дорогобужского района Смоленской области. Тогда, осенью сорок четвертого, он с документами комиссованного после тяжелого ранения фронтовика приехал на Дальний Восток. Легенда была продумана до мелочей. В немецком госпитале в Штеттине ему под наркозом сделали два надреза – на груди и на животе. Позже, когда он учился в рыболовецком техникуме, эти шрамы вызывали нескрываемое уважение не только у безусых мальчишек, но и воевавших ровесников. А еще ему сочувствовали, ибо знали, что в Приморье он подался не от хорошей жизни – его родную деревню во время оккупации фашисты сожгли вместе с жителями. И он, воевавший с лета сорок первого года, подался, как говорится, куда глаза глядят.

«Идиоты, – снова злорадно подумал он о русских контрразведчиках. – Те две мои встречи с Сидоровым вы тоже прохлопали… И когда я на своей моторке рыбу на посты наблюдения ПВО возил, на тот самый… А американцы молодцы, тут ничего не скажешь…»

Когда он той октябрьской ночью на веслах подошел к берегу, тихо поднялся по скале, прирезал двух салаг-матросов, камнем разбил стекла экранов РЛС. Потом так же незаметно выгреб на своем «тузике», а через несколько кабельтовых завел свой работающий как часы навесной мотор. Утром он уже был во Владивостоке, куда за два дня до этого зашел под чилийским флагом сухогруз. В зашифрованной радиограмме, которую он принял по обычному любительскому радиоприемнику с большим деревянным корпусом, ему были даны подробные инструкции. Тщательно проверившись, есть ли наружка, он, Алексей Соколов по легенде, или на самом деле Геннадий Батенко встретился с машинистом чилийского судна. Этот человек был одного возраста с Геннадием, одного роста, имел такое же слегка вытянутое лицо. Но на этом внешнее сходство заканчивалось. У моряка была аккуратная шкиперская бородка и очень коротко подстриженные волосы.

Вспомнив об этом, Генри пьяно ухмыльнулся. Американцы и это хорошо знали. Как и то, что инструкторы из абвера учили его до полной неузнаваемости изменять внешность. Этот агент помог тогда ему, Геннадию, как говорили у них при подготовке, «навести марафет». Через час на его лице была небольшая, аккуратная борода. Выглядела она естественно. Каждый волосок был подогнан к натуральной двухдневной щетине. Над правой бровью появился сделанный с помощью гримерного клея небольшой шрам.

– Такие приметы, как шрамы и родинки, всегда замечают таможенники и пограничники, – сказал гримировавший его человек. – Тем более этот шрам хорошо виден на моей, а теперь на вашей фотографии в паспорте, – улыбнувшись, пояснил он. – Теперь займемся вашей стрижкой.

А еще через три часа Геннадий Батенко, предъявив паспорт чилийского моряка Пабло Шефера, поднялся на борт судна, которое через пять часов снялось с якоря и вышло из порта.

Но уже через три недели, находясь на американской военной базе на Окинаве, Гена понял, что эти его вытащили, как говорят, вовсе не за красивые глазки. Ежедневные опросы, весьма напоминающие допросы, письменные отчеты. Звездно-полосатых интересовало абсолютно все – рыболовецкий флот на Дальнем Востоке, куда они сдавали на переработку рыбу… Ну, и, естественно, все, что он узнал о системе ПВО Тихоокеанского флота…

Генри залпом выпил еще одну стопку, уже не чувствуя вкуса и не закусывая. На этот раз в памяти всплыло жаркое и пыльное лето сорок второго года. Все тогда произошло буднично и вовсе не героически. Их минометная батарея шла маршем, растянувшись на пыльной проселочной дороге. «Самовары» везли на телегах, а минометные расчеты шли пешком. Настроение у всех было подавленным – они уже знали, что немецкие механизированные клинья прорвали фронт и им грозит окружение. Позавчера, когда еще была связь со штабом полка, были еще живы командир батареи и их взводный, они получили приказ сниматься с позиций и отступать. Из опустевшего хутора вышла колонна автомобилей, и они потянулись следом. Вперед ушла рота связи, штаб полка с охранявшим его разведвзводом. Командир их стрелкового полка был тяжело ранен, когда находился на передовой на КП батальона, и сейчас его обязанности исполнял рыжий худой майор, начальник штаба полка. Их батарея – пять подвод с пятью уцелевшими минометами и батарейным имуществом, которое их старшина упорно не хотел выбрасывать. Шинели, даже два неучтенных комсоставских белых полушубка, чего только не было у их прижимистого старшины Войтенко. Даже настоящий тульский самовар лежал в ящике на телеге. Впрочем, настоящий старшина, как истинный хозяйственник, и должен быть таким – скуповатым и хитроватым. Вот только боеприпасов у них почти не было. Где были полковые тылы – неизвестно, подвоза не было уже три дня, и на одной из телег был всего один лоток с минами. У прибившегося к их батарее расчета сорокапятки, всех, кто остался от полковой противотанковой батареи, снарядов вовсе не было. Тогда они позавидовали тем, кто вырвался вперед на полуторках, думая, что им удастся уйти из кольца, сжимаемого немецкими танками и бронетранспортерами «Ганомаг».

«Воздух!» – этот дикий, полный ужаса крик он будет вспоминать до конца своей жизни.

Генри налил полный стакан виски и резко, залпом выпил. Поискал глазами на столе закуску, взял горсть жареных орешков, затем, подумав, бросил обратно и, отломив кусок пиццы, шумно понюхал его, втягивая запах запеченного сыра и помидоров. Бросив кусок на стол, потянулся за сигаретами.

– Что с тобой сегодня? – удивленно спросил Фрэнк, итальянец с восточного побережья, его хороший приятель.

В ответ он лишь махнул рукой, выпуская струю дыма вниз – отстань, мол, не до тебя. Курил он вообще-то очень редко. Фрэнки обиженно отвернулся.

То звено «Юнкерсов», прикрываемое «Мессершмиттами», было еще не по их душу. Немецкие летчики увлеклись более важной целью, вполне справедливо рассудив, что автомобильную колонну надо уничтожить в первую очередь. И вскоре там, впереди, послышалось истошное завывание пикирующих бомберов, за которое фронтовики называли «Юнкерс» «певцом», а потом грохот взрывающихся бомб, стук автоматических пушек и очереди авиационных пулеметов. Из глубокой балки, куда они быстро загнали упряжки, он наблюдал, как пара тихоходных «И-16» смело вышла навстречу немецким самолетам, пытаясь прорваться к бомбардировщикам. Увы, эта отчаянная атака и не могла быть удачной. Уж слишком превосходил «Ме-108» в скорости «ишачка». Тот был хорош во время войны в Испании…

Советские летчики, решившиеся на самоубийственную атаку, хорошо знали свое дело. Генри, а тогда еще Гена, из своего оврага видел, как «мессеры» перехватили «ишачков», не дав им прорваться к звену «Юнкерсов». Он не понял, как советский истребитель смог зайти в хвост «мессеру», в то время как другой «ишачок», оставляя дымный след, уже несся к земле. Летчик не пытался выпрыгнуть с парашютом, видимо, он был тяжело ранен или убит. Фюзеляж «Мессершмитта», к которому тянулись огненные трассы, вдруг охватило пламя, и сам он, объятый дымом, потянулся на запад. Но советский истребитель уже рвали на части очереди автоматической пушки другого «Мессершмитта». Гена видел, как у советского летчика раскрылся парашют, но остаться в живых ему было не суждено. Трассы из-под крыльев «мессера» разорвали маленькую фигурку под белым куполом. А потом, не трогая их, прятавшихся в балке, на запад пролетели три «Юнкерса» и «Мессершмитт».

– Царствие небесное этим мужикам! – старшина, сорвав пилотку, истово перекрестился. – Если бы не они, «мессеры» по нам весь свой боезапас отработали бы.

И, достав кисет и обрывок газеты, он стал сворачивать самокрутку.

Они тогда без отдыха прошагали весь день и большую часть ночи, подгоняемые хриплыми криками комбата. Хотя и без этого все понимали, что их спасение в скорости. Успеть добраться до своих, где в районе Сталинграда уже есть новая линия обороны, пушки и танки. Только один раз они останавливались у степного колодца, вволю напились вкусной холодной воды, наполнили фляжки и погрызли выданные старшиной сухари с яблоками. Поспать удалось часа три, и они опять пошли на восток. Гена тогда первый заметил ту проклятую «раму» – немецкий самолет-разведчик с большой стеклянной кабиной между двумя фюзеляжами. Немец медленно, большой кляксой на безоблачном небе, полз с запада на восток.

– Ну, все, хана нам, братцы. Сейчас по рации про нас сообщит, – обреченно выдохнул заряжающий Васильев, высокий статный парень с русыми волосами.

Но беда пришла быстрее, чем ожидали, – и с другой стороны. Со стороны солнца, с востока, завывая, на них неслись три большие тени. Застучали автоматические пушки, целя по людям и лошадям; от взрыва бомбы с пикирующего «мессера» в середине колонны поднялся фонтан земли. А потом внезапно все стихло. Гена не знал и не мог понять, сколько прошло времени. Может быть, несколько часов, а может, и сутки, даже двое. А когда сержант Батенко очнулся, то услышал над собой гортанный окрик на чужом языке:

– Герр лейтенант, дас ист цвай руссише золдат!

Из придорожной канавы, куда он забился во время бомбежки, его что-то или кто-то резко выдернул, и он оказался сидящим у ног немцев возле гусеничного транспортера. Гена смотрел на эти сапоги, они были короче наших, с широкими голенищами, и ничего не понимал. «Почему такие широкие голенища у сапог?» – вертелась в голове глупая мысль. Рядом затарахтел мотоцикл, видимо, немецкий разведывательный дозор продолжил путь на восток.

– Эй, рус, Сталин капут, – немец в каске и мотоциклетных очках, засмеявшись, несильно толкнул его сапогом в бок.

Он тогда понял, что сейчас убивать его не будут, и стал подыматься к стоящему возле убитой лошади Васильеву, у которого было окровавленное лицо. Это оказалось не так уж просто – перед глазами плыли цветные круги, кружилась голова, и его вырвало на лафет разбитой сорокапятки. Немцы с проходившей на восток колонны мотоциклистов смеялись и тыкали в него пальцами.

А потом Гена Батенко брел в колонне военнопленных на запад. Колонна постоянно пополнялась такими же бедолагами, как он и Васильев, державшимися вместе. Первую ночь они ночевали на околице какого-то хутора. Немцы их не кормили, хорошо, хоть дали напиться и набрать воды во фляги и котелки, у кого они были. Немцев-часовых, охранявших их толпу или колонну, было всего четверо, собак у них не было. Утром, когда конвоиры начали строить колонну, оказалось, что исчезли три парня в танковых комбинезонах, у одного еще было обожженное лицо. Видимо, все трое были из одного экипажа, раз так быстро сговорились.

Вскоре к ним прибавилось еще человек двадцать, пригнанных следом. В основном артиллеристы из гаубичного артполка, саперы и обслуга из батальона обеспечения их стрелковой дивизии. Среди них оказался и Ренат Рафиков, один из его немногих уцелевших земляков. Он, как и Гена, тоже был только контужен. Теперь в колонне они держались втроем. На следующую ночь немецкий часовой застрелил двоих пленных. Никто толком не понял, то ли парни пытались бежать, то ли для острастки, чтобы остальные боялись. Когда их колонна перешла Дон по паромной переправе, их загнали в организованный на окраине какого-то хутора дулаг [74]. Здесь их первый раз покормили, если можно так назвать то, что сделали немцы. Они привезли подводу буряка, моркови и капустных листьев и, как собакам, перебросили им за колючую проволоку. Охранники со смехом наблюдали, как голодные, измученные люди ползают по земле, подбирая то, что можно съесть.

Еще через сутки их погнали к железной дороге. На какой-то станции немцы, нещадно орудуя прикладами карабинов, загнали их в вагоны для перевозки скота.

Осенью они оказались во Львове, где недалеко от вокзала в бывшей средневековой крепости или рыцарском замке, черт их там разберет, находился печально известный Шталаг [75] № 328. По ночам уже начались заморозки, высыпавшие белым инеем на стенках барака. Бараки, или блоки, как говорили немцы, не отапливались. Пленных спасала теснота и низкие потолки, ночью они сбивались в кучу, дотягивая до утра. Но не все поднимались утром по сигналу рельса. Кто-то, один или два человека, оставались лежать, уже похолодевшие. Те, кто отмучился, уйдя на тот свет из этого земного ада. А живые выползали на плац и строились в шеренги. Потом под присмотром лагерной полиции, сопровождаемым побоями, начиналось то, что в лагере именовалось «зарядка». И так проходил целый день.

Гена, несмотря на былую силу, упражнения и отжимания выполнял уже с трудом. Лагерные полицаи из уголовников били его обрезком шланга и деревянной палкой, но ноги вчерашнего спортсмена, становившиеся худыми, словно палки, сами уже держали его с трудом. Более или менее кормили тех счастливчиков, кто попадал в рабочую команду. Тех водили в город на какие-то работы. Были еще разные мастерские на территории самого лагеря. Повезло Ренату – он сумел попасть в шорную мастерскую. Его отец работал в колхозе с кожами, и сын на каникулах всегда помогал отцу. Так что к окончанию десятилетки Ренат умел изготавливать конскую упряжь – хомуты, уздечки, мог и сапоги стачать. На таких умельцев всегда спрос есть и кормежка, опять же, не в пример лагерной, и печка в мастерской у них есть…

А Гена, отучившийся десять лет в школе и девять месяцев в военном училище, оказывается, ничего не умел делать своими руками. Потихоньку он начал завидовать Ренату и клясть свою судьбу-злодейку. Это она дернула его в самоволку за неделю до экзаменов. Эх, получи он лейтенантские кубари и стань авиационным штурманом, не оказался бы он на той проклятой пыльной степной дороге под бомбами, падающими с «мессеров».

«Но я не хочу, не хочу умирать! Почему я, чем я хуже Рената или других счастливчиков?» – то ли бормотал, то ли бредил он в забытье после отбоя, лежа на ледяном бетонном полу барака. Он, Гена Батенко, вдруг понял, что ему не пережить эту зиму. Да и куда там пережить, доживи еще до нее. А немцы говорят, что Сталинград взяли и уже продвигаются к Куйбышеву [76].

Он не любил вспоминать то, что произошло тем поздним ноябрьским утром сорок второго года.

Перед застывшими шеренгами доходяг в засаленных ватниках и оборванных шинелях рядом с надзирателями из их блока стояли два незнакомых немецких офицера. Обер-лейтенант и гауптман [77]. У гауптмана было длинное хищное лицо, чем-то напоминающее щучье рыло. Взгляд у этого офицера был пронизывающим. Офицеры молча смотрели на пленных, смотрели оценивающе, так смотрят селяне на торгу, когда покупают в хозяйство тягловый скот.

Заговорил блоковый надзиратель, бывший сержант РККА, родом из-под Житомира:

– Если среди вас есть настоящие украинцы, те, кто хочет защищать нашу неньку Украину от жидов, комиссаров и москалей вместе с великой Германией, выйти из строя на три шага!

Строй угрюмо молчал, потом, через несколько минут слева от Гены вперед вышел коренастый парень в длинной кавалеристской шинели и натянутой на уши пилотке. Гауптман что-то быстро спросил у него по-украински. Кавалерист ответил на этом же языке. Офицер удовлетворенно кивнул, и обер-лейтенант жестом приказал ему встать справа от них. «Ему ведь дадут вдоволь хлеба! Да и другой жратвы тоже, может быть, прямо сейчас», – вдруг пронзила Гену завистливая мысль. «А я? Я не хочу подыхать!» – чуть не закричал он, но сумел сдержаться. Он вышел из строя и, глядя прямо в лицо гауптмана, отчеканил по-немецки:

– Их бин гегенвартиг украинер.

Благо что в школе ему легко давался немецкий язык.

– Тю, кацап, – замахнулся на него блоковый. Но гауптман тогда остановил его ледяным взглядом и по-русски подозвал Гену.

– Откуда родом? – отрывисто спросил он по-русски.

– Из Чкаловской области, но у меня отец и дед переселенцы из-под Полтавы… Я настоящий украинец, – с надеждой добавил он, преданно глядя в лицо гауптмана.

– Ладно, проверим, – так же по-русски неопределенно произнес офицер и что-то быстро сказал на галицийском диалекте стоящему рядом старшему надзирателю.

Гену крепко ухватили за рукав и куда-то повели мимо бараков, пока не довели до барака, где жили лагерные полицейские. Перед бараком стояло так называемое «корыто» – колода, к которой веревками привязывали провинившегося пленного и били обрезками резиновых шлангов и палками. Били тех, кого подозревали, что они командиры, выдававшие себя за рядовых. Били тех, кого подозревали, что они затаившиеся евреи. Не ври, что ты армянин, жидовская морда… И то, что ты необрезанный, ничего не значит. Тебя тут насквозь видят.

Живым с «корыта» еще никто не уходил.

Но сейчас рядом с «корытом», на котором лежало безжизненное тело в окровавленной изорванной на спине гимнастерке… стояла виселица, под которой с наброшенной на шею петлей, на табуретке, с завязанными за спиной руками стоял Ренат. Он был сильно избит, лицо распухло от кровоподтеков, и из уголка рта стекала тоненькая струйка крови.

– Суки, выродки коммунячьи! Подкоп они решили сделать, – хрипло пояснил стоящий рядом полицейский. – Кормили их еще, берегли… А они лаз уже, как кроты, почти вырыли…

– Заткнись, – резко скомандовал ему гауптман. Он тоже уже оказался здесь. – Ну, покажи, готов ли ты к борьбе с большевизмом, – чеканя каждое слово, произнес, обращаясь к Гене, офицер и указал на Рената. – Он все равно не жилец. Так оборви его мучения.

И бывший сержант Красной армии шагнул вперед, а потом, зажмурившись, чтобы не видеть глаза казнимого, толкнул что-то правой ногой.

Потом его действительно накормили, но много не дали.

– Сдохнешь сразу, с голодухи, – пояснил полицейский, давая ему миску мясного горячего бульона и кусок белого хлеба.

А через пять дней он и еще человек тридцать новобранцев выехали из Львова в Белоруссию. Там нес службу украинский 201-шуцманшафт батальон, недавно понесший большие потери в боях с партизанами. Отбирать самых достойных «свидомых» бойцов и ездил на родную Галичину гауптман Роман Шухевич. А служба была уже далеко не мед, не то что в сорок первом. Сейчас почти каждую ночь в районе между Могилевом, Витебском и Лепелем, где батальон нес охрану дорог, взрывались поезда с техникой и боеприпасами, идущие к фронту, на шоссе пылали бензовозы, а брошенные на проческу хлопцы нарывались на противопехотные мины или получали пулю от невидимого снайпера, след которого в лесу не могли взять даже натасканные немецкие овчарки.

– То НКВД, с Москвы засланные, – авторитетно пояснял командир их отделения морщинистый Павло Бобель, носивший унтер-офицерские нашивки. – Нас тоже немцы до войны диверсиям учили, я в этом деле добре понимаю.

Потом, снисходительно глядя, рассказывал, где и как готовились они освобождать Украину от жидов и москалей, как летом прошлого года чистили от этой скверны родной Львов. А Гена тогда только поддакивал, глядя, что называется, унтер-офицеру в рот. Вообще их, бывших красноармейцев, выходцев из Восточной Украины или тех, кто называл себя украинцами, чтобы вырваться из лагерного ада, рогули не любили. Вся работа в расположении доставалась им, да и в наряды и караулы их назначали куда чаще «свидомых украинцев» из Галичины. В душе тогда поселился постоянный страх – не отправили бы снова в лагерь…

Генри не вовремя вспомнилась осень сорок второго года в Белоруссии. Их двести первый украинский шуцманшафт батальон на машинах выезжал на «акцию», его первую «акцию».

Такие вот акции устрашения и были тогда их основной, если так можно выразиться, боевой задачей. Да и расквартированного в соседнем райцентре такого же литовского батальона. И в этом был смысл – партизаны, оставшись без продовольствия, уходили из обезлюдевших районов.

При постановке задачи им сказали, что жители этой деревни помогают лесным бандитам продуктами и поэтому, по суровым, но справедливым законам великой Германии, подлежат обязательному наказанию.

– Всех кацапов и жидов все равно, как победим, кончать будем, – негромко сказал унтер-офицер Бобель. – А виноваты они или нет, нам это без разницы…

Машины тогда с ходу ворвались в деревню, а их взвод, разбив по нескольку человек, выставили в оцепление где-то в километре от крайних хат, крытых соломой. Они втроем расположились под ольхой почти на опушке. Он вместе с галичанином из их отделения был под командой унтера. Когда в деревне послышались крики, надрывный женский плач, заглушаемый одиночными выстрелами и автоматными очередями, в их сторону от околицы понеслись три фигурки. Молодая женщина и двое детей, мальчик с девочкой лет десяти-двенадцати. Половину пути беглецы одолели по небольшому оврагу и внезапно выскочили справа от них, почти у самого леса.

– Ну, шо, бачишь? – сказал и требовательно посмотрел на Гену унтер.

И он сразу все понял. Понял, что от него требуют, как тогда в лагере… И глаза Рената уже не снились по ночам. Как и не было уже комка в горле.

Геннадий сорвал с плеча карабин и передернул затвор. Опустился на одно колено и привычно взял упреждение на движущуюся цель. Везде, где ему доводилось служить, он по праву считался одним из лучших стрелков. Прогремел выстрел, и самая дальняя фигурка девочки, почти добежавшей до подлеска, опрокинулась на землю. Следующий патрон уже загнан в патронник «маузера», и через мгновение в прицел видно, как валится фигурка мальчика. После третьего выстрела переломилась пополам и третья движущаяся цель – женщина.

– Добре, – коротко бросил ему тогда Бобель, посмотрев равнодушным, ничего не выражающим взглядом.

А на следующий день после возвращения в казармы его отпустили в увольнение, и он впервые в жизни сильно напился. В этой забегаловке, по-немецки громко именуемой «гаштет», ему подали бутылку самогона, отдававшего сивухой, а на закуску малосольные огурцы с картошкой. Кажется, тогда он первый раз начал разговаривать сам с собой…

– Этим троим все равно бы конец пришел, да и Ренату тоже. Не я, так тот рогуля исполнил бы приказ унтера… А мне жить, жить надо…

А через три дна, когда их батальон под утро подняли по тревоге, его жизнь по-настоящему повисла на очень тонком волоске. Тем ранним октябрьским утром перед их батальоном, построенным на импровизированном плацу, прохаживались два офицера СС. Один постарше, одетый в кожаный плащ с погонами штурмбаннфюрера и фуражку с черепом и костями, эсэсовской эмблемой. Второй, светловолосый парень, был одет в двусторонний егерский утепленный костюм, камуфлированной стороной наружу. Воротник пятнистой куртки был распахнут, и под ней на черных петлицах кителя виднелись знаки различия унтерштурмфюрера. На голове офицера было егерское кепи с надетым поверх него камуфляжным чехлом.

Оглядев строй батальонцев тяжелым усталым взглядом, штурмбаннфюрер громко заговорил по-немецки, глядя при этом на гауптмана Шухевича. Унтерштурмфюрер переводил его речь на русский язык с сильным немецким акцентом, часто путая окончания слов.

– Украинские добровольцы! Сейчас, когда солдаты великой Германии на фронте сражаются с Россией, этим вашим извечным врагом, им в спину подло бьют лесные бандиты. Проливающим свою кровь немецким солдатам эта кровь нужна в тыловых госпиталях… А эти лесные бандиты изуверски убили немецких врачей и пытаются сделать так, чтобы в эвакуационном госпитале на станции не оказалось донорской крови. Но наша воздушная разведка с самолета «Физилер-шторьх» [78] засекла место расположения банды. Задачей вашего батальона будет блокировать все пути отхода бандитов.

После этих слов штурмбаннфюрер замолчал, пытливо оглядывая лица солдат.

– Но предупреждаю всех, доноры нам нужны живыми. В госпиталь поступила большая партия раненых из-под Сталинграда.

Тогда его, Геннадия Батенко, еще недавно сержанта Красной армии, а еще до этого курсанта авиационного училища, обдало холодом. Ведь речь идет о маленьких детях! О тех детях из сожженных деревень, которых немецкие врачи с медсестрами потом куда-то увозили из расположения батальона после каждой проведенной «акции».

Потом прозвучала команда: «По машинам!» И уже минут через сорок колонна большегрузных тяжелых автомобилей втянулась на лесную дорогу между мохнатых елей. Впереди колонны на некотором удалении ехал немецкий бронетранспортер с автоматической пушкой. Еще около часа пути по узкой лесной дороге, затем машины вышли на пересечение с шоссе и остановились. Им дали команду спешиться и построиться. Первое, что он увидел, спрыгнув с машины, был сгоревший немецкий мотоцикл «цундап» с коляской, стоявший на обочине шоссе. Рядом, уткнувшись бампером в березу, стоял чешский грузовик «Татра». Двери машины были распахнуты, колеса спущены, а лобовое стекло покрыто трещинами от прошедшей автоматной очереди. Но самое страшное оказалось рядом. Справа от машины, на кольях, вкопанных в землю, висели два трупа со связанными за спиной руками. Обер-лейтенант с эмблемами медицинской службы и девушка в белом медицинском халате и с длинными светлыми волосами. Гена уже знал, что немки часто красили волосы перекисью водорода, чтобы соответствовать внешности истинных арийцев. Лица обоих были искажены печатью мучительной смерти, а у оберлейтенанта вывалился язык. На шее медсестры, рядом с окровавленной вылезшей заостренной верхушкой осинового кола висела картонка от коробки с немецким сухим пайком. На картонке химическим карандашом было написано: Achtung! Minen!

– А чего их не разминируют и не похоронят? – шепотом спросил он тогда стоящего справа от него Лешку, тоже бывшего красноармейца, родом из Днепропетровска. До того как попасть в плен, Алексей служил в саперном батальоне их разгромленной стрелковой дивизии.

– Там заряд на неизвлекаемость установлен, со взрывателем ВПФ [79]. Чуть тронешь – сразу рванет, – также шепотом ответил сосед.

– Разговорчики в строю, – злобно рыкнул на них цепной собакой унтер Бобель. – Лучше боевой приказ слушайте, бесовы дети.

Приказ, озвученный их командиром взвода на галицийской мове, мало понятной даже восточным украинцам, они тогда все-таки поняли. Их взвод по лесной тропинке должен был пройти до узкого перешейка между лесным озером и топким болотом и занять там оборону. Как просчитало немецкое командование, почти единственный шанс русских – это прорваться по узкой дороге между водой и трясиной и затеряться в дремучих лесах.

Дефиле, вот как по-научному называется такой проход, вспомнил он тогда занятия по военной топографии в училище. Вроде бы ничего страшного и опасного. Партизаны уже заблокированы, а с ними вместе выдвигаются два расчета с пулеметами МГ-34 и самое главное – радист с радиостанцией. В случае чего он быстро вызовет огонь тяжелых минометов на головы партизан, если они рискнут прорываться через позицию их взвода.

Вперед ушел головной дозор из трех эсэсовцев, одетых в егерские камуфлированные костюмы и вооруженных русскими самозарядными винтовками СВТ. Позади, на расстоянии видимости, в колонну по одному по узкой тропинке зашагал взвод.

Справа и слева от тропы была заболоченная почва с чахлыми березками и осинками, местами виднелись участки открытой воды. Поэтому, как понял Геннадий, командир взвода не назначил боковых дозоров. А зря!

Этот смешанный лес, с узкими заросшими тропами, вывороченными ветром деревьями и большими участками непролазного валежника выглядел диковато, и продираться по нему было весьма тяжело. А тут еще проклятый унтер в наказание за болтовню в строю заставил его тащить тяжелый немецкий ранец из телячьей кожи с рыжим верхом. В нем лежали запасные аккумуляторы для радиостанции.

«Да, этот Бобель хоть и сука был, а получилось, что спас мне тогда жизнь», – воспоминания Генри остро пронзила откуда-то пришедшая мысль.

Прошли они тогда около трех часов и, взмыленные как лошади, вышли на полянку на краю тихого лесного озерка. Трое немцев из боевого охранения продолжали всматриваться в лесную глушь, держа оружие на изготовку. Да, на эту полянку влез весь их измотанный взвод, нагруженный оружием и боеприпасами. Он скинул с плеча сильно потяжелевший карабин «маузер» и, перехватывая оружие в правую руку, бросил взгляд на немцев. От увиденного он остолбенел. За какие-то доли секунды головы эсэсовцев охранения лопнули, став похожими на красные цветки, а что-то кроваво-серое студенистое расплылось на стоящей рядом чахлой осине. Но никаких выстрелов слышно не было! Только где-то сверху у ели часто лязгал затвор. И это было самое страшное. На поляне творился непонятный ад. Вокруг падали ничего не понимающие сослуживцы, он успел увидеть, как валится на землю с кровавой дыркой вместо правого глаза унтер-офицер Бобель. А еще через пару минут, где-то в десяти шагах от него и застывшего в ужасе немца-радиста из-под усыпанной хвоей земли поднялись две лохматые фигуры. На голове радиста тут же расцвел кроваво-красный цветок, а сам он завалился на бок. Гена потерял самообладание и повернулся спиной к страшным лохматым призракам, забыв про карабин в руке. Сильный удар в спину, прямо в центр немецкого ранца, бросил его тогда в болото на краю поляны. Он почувствовал, как начал тонуть, но тут его ноги уперлись во что-то твердое, оказавшееся раскидистыми корнями чахлой березки, растущей на краю топкого болота. А еще через минуту на его голову, торчащую из грязной осоки, упало что-то тяжелое. Как потом оказалось, это было тело командира третьего отделения, который сумел пробежать несколько метров и был убит одним из призраков бесшумным выстрелом в упор. Это его тогда и спасло. Он услышал еще несколько чавкающих звуков, когда пули, выпущенные из непонятного орудия, добивали его раненых сослуживцев. А еще через минуту почти над головой он услышал хриплый голос:

– Все нормально, командир. Чисто сработали, и рация целая.

Словно подтверждая эти слова, на спине убитого радиста зашипела рация, вызывая убитого унтерштурмфюрера. Он тогда разобрал позывной «Краних цвай», «Журавль два». Из смотровой щели ему было хорошо видно, как к телу радиста присел один из леших и взял тангенту радиостанции.

– Их бин Краних-цвай, их бин Краних-цвай, – заговорил он по-немецки. Потом еще что-то сказав по-немецки, поднялся, снимая радиостанцию с убитого.

– Все нормально, командир, – услышал он над собой чуть насмешливый голос. – Ответил немцам, что все у нас «гут», что заняли оборону и ждем.

Ему ответил голос командира:

– Андрей, подавай сигнал.

Через мгновение рядом пронзительно закричала сойка. Чуть позже ей ответил такой же птичий крик.

– Быстро собрать оружие и документы фашистов. Шинели тоже снять, детей в них укутаем, – раздался командный голос откуда-то сверху от его лежки.

– Андрей, заминируешь потом тропу. После того как телеги с детьми пройдут. Да, еще. Нам нужно выиграть время, поэтому все ставь на неизвлекаемость. Самолеты с Большой земли за детьми сегодня ночью придут, а нам до этого времени туда добраться еще нужно и взлетку оборудовать. Вот немцы пусть лучше разминированием займутся… Да не скупись, на унтерштурмфюрера тоже поставь взрыватель ВПФ. Офицера СС они должны похоронить с воинскими почестями…

– Все сделаем по высшему разряду, командир. Они здесь надолго застрянут. И хоронить потом за компанию с этим эсэсовцем много кого еще будут. У меня к этим хохлам свой личный счет, это они мою родную деревню в мае вместе с людьми сожгли. Так что сегодня черти в аду кроме этих вот много кого из своих слуг встретят…

Сидя по плечи в холодной грязной жиже, Гена тогда хорошо видел ноги говорившего. Его пятнистые брюки, заправленные в яловые сапоги. Из обоих сапог торчали рукоятки ножей со скошенным навершием. Где же он уже видел такие ножи? – промелькнула тогда мысль. Но в этот момент на землю кто-то опустил ручной пулемет и двумя движениями поменял пулеметный диск. Он тогда, даже забыв про смертельную опасность, жадно вглядывался в это оружие. На сошках стоял ручной пулемет с круглым диском наверху. Очень похож на обычный пулемет ДП [80]. Но у этого пулемета был очень толстый длинный ствол [81]. Потом ему удалось хорошо рассмотреть оружие этих двух «леших». Один из бойцов, присев на корточки, стал перезаряжать два своих не совсем обычных «нагана». На конце стволов обоих револьверов был какой-то странный толстый цилиндр. Одет владелец этого оружия был в пятнистый маскхалат с нашитыми полосками, куда были вплетены еловые веточки. Голову покрывал капюшон, полностью размывавший контур, а лицо было скрыто под такой же лохматой маской. Разобрать, что это человек, в сидящем под елкой в таком камуфляже бойце было невозможно.

«То НКВД, из Москвы заслано», – всплыли в памяти слова покойного Бобеля.

А по узкому перешейку одна за другой ехали телеги с маленькими детьми. Правили подводами девушки или старики. Все они были вооружены немецкими карабинами «маузер». На одной из телег, рядом с укутанной в немецкую шинель девочкой стоял немецкий пулемет с заправленной лентой. Телега на мгновение остановилась, и девчонка глянула, как ему тогда показалось, не детским, взрослым взглядом – прямо ему в глаза.

«Это не я! Я не виноват», – чуть не закричал он. Но телега уже проехала, а на следующих подводах у многих детей он увидел перебинтованные ручонки и вспомнил тех двоих, посаженных на кол у опушки леса.

Их точно, этот вот, которого Андреем зовут, заминировал, да и такая жуткая казнь без него тоже не обошлась. Колонна с детьми прошла это дефиле за несколько минут, а потом за ней бесшумно растворились среди елей бесформенные фигуры в лохматых камуфляжах.

Гена тогда просидел в болоте, наверное, еще около часа, дрожа от страха и холода. Потом выбрался, весь пропитанный жидкой вонючей грязью, и, не чувствуя вкуса, без закуски выпил полную флягу самогона, которая висела у него на поясе. Не зря все-таки он ее наполнил доверху, когда был в увольнении.

Деревенский самогон пошел на пользу – он согрелся и пропал панический всепожирающий страх. Голова ясно заработала, и он понял, что его единственное спасение – это суметь пройти по краю болота, не отдаляясь от тропы, по которой они сюда шли.

Он брел по болоту около шести часов, прощупывая путь вырубленной штыком длинной палкой. Пару раз он отдалялся от тропы, когда ему казалось, что путь там заминирован. Но выдерживая направление по неяркому осеннему солнцу, он к вечеру вышел к разбитой машине на лесной опушке, а еще через два часа на него наткнулся проезжавший по шоссе немецкий патруль из фельджандармерии. Дрожа от холода, с трудом на ломаном немецком, он смог объяснить немецкому фельдфебелю, кто он такой и что случилось. Немцы дали глотнуть шнапса и отвезли сначала на свой опорный пункт, где ему выдали сухую одежду. Старое немецкое обмундирование без знаков различия пришлось ему тогда в самый раз.

На следующий день утром немцы привезли его в батальон. Подходя к казарме, он увидел длинную шеренгу лежащих тел.

Потом в кабинете командира батальона он раз за разом пересказывал гауптману Шухевичу и незнакомому пожилому майору с цепким взглядом все, что он сумел увидеть и услышать, сидя в болоте.

– Ну, что скажете про этих бандитов, Борис Алексеевич? – повернулся к сидящему молча майору Шухевич.

Разговор между ними шел на русском языке, отметил про себя Гена.

– Бандитами, господин капитан, в данном случае уместнее было бы называть ваших людей. Судя по тактике действий, экипировке и оружию, это солдаты особой бригады НКВД. Что касается оружия… – майор замолчал, презрительно оглядев его, сжавшегося Гену Батенко.

– На данный момент бесшумное оружие со спецбоеприпасами используют только русские и англичане. Русские свой глушитель «брамит» для винтовок и револьверов создали еще до войны. Про бесшумный вариант пулемета ДП я слышал, но захватить его нам пока не удалось. У большевиков вроде бы еще есть бесшумный пистолет-пулемет Токарева. Это по данным нашей агентуры…

– А почему же у нас, в германской армии, нет такого оружия? – посмотрел на него гауптман.

Майор молча пожал плечами. Потом сказал:

– Вы ведь начинали войну тоже в абвере, в батальоне «Нахтигаль», и, наверное, знаете, что Россию планировалось разгромить до холодов, к началу октября сорок первого года. Как бы и диверсии в русском тылу изначально не планировались. А война, как видите, затянулась… Так вы позволите мне взять вашего подчиненного, чтобы он все показал моим людям на месте, – любезно улыбнулся майор. – Кстати, этот пулемет по вашим людям сверху работал, видимо, с густой ели. Поэтому боевое охранение эту засаду и прозевало.

– Забирайте, – махнул рукой командир батальона.

Потом Гена снова ехал в машине вместе с молчаливыми насупленными егерями в пятнистых куртках и кепи с эмблемой егерских частей – дубовым листом, приколотым на левой стороне головного убора. Вышли они тогда на ту злополучную поляну по другой тропе, а потом Гена битый час рассказывал, как и что там произошло. Трупов его сослуживцев уже не было, но кое-где на ветках висели обрывки обмундирования.

«Значит, все-таки поподрывались», – понял Гена.

А потом, когда уже вышли из леса и шли к машине и бронетранспортеру, у него закружилась голова, и он потерял сознание. Сильнейшее нервное перенапряжение и сильное переохлаждение дали о себе знать. С высокой температурой и в бреду его привезли в немецкий госпиталь. Когда через два месяца, оправившись после воспаления легких, он вышел из госпиталя, то узнал, что его батальон уже выведен из Белоруссии. Так он остался служить у майора Смысловского. Сначала в роте охраны разведшколы, а потом, когда выяснилось, что он окончил военное училище штурманов, не сдав только экзамены, продолжил службу преподавателем топографии. К февралю сорок четвертого он уже имел чин фельдфебеля, и тут к ним с проверкой приехал майор Сидоров. Он несколько раз побывал на проводимых им занятиях, пару раз побеседовал с ним на отвлеченные темы, а потом предложил подумать насчет заброски в глубокий тыл русских. И он, Геннадий Батенко, взвесив все «за» и «против», через день дал свое согласие.

«Наверное, этот Сидоров тоже где-то здесь сейчас должен быть, – пьяно подумал Генри. – А ведь получается, что благодаря ему у меня сейчас в банке кругленькая сумма за ту русскую радиолокационную станцию… да и гражданство самой великой страны».

– Мистер, – раздался над ухом угодливый голос официанта, вырвав его из паутины воспоминаний.

Генри, с трудом приподняв голову от стола, взял салфетку и вытер лицо, измазанное каким-то жгучим соусом.

– Меня попросили о вас побеспокоиться, и я вызвал такси. Давайте помогу вам дойти до машины. Вот, пожалуйста, счет, мистер.

Генри не глядя бросил на стол пачку долларов и, опираясь на официанта, пошатываясь, побрел к выходу. Оглянувшись, он заметил, что вся их компания давно разбрелась по разным углам заведения. Фрэнк с какой-то смазливой накрашенной девицей лихо отплясывал тарантеллу, а остальные тоже сидели в компании хихикающих девиц.

– Едем отсюда, к черту! – почему-то по-русски произнес он.

* * *

Борис Ильинский оказался не совсем таким, каким я ожидал его увидеть. Мужчина среднего роста, одетый в тюремную робу, распахнутую на груди. Засаленный воротник светлой рубашки далеко не первой свежести. Обритая наголо голова дополняла классический образ тюремного сидельца. Кстати, мою шевелюру почему-то не тронули… Видимо в Тульском следственном изоляторе, откуда привезли Ильинского, на сей счет было свое мнение.

Я не увидел на его лице какой-то особой, как говорят, «каиновой» печати, якобы отметившей всех предателей. Скорее даже наоборот. Правильные черты лица, ровный прямой нос. «Кажется, такой профиль называют римским, – подумал я, глянув на своего сокамерника. – Умный, слегка ироничный взгляд карих глаз. Такие вот всегда нравятся женщинам чуть ли не с первого взгляда… Да и у мужчин, как правило, вызывают уважение. Поэтому он и был хорошим вербовщиком – люди охотно шли с ним на контакт».

– Позвольте представиться, – поднялся с койки мой сокамерник. – Ильинский Борис Николаевич, можно просто Борис, – через мгновение добавил он, оценивающе посмотрев на меня.

– Виктор Черкасов, – представился я в ответ, подходя к стоящей напротив моего соседа койке и тумбочке. Я положил на тумбочку свою зубную щетку и коробочку с зубным порошком. Потом положил на койку несколько книг, которые по распоряжению следователя мне принесли вчера из тюремной библиотеки. Пару минут назад надзиратель привел меня в эту камеру, в которой я могу застрять очень даже надолго. На сухом языке оперативных служб мое пребывание здесь именуется внутрикамерной разработкой агента иностранной разведки.

Честно говоря, начинать эту самую разработку или даже просто разговаривать с Ильинским у меня не было желания. Поэтому после завтрака, который нам принесли через несколько минут после моего прибытия, я, усевшись на табурет, предался чтению. Благо что в этой камере, в отличие от моей одиночки, было большое окно, забранное снаружи решеткой. Падавший сверху свет мягко заливал все помещение, создавая своеобразное ощущение уюта. Мой сосед подал голос минут через двадцать.

– Виктор, позвольте посмотреть ваши книги, – в глазах Ильинского светился неподдельный интерес.

– Да, пожалуйста, Борис, берите, – оторвался я от романа Достоевского, вставая и разминая затекшие мышцы.

– А вы, как я погляжу, русской классикой интересуетесь: Достоевский, Чехов и Лесков, – перебирая книги с потертыми обложками, сказал Ильинский.

– Кстати, Борис, вы сами можете обратиться к следователю, который ведет ваше дело, с просьбой насчет книг. Как мне рассказали, здесь хорошая библиотека, книги еще дореволюционного издания. Это я про классическую литературу, – пояснил я.

– Меня только вчера привезли в Москву и на допросы еще не водили, – ответил Ильинский, беря первый том «Братьев Карамазовых» и усаживаясь на своей табуретке. – Вы, как я погляжу, вопросами философии бытия всерьез интересуетесь… Не вы ли вот это отметили? – Ильинский, заглянув в открытую книгу, прочитал: – «Понимая свободу как приумножение и скорее утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний… Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства».

Знавал я, знаете ли, одного иеромонаха… Тот почти такими же словами, как в этой книге, говорил. Если не ошибаюсь, его звали архимандрит Исаакий. А фамилия Виноградов, – наморщив лоб, сказал Ильинский.

– Виноградов? Бывший капитан белой армии, – непроизвольно вырвалось у меня. Сразу вспомнилась моя родина, окраина городка, бывшая казачья станица, усыпанная яблоневыми садами. И возвышающаяся над саманными домами, крытыми камышом и соломой, Никольская церковь. В ней после отбытия ссылки где-то в Казахстане служил этот священник. Это про него перешептывались женщины нашего городка, что он якобы прозорлив и может будущее предсказать и о прошлом рассказать. Поэтому у дома, где он квартировал, всегда была очередь из людей, жаждавших узнать о судьбе своих близких, не вернувшихся с войны. Причем я своими глазами все это видел. С этим священником хотели поговорить не только малограмотные старухи, но и вполне интеллигентные люди, как женщины, так и мужчины. Знаю, что перед моей командировкой в Корею, отстояв в очереди целый день, с Исаакием долго говорили моя мать и жена.

«Он будет за тебя молиться, Витя», – сказала мне перед отъездом тогда Айжан. Я помню, что в ответ лишь недоуменно кивнул.

Вообще, зная его биографию, я испытывал уважение к этому человеку. Будучи бывшим белогвардейцем, в эмиграции он жил в Чехословакии. Там он, кажется, и принял монашеский чин. Но во время Великой Отечественной категорически отказался сотрудничать с немцами и с предателями из власовского окружения. Эти мерзавцы написали на него донос в гестапо. После этого архимандрит Исаакий оказался в пражской тюрьме. После прихода Красной армии долго проходил проверку как бывший белый офицер. Здесь против бывшего капитана Виноградова сработало то, что в годы Гражданской войны он служил в Дроздовской дивизии под командованием генерала Туркула [82]. Вот следователи и трясли батюшку на предмет общения с бывшими сослуживцами.

– Простите, а вы его хорошо знали? – с неподдельным интересом взглянул на меня сокамерник.

– Да нет, я его просто видел… Но он мою мать после смерти отпевал…

– Так вы что, тоже из эмигрантов? Родились в Чехословакии или Сербии?

– Нет, – замотал я головой, чувствуя, как теряю контроль над собой. Вспомнилась невысокая фигура священника с рыжеватой бородкой. Да, этот мир тесен для нас.

– Так это, значит, вы были…

– Так это с твоей помощью он в гестапо попал? – сузив глаза, тоном, не предвещающим ничего хорошего, спросил я.

– Да, да! – истерично взвизгнул Ильинский. – Я всегда не мог терпеть идеалистов… Это от таких, как вы, и идут все беды… – Помолчав около минуты, Ильинский взял себя в руки. – Значит, кто я такой и за что сюда попал, вы знаете, – криво усмехнувшись, глядя на меня, утвердительно сказал он.

Да, профессионал есть профессионал, логическое мышление у него работает на уровне инстинкта.

– Откуда знаете, тоже понятно, – неприятно улыбнувшись, он посмотрел мне в глаза. – Что же, понимаю. Сотрудничество со следствием полезная вещь, судья при вынесении приговора обязательно это учтет… Одиннадцать лет назад я, оказавшись в такой же ситуации, тоже пошел на сотрудничество. У меня тогда, так же как и у вас, не было выбора, – успокаивающе зажурчал баритон Ильинского. – Поэтому я вас хорошо понимаю…

А ведь он берет психологическую инициативу в свои руки. Его речь – это классика жанра – попытка моей перевербовки.

Я посмотрел на Ильинского сузившимися глазами и отчетливо произнес:

– Ты ври, да не завирайся и не равняй меня с собой. Я Родину не продавал и в плен добровольно не сдавался. А насчет выбора… Так у офицера, а тем более офицера разведки всегда есть выбор. Или честно умереть, или скурвиться, как ты…

Ильинский хотел что-то сказать в ответ, но я не дал ему говорить.

– Закрой рот, сука! Про выбор заговорил. Так я тебе про лейтенанта Павла Силаева напомню! Не делай недоуменное лицо, ты про него не можешь не знать. Абвер все-таки серьезная была организация, – усмехнулся я. – Он тоже, как и ты, не смог эвакуироваться из захваченного немцами Севастополя. Хотя сам со своими бойцами обеспечивал эвакуацию командования флота с аэродрома на Херсонесе. Ты, кстати, тоже там в это время был. Но, в отличие от тебя, Павел Силаев, как сотрудник контрразведки Черноморского флота, знал, что нам в плен попадать нельзя.

Я понимал, что меня понесло, но уже не мог остановиться и громко продолжал:

– Силаев с пятью матросами из роты Особого отдела флота принял свой последний бой на Херсонесском мысу. А когда погибли все бойцы и кончились патроны, раненый Силаев подорвал себя и группу немецких солдат [83] противотанковой гранатой… Ладно, черт с тобой… Живи пока, – бросил я Ильинскому, давя в себе клокочущую ярость. Затем снял с себя тюремную куртку и, оставшись в тельняшке, которую не отобрали при аресте, резко упал на пол, приняв упор лежа, и долго отжимался, выпуская из себя с помощью физической нагрузки пар. Потом, обессилев, подошел к раковине с умывальником и, сняв тельник, умылся до пояса. Умываясь, чувствовал, как Ильинский рассматривает мои не успевшие уменьшиться за время сидения в камере мышцы и пулевой шрам под правой лопаткой. Потом, остыв и одевшись, я сел на свою табуретку и стал смотреть в окно. Читать я сейчас ничего не мог, в таком состоянии ничего не лезло в голову.

Вспомнилась покойная мать, что она мне говорила тогда в сорок первом перед отъездом:

«Витя, пусть даже другие люди Божьи заповеди нарушают… Предают и воруют. Ты их не осуждай, но, главное, сам этого не делай, прошу тебя…»

– Как это не осуждать, – вслух произнес я и, обернувшись, неприязненно посмотрел на Ильинского. Наш поединок взглядов длился секунды три.

Его реакция отказалась непредсказуемой. Вскочив, он подбежал к двери и забарабанил в нее кулаками.

– Чего надо? – прозвучал недовольный голос надзирателя.

– Я требую перевести меня в другую камеру, здесь моей жизни угрожает опасность.

– Заключенный, вас и так к высшей мере приговорили. Подумаешь, в чем разница – расстреляют или подушкой удавят, – буркнул надзиратель, закрывая окошко.

– Нет! – истерично взвизгнул Ильинский и еще сильнее заколотил в дверь. Когда открылось смотровое окошко, он торопливо заговорил: – Я требую немедленно доставить меня к следователю, которому поручено дорасследование моего уголовного дела. Если этого не сделаешь, то потом сам будешь отвечать перед законом, – повысил голос Ильинский.

– Но-но! Ты не больно-то тут командуй, – недоверчиво ответил ему голос из коридора. Надзирателя явно раздирали сомнения. – Ладно, пошли, – раздался через минуту его голос, и послышался лязг открываемой двери.

Оставшись один, я довольно быстро успокоился. Мной овладело какое-то полное безразличие. Ильинский в камеру не вернулся, а про меня как будто забыли.

Меня каждый день выводили на прогулку, довольно-таки сносно кормили. За пятнадцать дней я прочитал все имеющиеся у меня книги и уже перестал думать о своей будущей судьбе. Я понимал, что своей дурацкой несдержанностью я погубил все порученные мне следователем дела. И после этого достойный боевой офицер капитан третьего ранга Девятаев ничем не сможет помочь мне и, главное, моей семье. Еще меня, как профессионального разведчика, угнетала мысль, что американская диверсионная агентурная сеть осталась в Союзе.

– Подследственный, на выход, – вернул меня к реальности голос надзирателя и звук открываемой двери.

Оказавшись в знакомом мне кабинете следователя, я увидел капитана третьего ранга, сильно осунувшегося. Под глазами моряка виднелись темные круги, а красные белки глаз говорили о том, что спать ему приходилось последние дни не так уж много.

Когда надзиратель вышел из кабинета, закрыв за собой дверь, Девятаев крепко пожал мне руку.

– Большое спасибо вам, Виктор Васильевич. Благодаря чистосердечному признанию Ильинского мы взяли всех его воспитанников. Последнего взяли вчера в Мурманске. До этого одного в Севастополе, а другого в Ленинграде… Прошу, садитесь и слушайте, а я пока заварю чай.

Доставая из портфеля бутерброды с сыром и колбасой и заливая кипятком заварочный чайник, Девятаев начал рассказывать:

– Весной сорок четвертого года был освобожден Крым, а затем и все наше черноморское побережье. Соответственно, тот разведорган абвера, где числился «переводчик Сидоров», был расформирован, а его сотрудники убыли в основном на Балтику. В мае в Таллине была сформирована абверкоманда – 166М. Буква М обозначает «марине» – морскую разведывательную специализацию. А вот Ильинский оказался в «Зондерштабе Р». Со своим начальником Борисом Смысловским он быстро нашел общий язык… Обратите внимание, Виктор Васильевич, что Ильинский был единственным квалифицированным офицером морской разведки в «Зондерштабе». Так вот, лично от полковника Смысловского Ильинский получил приказ отобрать несколько кандидатов для прохождения индивидуальной разведподготовки… Да вы пейте чай, – пододвинул мне стакан с горячим чаем следователь. – Вот персиковое варенье, попробуйте, я его из Севастополя привез, – пододвинул мне вазочку и ложку Девятаев. – Двое из отобранных курсантов были им завербованы еще осенью сорок второго года в лагере для наших военнопленных. Оба в сорок первом окончили Военно-морское авиационное училище в Ейске, один служил до плена в зенитно-артиллерийском полку Черноморского флота. Ну а последний учился в авиационном училище штурманов. Заметили особенность отбора, Виктор Васильевич? – с интересом взглянул на меня Девятаев.

– Все они летчики и один зенитчик. Значит, хорошо знают авиационную спецификацию флота. Где и какие самолеты могут базироваться… где и в каких бухтах могут быть базы самолетов-амфибий. Где могут располагаться приводные радиостанции и РЛС обнаружения… РЛС обнаружения, – повторил я. – Значит, их уже тогда готовили для будущей войны…

– Точно так, Виктор Васильевич, вы попали в самую точку, – поднялся со своего места Девятаев. – Эта четверка жила на конспиративной квартире на окраине Штеттина [84] на берегу Балтийского моря. В целях конспирации были одеты в гражданскую одежду. В программу подготовки входило изучение штатно-организационной структуры советского Военно-морского флота. Упор был сделан на изучение флотской авиации и береговой системы ПВО. Затем радиодело – учили принимать и передавать азбукой Морзе, учили как из радиодеталей, имеющихся в свободной продаже, собрать передатчик, шифровке и расшифровке донесений. Естественно, оперативная подготовка – от вербовки осведомителей до умения полностью изменять внешность. Само собой, интенсивная физическая и огневая подготовка. Ну и конечно морская подготовка – учились грести и ходить под парусом на вельботе [85]. Учили их весьма серьезно, уже через полтора месяца они лихо под парусами могли лавировать по ветру, выдерживая задний курс. В Штеттине они занимались два с половиной месяца… А рассказал мне это все две недели назад, в Берлине, бывший матрос учебного инженерного батальона немецких ВМС Гюнтер Шмидт. Помогли его нам найти товарищи из ГДР… Шмидт помог составить фотопортреты агентов, чьи занятия он обеспечивал в свое время.

Далее, после Штеттина четверку перебросили в Норвегию. Там на скалистом побережье они прошли вторую фазу обучения. Ведение войсковой разведки и скалолазание им преподавали инструкторы из горно-егерских частей. Потом, в качестве зачетного занятия, на катере «Линзе» под парусами из длинного фиорда на западе полуострова Варангер они вошли в реку Тенайтоки и прошли около сотни километров. Причем днем они маскировались, приставая к берегу и сложив мачту, накрывали катер маскировочной сетью… Вот таких вот ребятишек нам подготовил Борис Ильинский. Естественно, здесь ему помогали коллеги из абвера, уже работавшие на англичан и американцев.

Кстати, а немцы-то были совершенно правы, когда определили Смысловского под домашний арест, подозревая его в двурушничестве. А Ильинский, после возвращения в Советский Союз, продолжал контролировать эту четверку, ожидая начала Третьей мировой войны. Это он мне сам все чистосердечно выложил, кстати. И как же вы это так на него воздействовали, Виктор Васильевич, – лукаво улыбнулся следователь. – Кстати, после того как Ильинский мне все выложил, за этим самым столом он под мою диктовку написал жалобу, сетуя на суровый приговор [86].

Потом внимательно глядя мне в глаза, Девятаев молча достал листок бумаги и протянул его мне.

Вглядевшись в записку, я узнал почерк Пинкевича. «Витя, о своих не беспокойся. Айжан с Машей я помогу. Сейчас у них все нормально. Живут в вашем городе, в доме твоей матери.

Крепко обнимаю. Удачи тебе и терпения».

На мои глаза невольно навернулись слезы…

Прочитав, я положил листочек на стол. Взяв его, Девятаев подошел к окну. Щелкнула зажигалка, и через минуту крошки пепла вытянуло в форточку.

– Удачи вам, Виктор Васильевич. Если когда-нибудь увидимся, то надеюсь, не в такой обстановке, – крепко пожал мне на прощание руку этот человек.

Глава 4

Делай, что должно

Быстро, как у стрекозы из басни, пролетело лето. За ним потянулась осень со своими листопадами и дождями.

Все это время я находился один в двухместной камере. Мой режим содержания, если можно так выразиться, был близок к санаторно-курортному. Я уже успел забыть про допросы, пища была нормальной, меня выводили на прогулки, а главное – надзиратели продолжали приносить мне книги из тюремной библиотеки. Разумеется, унося уже прочитанные. Вспомнили про меня в начале зимы, когда, сидя с книгой у окна, я наблюдал, как в морозном воздухе кружатся пушистые снежинки.

– Следователь военной прокуратуры майор Андреев, – представился мне моложавый майор в тщательно отутюженной форме и до блеска начищенных сапогах. От него пахло мужским одеколоном, а серые глаза смотрели насмешливо-иронично.

– Теперь мне поручено вести ваше дело, гражданин Черкасов, хотя, если быть точнее, подготовить обвинительное заключение. Ознакомьтесь, вам будет интересно, – майор протянул мне газету «Правда».

Мне сразу бросилось в глаза сообщение «В прокуратуре СССР». «Следствие по делу Берия и других заговорщиков закончено… суд завершился 23 декабря… он сколотил враждебную Советскому государству изменническую группу заговорщиков, которые ставили своей целью использовать органы внутренних дел против Коммунистической партии и Советского правительства, поставить МВД над партией и правительством для захвата власти…» [87]

– Я думаю, что вам все понятно. Изменническая группа заговорщиков – это и про вас сказано, гражданин Черкасов. Еще могу сообщить, что все, кто был наиболее близок к Лаврентию Берии, уже расстреляны. Но вам это не грозит, – усмехнулся следователь. – У вас уровень не тот, вы так, мелкий исполнитель… Поэтому вам светит от пяти до десяти лет. Суд через три дня. А вот пять или десять лет провести за решеткой, это уже от вас зависит.

Суть обвинений сводилась к следующему:

Первое – как преданный Берии человек и офицер диверсионной бригады я готовил тайные убийства руководства партии и правительства страны.

Второе – соучастие в уголовных преступлениях, совершенных Лаврентием Берией.

Я наотрез отказался подписывать заранее подготовленный следователем фальсифицированный протокол допроса.

– Ну что ж, теперь пеняйте на себя, – ехидно улыбнулся майор юстиции, вставая со своего места.

В здание Верховного суда на улице Воровского меня привезли в закрытой тюремной машине. Я был одет в серый костюм и белую рубашку с галстуком. Комната, куда я вошел со своими конвоирами, представляла собой большой, хорошо обставленный кабинет. В середине находился длинный стол, предназначенный для совещаний. В углу стоял письменный стол с несколькими телефонами. С торца длинного стола сидел председатель суда в звании полковника юстиции. Справа и слева от него находились еще два судьи – майор и подполковник. Еще в комнате присутствовал секретарь суда – старший лейтенант.

Меня усадили на противоположную от судей сторону стола. За моей спиной встали мои конвоиры. Полковник открыл заседание суда, объявив фамилии судей, и вежливо осведомился, не будет ли у меня возражений по составу суда.

– Возражений и отводов по составу суда не имею, но заявляю протест по поводу того, что суд проводится в закрытом режиме. Налицо грубое нарушение моих конституционных прав на предоставление мне защиты. Насколько мне известно, закон запрещает закрытые заседания по уголовным делам без участия адвоката, – глядя в глаза председателю, твердо ответил я.

Тот остолбенел от столь неслыханной дерзости, но быстро взял себя в руки.

– Подсудимый, не вам и не таким, как вы, оспаривать процессуальную форму слушания дела. Распоряжение о проведении закрытого заседания без предоставления вам защитника отдано лично председателем Верховного суда СССР… Подсудимый, признаете ли вы себя виновным? – задал мне стандартный вопрос председатель суда.

– Нет, не признаю, – снова глядя в глаза полковнику юстиции, ответил я.

– Пригласите свидетеля обвинения, – повернулся председатель суда к старшему лейтенанту, и тот вышел в приемную.

Через несколько минут в кабинет вошла молодая красивая женщина. Выглядела она весьма изящно и элегантно. Серая строгая юбка, из-под которой выглядывали черные сапожки на высоком каблуке. Белоснежная блузка и сверху жакет из качественной шерсти. Ее каштановые волосы были убраны в высокую прическу, явно сделанную в хорошей парикмахерской у дорогого мастера.

Сочетание стройной фигуры, красивого молодого лица и умело подобранного недешевого наряда делало ее особым образом привлекательной. Если бы не одно «но»… Отталкивал ее цинично-расчетливый, как будто оценивающий взгляд зеленоватых глаз.

– Потерпевшая Васильева, что вы можете сообщить суду и узнаете ли вы этого человека?

– Да, узнаю. Поздно вечером двадцатого июня, когда я шла по Большому Левшинскому переулку, возле меня остановилась проезжающая легковая машина. Из нее выскочил этот человек и, грубо схватив меня за руки, затащил в машину. Только тогда он был одет в военную форму, галифе и хромовые сапоги, – с вызовом глядя на меня лукавым взглядом, четко поставленным голосом проговорила молодая женщина. – А потом меня отвезли в дом Лаврентия Берии; зачем – понимаете сами…

Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо, сделал глубокий вдох носом, затем два раза коротко выдохнул через рот и, поднявшись с места, внешне спокойно заявил:

– Во-первых. Я по-прежнему заявляю протест по поводу отсутствия адвоката. Во-вторых, в Москву я прибыл одетым в форму морского офицера, в ней же и был арестован. Ни галифе, ни сапог у меня не было, что могут подтвердить мои соседи по общежитию. А эту женщину я вижу первый раз в жизни.

Такого судьи явно не ожидали, отрепетированный спектакль давал сбой. Председатель суда объявил, что суд удаляется на совещание, и конвоиры вывели меня в приемную. Обратно мы зашли минут через пятнадцать. Никто уже не тянул резину, а сразу зачитали приговор. Судьи поднялись со своих мест, а председатель повторил обвинительное заключение прокуратуры. Мне запомнилась одна строчка из прочитанного: «…суд основывает свой приговор на материалах, имеющихся в деле, но не рассмотренных в судебном заседании».

Меня приговорили к пяти годам заключения в особом лагере МВД. Еще меня лишили воинского звания и всех боевых наград.

– Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, – закончил чтение приговора полковник юстиции.

«Ну что же, могло быть и хуже», – устало подумал я. И почему-то вспомнилась услышанная где-то фраза: «Делай что должно и будь что будет».

* * *

Бывший офицер советской разведки, а ныне заключенный Виктор Черкасов не мог знать, что в эти самые минуты его друга, Серго Берию, выводят на тюремный двор. Напротив красной кирпичной стены, к которой прислонили Серго, стояли шесть автоматчиков во главе с офицером.

Коротко прозвучала команда офицера:

– Заряжай.

– Идиоты, вас же после этого в живых не оставят. Опасных свидетелей всегда убирают, – посмотрев в лицо офицеру, со злостью бросил Серго.

Автоматные очереди высекли кирпичную крошку над его головой. Эту сцену видела в окно тюремного корпуса Нина Теймуразовна. Имитация расстрела сына была разыграна в основном для нее.

– Его судьба, – улыбаясь, сказал следователь, – в ваших руках. Подпишите свидетельские показания, и ваш сын останется жив. Но Нина Теймуразовна была умным человеком и хорошо понимала, что после такого «признания» ни ее, ни Серго в живых не оставят. От увиденного мать Серго Берии упала в обморок, а сам он поседел…

Через полтора года после ареста Серго Берию привезут в высокое серое здание на площади Дзержинского.

В кабинете председателя КГБ Серова кроме него самого еще сидел Генеральный прокурор Руденко.

– Берия Серго Лаврентьевич, вы помилованы советской властью, – с пафосом объявил Руденко.

– А за что, собственно, миловать? Я не был осужден, да и следствие ничего против меня предъявить не смогло.

Лицо самого главного прокурора начало наливаться пунцовым цветом.

– Ладно, Роман, не заводись, – миролюбиво посмотрел на него Серов, – мы здесь все равно одни. – Потом глава КГБ зачитал решение политбюро ЦК КПСС о лишении воинского звания и всех боевых наград – от ордена Ленина до медали «За оборону Кавказа».

– Вы получите паспорт на имя Серго Алексеевича Гегечкори. Жить и работать будете в Свердловске. Работать будете инженером на оборонном предприятии согласно своему образованию. Отныне вы, как и прежде, допущены ко всем видам секретных работ [88].

А вот к Павлу Анатольевичу Судоплатову и его окружению, причем даже не к самому близкому, судьба не была столь благосклонна. Это не удивительно, ибо слишком могущественные силы стояли за вроде бы глуповатым, но чрезвычайно жестоким Хрущевым.

И эти силы были более всего заинтересованы если не в уничтожении, то хотя бы в ослаблении советской разведки. Кроме того, лично Павлу Анатольевичу эта сила не могла простить ликвидацию лидера украинских нацистов Евгения Коновальца и основателя идеи «левого» глобализма Льва Троцкого.

Не зря же по чьему-то указанию была полностью ликвидирована сеть нелегальных резидентур, так много сделавших во время советско-американской войны, более известной как война в Корее. Сокращения и увольнения коснулись как военной, так и политической разведки. Причем зачастую на «гражданку» отправляли самых лучших. Например, дважды Героя Советского Союза капитана второго ранга Виктора Николаевича Леонова. А ведь среди всех разведчиков, Героев Советского Союза и России, он единственный, кто был удостоен этого звания дважды.

Разгромив обе ветви советской разведки, команда Хрущева принялась за реформу Вооруженных сил. Здесь тоже все пошло по плану. Одних только боевых кораблей было уничтожено столько, сколько в Великую Отечественную войну не смогли уничтожить немцы, финны и итальянцы, вместе взятые. Не забыли и про Сухопутные войска – расформировывались прославленные боевые соединения, дивизии и корпуса. А офицеры, в основном участники Великой Отечественной, безжалостно отправлялись на «гражданку», где их никто не ждал.

Как верный идеалам коммунизма, Хрущев полностью уничтожил частный сектор в советской экономике. Многочисленные артели, работающие в сфере легкой промышленности, столь расцветающие при Сталине, были полностью ликвидированы. Ничего, этот народ обойдется без красивых женских платьев и кофточек.

Естественно, не могли забыть и про сельское хозяйство. Были ликвидированы районные МТС – очень много сделавшие для повышения урожайности машинно-тракторные станции. В немалой степени благодаря им удалось устранить голод и накормить страну после самой страшной в ее истории войны.

Колхозы реорганизовали в совхозы. А директора совхозов, в отличие от выбираемых на общем собрании председателей колхозов, назначались сверху. Естественно, каждый директор совхоза был обязан выполнять указания своего руководства, какими бы бредовыми они ни были. Указывалось, когда и какие культуры сеять, сколько и какую скотину можно держать в совхозном стаде. Везде, включая северные районы страны, принялись сеять кукурузу.

Это не удивительно. Побывав в США и погостив на ранчо президента Эйзенхауэра, Никита Сергеевич вернулся в страну горячим поклонником этой сельскохозяйственной культуры. А то, что климат и физико-географические условия другие… То, что Россия – это не Америка, это тоже ерунда…

Не забыли и о частном подворье в русской деревне. Налоги на фруктовые деревья, домашний скот и птицу стали такими, что их стало держать просто невыгодно. В стране началась нехватка продовольствия, и Советский Союз начал закупать пшеницу, оплачивая закупки золотом. Особенно тяжелой оказалась обстановка с продовольствием в городах, где начался форменный голод.

А когда в 1961 году рабочие города Новочеркасска вышли на улицы, требуя от властей дать им возможность накормить свои семьи, то из Москвы последовал жестокий приказ. В городе была устроена настоящая бойня – людей расстреливали из пулеметов и автоматов. Ишь чего, хлеба им для детей надо, понимаешь. Потом голодный бунт произошел в городе Муроме Владимирской области.

Никита Сергеевич никогда не любил этот непокорный народ и эту непонятную страну. Дистанцируясь от своего русского происхождения, он ходил в украинской «вышиванке». А его второй сын Сергей Хрущев вообще станет гражданином США. Начались и гонения на православную Церковь – аресты священников, закрытие и уничтожение церквей.

Так в СССР началось то, что многие в нашей стране до сих пор величают «хрущевской оттепелью».

Часть вторая

«Лайтинг Джо»

Глава 5

ОМСБОН своих не бросает

Солнце уже высоко встало над горизонтом, ярко освещая нанесенный сегодня ночью снег, который уже начал подтаивать. Снега-то, собственно, почти и не было, так, снежная пыль. Но вот ветер из степи дул холодный и сильный, порой даже пригибая верхушки карагачей [89], росших на въезде в поселок. Припорошило белой пылью и еще вчера ярко зеленеющую весеннюю травку. Такой уж у нас на Южном Урале климат, не зря же он резко континентальным величается. Зимой у нас до минус сорок может доходить, и если это еще с ветром… Хотя, что такое буран в степи под Оренбургом, великолепно описал Александр Сергеевич Пушкин в повести «Капитанская дочка». Если тебя внезапно настиг буран в степи, а он, как шторм на море, почти всегда приходит неожиданно, то спасение одно – зарыться в снег, делая себе глубокую нору.

Да и летом у нас часто до сорока доходит, только со знаком плюс. А ветер при этом несет сухую, обжигающую пыль. А вот апрель в этом году выдался просто великолепный. За первые две недели месяца яркое солнце почти полностью растопило снег, нанесенный мартовскими буранами, и дневная температура была около двадцати – двадцати пяти градусов. Уже через неделю после прихода тепла мы втроем – я, Айжан и сын Михаил – ходили в степь за первыми подснежниками. Мишке в этом году уже стукнуло четырнадцать, ведь родился он в том самом несчастливом для нас пятьдесят третьем году, и я его увидел только через пять лет.

Маше в этом году исполнится двадцать один. Дочь уже шестой год живет в Оренбурге. Два года назад она окончила медучилище, сейчас работает фельдшером на «Скорой помощи» и учится на вечернем факультете в мединституте. Почему именно на вечернем? Знающие люди, в том числе и Саня Пинкевич, объяснили, что шансы у моей дочери поступить после школы в институт были ничтожны. Те, кому положено просматривать анкеты абитуриентов, ее бы точно не пропустили. По слишком серьезной статье я отбывал срок. Сыну в будущей жизни тоже, видимо, несладко придется.

Это в Оренбурге таких, как я, немного, а в нашем поселке Адамовского района на востоке области почти половина мужиков, да и кое-кто из прекрасной половины человечества, мотали срок. Лично мне после освобождения не разрешили жить в областном центре. Отказались прописывать в доме покойной матери, да и все. И формально в милиции все сделали правильно. Как говорится, плетью обуха не перешибешь… Да и закон наш, что дышло – против кого повернешь, туда и вышло… Могло быть и хуже.

Вот я и шоферю уже девятый год в здешнем совхозе, а Айжан преподает в местной школе. Хотя по большому счету все не так уж и плохо. Мой «ГАЗ-51» – почти новая машина, простаивать на ремонте не приходится, зарплата нормальная, ну и возможность подкалымить тоже частенько бывает. Например, как сегодня ночью я сделал два «левых» рейса, перевозя кирпич для постройки коровника в соседнем совхозе. Без сна, но ничего, сегодня воскресенье, высплюсь и отдохну. Зато в кузове моего «газона» лежат несколько рулонов рубероида для перекрытия крыши нашего саманного дома, стоящего на окраине поселка.

Проехав большой плакат с нарисованным Лениным, который призывно указывал путь в светлое будущее, вытянув руку в направлении правления совхоза, я увидел возле нашего палисадника одинокую мужскую фигуру. Было довольно далеко, я не мог разглядеть лицо, но уже понял, что это приезжий. Мужчина был одет в серый плащ, под которым угадывался костюм, на его голове чуть наискось сидела фетровая шляпа.

Кто же это может приехать по мою душу? Или… Неужели то, что говорил мне полунамеками по междугороднему телефону два месяца назад Саня Пинкевич, возможно?

Я вдавил правой ногой педаль газа. Затормозил возле своего палисадника.

– Витька, бродяга! Ты на кого стал похож? – бросился обнимать меня Пинкевич.

– Тише ты, чертяка, раздавишь в своих объятиях. Я-то всю ночь за баранкой провел, глаза, честно говоря, слипаются. А ты насчет внешнего вида… Тут уж извини, товарищ полковник, чай не в Москве живем…

Я и сам знаю, что выгляжу, мягко говоря, непрезентабельно. Одет я был в старый серый пиджак, свитер грубой вязки и измазанные машинным маслом парусиновые брюки, заправленные в кирзовые сапоги гармошкой. На моей голове сидела скошенная на правый висок серая кепка. Ну, и трехдневная щетина на моей небритой физиономии.

– Ладно, Саня, пошли в дом. Ты когда приехал-то? – спросил я, открывая калитку.

– Вчера еще после обеда. Ваш совхозный парторг на своем «газике» от станции подвез, ему, видимо, заранее сообщили. Ведь не каждый день в вашу глубинку полковники госбезопасности из Москвы заезжают. Айжан, кстати, сказала, что ты к вечеру подъедешь. Сразу мальчишку в погреб послала, где у вас в леднике мясо заморожено. Пельменей к твоему приезду налепила. А ты всю ночь где-то блукал, понимаешь, – по-доброму улыбнулся Пинкевич.

– Ну что тебе сказать, батенька, – улыбнулся я в ответ. – Каюсь, товарищ полковник, и готов чистосердечно признаться в том, что нарушил социалистическую законность, неправедно заработав стройматериалы. Но я все-таки надеюсь, что если даже по мою душу придет родной ОБХСС [90], то ты меня по старой памяти отмажешь.

Как бы поддакивая мне, за забором зашлась в лае соседская собака.

– Ладно, пошли в дом. Жена тебя, непутевого, уже заждалась, – засмеялся Пинкевич.

– Витя, давай умывайся, приведи себя в порядок. Чистую рубашку и брюки я на стул повесила. Сейчас пельмени уже на примусе подойдут, – торопливо проговорила Айжан, ставя на стол тарелки с солеными шампиньонами и большую стеклянную бутыль с кумысом. – Да вы присаживайтесь к столу, Александр Иванович, – повернулась она к Пинкевичу. – Не зря ведь говорится, что в ногах правды нет.

– Якши, рахмат, – с улыбкой ответил по-казахски Пинкевич, садясь за накрытый праздничной скатертью стол. – Так, брат, тебе тоже дело есть, – глянул он на смотревшего на него во все глаза сына, державшего на руках черного котенка. – Лезь в погреб и принеси на стол то, что я из Москвы привез. То, что в сетке-авоське мы с тобой вчера под потолком подвесили, – пояснил он мальчишке.

Сам он тем временем раскрыл свой дорожный чемодан и достал оттуда две бутылки, одну с армянским коньяком, другую с водкой «Столичная».

Когда Айжан поставила на стол дымящееся блюдо с пельменями, сын принес три больших круга копченой колбасы «Краковская».

– Ну, право, зачем вы, Александр Иванович, – глядя на столичные деликатесы, сказала моя жена.

– Ладно, что я, не знаю, что в вашем продуктовом магазине шаром покати, – махнул рукой Сашка. – Мы ведь не чужие люди, сколько под Богом вместе ходили с твоим суженым. Так что режь эту колбасу, хозяйка. Вон, хоть малой попробует, – кивнул он на моего сына. – Так, ладно. Ну а ты, командир, что пить будешь? «Столичную» или коньяк? – Пинкевич примерился, какую бутылку ему открывать.

На какой-то миг у меня перехватило в горле. Товарищ командир. А ведь я не слыхал такого обращения к себе уже четырнадцать лет…

Предательски дрогнувшим голосом я ответил:

– Ты извини, Сань, но не буду я ни коньяк, ни водку. Я теперь только кумыс пью, – кивнул я на бутыль, стоящую на столе. – Он, кстати, тоже слабоалкогольным напитком считается… В нем столько же градусов, сколько в пиве.

– Ну, тогда и я с тобой за компанию тоже кумыс отведаю, – несколько обескураженно ответил Пинкевич.

Айжан тем временем налила пенисто-шипящий напиток – Пинкевичу в стакан, а мне в мою любимую пиалу.

– Шипит и брызжет, как шампанское, – с удивлением отметил Саня. – Ох и кислый у него вкус. А почему его нигде у нас не продают? – поинтересовался он, отправляя вилкой в рот пельмень.

– Потому что это живой продукт, который готовят из кобыльего молока. И живет он всего несколько дней, поэтому его никуда и не привезешь. А насчет вкуса, это кому как. Для меня это любимый напиток. Кстати, Феликс Эдмундович Дзержинский его тоже, насколько знаю, любил. Он под Оренбургом в кумысном санатории от туберкулеза лечился, – пояснил я, глядя на вопрошающий взгляд Пинкевича.

После того как первый голод был утолен, Айжан, мне незаметно кивнув, вышла из комнаты, уведя с собой упирающегося мальчишку. Да, сына можно понять. Для него фронтовой друг отца, приехавший аж из самой Москвы, – это почти то же самое, что пришелец с другой планеты.

– Ты извини, Витек, что раньше не смог к вам приехать. Хотя этого кукурузного гада хоть уже третий год как сняли с поста Генерального секретаря…

Пинкевич взглянул на смотрящего на него котенка и положил ему кусочек мяса.

– Да ладно, Сань, не объясняй. Я ведь все прекрасно понимаю. Ты полковник из центрального аппарата КГБ, и про твою встречу с государственным преступником уже наверняка доложено твоему начальству.

– Да и хрен с ним, с этим начальством, – с неожиданной злостью в голосе сорвался Пинкевич. – Ты забыл, чему и как нас учили. Забыл, что ли, что омсбоновцы своих не бросают? – остро посмотрел мне в глаза Саня. Такой же взгляд он бросил на меня двадцать три года назад в момент смертельной опасности, стоя на палубе «каэмки».

– Ладно, извини, Саня. Я не хотел тебя обидеть, – вырвалось у меня.

– Да все нормально, Витек. Как у тебя сейчас со здоровьем? Как твои легкие? Травма-то, она здоровья не прибавляет.

При этих словах Пинкевич крутанул вилкой, как когда-то боевым ножом.

– Да знаешь, Саня, нормально я отсидел свою «пятерку». Тут, как говорится, нечего Бога гневить. Могло быть намного хуже. Сидел я под Ленинабадом [91] в особом лагере. Лагерь был небольшой, всего на три барака. Сидело нас сначала человек триста, – усмехнулся я. – Эсэсовцы из дивизии «Галичина» и латышского легиона, каратели из шуцманшафт батальонов. Были и наши немецкие коллеги из абвера и СД, ну и таких, как я, хватало. Кого обвинили в нарушении закона. Так вот, больше половины этой сволочи – бандеровцев и прочих «лесных братьев» – в пятьдесят шестом году по хрущевской амнистии выпустили. Остался всего один барак человек на сто – сто пятьдесят. Мы на шахтах работали, там ведь, в Таджикистане, много чего добывают, от угля до висмута. Вот я и работал там по нашей специальности – подрывником, – улыбнулся я. – А напарник у меня был, ты не поверишь, бывший водолаз-минер из «Ягдфербанд ваффен СС». Курт его звали, кстати, оказался нормальный парень, в отличие от укров и прибалтов. Знаешь, как он мне про себя говорил? – посмотрел я с улыбкой на Пинкевича. – «Я эсэс, но не бандит» – это он мне часто повторял. Так я ему жизнью обязан, он меня из-под завала в шахте вытащил, когда я без сознания был… Бывает и такое, Саня. Среди немцев есть нормальные люди.

Минуты три в комнате стояла тишина, потом Пинкевич негромко заговорил:

– Слушай меня внимательно, Витек. Помнишь, наверное, что служил я в военной контрразведке. Да и сейчас служу в этом же управлении, только уже пятый год, как я занимаюсь контрразведывательным обеспечением центрального аппарата ГРУ ГШ [92]. Так вот, уже четыре года военную разведку возглавляет настоящий профессионал – Петр Иванович Ивашутин. Во время войны он был начальником управления Смерш на Юго-Западном и третьем Украинском фронте. Прошел путь в военной контрразведке от капитана до генерала. Лично участвовал во многих серьезных разведывательных и контрразведывательных операциях. Так вот, сейчас, когда после всех хрущевских чисток в ГРУ почти не осталось людей, способных выполнять серьезные задачи, Петр Иванович начал собирать старые кадры.

– Да ты чего, Саня! Куда мне с моей непогашенной судимостью, – попытался я возразить.

– Не перебивай, – повысил голос Пинкевич. – И о сыне своем подумай, а не только о себе. Мальчишка морем бредит, вчера мне весь вечер свои модели парусников показывал. И если ты продолжишь в своем совхозе крутить баранку, то, сам понимаешь, что ни в военно-морское, ни в мореходное училище его, как твоего сына, на пушечный выстрел не подпустят. А если ты снова будешь офицером разведки, то и ему везде дорога станет открыта.

– Как это? – с недоумением произнес я.

– Вот так. Слушай и не перебивай, тебе говорят. Еще в августе шестьдесят первого года вышло секретное постановление ЦК КПСС «О подготовке кадров и оснащении партизанских отрядов». В соответствии с этим документом через год появилась директива Генштаба, согласно которой командующим военными округами следовало сформировать десять скадрированных бригад специального назначения по штату мирного времени. В случае войны или в особый период соединения должны доукомплектовываться приписным составом. Вот и снова командные и инструкторские должности. А почему стали торопиться? – пристально взглянул на меня Пинкевич. – Не было бы счастья, да несчастье помогло. Что во Вьетнаме происходит, ты, наверное, сам понимаешь. Не вьетнамцы так лихо американские самолеты нашими ракетами сбивают… Ну, и без разведывательного обеспечения воевать не получается, – улыбнулся Саня. – А насчет твоей судимости. Сейчас, когда страной правит Леонид Ильич Брежнев, что-то уже можно исправить. Не все, конечно, – тяжело вздохнул Пинкевич. – В общем, мы с тобой завтра уезжаем в Москву. Там в Верховном суде и Генеральной прокуратуре ждут твоего заявления о пересмотре твоего дела. Ты, кстати, правильно сделал тогда, в пятьдесят третьем, что после суда отказался подписать протокол судебного заседания, – хитро подмигнул мне Пинкевич. – Ну, все, иди отдыхать, как говорится, утро вечера мудренее.

При этих словах гость, посмотрев на умильно просящую черную мордочку котенка, бросил ему кусочек колбасы.

– Э-э, Саня, ты перестань мне зверя баловать. Чай, не ему ты из Москвы гостинцы привез. А ты, Мурза, учись мышей ловить, – посмотрел я на довольно урчащего котенка, придерживающего лапками свою добычу. – Балует тебя товарищ полковник, – улыбнулся я, погладив черную лоснящуюся спинку котенка с гордо задранным хвостиком.

…Утром, часов в девять, когда Пинкевич проснулся и, выйдя во двор, направился к дощатому туалету, я доверху наполнил из ведра висящий на столбе рукомойник и шутливо поприветствовал друга.

– Здравия желаю, товарищ полковник! Ванны с душем у нас не имеется, вы уж извиняйте. Ну, и удобства все тоже во дворе.

– Ладно тебе балагурить, – беззлобно отозвался Саня. – Знаю, что язык у тебя без костей. Вот только я что-то долго проспал.

– Да все нормально, Саня, это разница во времени – уральское от Москвы на два часа отличается. А ты ведь часы явно не переводил.

– Ну да, есть такое дело, – буркнул Пинкевич, заходя в деревянную будку.

– В общем, так, Саня, – заговорил я, глядя на фыркающего под рукомойником, раздетого по пояс Пинкевича. – В столицу нашей Родины мы отправимся завтра, а сегодня займемся не менее важным делом, чем то, про которое ты мне вчера толковал. Успокойся, я не планирую государственный переворот в отдельно взятом совхозе… Просто крыша дома здорово протекает, – указал я взглядом на растрескавшуюся в нескольких местах, крытую рубероидом крышу. – Сам понимаешь, не дело это, если я буду по стране разъезжать, а моих домашних водой весенние дожди заливать будут. Я еще неделю назад с механиком в гараже насчет отгула договорился. Так что ежели ты не против, то иди завтракай, а поедем завтра. Айжан там, на кухне, тебе все приготовила…

– Есть, товарищ командир, – в таком же шутливом тоне ответил Пинкевич. – Что же с тобой сделаешь. Да и то верно, если уж до шестьдесят седьмого года дождались, то и один день тоже подождет.

Уже через полчаса я и одетый в мою старую спецовку Пинкевич начали срывать с крыши старые листы рубероида.

К приходу из школы сына вся подготовительная часть была выполнена. Доски обрешетника на крыше были полностью очищены, внизу во дворе раскатаны три рулона рубероида и заготовлены дрова для костра.

– А вот и наш главный работник пришел, – поприветствовал я сына, – тот, кто у нас любит костры разжигать и гудрон растапливать.

– Здрасьте, дядь Саша, – обратился мальчишка к Пинкевичу. – Сейчас, я по-быстрому, только переоденусь.

Уже через двадцать минут костер весело пылал, а в подвешенном над огнем большом ведре уже плавилась смола, от которой поднимались клубы черного дыма. Втроем мы быстро закатали рубероидом половину крыши. Сын при этом, стоя на лестнице, подавал мне ведро с кипящей смолой, которой мы заливали стыки укладываемых внахлест листов рубероида.

Миша подложил в костер дров и поставил на огонь следующее дымящееся ведро с гудроном, когда от соседского забора донесся истошный женский крик:

– Ты что же это удумал, уголовная твоя рожа! Я тут стирку, понимаешь, затеяла, а он коптить на весь свет начал.

Над забором появилась голова в завязанной назад косынке, из-под которой выбивались рыжие волосы.

– Не обращай внимания. Это соседка наша, баба весьма склочная. Работает она в магазине продавщицей, и у нее сегодня тоже, как назло, выходной, – тихо пояснил я Пинкевичу.

Меж тем соседка, увидев, что с ней никто не хочет общаться, заголосила еще пуще, высунувшись из-за забора уже по грудь.

– Я все про тебя знаю, и про шабашки твои, и то, что ты у нашего государства воруешь!

Но тут ее свирепый взгляд наткнулся на Пинкевича, поднимающего упавшую строительную рукавицу.

– А этот, что с тобой, такая же рожа бандитская. Видела я его вчера… В костюмчике, в плаще и при шляпе. Пахан ваш, видать, на зоне вместе сидели. А к нам его чего занесло, ограбить кассу нашу удумали… А ты на меня не зыркай, бандюга! – вызверилась она на начинающего терять терпение Пинкевича.

– Сейчас у тебя будет тот, кому положено документы проверить, – чуть подумав, заявила поборница социалистической законности, слезая с приставленной к забору лестницы.

– Саня, она к участковому помчалась. Он минут через тридцать появится. Он с ней в доле. Да самогоном она из-под полы приторговывает в своем магазине, а он ее прикрывает. Ну, и имеет с этого. Кстати, крови этот участковый мне с ее подачи тоже немало попил.

Высокий представительный старшина появился у нашей калитки даже раньше, чем я ожидал.

– Заходите, там открыто. Собаки во дворе нет, – крикнул я с крыши, принимая от сына очередное горячее ведро с кипящим в нем черным варевом.

– Гражданин, попрошу предъявить ваши документы, – хорошо поставленным ровным голосом произнес старшина, пристально глядя на Пинкевича.

– Давай, предъяви свою ксиву гражданину начальнику, а мы тут уже и без тебя управимся. Миша, давай залезай на крышу, костер потом потушишь, – обратился я к сыну.

Услышав блатное выражение, старшина недобро взглянул на меня, но ничего не сказал и прошел в дом следом за Пинкевичем. За всей этой картиной злорадно наблюдала соседка, гордо возвышаясь над выкрашенным в зеленый цвет забором. Но все хорошее когда-нибудь кончается. В этом случае уже минут через десять, когда из наших сеней пулей вылетел как маков цвет лицом старшина и рыкнул на явно не ожидавшую такого исхода дела осведомительницу:

– Гражданка Никанорова, вы ответите за ложный вызов и через час чтобы прибыли в отделение милиции! – Затем повернулся ко мне и, приложив руку к фуражке, смущенно проговорил: – Вы уж извините, что так вышло, и не держите на меня зла.

Я в ответ только махнул рукой.

– Чем ты его так напугал? – спросил я вышедшего через несколько минут Пинкевича.

– Тем, что он может из милиции вылететь через двадцать четыре часа, если до вас с Айжан продолжит докапываться и торговлю самогоном покрывать, – без улыбки серьезно ответил мне друг. – Все, закончили мы с ремонтом твоей крыши, так что давай собираться в дорогу.

* * *

Я не отрываясь смотрел на проносящиеся за окном нашего купе сосновые перелески и березовые рощицы. На столе тоненько позвякивала ложка в стакане с чаем, который несколько минут назад нам принес проводник. Мы с Пинкевичем ехали вдвоем, наши два попутчика оба вышли в Куйбышеве.

– Витя, я хотел спросить, еще как только приехал, – отхлебывая чай, заговорил Пинкевич. – А почему вы с Айжан кур не держите, ну, или гусей? Козу опять же можно, яйца и молоко всегда на столе были бы.

– Эх, Саня, ты что, в родной деревне не бываешь, что ли? – с горечью вырвалось у меня. – Этот гад Хрущев такие налоги на домашнюю живность и фруктовые деревья установил, что никаким царским эксплуататорам и не снилось. Сейчас власть в стране вроде бы поменялась, но кто его знает, что там дальше будет. Ну а мы худо-бедно все-таки живем. Зимой мы с сыном на зайцев петли в лесопосадке ставим… Они туда приходят объедать молодые побеги, целую тропинку натоптали, – улыбнулся я, вспоминая, как сын с гордостью принес свою первую добычу. – Летом, когда пшеница поспевает, на сурков петли ставим. У них мясо жирное, они зерном питаются. Опять же, по весне мы в степи не только тюльпаны собираем. Степных шампиньонов у нас пока хватает. Айжан их и солит, и жареные маслом заливает. Ну и мне когда подкалымить удается… Ну, ты сам у нас за столом пельмени с мясом ел и грибы… Наша семья-то выживет, меня в спецшколе ОМСБОНа этому учили, сам ведь знаешь… А вот в стране при нынешней власти с продовольствием лучше не становится. Хрущевское освоение целины – это ведь явное вредительство в чистом виде!..

– Почему это, объясни толком, – перебил меня Пинкевич.

– А потому, Саня. Я хоть по образованию не агроном, но все-таки в сельском хозяйстве работаю. Есть такое понятие, как зона рискованного земледелия. Это как раз относится к Оренбургской, Челябинской, Курганской области и к северу Казахстана. У нас раз на раз урожай не приходится. Да, в один год можно получить хороший урожай твердых сортов пшеницы, зато два последующих года будет жара без дождей, и весь урожай сгорит на корню. Я такое уже наблюдал, когда только начал шофером работать. Да и тот урожай, который вырастили в распаханной степи… У хрущевского окружения ума-то не хватило, чтобы хранилища для зерна построить. Или, наоборот, так сделали, чтобы половина урожая сгнивала… И самое страшное, что Хрущев полностью загубил сельское хозяйство в Центральной России. Людей оттуда отправили в Казахстан целину поднимать… А на этих землях ветра бывают сильнейшие, кара-чумыс по-казахски. Проще говоря, пыльная буря. Так вот, этот распаханный чернозем уже начало ветром сдувать. На Южном Урале и в Казахстане животноводство нужно было развивать, как молочное, так и мясное. Ну и русскую деревню загубить только врагу могло в голову прийти, – с горечью проговорил я.

– А я об этом, Витя, даже и не знал, – задумчиво проговорил Пинкевич. – Получается, что Хрущев со своей командой просто уничтожал все лучшее, что было создано при товарище Сталине. Как при Хрущеве флот сокращали, знаешь?

– Откуда, Саня. Я же сидел в это время.

– Ну, тогда слушай, мне это генерал-майор Мозгов рассказал. То, что я услышал, выглядело следующим образом. Начальник Особого отдела КГБ Балтийского флота, генерал-майор береговой службы Николай Кириллович Мозгов подготовил объективную аналитическую справку в ответ на приказ из Москвы уничтожать корабли и самолеты. Будучи категорически несогласным с этим явно вредительским приказом, начальник контрразведки флота отправил этот документ руководству военной контрразведки. Но генерал-лейтенант Гуськов, возглавлявший военную контрразведку КГБ, побоялся докладывать наверх. Своя шкура она, как известно, дороже. Тогда Мозгов, видя, как режутся корабли, подводные лодки и самолеты морской авиации, напрямую обратился к председателю КГБ Шелепину. Глава КГБ, хотя и мало понимал в делах флота, но, прочитав этот документ, посчитал его актуальным и решил обсудить вопрос на заседании Президиума ЦК КПСС.

В Москву вызвали Николая Кирилловича Мозгова. Заседание вел в своем рабочем кабинете член Президиума ЦК Козлов. Там присутствовал министр обороны маршал Малиновский и главком ВМФ адмирал Горшков. В присутствии больших чинов Николай Кириллович еще раз изложил основные тезисы своей докладной записки. Спустя несколько минут доклада министр обороны бестактно оборвал докладчика: «Я считаю, что товарищ Мозгов взялся за дело, о котором имеет весьма смутное представление. Какой из него моряк? Он флота-то не знает, а рассуждает тут, понимаешь, как флотоводец». Но Козлов жестом дал понять маршалу, чтобы тот молчал. Тогда Мозгов заявил министру, что Балтийскому флоту он отдал более двадцати лет службы на различных контрразведывательных должностях. Он заявил, что досконально знает флот, его техническое состояние, вооружение и боевую выучку личного состава. Начальник флотской контрразведки заявил, что его данные не один раз перепроверены, и в первую очередь кадровыми флотскими офицерами, а не только оперативниками контрразведки Балтийского флота. Малиновский бросил недовольный взгляд на Горшкова. Адмирал как-то по-черепашьи втянул крупную голову на короткой шее в плечи и показался каким-то жалким.

Заканчивая доклад, генерал Мозгов сказал, что если не остановить эти варварские мероприятия, то Балтийский флот, как могучий и надежный страж наших западных границ, погибнет. На доклад ушло ровно десять минут. Главком ВМФ побледнел от услышанного, скривился и стал нервно перелистывать копию докладной записки. Затем слово взял министр обороны маршал Малиновский: «Я считаю, что приведенные Мозговым факты надуманы. Он, видите ли, печется о боеготовности флота. А по существу его требования тормозят дело, а порой и прямо направлены на срыв планового выполнения указаний Никиты Сергеевича Хрущева о сокращении существенно не влияющих на боеготовность флота частей». После маршала выступил председатель КГБ Шелепин. Он говорил спокойно, аргументированно доказывая несостоятельность принятых руководством Министерства обороны решений…

Но плетью обуха не перешибешь. Так и тогда вышло, – угрюмо договорил Пинкевич. – А самое страшное, что Хрущев после снятия с поста Генерального секретаря сейчас на даче под Москвой живет и персональную пенсию получает. Хотя за все свои деяния должен быть после заседания Военного трибунала повешен как враг нашего народа… И не один такой, как он, в руководстве страны и партии остался.

В купе установилась звенящая тишина, говорить нам больше было не о чем.

* * *

В столице все закружилось на удивление быстро.

Сразу же после приезда я под диктовку опытного адвоката написал обращение в Верховный суд и Генеральную прокуратуру о незаконности закрытого судебного заседания и своей невиновности. Пинкевич, оказывается, начал подготовку моей реабилитации еще год назад, собрав на меня боевые характеристики от широко известных в узких кругах морской разведки людей. Не сговариваясь, мне решили помочь Иван Васильевич Прохватилов, Виктор Николаевич Леонов и Виктор Калганов [93]. Все эти бумаги вместе с моим заявлением тут же увез по месту назначения водитель Пинкевича, сумрачный, молчаливый старшина лет тридцати.

– Слушай, Саня, а мы ведь про еще одно мое обвинение забыли, – вспомнил я вечером, когда мы сидели на кухне Сашиной московской квартиры.

Пинкевич стоял ко мне спиной, готовя нам на газовой плите ужин. Его жена уехала на их родину в Белоруссию для встречи с родственниками, которые, к счастью, остались живы во время оккупации, а их двадцать лет считали погибшими. Дочь после окончания института получила распределение в Ленинград, там и осталась, выйдя замуж. Уже год, как мой друг стал дедушкой.

– Это ты насчет соучастия в изнасиловании? – ухмыльнулся Пинкевич, поворачиваясь ко мне. – Хлеб порежь бородинский, – сказал Саня, ставя на стол шипящую сковороду с яичницей, пожаренной с колбасой, – и вилки из стола не забудь достать. Насчет этого дела нечего беспокоиться. Насколько я помню, у этой дамы агентурный псевдоним Мимоза. Работала она, если можно так выразиться, по иностранцам в Столешниковом переулке. Ну и завербована была нашей контрразведкой почти сразу, как этим делом на хлеб с маслом и черной икрой стала зарабатывать. Сейчас постарела, правда, но, насколько я знаю, ее до сих пор в постель кому нужно подкладывают. Парочку серьезных иностранцев таким макаром вербанули. Ей уже тоже объяснили популярно, что на суде нужно сказать.

– Саня, а что там такое в Столешниковом переулке? – спросил я, пережевывая кусок жареной колбасы вместе с куском душистого, пахнущего тмином куском бородинского хлеба.

– Эх ты! А еще в Москве пять лет учился, а такого не знаешь, – хмыкнул Пинкевич, с хрустом надкусив половинку луковицы. – Там остался осколок настоящего капитализма с его дорогими коммерческими магазинами. В том числе и самый крупный в Москве ювелирный. Возле этих магазинов на тротуарах всегда крутилась и крутится сомнительная публика, ну и, конечно же, иностранцы. Там покупают и продают старинные картины, драгоценности, меха и антиквариат. В ближайших ресторанах «Арагви», «Астории» и «Авроре» спекулянты, или, как их еще величают, «теневые дельцы», заключают крупные и мелкие сделки. Ну, и без дам тут, естественно, не обходится – красивых, ухоженных, хорошо одетых и весьма дорогих. Мимоза как раз из их числа и будет. Увидишь ее через неделю на суде…

Заседание суда по пересмотру моего дела прошло рутинно-буднично, если не сказать скучно. Сначала председатель суда монотонным голосом зачитал справку, составленную еще подчиненными Генерального прокурора Руденко. В ней говорилось, что летом сорок первого года Лаврентий Берия поручил другому государственному преступнику, Павлу Судоплатову, создать Особую группу НКВД, позже названную Отдельной бригадой особого назначения. Данное формирование создавалось для проведения террористических акций против личных врагов главы НКВД.

При этих словах я еле сдержался, чтобы не вскочить и не ответить резкостью. Но сидящий в первом ряду зала для заседаний Пинкевич сделал мне запрещающий жест рукой – молчи и не лезь поперед батьки в пекло.

Потом председатель так же монотонно зачитал очередную бумагу, в которой говорилось, что хотя я и служил под руководством врагов партии и государства, но в их темных делах не участвовал, поскольку воевал на фронтах Великой Отечественной войны и выполнял специальные задания в тылу противника, за что имел государственные награды. Затем были зачитаны характеристики, написанные командирами флотских разведывательных отрядов времен Великой Отечественной.

Под конец заседания, в качестве вишенки на торте, появилась Мимоза. Несмотря на прошедшие четырнадцать лет, она была так же ухоженна и красива. Но одета была на этот раз подчеркнуто скромно. С дрожью в голосе она сообщила, что все это время ее мучила совесть. Она так страдала, оговорив невинного человека, попавшего из-за этого в тюрьму. Но тогда ее заставили это сделать, угрожая убийством. Но она все же решилась сообщить правду… При этих словах она, достав из сумочки платок, приложила его к повлажневшим глазам.

«Да, играет она здорово», – с трудом сдержав усмешку, отметил я.

Ну и после того, как платок был убран в сумочку, Мимоза твердо заявила, что больше не могла жить с таким грузом на душе и поэтому написала заявление в прокуратуру. После этого суд в полном составе удалился на совещание.

Совещались судьи около часа, как я понял, пока машинистка печатала протокол заседания, они попили чай с бутербродами и печеньем в буфете. Потом таким же буднично монотонным голосом председатель суда, поправив галстук, зачитал документ. С меня были сняты все обвинения и отменили приговор суда, вынесенный четырнадцать лет назад. По ушам резанула фраза «в связи с отсутствием состава преступления». Таким же монотонно бубнящим голосом было зачитано, что мне возвращено воинское звание и боевые награды.

Я вышел на улицу из здания Верховного суда, пребывая в каком-то тумане. Рядом, придерживая меня за локоть, шел Пинкевич. Саня хорошо понимал, в каком я сейчас нахожусь состоянии. Но в этот день меня ожидал еще один сюрприз. Мы стояли вдвоем на улице Воровского, и я довольно глупо улыбался, когда справа услышал до боли знакомый голос:

– Витек, ты чего, своих уже не узнаешь?

Повернувшись, я в первый миг не поверил своим глазам. В трех шагах от нас стоял улыбающийся Луис – мой старый боевой товарищ.

– А ты откуда здесь взялся? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Да я вчера только в Москву прилетел, а сегодня утром про тебя узнал, – широко улыбаясь, ответил Луис.

– Откуда прилетел-то?

– А вот об этом, Витя, не следует на улице говорить, – чуть посерьезнев, ответил Луис.

– Все, братцы, давайте в мою машину, – указал рукой Пинкевич на подъехавшую «Победу». – Сейчас отвезем вас к Луису домой, а я вечером подъеду. Я-то ведь на службе, это ты у нас в отпуске, – улыбнувшись, он хлопнул Луиса по плечу.

Как мне казалось, все в этот день происходило невероятно быстро, как будто в сказке. Жил Луис с семьей в районе Казанского вокзала.

– Познакомься, Витя, это моя дражайшая супруга Сильвия, – представил мне Луис красивую женщину с иссиня-черными волосами и матово-смуглой кожей, одетую в домашний халат. – Сильвия, мы с Витей вместе служили, он моим командиром группы был, – обратился к жене Луис.

– Очень приятно, здравствуйте, – произнес я, глядя на хозяйку.

– Да не стесняйся ты, Витек. Сильвия тоже в ОМСБОН служила на бригадном узле связи… Хотя и в немецком тылу ей тоже довелось бывать…

– Ну, если быть точным, то в испанском, – мягко улыбнулась Сильвия, а потом пояснила: – Летом сорок второго года под Новгородом испанская дивизия была расквартирована, а штаб находился в самом городе. Вот наша группа из отряда «Гвадалахара» и занималась сбором информации об испанских частях на Восточном фронте. А мне Луис о вас много рассказывал… Да вы разувайтесь, мойте руки и проходите в гостиную. А я сейчас на кухне что-нибудь по-быстрому приготовлю. Вот тапочки, пожалуйста, обувайте… – протянула Сильвия домашние шлепанцы.

Еще через несколько минут мы сидели за столом, заставленным большим блюдом с пирожками, вазочками с разным вареньем. Перед нами стояли чашки с горячим чаем.

– Жена вчера вечером пирожки с разной начинкой напекла к моему приезду. Видишь, как вовремя все оказалось, – посмотрев на стол, произнес Луис.

– Да откуда ты вчера приехал или прилетел, можешь толком объяснить? – спросил я, раскусывая пирожок с картошкой.

– Из Вьетнама, я сейчас там в резидентуре первого главка [94] служу, – чуть помедлив, ответил Луис.

– Слушай, Луис, я ведь, насколько помню, тебя для нелегальной работы за рубежом готовили. Если это государственная тайна, то не отвечай, я все понимаю. Поэтому и Сашка мне про тебя ничего не говорил…

– Была эта тайна, да сплыла, – горько усмехнулся Луис. – Я хотя за решетку, как ты, не попал, но помыкаться нам с женой тоже пришлось. В сорок восьмом мы с ней поженились. Дело было перед окончанием РАШ. Разведывательной агентурной школы, – пояснил Луис. – Работали мы как семейная пара нелегалов. Сам понимаешь, что к одинокому человеку рано или поздно появятся вопросы. Почему он не женат или она не замужем… В общем, через Испанию мы добрались до Аргентины и сумели легализоваться. Стали гражданами этой страны. Года два на все это ушло. Там у нас и сын родился, Рамон. Он сейчас в «вышке» [95] первый курс оканчивает. Так вот, мое главное задание было – оперативное наблюдение за Борисом Смысловским и его компанией. Знаешь, кто это? – спросил Луис.

– Знаю, – кивнул я в ответ.

– Смысловский был, да и остается весьма опасной фигурой. Янки до сих пор используют в нашей стране его спящую агентуру. Кстати, американцы сразу после войны начали создавать в Европе целую сеть своих нелегальных резидентур. Кодовое наименование «Гладио» – меч по-латыни. Основное внимание было обращено к Франции и Италии. Там коммунисты вполне могли прийти к власти легальным путем, победив на выборах. Вот америкосы и подсуетились, чтобы этого не произошло. В качестве агентуры для выполнения «мокрых дел» они использовали итальянскую мафию. Вот такие пироги, Витек. Крови там людской много пролилось, особенно в Италии. Ну и наши тоже у моря погоды не ждали. Когда поступила первая информация о сети «Гладио», наши тоже стали создавать на случай большой войны спящие диверсионные резидентуры. В странах Восточной Европы этим занимался полковник Чернявский. Насколько я знаю, там было очень много наших из бывших омсбоновцев.

Ну, а дальше, сам понимаешь, что было, когда этот гад Хрущев пришел к власти. Всю нашу нелегальную агентурную сеть по всему миру на ноль помножили. Нас с Сильвией тоже в Союз отозвали. А ведь нелегалу вернуться не так уж просто. Ну, в общем, вышли мы на моей прогулочной яхте всей семьей в море и попали в сильный шторм. Яхта и перевернулась, а спастись никому не удалось. Это официальная версия для аргентинских властей.

В общем, прибыли мы через три месяца в Москву. Прихожу в большой дом на площади Дзержинского и узнаю, что меня уволили по сокращению штатов. Мне в отделе кадров говорят: «Поезжайте в Иваново, где до сорок первого работали на заводе. А я им тогда чуть ли не матом ответил, – улыбнулся Луис. – «Хрен вам, а не Иваново. Я уже и забыл, с какой стороны к станку подходить. Если я защищал Москву, служил здесь и учился, то дайте мне жилплощадь в Москве!» В итоге поругался я с кадровиками, вышел на улицу и думаю, как кормить жену и сына, которые меня ждут в гостинице. И тут встречаю одного из своих бывших преподавателей по разведывательной школе. Его тоже уволили по сокращению штатов или как сослуживца Судоплатова. Он и подсказал, куда и к кому обратиться. Как раз в это время в ресторане «Прага» подбирали контингент со знанием иностранных языков. В конце концов меня взяли администратором-переводчиком. Мой испанский и английский пришлись очень даже к месту. Месяца два, наверное, меня обучали, как встречать гостей, как провожать… Денежная, кстати, была работа, – улыбнулся Луис. – Нашим из второго главка я тоже помогал. Нужных иностранцев усаживал за нужный столик, где была записывающая аппаратура. Ну, ребята и похлопотали за меня, когда начался Карибский кризис. Обратились, к кому нужно. В общем, вызвали меня на Лубянку и предложили вернуться в разведку. Потом была командировка на Кубу, провел там три года… Помогали кубинцам с нуля свою разведку создавать. Я за это досрочно получил звание майора. Кстати, по службе приходилось с Иосифом Грегулевичем общаться. Про него-то слышал, наверное?

– Откуда. Я же говорю, что пять лет сидел, а потом безвылазно крутил баранку в степном поселке, – улыбнулся я.

– Тогда слушай. Григулевича еще в конце сорокового года отправили в Аргентину. Там он возглавил спящую диверсионную резидентуру. После начала Великой Отечественной руководство разведки НКВД поставило перед Максом задачу по срыву снабжения немцев стратегическим сырьем из стран Южной Америки. «Макс» – это у него оперативный псевдоним был, – пояснил мне Луис. – А аргентинская верхушка тогда откровенно симпатизировала рейху, тем более победа Германии над СССР казалась очень близкой. Из аргентинских портов уходили большие океанские суда с селитрой, необходимой немцам как воздух, для производства взрывчатки. Насколько я знаю, группа Макса заложила более 150 мин на суда, идущие в германские порты. На транспортах произошло большое количество пожаров, было потоплено четырнадцать судов. В их числе и два трансатлантических грузовых судна с десятью тысячами тонн селитры на борту каждого. Посчитай, сколько бы из него амматола [96] немцы произвели и сколько бы это было жизней наших бойцов на фронте. Уже к середине сорок третьего вывоз чилийской селитры через аргентинский порт Буэнос-Айрес сократился. Фашисты были вынуждены перенести часть транспортных операций в порт Монтевидео в Уругвае. Вот там и мне в сорок четвертом пришлось поработать.

– Тебе, в Южной Америке? – с удивлением спросил я.

– И мне тоже. Помнишь нашу операцию на Ладоге в октябре сорок третьего? Тебе еще за нее младшего присвоили, а я в командировку до конца зимы уехал. Официально – на Черное море… – усмехнулся Луис. – То, что наши подводные лодки с Тихого океана переходили на Северный флот через Тихий океан, а потом ремонтировались на американской военно-морской базе в зоне Панамского канала, это ты и без меня знаешь. Кроме наших подлодок в Америку через Тихий океан и транспортники постоянно ходили… А у немцев в Южной Америке, кроме всего прочего, еще и оборудованные базы для подводных лодок были. Из числа тех, кто в Атлантике пиратствовал, топя американские транспорты… А мы с янки тогда были союзниками, и весьма здравомыслящий президент Рузвельт был не против прибытия группы омсбоновцев на базу в зоне Панамского канала.

Луис помолчал пару минут, потом продолжил:

– В заливе Ла-Плата мы высаживались с подлодки. Я и еще двое ребят из РОН, тоже испанцы, вышли тогда через торпедный аппарат. Обследовали берег касательно минно-взрывных заграждений, ну и патруль из «бесшумки» сняли, из «Светы» с «брамитом». Снаружи немецкую базу охраняли уругвайцы… Совсем непугаными оказались, – усмехнулся Луис. – Лодка в это время находилась на перископной глубине, за берегом наблюдали в перископ… Мы подали сигнал фонариком, и со всплывшей подлодки на надувных шлюпках высадилась основная группа. В общем, немецкая база приказала долго жить… Когда уходили обратно, то все там заминировали. В живых тоже никто не остался, а двух важных немцев и много ценной документации прихватили с собой. Мне тогда пришлось этих немцев до Москвы охранять, – улыбнулся Луис. – Так вот, вернемся к Иосифу Ромуальдовичу. После войны он под именем Теодоро Кастро обосновался в Мексике. Там близко сошелся с представителями коста-риканской эмиграции. А те готовили у себя в стране то ли революцию, то ли государственный переворот. А Григулевич здорово им помог в подготовке своей идеологической платформы. За это они после захвата власти в стране предложили Григулевичу перебраться в Коста-Рику и занять любой пост в новом правительстве. Ну, Иосиф Ромуальдович и подобрал себе должность, – сказал Луис с широкой улыбкой на лице. – В октябре тысяча девятьсот пятьдесят первого года господин Кастро стал временным поверенным в делах Коста-Рики в Риме, а с ноября – официальным советником делегации республики на Шестой сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Одновременно этот господин являлся послом Коста-Рики при Папском престоле в Ватикане. Ну и по совместительству послом Коста-Рики в Югославии.

– Вот это да! – вырвалось у меня. – Я про такое даже и не слыхивал. Особенно про папу римского. Ведь как раз в это время его окружение помогало нацистским военным преступникам с ватиканскими паспортами перебираться из Европы в Южную Америку.

– Да, было такое дело, – вздохнул Луис.

– Но, как говорится, недолго музыка играла… Ровно до пятьдесят третьего года, пока Хрущев к власти не пришел. Отозвали в Москву и, естественно, уволили из разведки, как связанного с Берией… Хорошо, что хоть в тюрьму не посадили [97], – помрачнев, добавил Луис. – Ладно, поговорим о хорошем. Тебе передавал большой привет Виктор Николаевич Леонов. Мы с ним во Вьетнаме в порту Хайфон несколько раз пересекались.

– А в каком он сейчас звании? – нетерпеливо спросил я Луиса.

– Да ни в каком, – ответил опять помрачневший Луис. – Официально он работает гражданским инструктором-консультантом отряда Холуай. Это неофициальное название морского разведывательного пункта Тихоокеанского флота. Его начали создавать в пятьдесят пятом году. Насколько я знаю, изначально в МРП было два боевых отряда: водолазов-разведчиков и радио– и радиотехнической разведки с переносной аппаратурой… Почему Виктора Николаевича на службу официально вернуть не могут? Хотя он и дважды Герой Советского Союза. Так его по личному распоряжению министра обороны маршала Жукова уволили. На язык Виктор Николаевич уж больно резок был… Большому начальству это никогда не нравится. И хотя этого хрущевского сподручного давно убрали с поста министра обороны, но такие же, как он, остались и в ГРУ, и в Министерстве обороны… Вообще насчет маршала Жукова я вот что думаю, – помолчав, проговорил Луис. – Не мое дело судить, как он в Отечественную воевал. Я тогда рядовым красноармейцем был. Но вот все его деяния, начиная с пятьдесят третьего года, были против России. Хрущева ведь в пятьдесят седьмом году первый раз попытались снять с поста, когда стало ясно, что это враг. Министр обороны Жуков тогда не позволил это сделать. Я так понимаю, что вербанули его на чем-то наши западные коллеги…

– Ну да, – кивнул я, вспомнив рассказ Пинкевича про обыск на маршальской даче и как Жуков вместе с Хрущевым поливали грязью Сталина.

– Так вот, Леонов не просто там находился. С начала марта в Южном Вьетнаме начались тяжелые бои в районе американской военной базы Кхесань. Гарнизон базы насчитывал около шести тысяч американских морских пехотинцев. Штурмовали базу бойцы Национального фронта освобождения Южного Вьетнама. Американцы эту организацию сокращенно называют Вьетконгом. Знаешь, наверное, что Вьетнам сейчас, так же как и Корея, разделен на два государства. Север – это Демократическая Республика Вьетнам, которой сейчас помогает Советский Союз, и американская марионетка Южный Вьетнам. Полная аналогия с Северной и Южной Кореей.

Так вот, когда началась битва за Кхесань, к берегам Вьетнама подошел ударный авианосец «Форрестол», и взлетающие с него «фантомы» и «скайхоки» начали наносить воздушные удары по вьетнамцам. В одно прекрасное для вьетнамских бойцов утро на взлетной палубе авианосца раздался мощный взрыв. В воздух взметнулся огненный смерч вперемешку с кусками металла. Авианосец запылал, его сотрясали взрывы топливных баков и бомб палубных самолетов. Палуба покрылась огромными брешами, в которых бушевало пламя. Восемнадцать часов шла борьба за спасение ударного авианосца. На помощь ему подошли авианосцы «Орискани» и «Бон Омм Ричард», было еще несколько эсминцев. Ни о каких ударах по берегу речь даже и не шла! Горящий авианосец удалось спасти, но на нем было полностью уничтожено двадцать девять самолетов, еще больше поврежденных. Погибло сто тридцать два человека, раненых и обожженных было намного больше.

Официальная версия, озвученная после проведенного расследования, говорила, что причиной трагедии стал старт ракеты «Зуни» из-под крыла одного из стоящих на палубе самолетов. Неисправность техники, такое бывает… Версия была более чем приемлемой для сотрудников службы безопасности ВМС, проводивших расследование. Да и тех, кто мог бы подтвердить или опровергнуть эту версию, никого не осталось… Сам знаешь, Витек, что, когда диверсионные задачи выполняют профессионалы, следов не остается. И кто там мог МПМ [98] оставить, советский разведчик в американской форме, проникший на борт, или завербованный агент, это уже история умалчивает.

Кстати, первым из-под воды смогли подорвать первого мая шестьдесят четвертого года в порту Сайгона большой американский транспорт «Кард» вьетнамские бойцы. За год до этого водолаз-разведчик Лам Сом Нао [99] прошел на территории Северного Вьетнама подготовку под руководством советских инструкторов. Правда, после этого американцы предприняли такие меры безопасности, что все попытки минирования транспортов и боевых кораблей приводили лишь к гибели водолазов-подрывников. Янки стали использовать дрессированных дельфинов для охраны бухты Камрань и порта Сайгона, столицы Южного Вьетнама. На носу дельфина крепился баллончик с углекислым газом и иглой на конце. Обнаружив в охраняемой акватории чужого пловца, дельфин тыкал его иглой. А попавший в кровь человека углекислый газ вызывает мгновенную смерть. Ну и, сам понимаешь, человек все-таки сухопутное создание, дельфина он в воде победить не способен.

От услышанного мне стало как-то не по себе. Дельфины ведь никогда не испытывали вражды к человеку. Более того, как рассказывали мне бывалые моряки, бывали случаи, когда эти умные морские животные помогали спастись людям, потерпевшим кораблекрушение… До того чтобы сделать из этого дружелюбного морского зверя убийцу, мог дойти только ум откровенного человеконенавистника. Хотя от америкосов и не то можно ожидать…

– Ладно, Витек, не бери в голову, – хлопнул меня по плечу Луис, явно заметив мой помрачневший взгляд. – Иди, вон, на диван приляг, отдохни. День-то у тебя сегодня более чем насыщенным выдался. А я в город по делам смотаюсь до вечера.

Подумав пару минут, я кивнул и осоловело поплелся к дивану, скидывая на ходу шлепанцы. В сон я провалился почти мгновенно, едва моя щека коснулась заботливо уложенной на диване подушки.

Когда к вечеру приехал Пинкевич, стол опять ломился от всевозможных закусок. Были там и две большие плетеные бутылки из темного стекла.

– Это, братцы, настоящее вино, вы такое точно никогда в жизни не пробовали. Как говорят на нашей с Сильвией родине, «напано вьехо».

– Старое испанское вино это, – сообщила женщина. – Правда, мы его с Кубы привозили, а не из Испании… Там сейчас фашисты у власти, – непроизвольно вырвалось у нее. Но тут же взяла себя в руки. – А вам, Александр Иванович, может, чего покрепче, – спросила Сильвия, посмотрев на Пинкевича. – Луис, у нас в холодильнике есть бутылка «русского газолина». Я сегодня купила.

– Бутылка чего? – с недоумением уставились мы с Пинкевичем на Луиса.

– Да бутылка «Столичной», водка это, – захохотал он в ответ, глядя на наши физиономии. Потом пояснил: – Когда началась гражданская война в Испании и стали прибывать первые советские добровольцы, тогда же мои земляки впервые познакомились и с русской водкой. Для солнечной Испании, где национальным напитком является виноградное вино, напиток, придуманный русскими, показался слишком крепким. Вот и прозвали его «русским газолином». А Сильвия водку так в память об отце зовет, он ее так до конца жизни называл. – И, понизив голос, чтобы не услышала ушедшая на кухню жена, рассказал: – Ее отец осенью сорок второго года погиб. Тоже в нашей бригаде служил инструктором минно-подрывного дела. Правда, на свое последнее задание улетел под Новгород командиром группы. А воевать с фашистами он еще в Испании начал под началом самого Доминго Унгрия [100], а учился у самого Ильи Григорьевиа Старинова [101].

Засиделись мы в тот вечер допоздна. Вспоминали события двадцатилетней давности. Луис живо, с интересом рассказал о Кубе, о ее народе, истории и лишь мельком о событиях, в которых ему самому довелось участвовать. Кое-что рассказал о своей работе Саня Пинкевич. Только мне особо рассказывать было нечего, и я больше слушал своих старых друзей и ел приготовленную Сильвией паэлью, традиционное испанское блюдо – рис с тушеным кроликом.

Утром, проснувшись на разложенном диване, я не сразу сообразил, где я нахожусь, но тут раздался веселый голос Луиса:

– Здоров ты спать, командир! Саня Пинкевич уже звонил, про тебя спрашивал. Давай, Витек, подымайся и приводи себя в порядок. Советую принять душ, хотя можно и в ванной полежать, если, правда, по-быстрому…

– Да вы тут совсем как буржуины живете, того и гляди, еще кофе в постель принесут, – шутливо ответил я.

– Ну, насчет кофе в постель – это уже перебор, – улыбнулся Луис, – но для тебя сегодня Сашка еще один сюрприз приготовил. Все, отставить разговоры, давай в душ, а я позвоню Сане, чтобы приезжал, – сказал Луис и поднял трубку домашнего телефона.

Через двадцать пять минут, когда я, ополоснувшийся в душе, побритый и одетый в чистую рубашку, пил на кухне чай, в квартире появился Пинкевич.

– Здорово, Витек! – с ходу поприветствовал он меня. – Давай быстрей допивай свой чай, машина уже у подъезда ждет.

– И какая же машина меня может ждать? Как в песне, «двое в штатском, двое в форме, черный воронок».

– Ты давай отвыкай уже от своего блатного юмора. Даст бог, через пару месяцев снова погоны наденешь. Пошли, пошли, ждут тебя уже, – нетерпеливо произнес Пинкевич, заговорщицки взглянув на Луиса.

– Да кто ждет-то, толком объясни? – вырвалось у меня.

Мы ехали около сорока минут на все той же служебной «Победе». Затем машина въехала в один из зеленых московских двориков, заросших липами и каштанами.

– Пошли, – обернулся ко мне сидящий рядом с водителем Пинкевич. Вошли в подъезд большого многоэтажного дома, и мой друг начал подниматься по лестнице, указывая мне дорогу. Дойдя до нужного нам этажа, он подошел к одной из дверей и нажал кнопку звонка.

Дверь открылась почти мгновенно, видимо, нас уже давно ждали. Я ожидал увидеть кого угодно, но в первый момент я даже не смог поздороваться. Настолько я был ошеломлен.

На пороге стоял Наум Исаакович Эйтингон.

Когда хозяин понял, что молчание несколько затянулось, он взял меня под руку и провел в квартиру.

– Наум Исаакович, а я слышал, что вы… – Я замолчал, подбирая слова.

– Что я умер в тюрьме, – договорил за меня Эйтингон. – Так я тебе отвечу словами одного американского писателя. Слухи о моей смерти несколько преувеличены, – улыбнулся он своей прежней доброй улыбкой. – Так, и чего это мы в прихожей стоим. Вот вам тапочки и прошу в комнату. – Наум Исаакович указал рукой на гостиную с высокими лепными потолками. – Ну а насчет могилы, – помолчав, заговорил генерал, – так в очередной раз пришлось там уже одной ногой побывать… В шестьдесят третьем я уже умирал в тюремной больнице. Причина – раковая опухоль в кишечнике, удалось передать весточки на волю. Тут вмешалась Зоя Зарубина [102], мой старый боевой товарищ. Она сумела попасть на прием к председателю Военной коллегии Верховного суда генерал-лейтенанту Борисоглебскому. И уже с его помощью она добилась разрешения, чтобы в тюремную больницу пустили ведущего хирурга-онколога Минца. Он-то и сделал мне операцию, вытащив уже почти с того света… Двенадцать лет я отсидел, как говорится, от звонка до звонка. Да, у нас в России, чтобы не попасть в тюрьму по политической статье, не нужно быть евреем и генералом госбезопасности, – усмехнулся Эйтингон. – Да шучу я, Витя, шучу. Знаю, что тебе тоже досталось несладко. В шестьдесят четвертом, после того как Хрущева сняли, многих наших выпустили. Тех, кто жив остался, – чуть подумав, добавил он, а потом спросил: – Полковника Серебрянского помнишь?

Я молча кивнул.

– Умер он на допросе в военной прокуратуре. Да, не зря говорят, что либерализм в России – это кровавая диктатура либералов. Кстати, Хрущева молодое поколение его обожателей, этих «шестидесятников», считают настоящим либералом. Хотя знают, что у него руки по локоть в крови, – добавил Наум Исаакович. – Так, братцы, прошу к столу, а я сейчас.

Через несколько минут на столе появилась бутылка дорогого армянского коньяка, шоколадные конфеты и тонко нарезанный лимон.

– Сейчас я работаю редактором в издательстве «Иностранная литература». Переводами занимаюсь. Пишу кое-что под псевдонимом. С этого и живу. А Павел Анатольевич еще сидит, – погрустнел он, выпил рюмку коньяка и закусил долькой лимона. – Мы же с ним в одной камере во владимирской тюрьме сидели.

– Расскажите, как сейчас Павел Анатольевич? – чуть ли не хором попросили мы генерала.

Тот медленно выпил еще одну рюмку и медленно заговорил. Было видно, что вспоминать пережитое явно тяжело.

– Владимирский централ был построен еще при царе, в начале нынешнего столетия. Эта тюрьма использовалась и используется для содержания наиболее опасных государственных преступников, которых властям всегда желательно было держать под рукой. Тюрьма состоит из трех главных корпусов, в которых содержится около пятисот заключенных. Режим содержания суров. Подъем в шесть утра. Постель при этом поднимается к стене и запирается на замок, так что днем полежать невозможно. Можно лишь сидеть на стуле, привинченном к цементному полу камеры. Еду нам разносили по камерам. Скудные порции передавали через маленькое окошко, прорезанное в тяжелой металлической двери. Еды давали очень мало, и нам постоянно хотелось есть.

Я при этих словах машинально взял конфету в красивой обертке и, развернув, откусил кусочек.

А Наум Исаакович продолжал свое горестное повествование.

– В день нам полагалась прогулка от получаса до сорока пяти минут в так называемом «боксе» – внутреннем дворике с высокими стенами, напоминавшем большую комнату без потолка. Обязательно было присутствие охраны. Унитаза в камере не было, когда заключенному надо было в туалет, он должен был обращаться к надзирателю. Особенно тяжело приходилось Павлу Анатольевичу после перенесенных на следствии допросов «с пристрастием». Но, прекрасно зная, кто он такой, к нему проявила сочувствие администрация тюрьмы. Генерала Судоплатова перевели в тюремную больницу, где каждый день давали стакан молока и можно было сколько угодно лежать в кровати. Потом, когда Павел Анатольевич окреп, его перевели обратно в камеру. И мы с ним с помощью Зои Зарубиной стали готовиться к будущей работе литературных переводчиков после того, как освободимся из заключения. Особую моральную поддержку нам тогда оказал заместитель начальника тюрьмы подполковник Хачикян. Зоя Ивановна передала нам тогда целую кипу книг на французском, немецком, польском и украинском языках. Словом, скучать нам в камере не приходилось. Мы целыми днями занимались переводами и штудировали учебники истории… Да, Витя, бывшим генералам в жизни намного сложнее приходится, – признался Наум Исаакович, посмотрев на меня. – А еще мы написали письмо «на самый верх», где содержались оперативные предложения по противодействию американским частям «зеленых беретов». Наше письмо получило одобрительную оценку секретаря ЦК КПСС Шелепина, курировавшего вопросы государственной безопасности. Потом к нам в тюрьму прислали майора Васильева из Первого главка для обсуждения организационных деталей. Ну и еще он привез целых два килограмма сахара… Меня-то уже выпустили, а вот Павел Анатольевич до сих пор сидит, – продолжил свой невеселый рассказ Наум Исаакович. – В позапрошлом году, когда праздновали двадцатую годовщину Победы в Великой Отечественной войне, наши ветераны подали заявление главе государства с просьбой о пересмотре наших уголовных дел. Среди двадцати четырех ветеранов разведки НКВД было пять Героев Советского Союза и такой известный человек, как Рудольф Иванович Абель [103].

Кстати, нынешний Генеральный секретарь вполне нормальный мужик. В годы войны был настоящим боевым офицером, воевал под Новороссийском на маленьком плацдарме в тылу немецких и румынских войск. При высадке морского десанта сейнер, на котором в числе десантников находился полковник Брежнев, наскочил на якорную мину и погиб. Леониду Ильичу повезло, он в момент взрыва находился не в кубрике, а на верхней палубе. Раненного и контуженного взрывом его выбросило в море. Поэтому именно из-за этой контузии у Леонида Ильича бывают серьезные нарушения речи… Над этим кое-кто из сопляков, видевших войну только в кино, посмеивается. Но вот в его окружении остались многие из хрущевской команды. Они-то, как говорится, и напевают ему в уши… А без нормальных людей в правительстве, один, он ничего при всем желании не сделает.

При этих словах Эйтингона Пинкевич приложил палец к губам, указав рукой на журнальный столик, на котором стоял телефон.

– Пускай слушают, – усмехнулся генерал. – Я никакой тайны из этого не делаю. И когда девятого мая встречался с ветеранами нашего управления, я это же, не скрываясь, говорил. Я говорил еще в тюрьме и сейчас говорю, что на Украине после хрущевской амнистии бывшие бандеровцы уже пролезли в органы местного самоуправления. А их дети уже занимают посты в партийных и комсомольских органах. О чем тут говорить, если Василь Кук – последний командующий УПА, сейчас живет в Киеве и работает в Академии наук Украинской ССР. А это убежденный мотивированный нацист. Каким он был, таким он и после выхода из тюрьмы остался. Между прочим, нынешний первый секретарь Шелест в русских областях Украинской ССР проводит очередную «украинизацию». Во Львове или Тернополе, если ты в магазине и кафе обратишься по-русски, то с тобой даже разговаривать не будут. Нацистская идеология потихоньку и на восток Украины приходит… И Брежнев не может этого не знать, – чуть помедлив, добавил Эйтингон.

– Знаете, Наум Исаакович, как мне в лагере один бандеровец сказал, когда его по амнистии выпускали? – спросил я у Эйтингона. – «Мы воспитаем своих детей и внуков, и они сделают то, что не удалось нам. Полностью очистим неньку-Украину от жидов и москалей, когда придем к власти».

Пинкевич, сделав страшное лицо, опять указал рукой на телефон.

– Да брось ты, Саня. Это же не я говорил, а бывший ротенфюрер из эсэсовской дивизии «Галичина». А у них на Западной Украине это ведь национальные герои, сам знаешь. Еще год отсидки остается нашему Павлу Анатольевичу, – вздохнув, проговорил Эйтингон.

Потом он замолчал, но по перекатывающимся на лице желвакам было видно, что он тяжело вспоминает свое недавнее прошлое. Первым нарушил установившееся молчание Пинкевич:

– Ладно, спасибо вам большое, Наум Исаакович. А мы с Витей пойдем. Нам еще на Казанский вокзал надо, на послезавтра взять ему билет до Оренбурга.

– Ну что ж, удачи вам, ребята. – В прихожей генерал, прощаясь, крепко обнял меня. – Если будешь еще когда в Москве, то заглядывай или позвони. Адрес и телефон у товарища полковника возьмешь… Ну, и ты, Александр Иванович, не забывай свое бывшее начальство, – крепко пожал Эйтингон руку Пинкевичу.

«И как еще оно там, в будущем, сложится?» – мелькнула у меня мысль, когда мы спускались по подъездной лестнице. Но, как оказалось, мои сомнения были очень даже напрасны. Машина, запущенная целым начальником отдела управления военной контрразведки КГБ, завертелась подобно хорошо смазанному механизму. Уезжая из Москвы, я уже имел на руках документы для предоставления в военкомат по месту жительства. Это было отношение, полученное Пинкевичем в штабе бригады специального назначения Московского военного округа. С максимально возможной быстротой закрутилась спецпроверка, проводящаяся по двум линиям – госбезопасности и МВД. После окончания проверки я прошел в военкомате медкомиссию. Да, тюрьма и все прочее здоровья мне не прибавила. Оказалось, что у меня теперь плохо видит правый глаз – последствия травмы, полученной на шахте, когда я еще отбывал свой срок под Ленинабадом. Здесь неожиданно мне помог наш участковый, ставший после непродолжительной беседы с полковником КГБ почти что ангелом-хранителем для нашей семьи последние три месяца жизни в поселке. В общем, я был признан всеми врачами годным для службы в воздушно-десантных войсках. А старшина, в общем-то, оказался нормальным мужиком, не растерявшим совесть. А когда он узнал мою биографию, то проникся уважением, ведь он сам был из фронтовиков. Прощались мы с ним почти друзьями, и с его хорошим знакомым врачом-окулистом, помогшим мне пройти медкомиссию.

После переезда в поселок Чучково Рязанской области Айжан устроилась учительницей в местную школу, а сын, учась в восьмом классе, стал готовиться к поступлению в мореходку. Собственно, куда поступать, он еще не решил. То ли в гражданское мореходное училище, то ли в нахимовское…

* * *

– Становись! Равняйсь! Смирно! – Я оглядел строй солдат и офицеров роты специального вооружения, а затем скомандовал: – Вольно, товарищи! Тема нашего сегодняшнего занятия – это ближний огневой и рукопашный бой. Я расскажу и объясню, что это такое и какое холодное оружие традиционно используется в русской армии веками. Поймите и запомните главное – спортивные единоборства ничего общего с ведением рукопашной схватки не имеют. Более того, в бою, идущем на уничтожение, эти навыки чрезвычайно вредны. Я говорю сейчас о боксе, борьбе и практикуемом в наших воздушно-десантных войсках модном ныне карате, – пояснил я, поймав при этом брошенный искоса взгляд командира роты. Я знал, что он полгода назад перевелся в нашу бригаду из ВДВ, где служил командиром минометной батареи. И сейчас я явно бросаю камень в его огород.

– В спортивных единоборствах достижение победы – это игра по правилам, где для этого расходуются все силы. Ну и противник у вас, естественно, может быть только один. А рукопашный бой всегда ведется не в комфортной обстановке спортзала. И всегда это происходит внезапно, естественно, без всякой психологической и физической разминки. И, главное, нужно не выложиться в схватке, а продолжить выполнение боевой задачи. Представьте, что расчет вашего «Града П» [104] совершает скрытый марш в тылу противника в лесу. Бойцы несут треногу для запуска ракет и сами реактивные снаряды. И лицом к лицу сталкиваетесь с патрулем противника…

– Товарищ инструктор, а покажите нам, что вы сделаете в такой ситуации, – раздался насмешливый голос командира роты, подтянутого светловолосого капитана.

– Вы, трое, выйти из строя на четыре шага, – скомандовал я крепкому невысокому сержанту, стоящему напротив меня, и двум бойцам. – Направьте на меня свои автоматы, – продолжил я командовать.

Выполняя приказ, все трое направляют на меня стволы автоматов Калашникова со складывающимся прикладом. Я резко крутанулся, ушел влево-вперед к стволу автомата правого бойца, уходя при этом с линии огня всех прочих. В следующие мгновения, «обтекая» всех троих по часовой стрелке, аккуратно провел каждому по шее плоской частью выхваченного из сапога пластунского ножа.

В первый момент установилась тишина, а потом пришедший в себя сержант смущенно произнес:

– Ловко вы нас!

– Встать в строй, – скомандовал я еще не пришедшей в себя троице, убирая нож в ножны за голенищем хромового сапога. – Надеюсь, все убедились, что рукопашный бой – это не спорт, а работа на уничтожение противника. Прошу запомнить отличие рукопашного боя от спортивных единоборств: антропометрические данные бойца не имеют значения. Я сейчас говорю про вес и рост, – пояснил я. – Следующее. Техника основана на использовании силы противника. Возможность работы с любым количеством противников. Возможность работать больным, раненым, уставшим. Умение использовать любые подручные средства в качестве оружия… Еще запомните. Основное оружие русского рукопашного боя – это пластунский нож.

Достав из сапога нож, я показал его смотрящим на меня солдатам и офицерам.

– Разрешите обратиться, товарищ капитан, – посмотрел на меня все тот же сержант.

– Да, слушаю вас, товарищ сержант.

– А почему у нас на вооружении таких «засапожников» нет? А этот штык-нож от автомата, – сержант покосился на висящее у него на поясе изделие, – и доставать очень долго, и толку от него нет, как от ножа.

Я на минуту потерял дар речи. Вспомнился вопрос тринадцатилетней давности. Лишнего мне сейчас говорить нельзя.

– Это не ко мне вопросы, товарищ сержант, – ответил я, хорошо помня, что ножи пластунского типа запрещены законом [105].

– Послушайте и запомните три основных случая, при которых в современной войне может вестись рукопашный бой. Первый и наиболее распространенный. При несении службы на полевых контрольно-пропускных пунктах. В этом случае разведгруппа противника действует с подвижной засады. Это, как правило, транспортное средство, не вызывающее опасения и особого уважения. Старая разбитая «полуторка», летом это телега с сеном, а зимой – сани с навозом. Затем внезапное нападение с применением холодного оружия. Очень часто эту тактику применяли бандеровцы. Но в Великую Отечественную у немецких разведчиков и бандеровцев такие фокусы с бойцами частей НКВД по охране тыла действующей армии не проходили. Кроме рукопашных навыков у каждого нашего бойца в сапоге была вачинская финка. Второй случай: при столкновении разведгруппы противника с нашими расчетами тяжелого оружия. Это происходит внезапно во время уличных боев. Так было в Сталинграде и Кенигсберге, так было во время боев в Будапеште в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году… К вашей роте это более чем относится [106], – посмотрел я на задумавшегося капитана. – Ну и третий случай, когда разведгруппа, совершая марш в лесной или горно-лесистой местности, сталкивается с противником в упор. Это может быть полевой патруль, может и боевое охранение более крупных сил.

Мне вспомнился рассказ Виктора Николаевича Леонова, и я заговорил, глядя на внимательно слушающих бойцов:

– Сентябрь сорок второго года в захваченном фашистами Заполярье. Группа разведчиков бригады морской пехоты под командованием старшего лейтенанта Юневича внезапно лицом к лицу сталкивается с немецкими егерями. Все разведчики мгновенно, без команды, выхватывают ножи. Бросок вперед. Минута, и двенадцать егерей, почти весь патруль, уничтожены. Одного после удара хвостовиком рукоятки взяли в качестве «языка». К ожидавшему их торпедному катеру моряки, увешанные трофейным оружием, вышли без потерь.

Договорив, я поправил полевую фуражку защитного цвета и, оглядев строй, спросил:

– У кого есть вопросы, товарищи?

Было видно, что стоящего напротив меня сержанта все увиденное и услышанное очень заинтересовало, но задавать малознакомому офицеру вопросы он явно стесняется. Сержант лишь поправил сбившуюся набок пилотку.

– Товарищ капитан, разрешите обратиться! – раздался позади меня звонкий мальчишеский голос.

Я обернулся и увидел вытянувшегося солдата, отдававшего мне честь.

– Вольно, товарищ солдат. Слушаю вас, – оглядел я говорящего.

– Вас в штаб бригады вызывают к начальнику штаба, – запыхавшись, проговорил солдатик.

– Хорошо, – сказал я, поворачиваясь к стоящему в строю подразделению. – Все, товарищи, занятие окончено. Командуйте, товарищ капитан, – обратился я к командиру роты и зашагал в сторону штаба.

Светившее не по-сентябрьски ярко солнце начало сильно печь спину и шею. «Что-то рано в этом году для бабьего лета», – подумал я, подходя к двухэтажному приземистому зданию штаба бригады.

Войдя в штаб, я, приложив руку к фуражке, отдал честь знамени соединения, возле которого стоял часовой. Затем, повернувшись налево, приветливо махнул рукой сидящему за стеклянной перегородкой дежурному по части. Им был мой сосед по лестничной клетке, начальник службы ГСМ [107] бригады, худощавый невысокий майор. Занятый какими-то своими бумагами, он молча кивнул мне в ответ.

– Разрешите! – постучав, громко произнес я, открывая дверь служебного кабинета и, приложив руку к фуражке, доложил: – Товарищ полковник, капитан-лейтенант Черкасов по вашему приказанию прибыл.

– Проходи, капитан. Все не привыкну я к твоему морскому званию, – несколько раздраженно и устало проговорил плотный пожилой подполковник с почти полностью седой головой. Он поднялся и вышел из-за своего рабочего стола, на котором лежали какие-то документы. – В общем, так, Черкасов. Собирайся в командировку месяца на три. Поедешь на один из полигонов, расположенных в Средней Азии. Что сейчас на Ближнем Востоке происходит, знаешь?

– Только то, что в газетах пишут, – сразу отчеканил я, помня советы Пинкевича не высказывать лишний раз свое мнение и не болтать лишнего.

– Ну, тогда слушай. Уже более десяти лет Советский Союз оказывает всестороннюю помощь Арабской Республике Египет. Эта страна твердо встала на путь социалистической ориентации и проводит активную антиимпериалистическую политику. Помощь, как ты понимаешь, оказывается и военная.

Произнеся эти дежурные фразы, подполковник поморщился, как от зубной боли, и замолчал, собираясь с мыслями.

Сейчас я его более чем хорошо понимал. Он тоже фронтовик, причем старше меня по возрасту. Его первая война была еще советско-финская, которую он встретил сержантом дивизионной разведроты. И к фашистам самых разных национальностей у него тоже имеется свой счет. А нынешний президент Египта Абдель Насер в годы Второй мировой войны плотно сотрудничал с нацистами. А его ближайший соратник Анвар Садат [108] служил в африканском корпусе вермахта и имел там чин лейтенанта. Вот таких чудесных друзей и союзников нашел Хрущев, когда стал главой государства. Сейчас-то вроде Брежнев у власти, а внешняя политика в отношениях с арабами не изменилась… Хрущев навсегда остался настоящим троцкистом, свято верившим в идеи мировой революции. Поэтому во многие страны арабского Востока щедро потекла помощь, отбираемая из разоряемых русских деревень. Но самым настоящим плевком в лицо всем фронтовикам в стране стало присвоение звания Героя Советского Союза Абделю Насеру. Хорошо, что хоть не Садату. Слышал я горькую песню об этом популярного автора и исполнителя своих песен Владимира Высоцкого. Да, Хрущева-то убрали, а его внешняя политика осталась… А противник Египта – это созданное при активном участии нашего диверсионного управления НКГБ государство Израиль. Именно его Иосиф Виссарионович видел нашим союзником на Ближнем Востоке. Как пел все тот же Высоцкий: «Ведь там на четверть бывший наш народ».

– Арабы вояки, скажем прямо, более чем хреновые, – словно прочитав мои мысли, снова заговорил начальник штаба. – Поэтому сейчас идет подготовка к переброске в Египет наших частей ПВО. Тех, кто реально сможет противостоять израильской авиации. Это зенитно-ракетные и радиотехнические части, самолеты истребительной авиации… В частях для этой командировки отобраны лучшие военнослужащие. Это и офицеры, и солдаты, и сержанты срочной службы. Так вот, твой задачей будет подготовка разведгрупп для частей ПВО Страны. Поэтому в Средней Азии даже подобрали местность, очень похожую на Синайскую пустыню. Глиняная каменистая степь с редкими зарослями саксаула. Понятно? – внимательно посмотрел на меня подполковник.

– Не совсем. Поясните, пожалуйста, что такое разведка ПВО?

– Не просто ПВО, а ПВО Страны, – недовольно перебил меня подполковник. – И это не род войск, как в сухопутных войсках или береговых частях флота. Это один из пяти видов Вооруженных сил. Ну, и в каждом из них есть своя разведка. Ну, пожалуй, за исключением РВСН [109]. Так вот, оперативная разведка ПВО Страны работает на вскрытие вражеских сил воздушного нападения. И полученные данные о воздушной обстановке немедленно поступают на командные пункты зенитно-ракетных и истребительных авиационных частей. Этим эта разведслужба принципиально отличается, скажем, от ГРУ ГШ. Там все разведданные обрабатываются и анализируются. А это время, которое воздушный противник нам не даст. Мой фронтовой друг сейчас в ПВО Страны командует антидиверсионным батальоном. В том числе и его ребят ты будешь учить… Слушай дальше, – прошелся по кабинету подполковник. – Система разведки ПВО Страны начала создаваться еще при Сталине в сорок девятом году. Она включала в себя части радиолокационной и радиоразведки, расположенные по границам с капиталистическими государствами. Наши тогда использовали опыт прошедшей войны. Тогда фашистская авиация, очень часто уступая нашей по численности, действовала намного эффективнее. Все было очень просто – люфтваффе опиралась на густую наземную сеть авианаводчиков, снабженных радиостанциями для связи с самолетами. И те успешно их наводили, давая возможность немецким летчикам атаковать наши самолеты с наиболее выгодных направлений. Благодаря разведке, действующей на переднем крае и в нашем тылу, немецкие пилоты всегда знали, откуда, куда и сколько идет русских самолетов. Это мне мой дружок тоже все объяснял, сам я в этих частях не служил, – пояснил подполковник. – Так вот, на полигоне уже находится техника для формирования ПМРВ. Подвижный маневренный радиолокационный взвод, – расшифровал сокращение начштаба. – В его составе две или три машины повышенной проходимости. Кажется, «ЗИЛ-157». РЛС воздушной разведки П-12 со средствами связи на автомобильном шасси. Еще одна машина с дизель-генератором. Командир ПМРВ – это майорская должность. Тактика действий планируется следующая. Поскольку в Синайской пустыне нет сплошной линии фронта, наши ПМРВ должны, скрытно обойдя опорные пункты израильтян, выйти как можно ближе к их аэродромам. Затем разворачивается РЛС и ведется как радиолокационное, так и визуальное наведение. Обнаружив взлет авиации противника, группа сразу выходит в эфир и выдает данные о воздушной обстановке, – закончил свою речь подполковник и требовательно посмотрел на меня. – Что скажешь, Черкасов?

– То, что это билет в один конец и шансов уйти после выполнения такой задачи крайне мало, – не задумываясь ответил я. – С той стороны тоже ведь не дураки сидят. Работу нашей РЛС засекут станции радиотехнической разведки. Даже если будет вестись только визуальное наблюдение, выход в эфир обнаружат, и скорее рано, чем поздно, запеленгует радиоразведка.

– А вот поэтому ты и едешь учить этих ребят. Чтобы у них был шанс выжить, – зло перебил меня подполковник. – Ты ведь в ОМСБОНе начинал, да и в войну с американцами я знаю, за что ты свой орден получил, – уже мягче добавил начальник штаба. – В общем, задачу ты уяснил. Послезавтра убываешь в командировку. Едешь в качестве старшего вместе с отобранными солдатами и сержантами из нашей бригады. Вопросы?

– Никак нет, – бодро ответил я, понимая, что наш разговор окончен.

Вопрос: и на хрена нам нужна эта война за каких-то арабов, так и остался невысказанным…

* * *

Мы сидим возле палатки на раскладных стульчиках и смотрим на закипающий на примусе большой армейский чайник. Мы – это я и весь личный состав подвижного маневренного взвода. Его командир капитан Андрей Петров и девять солдат и сержантов. Еще группе придан штурман боевого управления или если проще – авианаводчик старший лейтенант Валера Баринов. Одеты мы в светло-песочного цвета форму с накладными карманами на бедрах и кармашком для ножа. В этих кармашках на правой ноге у каждого из ребят закреплен пластунский нож. Это переделанные мною ножи НР-40 со спиленной гардой и утяжеленной рукоятью. На нашей форме нет погон и каких-либо знаков различия. Обуты мы в высокие шнурованные ботинки. Солнце медленно садится за край горизонта, длинные тени падают от всех предметов, окружающих нас, и горный хребет как бы уходит дальше. Причем в свете уходящего солнца горы кажутся темно-лилового цвета.

Вокруг нас гигантской желто-коричневой скатертью раскинулась степь. Кое-где виднеются блестящие белые полоски – солончаки. Здесь нет деревьев, нет радующей глаз зелени. Заходит солнце, а вместе с ним и уходит испепеляющая жара. Удушливый воздух сейчас неподвижен, нет ни малейшего ветерка. Для нас это счастье. Позавчера после обеда поднялся сильный ветер, несущий мелкий, переходящий в пыль, песок. Этот песок набивается в рот, в нос, в уши. Солнцезащитные очки при этом помогают мало, уже через несколько минут на них оседает столько пыли, что увидеть что-либо сквозь стекла становится невозможно. И самое неприятное – этот ветер не приносит прохлады. Он несет с собой испепеляющую жару завывающими порывами клубящегося песка.

От воспоминаний меня отвлек чайник с закипевшей водой. Я снял его с примуса и обдал кипятком котелок. Потом вылил воду и засыпал большую горсть зеленого чая. Затем, залив горячей водой, закрыл крышку. Пусть чай настоится. Ребята тем временем достали маленькие пиалы. Это тоже результат моего инструкторского труда.

В начале сентября, почти три месяца назад, первое, с чего я начал обучение разведчиков, – это была жизнедеятельность в пустыне. Кто-то называет этот предмет обучения выживанием. Хотя лично я терпеть не могу это название. Мы жить должны, а не выживать, ну и, естественно, выполнять свою боевую задачу. Впрочем, последнее на войне не всегда получается. Но я каждый день на занятиях повторяю истину, которую вбили мне в ОМСБОНе. Родине не нужны мертвые герои! Стране нужны бойцы, выполнившие свою задачу и сумевшие при этом остаться в живых.

В начале сентября здесь днем на солнышке температура подходила к сорока градусам, и всем, естественно, хотелось пить. Для солдат и офицеров трех групп оказалось откровением, что жажду можно утолить горячим зеленым чаем. Но никак не холодной водой, квасом и лимонадом. В первый же день занятий в качестве наглядного примера я разрешил всем, кто хочет, напиться холодной воды. Причем в любом количестве. Большая часть разведчиков сразу сообразила, что здесь что-то не так. Но на двух бойцов, как говорится, дорвавшихся до бесплатного, было жалко смотреть уже минут через сорок. Каждый из них выпил где-то по полведра воды, если не больше. Раздулись животы, пот лил градом, пропитав все обмундирование. Причем бедолаги честно сознались, что пить им все равно хочется, как и раньше. Тогда я вскипятил на примусе чайник, заварил зеленый чай и, с удовольствием прихлебывая из своей пиалки, провел занятие по принципу «делай как я».

– Утолить сильную жажду можно только горячим зеленым чаем. Подойдет еще отвар верблюжьей колючки, она здесь везде растет. Но горячий чай из кружки или бокала пить невозможно – обжигаешься. Поэтому все народы, живущие в степи, и пользуются именно такой посудой.

Уже к вечеру по собственной инициативе бойцы скинулись на необходимое. Ну, естественно, большую часть вложили офицеры. И на следующий день машина, доставляющая почту из степного поселка, привезла нам пиалы, большой запас зеленого чая и халвы. Причем эта восточная сладость для разведчиков, действующих в пустыне, вещь более чем нужная в качестве сухого пайка. Остальную науку бойцы схватывали буквально на лету. Многое я объяснял и на опыте моих степных предков.

– Запомните парни, что трехразовое питание, когда основной прием пищи происходит днем, для жарких стран неприемлем. В тропиках с двенадцати до четырех дня, когда солнце стоит в зените, наиболее жарко. В это время еда, особенно жирная, просто не полезет вам в горло. Даже если поесть через силу, то полученная организмом с пищей энергия просто выйдет с потом и будет потрачена на то же переваривание. Поэтому основной прием пищи у нас будет утром, перед началом занятий. Можете считать его плотным завтраком или ранним обедом. Днем, когда стоит самая жара, будет два часа отдыха. Это тоже опыт жарких стран. В Испании и Португалии это называют сиестой.

Следующее. Когда очень жарко, человек устает намного быстрее. Но, чтобы восполнить и поддержать силы, лучше всего подойдет сладкое. У нас в специализированном сухом пайке есть сгущенное молоко и кусковой сахар. Углеводы лучше всего подойдут для восстановления сил. Ночью очень хорошо насыщает и тонизирует организм халва с зеленым чаем из фляги. Ну, это через неделю сами опробуете на ночных занятиях, – добавил я, подливая себе в пиалку чай. – Незнание этих алгоритмов жизнедеятельности здорово подпортило жизнь фашистам в трагическое для нас лето сорок второго года.

Тогда на южном степном участке огромного советско-германского фронта совершала пеший марш добровольческая бригада СС «Валлония». Пешком эсэсовцам пришлось идти из Бельгии тоже не от хорошей жизни – не стало бензина для машин и бронетранспортеров. Советская разведгруппа смогла подорвать большое хранилище ГСМ, где были запасы для летнего наступления. Соединение должно было пройти около пятисот километров. День у этих европейцев начинался с утреннего кофе, потом долгий марш до середины дня. Потом плотный обед с жирной мясной пищей, короткий отдых и снова вперед к фронту. А температура в тех степях тем летом была такая же, как и здесь, в среднеазиатской пустыне, – обвел я глазами слушателей. – В результате неправильно организованного питания и проведения марша половина личного состава эсэсовской бригады попала в тяжелом состоянии в госпиталь. Были и смертельные случаи от тепловых и солнечных ударов. Вот такие пироги бывают, братцы, на войне. Такие санитарные потери фашисты понесли без какого-либо воздействия советских войск.

Ну а через неделю, когда большая часть бойцов освоилась в пустыне, начались занятия по десять-двенадцать часов в сутки. Кстати, меньшая часть, те, кто не смог акклиматизироваться, уехали с полигона, возвратившись в свои части.

Руководство разведки ПВО Страны предоставило мне полную свободу действий, чему и как учить их разведчиков. Поэтому в основном я передавал этим ребятам то, чему меня учили в бригадной школе, ну и с поправкой на свой боевой опыт двух войн.

Мы очень много стреляли из всех видов стрелкового оружия. Причем не только уставными способами. Я учил стрелять разведчиков из пистолета и автомата в падении, кувырке, наводя оружие в цель «от бедра по ноге». Когда каждый из бойцов трех ПМРВ научился уверенно попадать в грудную мишень, стреляя из «АКМ» с пятидесяти – семидесяти метров, я усложнил задачу. Огневая подготовка уже совмещалась с тактико-специальной. Имитировалось попадание колонны ПМРВ в засаду. Когда на обочинах дороги начинали хлопать электродетонаторы, имитирующие выстрелы снайперов, разведчики должны были десантироваться по-штурмовому с идущих на скорости машин. И, выходя из кувырков, которыми гасится энергия падения тела, поразить поднявшиеся грудные мишени. На занятиях по инженерной подготовке парни научились рассчитывать и закладывать заряды ВВ. Эта РЛС была новой секретной разработкой, и ее попадание в чужие руки исключалось в принципе. Каждый из разведчиков научился ставить штатные противопехотные и противотанковые мины и использовать ручные гранаты в качестве инженерных боеприпасов.

Потом, естественно, ближний и рукопашный бой. Бойцы учились драться голыми руками, работать двумя пластунскими ножами в кольце врагов и использовать любые подручные средства в качестве оружия. На отработку всего этого у нас уходила половина учебного времени. От пяти до шести часов. Обычно с утра и до дневного перерыва. Во второй половине дня командовать начинали уже командиры этих подвижных взводов. Под их руководством бойцы учились на скорость разворачивать и сворачивать РЛС. Потом, развернув и включив РЛС, расчет тренировался обнаруживать и выдавать информацию о пролетающих над нами самолетах и вертолетах. Воздушные цели засекали операторы за индикаторами станций и наблюдатели с биноклями. Плюс еще занятия по топографии и ночные марши по пустыне. И все это почти три месяца, каждый день, с одним выходным в неделю. По воскресеньям мы мылись, а еще больше парились в настоящей рубленой бане. Кстати, русская парная баня в тропиках – это великая вещь! После нее жару почти перестаешь ощущать!

Да, вчера состоялась последняя наша баня на этом полигоне. А сегодня ночью уже через час для нас начнется комплексное тактико-специальное занятие, которое станет экзаменом для всех разведчиков. Мы, то есть три маневренных взвода радиолокационной разведки, должны будем войти в тыл условного противника. Двигаясь по пустыне, подойти к аэродрому условного противника и, развернув РЛС, быть готовыми к выдаче информации о взлетающих самолетах. Причем у этой группы задача намного сложнее. Обнаружив взлет чужих самолетов и доложив об этом на командный пункт, взвод начинает выполнять работу пункта наведения истребительной авиации. Для этого группе и придан штурман наведения, а в машине дополнительно установлена радиостанция для связи с истребителями.

Поэтому в этот день я и должен поехать в качестве посредника именно с этой группой, чтобы лично убедиться, что мои ученики не подкачают. Тем более что я знал побольше их, против кого придется работать. Уже сейчас по периметру аэродрома ждали нашего появления разведывательно-поисковые группы из бригад спецназа Туркестанского и Среднеазиатского военных округов. У каждой из этих групп радиосвязь с пеленгаторными центрами радио– и радиотехнической разведки. На нас уже была сплетена густая охотничья сеть…

– Виктор Васильевич, хурут будете? – оторвал меня от раздумий голос Петрова.

– Спасибо, Андрей. – Я с благодарностью взял шарик высушенного с солью творога. Хурут, или, как его еще называют, курт, употребляемый с зеленым чаем, здорово бодрит и утоляет жажду. Его готовят самые разные народы, живущие в степях и пустынях. От оренбургских и сибирских казаков до туркмен и казахов. Начинаю грызть хурут, запивая его горячим чаем.

– Товарищ капитан, сигнал пришел: три пятерки, – раздался голос радиста, сидящего за радиостанцией в машине. Держа в руке пиалу, он выплеснул из нее в открытую дверь недопитый чай.

– Вперед, парни, по машинам, – скомандовал командир ПМРВ, и бойцы бросились к машинам.

Уже через несколько минут мы ехали по ровной глинисто-песчаной дороге. Мы – это три машины нашего радиолокационного расчета. Первой ехала аппаратная машина, в ней рядом с водителем, сверяя путь с картой, сидел командир. Вторым ехал «ЗИЛ» с антенной колонкой, в котором рядом с водителем сидел посредник, то есть я. Ну и третья машина с дизель-генератором замыкала нашу колонну. Мы двигались в полной темноте, фары машин были выключены. Водители и командир смотрели на дорогу через приборы ночного видения. Между кунгом и кабиной, стоя на аккумуляторах каждой машины, смотрели вперед бойцы с РПК. Сошки установлены на крышу кабин. Монотонно гудели двигатели, скорость где-то около пятидесяти километров в час. Ночью не очень-то разгонишься, да еще по дороге, которая скорее является направлением.

Повернув голову, я смотрел в окно. На темно-синем небе появлялись одна за другой звезды. Здесь, на юге, они светятся очень ярко. Уже хорошо виден Млечный Путь. Еще через какое-то время появилась луна и начала своим бледно-голубым светом слабо освещать верхушки горного хребта. Звук рокочущих двигателей разрывал девственную тишину этой первобытной пустыни. Внезапно где-то рядом закричал шакал. Его крик чем-то напоминал плач ребенка.

Так, временами снижая скорость до сорока километров, мы ехали четыре часа. «Если быть точным, четыре часа тринадцать минут», – машинально отметил я, выпрыгивая из кабины. Я понял, что наши машины вышли в точно обозначенную на командирской карте точку. Справа от наших машин виднелись громадные, нависшие скалы, освещаемые светом восходящего солнца. Прямо перед нами виднелся глубокий провал. Красноватые голые утесы, образовывая ниспадающие стены этого ущелья, уходили глубоко вниз.

С первой же минуты остановки нашей небольшой колонны вокруг меня закипела работа. Лишь один я здесь был наблюдателем, оценивающим скорость развертывания аппаратуры и тактическую грамотность при действиях расчета. Все три машины встали в один ряд, почти касаясь друг друга бортами фургонов. Водители в очередной раз блеснули своим мастерством. Причем машина с дизель-генератором была поставлена между аппаратной и «ЗИЛом» с антенной колонкой. Сразу же после постановки на свое рабочее место из генераторного кунга сноровисто выпрыгнули два бойца. Один – к аппаратной, другой – к машине с антенной. За какие-нибудь две-три минуты каждый из них подсоединил к своей машине силовой кабель, идущий от электростанции. Затем заурчал агрегат АД-10 в будке, и на соседней машине медленно начала подниматься антенна РЛС метрового диапазона, похожая на двойную лесенку. Еще через несколько минут эта лесенка начала вращаться, а из открытой двери аппаратной машины стал доноситься характерный шум работающей радиоаппаратуры. Расчет сработал на отлично, перекрыв все нормативы! Но работа по оборудованию позиции не останавливалась.

Более того, она была в самом разгаре. Влево от машин два бойца стали разматывать бухту саперного провода. У одного из них через плечо висела сумка минера-подрывника. Один вытягивал провод управления, другой разведчик, работая ножом, тут же прикапывал его и закладывал попадающимися на дороге камнями. Их путь лежал на высотку, расположенную метрах в семидесяти слева от работающих машин.

«Молодцы парни», – подумал я, глядя на эту быструю слаженную работу. Возможная атака будет только с этой стороны. Впереди обрыв, справа скалы, а сзади открытая степь. А на этой высотке по классике жанра явно будет стоять пулемет подгруппы огневой поддержки, ну и, наверное, снайпер. К тому же этот холм огибает лощина глубиной метра в полтора. Как раз чтобы штурмовой подгруппе выйти на дистанцию броска. Эта РЛС П-12 секретна, и поэтому всем разведпоисковым группам, работающим сейчас против нас, поставлена задача захватить ее. Пара минеров уже дотянула провод управления до цели, и сейчас они оба быстро копали ножами ямки под имитаторы осколочных мин. Остальные бойцы в это время сноровисто минировали выход из оврага и периметр вокруг работающих машин. Сзади был оставлен участок шириной метров десять для последующего проезда машин.

Я обратил внимание, что всем происходящим руководит сержант Коля Трофимов, а ни одного из двух офицеров я не наблюдаю. Хотя здесь тоже все правильно. Сейчас командир взвода и штурман наведения уже смотрели на светящийся индикатор кругового обзора и, наверное, уже выдавали каждый по своей рации данные о самолетах условного противника. Подходя к аппаратной машине, я обернулся, и уже никого из бойцов видно не было. Молодцы! Тут ничего не скажешь. Дверь аппаратной была открыта, лишь для светомаскировки вход был плотно затянут шторкой. Сквозь нее не проникал ни один луч света. Несмотря на работающий рядом дизель, я очень хорошо слышал, как Петров давал целеуказание нашим истребителям, выводя их в атаку на условного противника.

Я посмотрел на часы. Наша РЛС работала уже двенадцать минут. Обнаружен взлет истребителей условного противника и выдан курс их следования. Два других ПМРВ, выдав разведывательную информацию на КП зенитно-ракетных дивизионов, сейчас спешно сворачивались, а может, уже и ехали. Они свою задачу уже выполнили. Теперь включились станции наведения зенитно-ракетных комплексов С-75, ожидающих воздушного противника с уже известного направления.

Но наша задача самая сложная! Глядя на экран РЛС, авианаводчик продолжал свою работу, а на командном пункте условного противника на прозрачный планшет уже было нанесено место нашего расположения. В одной точке сходились пеленги на работающую РЛС и две радиостанции. Сейчас сюда спешно выдвигалась группа условного противника. А наше командование, как из ГРУ, так и из ПВО Страны, хотело посмотреть на результаты боестолкновения. Хотя бы учебного. Поскольку оба офицера заняты выполнением основной задачи, то руководить боем будет Коля Трофимов. Три месяца жизни в одной палатке в степи, кормежка из одного котелка очень сблизили нас всех. Меня бойцы привыкли называть по имени-отчеству, а я их всех – по именам. Только к офицерам при подчиненных обращаюсь так же, как они ко мне.

Кстати, мы с сержантом Трофимовым из одной части. Сейчас он, наверное, лучший рукопашник из всех этих бойцов. А еще три месяца назад он служил в роте специального вооружения нашей бригады. Вообще-то из этого парня из вологодской глубинки может получиться очень даже неплохой офицер разведки или контрразведки. Надо будет поговорить с ним завтра… Хотя ему еще надо будет вернуться из Египта через полгода живым…

Мои мысли остановились, когда я увидел, как из оврага вырвались шесть теней в пятнистых маскхалатах. «Две боевые тройки», – успел машинально отметить я. Еще трое уже бежали к аппаратной машине справа. На высотке я тоже заметил какое-то движение. Разведчики в маскхалатах не видели перед собой противника, даже часовых и то не было. Лишь только я один прохаживался перед бамперами машин. Но мою белую повязку посредника на рукаве теплой меховой куртки они, судя по всему, разглядели давно. Куртка, кстати, сейчас здорово спасала меня от холода. В степях и пустынях очень большие перепады между дневной и ночной температурой, поэтому все бойцы ПМРВ сейчас тепло одеты.

Внезапно впереди что-то сильно загрохотало, и между двумя боевыми тройками поднялись два облачка оранжевого дыма. Уже рассвело, и я хорошо видел, как один из этих бойцов от неожиданности выронил автомат. Все ясно – двое из этой шестерки наступили на учебно-имитационные фугасные противопехотные мины. Ну а под ними были заботливо уложены электрические замыкатели. Они уже, в свою очередь, «подняли» два взрывпакета. Не успел рассеяться дым, как, словно из ниоткуда, слева, метрах в двадцати, поднялись трое в посыпанных пылью под цвет степи плащ-палатках. По ошеломленным пятнистым стали в упор бить пулеметы и автоматы. На вершине холма взрывались взрывпакеты. Грохот холостых выстрелов закладывал уши.

«Глаза бы не повредили!» – мелькает у меня мысль. В этот момент слева метрах в двадцати от машины взорвался еще один взрывпакет. Двое в пятнистом растерянно смотрели и топтались на месте. Но третий их товарищ уже миновал опасный участок, видимо, перепрыгнув через мину нажимного действия. Ему оставалось около десяти метров до работающей аппаратной, когда он поравнялся с небольшим, покрытым пылью валуном. Через мгновение Коля Трофимов, резко поднявшись, ударил бегущего в грудь магазином автомата. Еще через несколько секунд, сбросив маскировочную накидку и уложив задыхающегося противника на живот, он уже доставал из набедренного кармана брюк сложенный узлом сыромятный ремень. Причем заломленные руки лежащего он фиксировал магазином своего автомата. Да. Научили зайца спички зажигать!

– Отставить! – что есть силы кричу я и бегу к Трофимову.

– Это же свои, понимать надо! – я поднял лежащего парня.

Тому более чем плохо. Удар в солнечное сплетение сбил ему дыхание… Главное, чтобы ребра не поломал… Отстегнув булавку, я начал прокалывать парню биоактивные точки на кончиках пальцев, а потом по меридиану лица. Довольно быстро он пришел в себя, но смотрел на окружающее мало что понимающим взглядом. Убирая булавку, я увидел, что меня окружают бойцы в маскхалатах и с РД-54 [110] за спиной. Итого двенадцать человек.

– Я посредник на учениях, капитан-лейтенант Черкасов, – громко проговорил я, обводя присутствующих взглядом. – Кто из вас командир группы? Пусть представится.

Вперед вышел один из разведчиков и, приняв строевую стойку, представился:

– Старший лейтенант Шарафутдинов, командир группы специального назначения.

– Надеюсь, понятно, товарищ старший лейтенант, что ваша группа условно уничтожена. Более того, – я кивнул на бойца, который уже начал нормально дышать, – противник увез бы с собой в качестве «языка» одного из ваших разведчиков.

Командир разведгруппы лишь обескураженно молчал.

Словно подтверждая мои слова, взревел «ЗИЛ», разворачиваясь и уезжая через минный проход с места выполнения задачи. С момента прибытия на это место прошло не более двадцати минут. Да, если сейчас все так здорово прошло, то и с израильскими коммандос ребята справятся.

– Так, товарищ старший лейтенант, связывайтесь с Центром, – взглянул я на бойца с радиостанцией за спиной.

– Вызывайте транспортное средство… Что там должно прийти, вертолет или машина… Остальные в одну шеренгу становись, – громко скомандовал я.

– Слушаем задачу. Вот там и там, – я показал рукой, – остались не сработавшие учебно-имитационные мины. Их все нужно собрать. А то будут пастухи гнать колхозное стадо, а под ногами баранов начнут взрываться хлопушки. Саперный провод тоже заберите…

Было уже совсем светло, и поиск учебных мин не составил затруднений. Глядя на бойцов, прощупывающих землю штык-ножами и вынимающих хлопающие сюрпризы, я внезапно почувствовал на спине чужой взгляд. Резко обернувшись, увидел двух больших воронов, сидящих на верхушке холма. Эти обитатели горно-пустынной местности с явным интересом наблюдали за всем происходящим. Это были именно вόроны. Большие птицы иссиня-черного цвета. Мне показалось, что одна из птиц пытается заглянуть мне прямо в глаза.

– Товарищ капитан-лейтенант, а правду говорят, что эти птицы перед смертью могут прилететь к человеку?.. Я от туркмен такое поверье слышал, – посмотрел на воронов подошедший сзади Шарафутдинов.

– Не знаю, брат. Знаю только, что придут они или не придут, но от своей судьбы не уйдешь.

В этот момент раздался звук подлетающего вертолета. При виде заходящего на посадку «Ми-2» вороны, недовольно каркнув, поднялись в небо и, расправив крылья, потянулись к возвышающемуся над степью горному хребту.

По результатам учений все три маневренных взвода радиолокационной разведки получили оценку «отлично». А программа подготовки этих подразделений была официально принята в ПВО Страны. Все это я узнал, уже прибыв в свою часть после окончания командировки, вместе с благодарностью от командования ПВО Страны.

Глава 6

Успение

– Войдите! – громко отозвался на мой стук в дверь голос хозяина кабинета.

Я вошел в большую служебную комнату и увидел сидящего за большим письменным столом, уставленным тремя телефонами и множеством бумаг, полковника Фадеева, командира нашей бригады.

Я лихо, по уставу вскинул правую руку к шапке:

– Товарищ полковник, капитан-лейтенант Черкасов по вашему приказанию прибыл.

Комбриг слегка поморщился, ему явно резало слух мое морское звание.

– Да тише ты, Черкасов. Не на плацу солдатами командуешь, – устало ответил командир нашей шестнадцатой бригады специального назначения. Глядя в какие-то бумаги, командир части рассеянно спросил: – Как отпуск отгулял?

– Нормально, товарищ полковник. В отпуске гулять – это не работать, – улыбнулся я.

– Куда ездил-то? – опять глядя в бумаги, спросил полковник.

– На родину ездили, на Южный Урал, потом в Ленинград на пять дней. Хорошо, что как раз новогодние каникулы были. Жена у меня в школе учительницей работает, – пояснил я. – Вот мы вместе с сыном и женой посмотрели на нашу страну.

Полковник Фадеев ничего не говорил, продолжал шелестеть бумагами. Тогда я решился заговорить первым.

– Насколько я понимаю, товарищ полковник, вы вызвали меня вовсе не для того, чтобы спросить, как и где я провел отпуск.

– Собирайся опять в командировку, Черкасов, – вышел из-за своего стола полковник Фадеев. Он посмотрел на висящий на стене портрет Брежнева и добавил: – Командировка заграничная, срок пребывания два года. Едешь один, без семьи. Страна пребывания – Демократическая Республика Вьетнам. То, что там идет война, ты и без меня знаешь. Газеты читаешь и телевизор, я думаю, смотришь… Теперь сообщаю подробности. Весной прошлого года Генеральный штаб ДРВ отдал приказ о создании бригады специального назначения. Вьетнамцы называют это формирование Дак Конг. Идею сформировать бригаду для действий в американских тылах подал полковник Чан Ван До. Легендарная личность, это, наверное, как полковник Старинов в нашей стране. Начинал Чан воевать еще с французами в сорок шестом. Был сначала рядовым разведчиком, потом командиром диверсионной группы. Провел ряд успешных диверсий во французских тылах. Потом продолжил воевать уже с американцами. Настоящий мужик и грамотный офицер разведки, прошедший все ступени воинской карьеры. Так что я не зря его с нашим Ильей Григорьевичем сравнил. Я-то у Старинова учился в Великую Отечественную… Ну да ладно, это дело прошлое, – оборвал он себя. – Для подготовки рядового и младшего командного состава бригады в ДРВ уже прибыли советские специалисты. Они уже начали свою работу. Занятия идут на полигонах, расположенных на севере Демократической Республики Вьетнам. В горно-лесистой местности, чтобы укрыться от американской авиации, – пояснил полковник, задумчиво поглядев в окно. – Вас никто насильно ехать на войну не заставляет. Вы можете отказаться, товарищ Черкасов. – Фадеев испытующе посмотрел мне в глаза и замолчал.

Я не отвел глаз и медленно ответил.

– Как говорится, на службу не навязываюсь, но и от службы не отказываюсь. Если надо, то поеду, – произнес я.

Комбриг подошел ко мне и неожиданно молча пожал руку. Потом, постояв пару минут, заговорил, перейдя на «ты».

– Я тут твое личное дело полистал. Мы с тобой почти ровесники, а ты до сих пор в капитанах ходишь… Да, знаю, что увольняли тебя, и про тюрьму тоже известно… Ты не думай, Виктор Васильевич, это не я, из начштаба твою кандидатуру предложили. Бумага из пятого управления [111] пришла…

– Да ладно, товарищ полковник, все нормально будет. Как говорится, не первый раз замужем, – вырвалось у меня.

– В общем, так. Сейчас иди в строевую часть, где ты полчаса назад сдавал отпускной лист. Оформляй проездные документы до Москвы. Сегодня пятница, а в понедельник утром ты должен быть в Москве в десятом Главном управлении Генштаба [112]. Там будет инструктаж убывающих во Вьетнам. Насколько я знаю, в основном туда едут зенитчики. Во Вьетнаме неплохо показал себя зенитно-ракетный комплекс С-75.

Потом комбриг перевел взгляд на свой рабочий стол.

– Ну ладно, давай. Удачи тебе, – произнес он, крепко пожимая мне руку.

Придя домой с работы и увидев меня, собирающего вещи, Айжан сразу почувствовала недоброе.

– Что, опять командировка? – с тоской посмотрела на меня жена.

Да, тут уже ничего не скроешь и шила в мешке не утаишь.

– Есть такое дело, – со вздохом ответил я. – Ты, мать, все подмечаешь. От тебя ничего не скроешь.

– Ох, горе ты мое луковое, – улыбнулась Айжан. – Твои сборы – это ведь главный разведпризнак, как у вас говорят.

Что-либо сказать я не успел.

– А куда поедешь, папа? – в комнату стремительно влетел пришедший домой сын.

Улыбнувшись, я взлохматил иссиня-черную непослушную шевелюру сына. Позавчера он совершил свой первый в жизни прыжок с парашютом, и его лицо до сих пор светится от счастья. Прыгал Миша с самолета «Ан-26» вместе с бойцами нашей бригады. Кроме него с «Аннушки» шагнули в небо еще двое мальчишек. Оба его одноклассники, их отцы служат в нашей бригаде. Один из них, майор Колосов, начальник воздушно-десантной службы. Он лично занимался с мальчишками. Они сами укладывали парашюты, выучили особые случаи при прыжках и почти неделю тренировались после школы в городке воздушно-десантной подготовки.

– Так куда командировка, опять на учения? – снова спросил сын. Его глаза горели от жажды приключений. Да, в его возрасте все кажется особенно захватывающе интересным. И осознание того, что жизнь имеет свою изнанку, порой даже весьма трагическую, придет к нему еще не скоро. «Если, конечно, не доведется увидеть ему войны или еще какой-нибудь беды», – мысленно поправил я себя.

– Миша, дай нам с отцом поговорить, – сделала строгое лицо Айжан, – и уроками займись.

Да, учительница – она и дома учительница, тут ничего не скажешь. Сын сразу же стал похож на провинившегося первоклассника и с грустным видом ушел в свою комнату. Проводив его взглядом, я посмотрел на жену и коротко ответил на таящийся в ее глазах вопрос.

– Вьетнам.

Вздохнув, Айжан обняла меня и, положив голову мне на грудь, беззвучно заплакала.

Москва встретила меня сухой январской поземкой. Слегка завывающий ветер развевал полы моей шинели, а шапка быстро покрылась белым снеговым налетом. «Прямо как Дед Мороз я, наверное, сейчас выгляжу, только Снегурочки не хватает», – мелькнула у меня в голове мысль.

Я быстро поймал такси, благо на площади трех вокзалов легковых машин хватало. Водитель, степенный усатый дядька где-то моих лет, довез до Фрунзенской набережной и, после того как я расплатился и открыл дверь, произнес:

– Удачи тебе, командир. Чтобы вернулся оттуда…

Я не успел ничего сказать в ответ, как «Волга» двадцать первой модели уже тронулась с места. Да, судя по взгляду, мужик из бывших фронтовиков. И не первого меня, видать, он привозит сюда с вокзальной площади. Не зря ведь говорят, что настоящий таксист – это очень тонкий психолог-практик, прекрасно разбирающийся в людях. До революции такими были извозчики…

Предъявив на входе в массивное здание удостоверение личности и командировочное предписание, оставив шинель, шапку и чемодан, я довольно быстро оказался в просторном кабинете. Мы, десять офицеров различных родов войск, стояли в одну шеренгу и слушали инструктаж довольно молодого подполковника, тем не менее уже имеющего заметное брюшко и двойной подбородок. Я стоял в строю предпоследним на левом фланге и, сделав незаметно несколько вдохов и выдохов, стал пространственным зрением рассматривать соседей. В званиях мы были от старшего лейтенанта до майора. Четыре танкиста, четыре артиллериста и двое, считая меня, с эмблемами воздушно-десантных войск на погонах. Стоящий рядом со мной капитан лет тридцати, как я узнал позже, служил в отряде спецрадиосвязи бригады спецназа Среднеазиатского военного округа.

Подполковник с общевойсковыми эмблемами тем временем бодро вещал, глядя на нас ничего не выражающим взглядом.

– Вы всегда должны помнить, что едете в зарубежную командировку по линии «десятки». То есть десятого Главного управления Генерального Штаба СССР, – подполковник обвел строй многозначительным взглядом, преисполненным сознанием собственной значимости. – Ваша задача – обучать, тренировать и консультировать военнослужащих армии Демократической Республики Вьетнам. Но ни в коем случае вы не должны выполнять за них боевые задачи. Руководству нашей страны и Коммунистической партии, – при этих словах кабинетный полководец снова обвел всех нас суровым взглядом, – не нужны международные скандалы. А наш главный идеологический противник может получить преимущество, если кто-то из вас будет захвачен в плен… Или его тело, – подумав, добавил подполковник. – Вопросы есть, товарищи офицеры?

– Так точно, – ответил худощавый майор с артиллерийскими эмблемами и красной нашивкой за ранение. – Я уже второй раз еду во Вьетнам и знаю, что наш главный военный советник в ДРВ говорил: «Где подсоветный, там и его советник должен быть. А иначе вы здесь не нужны».

Бросив на майора недовольный взгляд, подполковник подошел к своему длинному рабочему столу и зашелестел какими-то бумагами. В кабинете установилось неловкое молчание.

Через несколько минут подполковник вышел из-за стола и, неприязненно глядя на майора, проговорил:

– В прошлом году, товарищ майор, вы выполняли интернациональный долг в составе своего зенитно-ракетного дивизиона, переброшенного во Вьетнам. И под вашей командой находились советские солдаты и офицеры. Все время вашей командировки, то есть полгода. А сейчас, я повторяю, – при этом он повысил голос, – вы едете советником, а не командиром. Вам это ясно?

– Ясно, – недовольно буркнул в ответ ракетчик. При этом на его лице заходили желваки.

– В таком случае все свободны. Сейчас вас проводят туда, где вы сдадите свою форму и получите гражданскую одежду. Потом пообедаете в нашей столовой, и вас отвезут в гостиницу.

В ведомственную гостиницу нас повезли уже одетых в одинаковые черные плащи и шляпы. Костюмы были тоже одинакового серого цвета. Когда мы выходили из автобуса, выкрашенного в защитно-зеленый цвет, я подумал, что сейчас мы явно похожи на шпионов из плохого кинодетектива.

Между тем за окном гостиничного номера пошел крупный пушистый снег. Погода явно нелетная, поэтому мы будем сидеть здесь безвылазно. Хотя официально покидать гостиницу нам не запрещалось, но куда пойдешь зимой в шляпе и легком плаще. Не хватало еще прилететь во Вьетнам с отмороженными ушами.

– Капитан-лейтенант Черкасов слушает, – поднял я трубку стоящего на столе телефона.

– Это я, Витек, – прозвучал в телефонном динамике голос Пинкевича. – Через час пришлю за тобой машину. Выходи в это время на улицу. Посидим поокаем, как говорится, у меня дома. Погода все равно нелетная.

Через час я вышел на улицу и увидел подъезжающую знакомую машину со знакомым водителем. Он тоже меня узнал, несмотря на мой нелепый наряд. Подъехав, приоткрыл дверь и кивнул, указывая на заднее сиденье. И вот я снова сижу на кухне квартиры моего друга. Ловлю себя на мысли, что все это повторяется, как в замедленной киносъемке. И все так же Пинкевич готовит на ужин яичницу с колбасой. На столе в тарелках аппетитно лежат соленые огурчики и квашеная капуста. Большими толстыми ломтями порезан черный бородинский хлеб. Саня терпеть не может резать хлеб по-европейски тонкими ломтиками. Эта привычка у него осталась еще с войны.

– Так, водку тебе не наливаю, поэтому и сам не пью, – мягко улыбнулся Пинкевич, садясь за стол. – Сначала поешь, а потом и поговорим, – сказал он, нарезая аппетитно выглядевшее сало с мясными прожилками.

После того как я, доев, поставил тарелку в раковину, Пинкевич заговорил:

– Теперь послушай меня внимательно и пока не перебивай. В общем, так, Витек, – собираясь с мыслями Пинкевич замолчал на пару минут. – Эта твоя командировка вышла не без моей помощи.

Внимательно посмотрев на мое удивленное лицо, он, усмехнувшись, продолжил:

– Есть такой принцип, и ты его хорошо знаешь. Между плохим и худшим выбирают плохое. А поскольку к тебе Пятое управление проявило интерес, то сейчас для тебя Вьетнам будет самое спокойное место. Если, конечно, можно считать спокойным местом страну, где идет война. По крайней мере, из армии не вылетишь.

– А при чем здесь Пятое управление? – недоуменно спросил я.

– Слушай и не перебивай, – зло скрипнул зубами Сашка. – В мае прошлого года председателем КГБ стал Юрий Андропов. Он не чекист и вообще ни в разведке, ни в контрразведке никогда не служил. Он выходец из партийного аппарата, то есть бывший партийный работник, поставленный осуществлять контроль коммунистической партии над органами госбезопасности. Если помнишь, то после прихода к власти Хрущева органам госбезопасности запрещено вести оперативную работу по партаппарату. Будь ты хоть трижды шпион! Ни о каких делах оперативного наблюдения и речи даже не может идти. Так вот, нынешний наш председатель КГБ пишет докладные записки в ЦК КПСС о необходимости вести борьбу с русизмом. Так он выражается в документах. Соответственно, на борьбу с проявлением всего русского в культуре, идеологии нацелено Пятое идеологическое отделение КГБ. Не с украинским и прибалтийским нацизмом, а именно с проявлением русской культуры. Кстати, насчет русского рукопашного боя… Это как раз будет по твоей части. Так про это теперь даже писать и говорить нельзя. А в армии и особенно в ВДВ насаждается это дурацкое карате, которое в реальной схватке бесполезно… Соответственно, под плотное оперативное наблюдение взята и Русская православная церковь. Начальник этой идеологической службы Филипп Бобков раньше вполне нормальным мужиком был. Сам родом с Донбасса, на пару лет моложе тебя. На фронт в Великую Отечественную ушел добровольцем, приписав себе лишний год. Воевал храбро, получил несколько орденов и столько же тяжелых и легких ранений. В конце войны старшина Бобков был направлен для обучения в спецшколу Смерш… А сейчас, как говорится, перековался. Работает на Андропова не за страх, а за совесть.

– Перевербован? – спросил я.

– Не знаю, как выражаются, свечку не держал, – нехотя ответил Пинкевич.

– Но по делам узнаете их [113]. Так, кажется, в Священном Писании сказано, – остро взглянул мне в лицо Пинкевич. – А ты, когда в отпуске был, то, возвращаясь из Ленинграда, в Елец вместе с семьей заезжал и общался с настоятелем Вознесенского собора. Там в его окружении работает осведомитель. Вот опер, который его курирует, и сделал запрос в военную контрразведку. Хорошо, что мне это на глаза попалось. Вот такие пироги, Витя. С учетом прежней судимости, хоть она и снята, из спецназа ГРУ тебя могли уволить в два счета. Опять в колхозе баранку крутить пойдешь, – усмехнулся Пинкевич. – Ну, и во Вьетнаме сейчас идут тяжелые бои, патриотические силы ведут наступление, и у Луиса тоже работы хватает. Вот ты ему и поможешь там маленько, – улыбнулся Пинкевич… – Ну, а что до наших дней, – махнул он рукой, и улыбка исчезла с его лица. – Помнишь нашу войну с американцами в Корее? Тогда, да и после, они планировали уничтожить нашу страну ядерными ударами. Сам знаешь, сколько было этих планов – «Дропшоп», «Чариотер», «Тройян». Видел я ихний журнал «Кольерс». На его шикарной цветной обложке были изображены ядерные «грибы», расцветшие над Москвой. В западных изданиях увлекательно расписывалось, как будут совершать воздушные рейды стратегические бомбардировщики. И как разделят судьбу Хиросимы десятки русских городов.

Но позже был разработан и начал реализовываться план «Лиоте». Он не имеет срока давности и будет действовать до полного уничтожения Советского Союза. Основные его методы – это психологическая война против населения Советского Союза. В первую очередь против руководства страны и КПСС, ну и, естественно, членов их семей. Все это уже начало приносить свои плоды после известной речи Хрущева на двадцатом съезде партии. Уже тогда в душах многих людей зародилось сомнение…

Пинкевич выбрался из-за стола и посмотрел в окно, за которым густыми хлопьями шел снег.

– Доктрину Алена Даллеса, основателя ЦРУ, помнишь? – снова повернулся ко мне собеседник.

– Напомни, о чем это. Я ведь столько лет не служил.

– Ну, слушай. Я своими словами перескажу близко к тексту, – произнес Саня. – Посеяв в СССР хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим русских в это поверить… Мы найдем своих единомышленников, своих союзников и помощников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы вытравим их социальную сущность, отчуждим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино и пресса будут изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, предательства – словом, всякой безнравственности.

В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Незаметно, но активно и постоянно будем способствовать самодурству чиновников, взяточников. Беспринципность, бюрократизм и волокиту мы возведем в добродетель. Честность и порядочность будем осмеивать – они станут никому не нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания – все это мы будем ловко и незаметно культивировать. Национализм и вражда народов, прежде всего ненависть к народу русскому, расцветет махровым цветом…

– Ладно, Саня, достаточно, – вырвалось у меня из груди, и я растерянно посмотрел на собеседника. – Неужели все сейчас уже так плохо и нельзя повернуть обратно?

– Ну, как тебе сказать, – посмотрел снова в окно Пинкевич. – Если бы сейчас у власти снова оказался товарищ Сталин со своей командой, то можно было бы все исправить. А при Брежневе все потихоньку продолжается, как было при Хрущеве. У наших партийных руководителей уже выросли детишки, которые видят идеал в западной жизни. Они с детства привыкли к тепличной жизни с персональными «Победами» и «Волгами», но уже захотели большего. Один такой щенок в прошлом месяце спросил своего партийного папашу: «Папа, а почему ты курируешь этот автозавод? Почему он еще не принадлежит тебе?»

– Саня, а мне недавно кто-то говорил, что партийным чиновникам запрещено заниматься оперативной работой, – улыбнулся я.

– Ну, сам же знаешь, что если нельзя, но очень хочется, то можно, – махнул рукой Пинкевич и, подумав, с досадой добавил: – А то эти сыночки прямо сейчас рады бы были страну продать.

– Саня, если я правильно тебя понял, то СССР продвигается вперед к реставрации капитализма. Значит, прав был Иосиф Виссарионович, когда говорил, что по мере построения социализма будет обостряться классовая борьба…

– Эх, Витя, – тяжело вздохнул Сашка. – Если бы речь шла только об изменении социально-политической формации… Хотя капитализм в России – это, как говорится, не дай нам бог. Речь-то идет о ликвидации нашей страны. Причем при любом общественном строе… Такие, как генерал Бобков, явно хотят стать новыми буржуями. Вернее, в новое дворянство метят. Только с дьяволом нельзя договориться, и если ты продал ему свою душу, то не удивляйся, что он заплатит тебе пригоршней битых черепков. Даже если они сначала будут казаться золотом… Да, как говорит Священное Писание, «царство, разделившееся в себе, исчезнет». Пока такие достойные люди, как Павел Анатольевич Судоплатов, сидят в тюрьме, а госбезопасность возглавляет борец со всем русским, ничего хорошего нашу страну не ждет.

– Ну а нам-то сейчас что делать? – спросил я.

– Делай что должно – и будь что будет, – подумав, ответил Пинкевич, ставя чайник на газовую плиту и зажигая конфорку. – Лично тебе, Витек, это делать свое дело. А ты умеешь это делать намного лучше других. Это я сейчас про твою командировку говорю. За свою семью не беспокойся. Я присмотрю и, если надо будет, помогу. Как дети-то?

– Да нормально все у них. Маша в прошлом году вышла замуж. Ее избранник тоже из медиков, работает врачом на «Скорой помощи». Уже скоро родить должна, так что мы с Айжан дедом и бабкой станем.

– Сын-то определился, в какую мореходку будет поступать? – улыбнулся Пинкевич.

– Решил стать морским офицером. Этим летом он как раз восьмой класс оканчивает и будет поступать в Ленинградское нахимовское. Ну а после в Высшее военно-морское училище.

– Ну, значит, все нормально у твоего сына будет, – хлопнул меня по плечу Саня. – А сейчас давай мы с тобой чайку попьем, – предложил Пинкевич, обдавая кипятком заварочный чайник. – Кстати, чай у меня настоящий индийский. Мои ребята в подарок из командировки в Индию привезли, – добавил он, засыпая ароматный пахучий чай из пачки, где был нарисован слон с сидящим на нем погонщиком.

В гостиницу я вернулся уже поздно. Все мои попутчики уже спали, и я быстро последовал их примеру, почти мгновенно провалившись в тяжелый, без всяких сновидений, сон.

Утром, когда мы улетали из Москвы, стояла морозная ясная погода, и казалось, сам воздух был сух и прозрачен. Обильно выпавший накануне снег щедро накрыл дома и деревья белым пушистым ковром.

Через пару часов мы приземлились в Ташкенте, где наш самолет, загнав на отдельную площадку, дозаправили перед дальним полетом топливом. Нам разрешили выйти, и оказалось, что наши плащи и шляпы в самый раз подходят для местной зимы. На улице было где-то плюс пять градусов, но небо было затянуто серыми тучами, а вокруг ощущалась пронизывающая сырость и ветер.

В Ханой, столицу ДРВ, мы летели через Дели. Там тоже была дозаправка, но выходить из самолета на сей раз никому не разрешили. Заграница все-таки. Позже, когда летели, я все время смотрел в иллюминатор на проплывающие под нами облака. Когда надоедало смотреть на однообразную серую пелену, я закрывал глаза и старался заснуть. Но сон не шел, зато, как трассирующие пули ночью, в голове стали высвечиваться воспоминания. Как сказал вчера Саня, оперов из «пятерки» заинтересовала наша семейная поездка в Елец.

Перед моими глазами, как воочию, встала фигура священника отца Исаакия. Плотный, невысокого роста, он имел широкое лицо, сплошь покрытое рыжеватой с проседью большой бородой. В Елец мы тогда заехали по инициативе Айжан, когда возвращались из Ленинграда в наш рязанский поселок. Как я узнал на следующий день, оказывается, все эти годы, начиная с моей командировки в Корею, Айжан общалась с этим батюшкой. Когда он был в Оренбурге, то ходила к нему вместе с моей покойной матерью. Потом, когда я уже сидел в тюрьме, он окрестил в Никольском соборе нашего родившегося сына. Айжан считала себя его духовной дочерью и все эти годы, когда он уехал в Елец, переписывалась с ним и даже два раза к нему приезжала.

– Ну, здравствуйте, мои хорошие. Ждал я вас, – неожиданно поприветствовал он нас с женой и сыном, когда мы вошли в небольшой частный дом, с палисадником, заросшим сиренью.

– Ну, здравствуй, брат. Ишь, уже какой вымахал, – батюшка ласково погладил Мишу по голове. – Ты, мать, с сыном иди, отдохни с дороги. Вон у Марии Алексеевны в доме, где ты прошлый раз останавливалась. Там и пообедаете, – добавил он, улыбнувшись вышедшей к нам в сени сухой маленькой старушке со сморщенным лицом и неожиданно ярко-голубыми глазами. – А нам с твоим мужем потолковать есть о чем.

Когда жена с сыном и сопровождающая их бабушка вышли на улицу, священник произнес, пристально глядя мне в глаза:

– Ну, здравствуй, раб Божий Виктор.

При этом его взгляд не имел ничего общего с тем добрым старичком, которого я видел несколько минут назад. Сейчас его взгляд более всего напомнил мне инструктора в нашей бригадной спецшколе, пожилого матерого старшину, прошедшего огонь и воду на нескольких войнах.

– Здравствуйте, – неуверенно проговорил я, глядя на угол, заставленный иконами, под которыми мягким огоньком светилась лампада из зеленого стекла. Мне в глаза почему-то тогда бросилась икона Спасителя, или Иисуса Христа, как ее называют. Вернее, не сама икона, а взгляд того, кто был на ней изображен. Показалось, что этот взгляд проникает в самую душу…

– Проходи, садись. Как говорится, в ногах правды нет, – указал рукой на круглый стол, покрытый скатертью, и три резных, явно старинных, стула хозяин.

– Ты пластун? – огорошил он меня следующим вопросом и, не дожидаясь ответа, добавил: – Командир партии [114], наверное.

Я лишь молча кивнул.

– Не бойся, никаких секретов я у тебя выпытывать не собираюсь, – снова мягко улыбнулся священник. – Я ведь тоже солдатом был. До капитана дослужился. А чин капитана в царской армии соответствует современному званию майора. Меня в пятнадцатом году в армию призвали со второго курса Санкт-Петербургской духовной семинарии. Тогда Первая мировая война шла, – батюшка посмотрел куда-то вдаль, явно вспоминая прошедшее. – Потом школа прапорщиков, через полгода первый офицерский чин, и на фронт. Я воевал на Румынском фронте в составе первой ударной бригады под командованием полковника Дроздовского… Хочешь спросить, почему я в белой армии потом оказался? – задумчиво посмотрев на лампадку, проговорил батюшка.

Я молча кивнул.

– Тогда для меня, подпоручика Ивана Виноградова, мой командир, Генерального штаба полковник Дроздовский, был высшим авторитетом. Настоящий боевой офицер. Как говорится, слуга царю, отец солдатам, и за спины подчиненных он в бою никогда не прятался… Так вот, в феврале восемнадцатого года от нового правительства последовал приказ о расформировании нашего соединения. Командир бригады отказался выполнить этот приказ, но отпустил всех, кто не захотел служить дальше. Мы тогда по наивности полагали, что правительство Ленина совершило акт предательства по отношению к союзникам, выйдя из Первой мировой войны. Да, всех этих французов и англичан с американцами я тоже, по несусветной глупости, считал союзниками. А о том, что они уже тогда поделили нашу матушку-Россию на сферы влияния, я узнал только в эмиграции, – вздохнув, горько сказал священник. – Потом был двухмесячный марш из города Яссы на Дон, где мы соединились с Добровольческой армией Деникина. А потом еще два года братоубийственной войны и, наконец, эмиграция.

Батюшка встал, подошел к иконостасу и, посмотрев на горящую лампаду, продолжил:

– А там, на чужбине, среди нас снова произошел раскол, как в России в семнадцатом году. Очень многие поняли, что именно большевики спасли тогда нашу Родину от распада. Да, пусть жестоко, порой кроваво, но спасли от иностранных интервентов и их пособников. То есть нас, тех, кто служил в белых армиях, – с горечью добавил он, глядя на иконы. – И когда началась гражданская война в Испании, то очень многие из бывших солдат и офицеров белой армии воевали против фашистов в составе интернациональных бригад. Многие из тех, кто остался в живых, получив советское гражданство, вернулись потом на Родину. Другие, понимая, что мир стоит снова на пороге большой войны, стали сотрудничать с советской разведкой. В их числе был даже легенда Белого движения генерал-майор Скоблин и его жена, певица Надежда Плевицкая. Я тоже разделял их убеждения, хотя, приняв священнический сан, не имею права брать в руки оружие и проливать кровь.

Поэтому я и в гестапо попал в Праге. А потом, когда наши пришли, то меня уже смершевцы арестовали. Тут я не в обиде на контрразведчиков, – усмехнулся батюшка. – Я ведь был священником в РОВСе. А это эмигрантская организация, сотрудничающая с кучей зарубежных разведок. Пришлось и мне в тюрьме посидеть, пока не разобрались и не выпустили.

Я ошеломленно слушал этот откровенный рассказ о своей непростой жизни много повидавшего человека.

– Я к чему тебе все это толкую, – снова пристально и сурово посмотрел батюшка. – То, что наш народ и страну снова хотят уничтожить, как четверть века назад, ты и без меня должен знать. Как-никак, офицер разведки… Только те, кто сейчас за океаном, они поумнее и похитрее Гитлера будут. Это он честно правду-матку резал – всех русских надо уничтожить, а их землю захватить. А эти, они вроде как на словах нам даже добра желают. Ну, ты с ними воевал, знаешь, что это те же фашисты… А может, еще хуже, – чуть подумав, добавил священник. – И очень может быть, что тебе с ними снова придется встретиться… Ты из казаков? – неожиданно спросил он.

– Ну да, из оренбургских, – недоуменно проговорил я.

– В Бога веруешь? – строго посмотрел на меня батюшка взглядом сержанта на плацу.

– Да, – запинаясь, ответил я, вспомнив высадку на остров Борнхольм, когда я, уже распрощавшись с жизнью, обращался к Богу.

– Молитвы знаешь?

– Одну только, «Отче наш», – тихо ответил я, вспомнив, как после того, как меня откопали в шахте, я, лежа в лагерной санчасти, переписывал ее на листочек. Диктовал мне слова пожилой фельдшер из военнопленных.

– Еще Суворов говорил своим солдатам: молись Богу, от Него победа. А это, говоря современным языком, очень даже материально. Заповеди знаешь?

– Да. Всего десять заповедей, четыре по отношению к Богу, шесть – к человеку. В Военном институте у нас все пожилые преподаватели верующими были…

– Ну, раз веруешь и заповеди знаешь, то слушай внимательно, – строго посмотрел на меня батюшка. – По христианскому учению смертный час – один из самых главных этапов жизни. Это последняя возможность обращения к Богу и искупления греха, чтобы обрести вечную жизнь. Поэтому на войне и при выполнении задач в тылу противника, это я для вас, пластунов, – пояснил батюшка, – нельзя отягощать свое сердце злобой.

– Как это? Ведь против нас нелюди…

– Не перебивай, – недовольно продолжил священник. – Злиться нельзя на своих личных врагов. На тех, кто лично тебе зло причинил.

Мне при этих словах тогда вспомнилась наша скандальная соседка.

– Но есть еще враги Отечества, которые несут зло и смерть твоему народу, твоим ближним. А своих ближних ты должен защищать так, как тебя учили всю жизнь.

– Но для этого ведь нужно убивать, – вырвалось у меня.

– На войне уничтожают живую силу противника, – жестко глядя мне в глаза, проговорил отец Исаакий, – ты как боевой офицер это знаешь не хуже меня… А убивают в гневе, за свое оскорбленное самолюбие, – уже мягче добавил он. – Если это твой личный враг, то его не то что убивать, даже злиться на него нельзя. Сколько бы он ни наделал тебе подлостей и гадостей. За него молиться нужно, чтобы Господь его вразумил. Вот это и есть русское восприятие мира и своего места в нем, – снова мягко, по-детски улыбнулся батюшка. – Кстати, в нашей стране каждый, кто так живет и думает, считается русским. Как в поговорке – «папа немец, мама грек, а я русский человек». И на войне главная идея для русского солдата: «Пока чувствуешь в себе Правду, ты непобедимый». Непобедимый в первую очередь в духовном смысле и, даже погибая, в бою не дрогнешь. А для этого с себя нужно смыть духовную грязь. Ты когда-нибудь исповедовался? – мягко спросил отец Исаакий.

Я молча мотнул головой.

– Ну, тогда иди в дом к Марии Алексеевне. Он через один слева будет, – пояснил батюшка, подойдя к окну. – Там тебе жена все объяснит. Вспомнишь, вернее, постараешься вспомнить свои грехи за всю жизнь. Тебе ведь пятый десяток уже идет? – утвердительно проговорил батюшка.

Я в ответ молча кивнул.

– А утром жду вас в Вознесенском соборе на литургию. А вообще в наше время к Богу только через скорби приходят, – неожиданно добавил он, перекрестив меня на прощание.

И было в этих негромких словах столько внутренней силы, что мне захотелось, вскочив со стула, ответить: «Есть!»

Я просидел половину ночи, вспоминая всю свою жизнь, а к утру уже был в Вознесенском соборе и исповедовался за всю свою жизнь. Исповедь показалась мне баней, и длилась она минут сорок. Потом отец Исаакий накрыл мою голову большим покрывалом – епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. А после я первый раз в жизни сподобился Таинства причащения. Рядом со мной тогда была Айжан, она исповедалась еще раньше. А через три часа, провожая нас на вокзал, отец Исаакий благословил на прощание подставившую руки лодочкой жену и сказал:

– Терпи, мать. Такой уж крест у вашего брата на Руси. Терпеть и молиться за своих мужиков и сыновей. – Потом, погладив по голове Мишу, с улыбкой сказал: – Ну а ты, брат, даст Бог, будешь носить военную форму вот такого цвета, – и указал на свою рясу. – Для настоящего мужчины подходит либо военная форма, либо монашеское одеяние… А это тебе, раб Божий Виктор, мой подарок, – отец Исаакий положил мне в ладонь медный нательный крест. – Я с ним на фронте был, но тебе сейчас он нужнее, – произнес батюшка и неожиданно крепко обнял меня на прощание…

– Товарищи пассажиры, пристегните ремни. Наш самолет идет на посадку в аэропорту Ханой, – вырвал меня из воспоминаний голос бортпроводницы.

…Аэропорт северовьетнамской столицы встретил нас неуютной моросью, переходящей в легкий дымчатый туман. На взлетно-посадочной полосе виднелись лужи – остатки мощного, недавно прошедшего тропического ливня.

Нам уже объяснили в пути, что погода сейчас здесь, мягко говоря, не самая благоприятная для человеческой жизнедеятельности. С ноября начинается сезон дождей, и небо в это ненастное время почти всегда затянуто туманом. Причем самая плохая погода наступает в феврале и марте.

После посадки самолета командир экипажа отдал мне и капитану из армейского спецназа небольшие свертки и крепко пожал нам руки. Он явно догадывался о нашей с Сергеем, так звали моего коллегу, воинской профессии. Я перед полетом сдал два своих пластунских ножа, с которыми почти сроднился, а капитан – нож НР-40 времен Отечественной войны. Таможенный контроль оказался чистой формальностью, по крайней мере для нашей группы. Да и для других гражданских пассажиров тоже… Как я понял из обрывков разговоров во время полета, сюда летели строители, энергетики, мелиораторы… «Тоже выполнять свой интернациональный долг», – с грустью подумал я, вспоминая слова напыщенного, как индюк, подполковника.

При выходе из аэропорта нашу группу уже ждали. Всех моих попутчиков, кроме нас с Сергеем, быстро усадили в автобус, и он куда-то поехал, объезжая особенно большие лужи. Минут через пять подъехали два тентованных «газика». Из первого вышел человек европейской внешности, одетый в легкий костюм, и позвал Сергея. Мы пожали друг другу руки, и, перепрыгнув через лужу, он забрался в машину.

– Витек, ты чего, уже своих не узнаешь! – раздался сбоку знакомый голос.

Я повернулся и увидел двух человек. Первый был Луис, рядом с ним стоял и вежливо улыбался молодой вьетнамец. В глаза бросался шрам над левой бровью парня. Был он худощав, примерно моего роста. На голове ежик коротко стриженных волос. Через секунду я оказался в мощных объятиях друга.

– Ты извини, мы чуть-чуть припоздали. Кстати, как говорится, прошу любить и жаловать, – кивнул он на вьетнамца. – Старший лейтенант Ли Ши Ван. Работать вы будете вместе, ну а я буду курировать вашу работу.

– Погоди, Луис. Я толком ничего не понимаю. Ведь я из военной разведки, а ты – из «конторы» [115].

– Да все просто, Витек. Я работаю в соответствующем отделе [116] при Первом главке. Наша задача – это сбор военной информации о противнике, о базах НАТО, представляющих угрозу для СССР и наших союзников. В данном случае Демократической Республике Вьетнам. Изучаем, так сказать, с нелегальных позиций. Как охраняют и обороняют американские военные базы, ищем уязвимые места. Ну, а поскольку здесь наши задачи практически полностью совпадают с работой вашего ведомства, то и работаем вместе. Это санкционировано вашим генералом Ивашутиным [117] и моим начальством.

Я заметил, что во время нашего разговора вьетнамский офицер тактично перешел на другую сторону от машины.

– Давай, садись. Время поджимает, – Луис торопливо распахнул заднюю дверь кабины. – По дороге расскажу самое необходимое.

Мы с Луисом уселись на заднее сиденье, свой чемодан я приткнул между ног. На переднем сиденье рядом с водителем сидел вьетнамский офицер. На его коленях лежал автомат Калашникова. Солдат-водитель был одет в форму зеленоватого цвета, на голове – тропический шлем.

– Что, пошаливают тут у вас? – я указал взглядом на автомат.

– Само собой. Наши с тобой американские коллеги тоже хлеб даром не едят. Три дня назад блокировали на подходе к нашему зенитно-ракетному дивизиону диверсионную группу. Группу уничтожили, а двоих взяли живыми, – пояснил Луис. – Поэтому у меня в дороге всегда несколько гранат под рукой, – показал Луис ребристый корпус «феньки», выкрашенный в темно-зеленый цвет, и кобуру автоматического пистолета Стечкина. – На то и щука, чтобы карась не дремал, – бросил он, доставая пистолет и внимательно вглядываясь в окно. – Тут недалеко граница с Лаосом, оттуда на американских вертолетах и забрасывают диверсантов.

Около часа мы ехали по глинистой, раскисшей от дождей лесной дороге, пролегающей через густые джунгли. В окно я наблюдал белые известняковые скалы, стоящие над рекой, рядом с которой проходила дорога. Когда мы выехали на шоссе и по обочинам замелькали крытые листьями дома, мои спутники убрали оружие.

– Мы сейчас подъезжаем к городку Сонла, который находится на краю горной долины Дьенбьенфу. В этой долине в мае пятьдесят четвертого года произошло крупное сражение, после которого закончилась французская оккупация Вьетнама. И после этой победы Вьетнам получил независимость от Франции. А тогда французский экспедиционный корпус под командованием генерала Наварра пытался захватить эту часть страны. Здесь была создана крупная военная база. Причем большая часть этого гарнизона состояла из головорезов Французского Иностранного легиона… Систему отбора и комплектования этой структуры знаешь? – повернулся ко мне Луис. – Легион формируется только из иностранцев, гражданам Французской Республики в него официально вступать запрещено. А главное то, что преступное прошлое рекрута никого не интересует. Более того, после вступления в легион каждому легионеру меняют имя и фамилию… Ну вот. Почти полностью те легионеры были бывшими эсэсовцами, оказавшимися после окончания Второй мировой войны в западной зоне оккупации. Руки у них у всех были по локоть в крови. Французы поставили эту публику перед выбором – либо выдача Советскому Союзу, в крайнем случае долговременная отсидка в тюрьме, либо участие в колониальной войне в Индокитае… Естественно, что желающих отправляться в сибирские лагеря среди этой публики не было. А здесь они творили то же самое, что и на нашей земле…

– Родную деревню моего отца парашютисты Иностранного легиона сожгли вместе с жителями, – внезапно по-русски добавил вьетнамский старший лейтенант.

– А тогда бойцы вьетнамской армии при помощи советских советников сумели доставить через горные хребты и джунгли вокруг базы тяжелую артиллерию и установки «катюша». Этого французское командование явно не ожидало, и после тяжелых боев гарнизон базы капитулировал. Сражение шло пятьдесят девять дней и неофициально считается последней битвой войск СС. Кстати, со сдавшимися в плен разбирались наши контрразведчики, и многие легионеры все-таки получили по заслугам. Ведь в войсках СС у каждого была татуировка с группой крови. Даже если выжечь ее кислотой, след все равно останется, – проговорил Луис и замолчал.

– У меня отец там погиб в последний день боев, – снова прозвучал голос с переднего сиденья. – Он был командиром минометной батареи…

Тем временем наш «газик», миновав небольшой поселок, снова заехал в лес. Минут через десять пути мы оказались перед железными воротами, выкрашенными в пятнисто-камуфлированный цвет. Такого же цвета была будка контрольно-пропускного пункта, находящаяся в тени больших деревьев. Оттуда вышел вьетнамский солдат, подошел к машине и, открыв переднюю дверь, мельком взглянул на Луиса и двух своих соотечественников. Затем заговорил со старшим лейтенантом, два раза посмотрев на меня. Я понял, что Луис здесь явно не первый раз, если дежурный по КПП знает его в лицо. Старший лейтенант показал бойцу какую-то бумагу, тот пробежал ее глазами, отдал честь и что-то крикнул. Открылись ворота, и мы заехали на территорию воинской части.

В глаза мне сразу бросилась смотрящая в небо счетверенная зенитная установка «Эрликон» немецкого производства времен Второй мировой войны. Перехватив мой взгляд, Луис пояснил:

– Зенитные автоматы стоят по всему периметру этого тренировочного лагеря. Если американцы установят его место расположения, то как минимум сюда пожалует эскадрилья истребителей-бомбардировщиков «Фантом». Поганая штука, доложу я вам. У них под крыльями ракеты «воздух-земля»… А я в Хайфоне под такой огненный дождик попал. Хорошо, что люк рядом оказался…

Увидев мой непонимающий взгляд, он пояснил:

– Они, – кивнул он на вьетнамцев, – придумали весьма эффективное бомбоубежище. В землю закапывают кольцо канализационной трубы и накрывают люком. Накрыть может разве что прямым попаданием ракеты. Но сидеть там и трястись вместе с землей, честно говоря, было страшно.

– А моей жене с годовалым сыном в Ханое очень часто приходится в таком люке сидеть, – вздохнул Ли Ши Ван.

Между тем наша машина заехала под маскировочную сеть, натянутую между трех больших деревьев. Рядом стояли два грузовика – «ГАЗ-53» и «ГАЗ-66».

Выйдя из машины, я осмотрелся. Маскировка была выполнена просто великолепно. С воздуха этот учебный центр смотрелся как большой участок тропического леса, да и наблюдая с земли, тоже мало что увидишь.

– Здесь все курсанты живут в землянках, вся инфраструктура тоже под землей. Так что ты зря головой вертишь, – улыбнулся Луис.

В этот момент к нам подошли два вьетнамца в военной форме, но без знаков различия. Ли Ши Ван, мгновенно подобравшись, вытянулся и отдал честь.

– Здравствуйте, товарищ Луис, – произнес один из них по-русски.

Они поздоровались за руку со мной и с Луисом. Затем Луис с этими вьетнамцами отошел в сторонку и о чем-то заговорил.

– Это начальник нашей школы и офицер контрразведки, – тихо пояснил мне старший лейтенант.

Между тем Луис уже подходил к нам, а вьетнамцы исчезли, как будто провалившись сквозь землю. Впрочем, уже через полчаса я понял, что здесь это выражение вовсе не игра слов.

– Так, Виктор Васильевич, слушай, – сказал Луис. – Буду вводить тебя в курс дела – куда и зачем тебя привезли и чем предстоит заниматься в этом лесу. Дело это будет для тебя новое, как и для всех нас. Как тебе уже известно, у противника здесь полное превосходство в воздухе. Причем, в отличие от Кореи, наших летчиков здесь нет, а наши зенитчики прикрывают только объект на территории ДРВ. А интенсивные боевые действия идут на территории Южного Вьетнама, большая часть которого покрыта джунглями. В тропических лесах бронетехника применяется редко, да и то на тех направлениях, где есть дороги. В этой войне у американцев основной боевой единицей стал вертолет. Он может легко и быстро долететь до любой точки, нанести огневой удар и высадить десант. Кстати, они сейчас еще широко применяют дефолианты. Эта отрава губит деревья, вызывая опадение листвы. Основной боевой вертолет звездно-полосатых – это «Ирокез». Вооружен пулеметом и ракетами, берет на борт десяток десантников. А у партизан Вьетконга из зенитных средств только наш старый добрый ДШК. Но с ним по джунглям и по горам не больно-то побегаешь. Помнишь, сколько он весит?

– Помню. Тело пулемета тридцать четыре, а вместе со станком сто пятьдесят семь кило, – без запинки ответил я.

– Тогда слушай самое главное. В нашей стране создан переносной зенитно-ракетный комплекс «Стрела-2». Насколько я знаю, приказ о принятии его на вооружение появился в Москве только две недели назад. Пока что его только на полигоне испытывали… А здесь есть возможность обкатать его в боевой обстановке, ну и серьезно помочь товарищам, – при этих словах Луис посмотрел на вьетнамца, а тот молча кивнул.

Помолчав, Луис продолжил негромко говорить:

– Принято решение о подготовке принципиально новых разведывательных органов – разведывательно-диверсионных зенитных групп. Их задача – действуя на вражеской территории, подходить максимально близко к аэродромам врага и поражать самолеты и вертолеты врага на взлете. Состав группы планируется следующий: командир, два оператора-наводчика «Стрелы», снайпер, четыре разведчика и два разведчика-минера… [118] Я с их командиром и контрразведчиком, – Луис кивнул на внимательно слушавшего вьетнамца, – сейчас заканчиваю отбор курсантов. Сложно найти тех, у кого, как минимум, есть законченное среднее образование. В остальном все нормально. Все имеют боевой опыт. Партизанили в отрядах Вьетконга или служили в северовьетнамской армии. Кое-кто и в Союзе учился…

При этих словах Ли Ши Ван улыбнулся.

– В общем, для начала нужно будет разработать программу подготовки, рассчитанную максимум на месяц, ну и начать работать, – сказал Луис. – Занятия должны начаться через два дня. Вот такие пироги, Витя. Это приказ. Сам понимаешь, что не я его отдал. Он назначен командиром учебного взвода, а ты при нем военный советник.

Я не смог сдержать своего изумления.

– Луис, да я ведь этой «Стрелы» сам еще в глаза не видел. Чему же я могу научить курсантов?

– Ничего страшного, – оборвал меня Луис. – Вот он ее изучал полгода в Учебном центре ПВО Сухопутных войск. Кстати, на твоей родине, в Оренбурге. Так что вы с Ваней почти что земляки, – улыбнулся Луис, а потом вполне серьезно продолжил: – Витя, извини, но мне сейчас нужно ехать. Меня ждет местный контрразведчик. Да, чуть не забыл. Давай мне свое командировочное предписание. Его же отметить надо у главного военного советника, в его штабе.

Я отдал Луису документ, и он торопливо полез в машину, на переднем сиденье которой уже сидел говорящий по-русски вьетнамец. Водитель переключил передачу, и «газик» покатил к воротам КПП. Я махнул рукой сидящему на заднем сиденье Луису и обернулся к стоящему рядом старшему лейтенанту. На какое-то время установилась тишина. Первым ее нарушил я.

– Меня зовут Черкасов Виктор Васильевич, воинское звание капитан, – я протянул руку своему собеседнику.

– Ли Ши Ван, – ответил тот.

– Товарищ Ли Ши Ван, я правильно понимаю, что у вас, у вьетнамцев, полное имя состоит из фамилии, она на первом месте, затем идет среднее имя. Оно указывает на принадлежность к одному поколению в роду, примерно как отчество у русских. А на последнем месте идет личное имя. Одну фамилию без среднего и личного имени использовать не принято.

– Да, все правильно, Виктор Васильевич, – с удивлением проговорил молодой офицер. – А вы что, уже бывали во Вьетнаме?

– Во Вьетнаме нет, а вот кое-где в Восточной Азии бывать приходилось, – уклончиво ответил я.

– Да, мое имя Ван. Кстати, ваши соотечественники зовут меня Ваня, и товарищ майор тоже. Почему я так хорошо говорю по-русски? Да все просто. В Советском Союзе я провел в общей сложности четыре года. В шестьдесят первом поехал учиться в Тюмень, там оканчивал военное училище. До этого уже отслужил в армии год, и пришлось встретиться с диверсантами на морском побережье, когда они высаживались с катеров. – Ван машинально коснулся шрама над бровью. – А мне языки вообще легко даются. Может быть, потому, что я до тринадцати лет учился в католической школе, а там половину предметов нам преподавали по-французски… Так вот, учась на офицера инженерных войск, я еще старался и русский язык освоить. Читать старался побольше на русском. Может быть, поэтому меня и в разведку отобрали. Еще полгода в Подмосковье учился. А здесь, на родине, с вашими советниками работал, поначалу просто переводчиком. Кстати, последние полгода я тоже в Союзе провел, где изучал «Стрелу». Ну, об этом вам, товарищ майор, говорил. Поэтому мы и будем вместе работать… Виктор Васильевич, пойдемте, я вам ваше жилье покажу, да и переоденетесь, – он указал рукой в сторону небольшого холма, возле которого виднелись заросли бамбука.

Через несколько минут мы спустились в землянку размерами примерно четыре на четыре метра. Стены обшиты досками, в углу – кровать, заправленная одеялом серого цвета. Дощатый пол явно недавно мыли. Под потолком висела электрическая лампочка, стоял деревянный стол, застеленный плащ-палаткой, и две табуретки. Но более всего я отметил настоящее окно наверху, через которое в землянку проникал свет, создавая вполне нормальную атмосферу почти уютного жилища.

– Вода сюда даже во время сильных дождей не проникает, – заговорил Ваня. – Свет бывает вечером, когда работает дизель-генератор.

Ну, что же, в целом жилье нормальное. На тех войнах, где мне пришлось побывать, бывало и намного хуже.

В дверь постучали, а потом вошел солдат, принесший мне обмундирование и высокие шнурованные ботинки. Я повесил свой плащ и шляпу на вешалку, а костюм убрал в чемодан. Быстро переоделся в пятнистую форму и перед тем, как обуть ботинки, ловко намотал на ноги привезенные с собой портянки. Поймав удивленный взгляд вьетнамца, я сказал, шнуруя ботинки:

– Запомни, Ваня, портянки – это самая лучшая вещь, если приходится много ходить. Носки для этого не подходят. Если ноги вспотели, то перемотай портянки другой стороной, и все. Да и сохнут они быстро, – проговорил я, отвечая на невысказанный вопрос собеседника.

Я положил камуфлированную панаму на стол и, сев на табуретку, продолжил:

– Садись, как говорится, в ногах правды нет, и рассказывай мне все про эти джунгли и районы, где предстоит действовать нашим группам.

Услышанное меня вовсе не обрадовало. Я узнал, что тропический лес для человека – это крайне агрессивная среда. Погода здесь может меняться по нескольку раз в день – то солнце, то тропические ливни. Под пологом высокого многоярусного леса постоянно царит полумрак. И все это при невыносимой жаре и высокой влажности. В непроходимых зарослях хватает ядовитых змей, насекомых и прочих паразитов.

Да, наши пустыни в Средней Азии – это просто курорт по сравнению с местной экзотикой. Некоторые змеи настолько «удачно» окрашены, что их невозможно заметить, даже зная, что они здесь находятся. Хватает и сильно ядовитых пауков. Очень опасны для человека сухопутные пиявки. Они сидят на ветках и стараются прицепиться к проходящему человеку. Кроме этого, в джунглях хватает и ядовитых растений. Сок многих из них действует на кожу человека как кислота. Разъедает кожу, а рана после этого ожога очень долго заживает. В заболоченных местах много комаров и москитов – разносчиков малярии. Вся вода в джунглях непригодна для питья. Какой только заразы в ней нет. Для употребления воду сначала обеззараживают таблеткой «Пантацид», а потом кипятят.

Заканчивая рассказ, Ван грустно добавил:

– А наша «Тропа Хо Ши Мина», по которой в Южный Вьетнам идет оружие, боеприпасы и пополнение, вся проходит через труднопроходимые джунгли. А сейчас на этой тропе у нас появился более чем опасный противник. Американские «зеленые береты» год назад начали готовить из монтаньяров антипартизанские части. И они под командой американских инструкторов уже действуют против партизан Вьетконга.

– Из кого они готовят егерей? – переспросил я.

– Монтаньярами, или горцами, на французский манер у нас называют разные малые народности – таи, мыонги, моны. У них с нами, вьетнамцами, часто были не самые лучшие отношения. Поэтому американцы сейчас весьма умело проводят политику «разделяй и властвуй».

В этот момент в дверь землянки постучали, и вошедший солдат, отдав честь, что-то сказал Вану.

– Виктор Васильевич, нас зовут на обед, – объяснил мне старший лейтенант.

– Ну, тогда пошли, – сказал я, вставая с табуретки.

Столовая представляла собой открытый навес, продуваемый ветерком, под которым стояли длинные столы. За ними сидели и ели бойцы. Мы подошли к столу, возле которого нас ждал командир части Нгуен Дан Тин. Усевшись на скамью, я смог его хорошо рассмотреть. Где-то моего возраста, лет сорок пять. Но седины в голове побольше, чем у меня. Командир разлил из бутылки по стаканам сильно пахнущую сивухой жидкость. Я вопросительно посмотрел на Вана.

– Виктор Васильевич, наш тренировочный лагерь находится в джунглях. Я вам про них только что рассказывал. Поэтому, чтобы не заболеть дизентерией или еще чем похуже, нужно перед едой выпивать немного спирта. Он уничтожит все микробы, попавшие с пищей в желудок. Если этого не делать, то уже через день будет обеспечено как минимум расстройство желудка. Ну, а насчет вкуса и запаха, – Ван кивнул на бутылку. – У нас просто спирт кончился, вот и достали рисовую водку «Лама». Вы, главное, пейте залпом, – улыбнулся он и первым опрокинул стакан.

Перед нами стояли тарелки с супом, заправленным лапшой, ломтиками говядины и разной зеленью. Вместо ложек на столе лежали палочки для еды. Я явно удивил присутствующих, когда, взяв палочки и поднеся миску ко рту, стал умело ими пользоваться. При этом палочки пощелкивали в моей руке, когда я быстро брал ими лапшу или кусочки мяса. Вьетнамцы переглянулись, а потом командир, внимательно посмотрев на меня, что-то сказал Вану.

– Товарищ майор говорит, что с учетом вашего с ним возраста пользоваться палочками для еды вы, скорее всего, научились в Корее. Ну и еще он говорит, что, судя по всему, вы там не только рис ели…

Да, разведчик есть разведчик. В нашей профессии это называется первичный анализ, и очень часто его можно сделать за полторы минуты. А этот Нгуен Дан Тин в разведке провел всю свою сознательную жизнь. Поэтому я посмотрел в глаза вьетнамскому майору и кивнул в знак согласия.

После съеденного супа нам на стол поставили блюдо с рисом и овощами. В отдельной чашке был остро пахнущий рыбный соус из перебродившей на солнце рыбы с солью. «Еда для нас, конечно, непривычная, но ведь и в Сибири едят слегка протухшую рыбу», – подумал я, накладывая себе в чашку рис. Там это блюдо «кислой рыбой» зовут.

– Рис для нас, вьетнамцев, это основа пищи. Пренебрежение к нему рассматривается как оскорбление. Приглашая на обед, мы говорим: «Пойдем, поедим вареного риса». Ведь мы народ-земледелец, – с какой-то грустью проговорил Ван.

Когда, закончив обед, мы вышли из-под навеса, я попросил старшего лейтенанта:

– Ваня, раз уж ты мне про монтаньяров начал рассказывать, то расскажи и про вьетнамцев, и про вашу страну подробнее.

– Наши предки появились на этой земле, вытянувшейся с севера на юг вдоль побережья Южно-Китайского моря, еще две тысячи лет назад. Они занимались земледелием, выращивая рис. Где-то тысячу лет назад китайцы начали завоевывать нашу страну, идя с севера. С ними во Вьетнам пришла система феодальной иерархии и философия конфуцианства. Во Вьетнаме это уважение к старшим и почитание предков. Ну и самое главное – главенство общественного над личным. Поэтому нам так близки и понятны социалистические идеи… Крестьяне считают землю не своей собственностью, а даром небес, о котором они должны заботиться во время жизни. Почти всю свою историю Вьетнам отстаивал свою независимость, воюя с пришельцами с севера. Поэтому мы, вьетнамцы, и воюем не хуже, чем вы, русские, – подумав, добавил Ван. – Еще во Вьетнаме кроме буддистов очень много христиан. Католичество вместе с миссионерами пришло в страну в семнадцатом веке и, наложившись на конфуцианство, было принято большой частью населения. Кое-где на юге страны католики составляют треть населения. Есть даже и свой кардинал – глава вьетнамской католической церкви. Поэтому у нас и алфавит на латинице, а не иероглифы, как у китайцев. Я, кстати, тоже из католической семьи, хотя, судя по фамилии, мои давние предки были выходцами из Китая.

В прошлом веке сюда пришли французы. Они начали «мирное» завоевание страны, навязывая императорскому правительству неравноправные переговоры. И уже к концу прошлого века Вьетнам фактически оказался под французским правлением, стыдливо прикрытым марионеточной монархией династии Нгуен. Под этим управлением народу жилось несладко – ведь все налоги уходили во Францию. В тысяча девятьсот сорок пятом году последний император Бао Дай отрекся от престола, и была образована Демократическая Республика Вьетнам. Французские войска при помощи своих старших коллег начали войну против нового государства. С сорок девятого года Вьетнаму начал оказывать помощь Советский Союз и Китайская Народная Республика. В пятьдесят четвертом году после поражения французской армии в Женеве прошла мирная конференция, по решениям которой Вьетнам разделили по семнадцатой параллели. После этого, в конце пятидесятых годов, в Южном Вьетнаме появились американские солдаты. А военные советники из США начали создавать марионеточную армию Южного Вьетнама и готовить диверсионные группы, которые потом забрасывались на север.

Самое интересное было в том, что США никогда официально не объявляли войну ДРВ, – усмехнулся Ваня. – В Южном Вьетнаме американцы создали кровавый режим, управляемый диктатором Нго Динь Дьемом. Поскольку диктатор был по происхождению католиком, то кроме преследования коммунистов он начал еще и гонения на буддистов. А они ведь представляют большинство во Вьетнаме! В шестьдесят третьем году в городе Хюэ правительственные войска расстреляли демонстрацию буддийских монахов. Когда американцы поняли, что их марионетка, превратившись в бешеного волка, вышел из-под контроля, его убрали. Под руководством резидентуры ЦРУ был организован военный переворот, и диктатора пристрелили. Ну а сейчас Южным Вьетнамом официально правит президент Нгуен Ван Тхиеу. Четыре года назад американцы заявили о нападении вьетнамских торпедных катеров на их эсминцы в Тонкинском заливе. После этой провокации уже началась открытая агрессия США во Вьетнаме и ковровые бомбардировки стратегической и тактической авиации.

Выслушав этот рассказ, я подумал, что противник здесь у нас более чем серьезный. Хотя когда оно было по-другому?

Уже через час, сидя за столом в моей землянке, мы в Ваном приступили к составлению программы обучения. По ходу дела заодно писали заявки на получение необходимого имущества и снаряжения. Вернее, писал Ваня на имя начальника учебного центра. Как оказалось позже, с этим делом никаких вопросов у нас не было. Как я понял, еще и потому, что здесь уже готовили снайперов и саперов-разведчиков, а наш учебный взвод должен был заниматься на уже созданной учебно-материальной базе.

Занятия начались в установленный начальством срок. Программа подготовки была рассчитана на месяц. Занятия шли по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. Шесть часов шла индивидуальная подготовка по специальностям. Раздельно занимались снайперы, разведчики и наводчики-операторы «Стрелы». Лично я проводил занятия с минерами. Перед этим, уже ночью, под руководством Вана я осваивал новые американские мины, которых в Корее еще не было. Осколочную направленную мину «Клэймор» [119], миниатюрную «Элси», которая не убивала, а лишь отрывала ступню, и прочие сюрпризы. Сам Ваня занимался со стрелками-зенитчиками. При проведении занятий нам помогали командиры отделений с уже серьезным боевым опытом. Единственное плохо было то, что ребята не говорили по-русски.

После этих занятий шел обед, затем часовой отдых и снова восемь часов в сырых джунглях на скале и в спортгородке. Я учил ребят азам скалолазания и использованию альпинистского снаряжения. Предполагалось, что к вражеским аэродромам они будут выходить по самым непроходимым участкам, через горы. Каждый день шли практические занятия по военной топографии и оказанию первой медицинской помощи. Оказалось, что для кого-то сложно научиться пользоваться компасом, курвиметром и картой. Таких отсеивали. Теоретические занятия по разведывательной подготовке шли все в той же столовой под навесом. Я по памяти диктовал положения из Боевого Устава разведывательных частей, Ваня переводил, а курсанты записывали в свои конспекты. Периодически кто-то из ребят, роняя авторучку, засыпал, уткнувшись в стол головой. Тогда звучала команда сержанта, и все курсанты четырех учебных групп начинали отжиматься. Очень серьезно изучалась наука выживания в джунглях. Эти занятия вел сам майор Нгуен Дан Тин, командир учебного батальона. И здесь я сам учился, постигая для себя новое. Как, например, делать «волчьи ямы», на дне которых были острые шипы местных ядовитых растений. Как добыть воду в джунглях, как отличить ядовитые растения от съедобных. Учились преодолевать многочисленные ручьи и болота, при этом не подцепив обитающих там змей. И много чего еще. После этих занятий на нас, грязных и мокрых, было жалко смотреть. Но никто не болел ни простудой, ни инфекционными заболеваниями. Хотя сезон дождей продолжался и с неба периодически обрушивались потоки воды. Наводчики-операторы занимались на имитаторах и изучали учебные пособия, которые им с русского на вьетнамский переводил Ваня.

Через три недели приступили к отработке реальных пусков ракет. В качестве мишеней использовались реактивные снаряды установки «катюша». Их скорость в полете равнялась скорости реактивного самолета. На одной из лесных полян была устроена пусковая установка. Под углом тридцать пять градусов залили бетоном в известковый грунт направляющие рельсы с боевой машины.

По первому выпущенному снаряду «катюши» первым произвел пуск Ваня. Курсантам надо было показать пример, как это делается! И ракета попала точно в цель! По следующим «эресам» уже успешно совершали пуски наши курсанты.

Как говорится, лиха беда начало. Мы впервые подготовили операторов «Стрелы» в обстановке, приближенной к боевой.

Заключительным шло комплексное занятие по тактико-специальной подготовке. Каждая группа, совершив марш, выходила в указанную на карте точку и, найдя самое высокое дерево, оборудовала на его вершине позицию. Устраивалось «гнездо» между крепкими горизонтальными ветками. Пространство заплеталось веревкой и маскировалось ветками. После пуска «Стрелы» наводчик-оператор почти мгновенно покидал позицию, спускаясь по заранее навешенной веревке «самосбросом». Его в это время прикрывал снайпер. А еще через несколько минут за спиной отходящей группы с грохотом валились деревья, имитируя накрытие преследующего противника. Это уже работали мои непосредственные ученики, каждый из которых мог в уме быстро рассчитать заряд взрывчатки для валки деревьев.

После сдачи последних экзаменов вчерашним курсантам дали сутки отдыха, а потом отправили в транзитный лагерь, расположенный почти на семнадцатой параллели. Уже оттуда группы уйдут на задание. На вооружении каждой из них будут по две пусковых установки. Так почти мгновенно для меня пролетел февраль. Если честно, я и сам изматывался не меньше наших курсантов. Но не имел права даже показывать это. А я ведь в два раза старше каждого из этих парней. Да, летит времечко…

А я еще после отбоя пытался изучать пусковую установку «Стрелы». Читал наставление и пару раз позанимался на тренажере под руководством Вани. Полноценным оператором я, конечно, не стал, но пользоваться этим оружием научился.

А мы тем временем начали обучение второго набора курсантов. Каждый учебный день вновь пролетал со скоростью трассирующей пули. Но через десять дней, уже ближе к обеду, на занятия примчался майор Нгуен Дан Тин и крепко пожал мне руку, произнеся несколько раз: «Кам он, товарищ Виктор». Я уже знал, что по-вьетнамски это означает «спасибо».

Оказалось, что после выполнения задания к своим вышли три наших группы. Четвертую группу во вражеский тыл не посылали, она оставалась в резерве. Первая группа «приземлила» два «Ирокеза», летящих над джунглями с десантом. Вторая сбила палубный штурмовик «Скайхок», летящий в сторону моря. И третья «завалила» истребитель-бомбардировщик «Фантом», который взорвался, воткнувшись в высокую гору. И это при том, что сами разведчики потерь не понесли. Наш успех был полным!

– Син тяо, товарищ Нгуен Дан Тин, – улыбнувшись, поздоровался я с майором на его родном языке. И на душе стало легче, как будто отчитался перед кем-то, кто выше нас, за успешно выполненную работу.

А в это самое время южнее семнадцатой параллели шли тяжелейшие бои. В ночь с тридцатого на тридцать первое января, когда во Вьетнаме праздновали Новый год, началось наступление Вьетконга. Были атакованы важнейшие города на юге страны и многие американские военные базы. Во Вьетнаме в это время как раз был сезон дождей и туманов. Даже в самые ясные дни видимость не превышала шести километров.

Тем не менее американское командование бросило авиацию для ударов по вьетнамским партизанам. Причем были задействованы даже стратегические бомбардировщики «Б-52». Один такой самолет сбрасывал на предположительно занятую вьетнамскими бойцами территорию двадцать семь тонн бомб, оставляя огненную полосу разрывов. В первую очередь уничтожались вековые тропические леса, в которых погибали птицы и животные. Но и это не всегда помогало в борьбе с вьетнамцами. В Америке были шокированы, узнав об атаке американского посольства в Сайгоне, который был столицей Южного Вьетнама. В правительстве Соединенных Штатов уже не говорили о победе над коммунистами, а кандидат в президенты Ричард Никсон обещал нации «мир с честью». И в марте президент Джонсон объявил о прекращении бомбардировок и о возможности мирных переговоров. Но и бойцы северовьетнамской армии и партизаны Вьетконга в этих боях тоже понесли ощутимые потери. Поэтому до конца марта вьетнамское командование не спеша и планомерно отводило свои войска на север. И американские войска им в этом почти не препятствовали.

А мы с Ваней и нашими помощниками продолжали свою работу. Только теперь командирами отделений снайперов, саперов и зенитчиков были бывшие курсанты первого выпуска, сходившие «на ту сторону». Я с этими ребятами вполне справился даже без знания языка, когда Ваня внезапно пропал в двадцатых числах марта. Появился он через две недели, похудевший и осунувшийся. Понятно, что он работал за линией фронта.

За февралем и мартом так же незаметно пролетел апрель, закончился сезон дождей, и наступила ясная солнечная погода. В одно воскресное утро первой половины мая я сидел на срубленном пеньке возле своего жилища и с удовольствием пил маленькими глотками ароматный китайский зеленый чай. Благо что сегодня был выходной, наши курсанты отсыпались, а Ване впервые за два месяца разрешили съездить в Ханой проведать семью. Наливая горячий напиток из небольшого фарфорового чайника, я сначала почувствовал чей-то пристальный взгляд, а потом услышал шаги.

– Чайком угостишь, командир? – прозвучал знакомый голос Луиса.

– Заходи, мы гостям всегда рады, – улыбнулся я подходящему к землянке другу.

– Ладно, чайку как-нибудь в следующий раз попью, – хмуро поздоровался Луис, пожимая мне руку. – На вот, тебе письмо пришло, – протянул он мне почтовый конверт, подписанный почерком Айжан. – Я сейчас переговорю с местным командованием, а потом вернусь, к тебе разговор есть, – озабоченно сказал Луис и быстро зашагал в сторону штабной землянки.

«Да, выходной, судя по всему, накрылся медным тазом», – обреченно подумал я, разрывая конверт.

Луис появился где-то через полчаса. Я к этому времени спокойно прочитал письмо и осмыслил полученные новости.

– О чем пишут? – спросил Луис.

– О том, что мы с Айжан дедом и бабкой стали. У Маши в апреле дочка родилась, Ниной назвали, – широко улыбнулся я.

– Ну, поздравляю с пополнением, дедушка Витя, – улыбнулся Луис. Но затем его лицо вновь помрачнело. – Только у меня для тебя не очень хорошие новости. – И, выдержав минутную паузу, продолжил: – За последние тринадцать дней погибли три подготовленные вами разведывательно-диверсионные группы. Из третьей группы в живых остался один раненый разведчик. Он и рассказал, как дело было. Ну и мы по своим каналам потом уточнили, – чуть помедлив, добавил Луис. – В американской армейской авиации появился вертолет огневой поддержки поля боя «Хью Кобра». Это принципиально новая по задачам боевая машина с экипажем из двух человек. Так вот, – поморщился Луис. – Кроме мощного вооружения и отличных аэродинамических характеристик, этот вертолет легко уклоняется от наших «Стрел». Видимо, заметив пуск, летчик-оператор сразу отстреливает тепловые ловушки, которые захватывает головка самонаведения ракеты. После неудачного новогоднего наступления глава ДРВ Хо Ши Мин обратился к нашему руководству с просьбой о помощи. Там, в Москве, подумали и решили, что, чтобы создать оружие, эффективно действующее против этого вертолета, с ним для начала нужно ознакомиться. Поэтому в Союзе на самом верху принято решение о проведении специальной операции по захвату «Хью Кобры». Сейчас формируется группа, а я уже назначен ее командиром и ответственным за проведение операции. Вот я и приехал тебя спросить, со мной пойдешь? – пристально и жестко посмотрел на меня друг.

У меня засосало под ложечкой. Одно дело руководить уже отлаженным учебным процессом, попивая чаек, контролировать, как проводят занятия сержанты. А другое – лететь к черту на куличики и прыгать куда-то ночью с парашютом… Или с моря высаживаться, как тогда в Корее…

– Подумать надо, Луис, – неожиданно охрипшим голосом выдавил я из себя.

– Подумай, минут пять у тебя есть, – хмыкнул Луис.

– Куда идти-то придется? Южный Вьетнам? – все таким же хриплым голосом спросил я.

– Так пойдешь или нет? – снова с нажимом спросил Луис.

– Ну, куда ж я денусь, если ты командиром группы идешь, – сказал я, вставая с пенька и разминая затекшие ноги.

Луис, подойдя, приобнял меня. Потом, помолчав пару минут, заговорил, перебирая в пальцах правой руки тонкий росток бамбука.

– Ну, зачем так далеко ходить, если тут поближе хорошее место есть. Чуть больше полусотни километров будет, если прямо отсюда считать. Я сейчас про Лаос говорю, – задумчиво пояснил Луис, все так же вертя в руке бамбуковую веточку.

– А что там вообще происходит, в этой стране? – с интересом спросил я.

– Да ничего хорошего, – хмыкнул Луис. – Когда в середине пятидесятых годов оттуда ушли французы, их место быстро заняли Соединенные Штаты. Хотя формально сейчас в Лаосе королевская власть, но реально у сидящего во Вьетнаме резидента ЦРУ Тэда Шэкли власти будет побольше. Поскольку знаменитая «Тропа Хо Ши Мина» проходит по восточной части королевства Лаос, то американцы стараются всеми силами этому противодействовать. Поскольку конгресс США официально запретил американским войскам действовать на территории Лаоса и Камбоджи, там в основном воюют их сателлиты… На западе страны действуют части тайской армии, на самой тропе периодически устраивают засады южновьетнамские рейнджеры [120]. Но это не все. Как и во Вьетнаме, американцы делают там главную ставку на этнические меньшинства. В данном случае на племя хмонг и их боевые отряды под командой генерала Ван Пао. Кстати, это первый хмонг в Лаосе, сумевший стать генералом в королевской армии. Все бойцы его отрядов обучены американскими инструкторами и хорошо вооружены.

Теперь самое главное. Для чего звездно-полосатые все это организовали. Хмонги живут в горах, и центральная власть их вообще не касается. А основное их занятие – это выращивание опиума, который американцы на вертолетах привозят во Вьентьян, столицу страны. Там уже в лабораториях ЦРУ его перерабатывают в героин. Потом нелегально на самолетах военно-транспортной авиации эту отраву развозят по всему миру. Везде, где есть американские военные базы. Получается дешево и сердито – деньги, полученные от продажи наркотиков, идут на финансирование войны в Юго-Восточной Азии. А заправляет всем этим делом в Лаосе сотрудник ЦРУ Ричард Хелмс.

– Ну, торговля наркотиками – это давняя традиция англосаксов. Это ведь пошло еще со времен Британской империи, когда они к середине прошлого века на опиум «подсадили» миллионы китайцев, – заметил я, снова присаживаясь на пенек.

– Так вот, интересующие нас вертолеты есть на секретной базе «Флаинг Джо», Летающий Джо. Находится она всего в тридцати километрах от границы с Северным Вьетнамом. Этот участок контролируют боевики Ван Пао, поэтому на базе они чувствуют себя более чем спокойно. Персонал базы состоит из американцев – «зеленые береты», летчики и аэродромно-технический персонал. Внутри базу охраняют южновьетнамские десантники. Там базируются транспортные вертолеты «Чинук», многоцелевые «Ирокезы». А сопровождают их теперь в полете наши милые «кобры», – пошутил Луис. – Официально основная задача базы – противодействие вьетнамцам на «тропе Хо Ши Мина». Но это официально. А фактически основная их задача – перевозка опиума для переработки, а после доставки готового героина на военно-воздушные базы в Таиланде и Южном Вьетнаме. Вот такие пироги у нас, Витя, получаются.

И, чуть помолчав, он добавил:

– Ты давай собирайся, время-то не ждет. А майору Нгуен Дан Тину я уже объяснил, что тебя на неделю отправляют по приказу главного военного советника в командировку. В порт Хайфон прибыли наши суда с грузами… В том числе и для вьетнамской бригады Дак Конг…

– Так ты, значит, еще до разговора со мной ему сказал, что я с тобой уеду, – перебил я Луиса.

– Конечно, Витек. Я ведь все-таки обязан разбираться в людях. А тебя я с весны сорок третьего знаю, – улыбнулся Луис. – В приказ ты уже вписан, Витя.

Перед отъездом, уже садясь в машину, мы крепко обнялись с подошедшим Нгуен Дан Тином. На войне люди мгновенно чувствуют друг друга и определяют, кто это – свой или чужой. А он тоже, как много повидавший разведчик, понял, а вернее почувствовал, что уезжаю я вовсе не для получения грузов.

Около часа наш «газик» ехал по относительно нормальной дороге, выдерживая направление на северо-запад в сторону границы с Лаосом. Машину вел сам Луис, а я сидел рядом, сжимая в руке автоматический пистолет. Природа вокруг была более чем живописной. Дорога поднималась в горы, и скоро тропические леса по обочинам сменились ровными соснами, растущими на каменистых террасах. Один раз, слева от дороги, проезжали величественный водопад, над которым, сверкая на солнце радугой, поднимались водяные брызги. Дорога шла по Долине Кувшинов, именно так переводят Дьенбьенфу.

– В этих местах при французах был курорт, – пояснил Луис, переключая передачу. – Высота над уровнем моря около трех тысяч метров, поэтому жары здесь нет. Комары и подобная нечисть здесь тоже не живет – сосны выделяют пахучие вещества, которые их отпугивают… Влажности и дождей здесь тоже поменьше… А мы уже приехали. Так что тоже почти на курорте будем готовиться к рейду.

Наш импровизированный курорт представлял собой полевой лагерь, компактно разместившийся под большой скалой, на которой росли величественные сосны. Охраняли лагерь наши бойцы, одетые в маскхалаты, вооруженные автоматами Калашникова со складывающимся прикладом. Через пару дней пребывания здесь я понял, что это ребята с Холулая. Моряки-разведчики Тихоокеанского флота.

Метрах в десяти от большой армейской палатки, в которой жила и готовилась наша группа, стояли пять радийных машин и урчащий дизель-генератор. И машины, и наша палатка сверху были накрыты масксетями, и за растущими соснами их разглядеть было почти невозможно не только с воздуха, но и с соседних скал. На них, кстати, были оборудованы замаскированные НП, на которых несли службу наблюдатели. По типу антенн я сразу определил, что связных машин только две, а остальные занимаются радиоразведкой. В коротковолновом диапазоне.

С другой стороны нашей палатки под сосной примостилась наша родная полевая кухня. И наш русский повар, правда, себя, как истинный моряк, он величал коком, готовил вполне русские блюда, от которых я уже порядком отвык. Поедая в обед настоящий наваристый кубанский борщ, по свежей капусте я понял, что эти ребята прибыли морем на нашем транспортом судне. И конкретно для проведения этой операции. Поэтому у них все свое, даже полевая кухня с продуктами. Полная автономность на время выполнения боевой задачи.

Ну а наша группа, в которой было четверо русских и восемь вьетнамских разведчиков, готовилась к рейду. Поскольку мы будем действовать во вражеской форме, сразу по прибытии в лагерь мы переоделись. Американская камуфлированная форма была не новой, но чистой и недавно выстиранной. Обувь, которую мы получили, тоже была разношена. Три дня мы пристреливали полученное оружие, с которым нам придется выполнять боевую задачу. В группе три американских пулемета М-60, три автомата Калашникова с ПБС, и шесть человек, включая меня, вооружены американскими автоматическими винтовками М-16. Кроме этого у каждого из нас в поясной кобуре для «кольта» лежит пистолет ПБ [121]. Есть еще гранатометы М-79 и наш РПГ-2. Что касается «калашниковых», то подозрения они не вызовут. Американская винтовка М-16 надежностью не отличается, поэтому янки часто используют трофейное оружие. В первую очередь это относится к «зеленым беретам» и рейнджерам. Кстати, командиром вьетнамской подгруппы идет Ваня, а с ним еще три сержанта из нашего учебного взвода. Когда мы сюда приехали, он уже был здесь, и я понял, на какой отдых к семье он уезжал. Да, такова уж специфика нашей профессии – все легендируется не только от чужих, но и от своих. И это не блажь, а жестокая необходимость, оплаченная кровью. Ведь никто не даст стопроцентной гарантии, что в лагерь Дак Конга, где мы готовим зенитные группы, не проник вражеский агент… Поэтому береженого Бог бережет.

Так прошло еще два дня.

– Товарищи! – Луис обвел всех нас взглядом и начал последний инструктаж перед рейдом. – Завтра утром наша штурмовая группа и подгруппа радиоперехвата из четырех человек вылетают на двух вертолетах. «Ми восьмые» сейчас уже находятся на взлетно-посадочной площадке в километре отсюда. Машины обслужены и заправлены, экипажи обеих машин имеют боевой опыт и большой налет в горных условиях… Далее, – Луис указкой начал показывать на крупномасштабной карте, висящей на брезентовом полотнище, линию границы.

А Ваня в это время начал вполголоса переводить своим бойцам:

– Вертолеты, войдя в воздушное пространство Лаоса с севера, далее на предельно малой высоте идут курсом на юго-восток между двумя горными хребтами. Последнее для того, чтобы исключить обнаружение высадки американскими радиолокационными станциями. Они расположены тут и вот тут, – дважды ткнул указкой Луис, показывая на горные хребты. – Мы высаживаемся вот здесь, у подножья горного хребта. И хотя столица страны Вьентьян совсем рядом, и Таиланд будет за пограничной рекой, но места дикие и необжитые. Дорог и перевалов здесь нет. Нам это очень даже на руку. Используя альпинистское снаряжение и наше умение, переходим через хребет и оказываемся возле вот этой дороги, в непосредственной близости от базы. Отсюда до нее тридцать километров… Вы со своими разведчиками-радиооператорами остаетесь на хребте и разворачиваете свою аппаратуру, – повернулся Луис к невысокому худощавому парню, одетому, как и все мы, в американский камуфляж.

Тот молча кивнул.

Я уже знал, что этот немногословный старший лейтенант попал служить на остров Русский [122], как один из лучших выпускников Пушкинского военно-морского училища, где готовили флотских радиоразведчиков.

– Прослушиваете УКВ-диапазон, в котором идут внутренние переговоры. Частоты, на которых работают американцы, у вас есть, – сказал Луис и перешел от карты к большому макету базы, сделанному на поверхности большого ящика с песком. – Ночью по взлетно-посадочной полосе ходит патруль с радиостанцией РТ-10. Кроме них, до подъема, в качестве дежурного огневого средства там же находится бронетранспортер М-113. Дежурный по базе с его командиром держит связь по такой же рации. Если вы услышите в радиопереговорах американцев что-то необычное или сигнал тревоги, то сразу сообщаете нам по радиостанции РРО-25. Такая же радиостанция будет в нашей группе. Ну а когда начнется весь шум и переполох, то слушайте американцев и фиксируйте ход событий. После того как мы по рации дадим сигнал о взлете «Хью Кобры», выходите в эфир на коротковолновой радиостанции и коротким сигналом вызываете нашу пару «Ми восьмых» с группой эвакуации. Задача ясна? – спросил Луис, еще раз жестко посмотрев на морского разведчика.

– Так точно, товарищ командир, – неожиданно звонким мальчишеским голосом ответил тот.

– Теперь, что касается нас, – Луис обвел нашу группу пристальным взглядом. – Для охраны базы американцы применяют свою последнюю разработку – разведывательно-сигнализационную аппаратуру «Рембас». Принцип работы заключается в следующем. В лесу по периметру базы скрытно выставлены различные датчики – сейсмоакустические, магнитные, инфракрасные. Они дополнены срабатывающим автоматически радиопередатчиком и аккумулятором. При появлении возле датчика человека срабатывает реле и в эфир уходит сигнал. А на базе оператор наблюдает это на экране наподобие телевизионного. Причем на человека с оружием в руках дополнительно срабатывает магнитоэлектрический датчик. Американцы впервые применили «Рембас» четыре месяца назад в районе базы морской пехоты Кхесань. Обнаружив подходящих партизан Вьетконга, янки сразу накрывали цели огнем артиллерии и минометов. То есть для нас в данном случае остается один путь. Пройти через КПП, имитируя подразделение противника.

При этих словах Луис взял указку и снова подошел к карте.

– Вот здесь нас будут ждать три «джипа», – ткнул он в точку на карте, где дорога делала крутой изгиб. – Имитируем американскую разведдиверсионную группу, действующую на «тропе Хо Ши Мина». Она ведь вполне может прибыть с территории Таиланда для последующей высадки с вертолетов. Подъехать мы должны где-то минут за тридцать до подъема. Предъявляем на КПП американские документы и заезжаем на «джипах» на аэродром. А дальше ваша основная работа пойдет, братцы, – посмотрел Луис на двух парней лет под двадцать восемь – тридцать.

Я уже знал, что они пришли во флотскую разведку из морской авиации и умели пилотировать все наши вертолеты и легкомоторные самолеты. Но там и задача будет не из простых. Когда мы завяжем бой и будем отвлекать огонь на себя, они под пулями врага должны будут быстро разобраться, как управлять новейшим вражеским вертолетом. А потом поднять его в воздух и долететь до Северного Вьетнама.

– Мы в это время ведем огонь по штабу и радийным машинам, – указал Луис указкой на макете. – После того как вертолет поднимется в воздух, наша подгруппа через вот эти ворота, – Луис снова повернулся к ящику с песком, – уходит на «джипах». Эти ворота стоят на краю аэродрома, и через них с дороги заезжают топливозаправщики…

– У кого есть какие вопросы? – негромко спросил Луис.

– Да вроде пока все ясно, – спокойно ответил один из летчиков.

– Ну, тогда всем «отбой». Силы нам еще понадобятся. Ведь начиная с завтрашнего утра сутки придется провести на ногах.

…Несмотря на усталость, я не мог заснуть. Давило какое-то ожидание опасности, того, что обычно не ждешь. А меня с юности учили доверять своим ощущениям и только потом полагаться на холодный расчет. Выйдя из палатки, я подошел к сосне и увидел Луиса.

– Ты чего не спишь, Витя? – повернулся он ко мне.

– Да то же, что и ты. Предчувствие какое-то. Слушай, я не хотел там, в палатке, говорить… А здесь спрошу, – я посмотрел прямо в лицо Луиса, освещенное светом Луны. – Ты уверен, что мы с нашими липовыми документами пройдем на эту базу? Ведь, как говорил Остап Бендер, такие документы делают в Одессе на Малой Арнаутской улице.

– Витя, ты сам знаешь, что на войне ни в чем нельзя быть уверенным, – устало ответил Луис. – Но здесь все должно пройти нормально. Старшим наряда по КПП там мой человек должен быть, он потом с нами уйдет… Извини, но больше сказать не могу, – вздохнув, Луис тихо пошел в палатку.

А у меня в голове все встало на свое место. Серьезная разведывательная операция обеспечивается двумя факторами. Внедренный на объект противника агент и диверсионная группа. А результат дает их грамотное взаимодействие.

И вдруг мне захотелось помолиться. Попросить о помощи того, кто видит все и везде присутствует. Раньше у меня никогда такого желания не возникало. Отойдя за сосну, я вполголоса начал читать «Отче наш». И вдруг почувствовал, как на меня откуда-то сверху смотрит Егор Иваныч Подкидышев и погибшие на войне сослуживцы. И уже когда я дважды прочитал молитву, откуда-то пришло ясное понимание, что так же молились перед последним боем мои предки, оренбургские казаки.

Вернувшись в палатку и ложась спать, я поправил висящий на груди крест и вдруг ясно почувствовал, что я с ними со всеми скоро встречусь Там. Когда мною будет полностью выполнена моя боевая задача, именуемая «жизненный путь».

* * *

Сержант южновьетнамской армии Нгуен Дан Данг еще раз со вздохом посмотрел на фотографию и убрал ее в нагрудный карман камуфлированной куртки. Сегодня будет ровно два месяца, как нет его молодой жены Лиен и годовалой малышки Фыонг. Он вышел из бетонной будки КПП на крыльцо, закрытое бруствером из мешков с песком. При его появлении солдат, дежуривший у пулемета, отпрянул от стены, на которую он опирался, и, изобразив служебное рвение, стал вглядываться в дорогу, идущую по горной долине. Уже начало светать, и верхушка кроваво-красного диска солнца показалась на востоке. Дежурный по КПП не стал делать замечание своему подчиненному, хотя, если честно говорить, оно того стоило. Солдат явно дремал до его появления, прислонившись к бетонной стене.

Нгуен Дан Данг поправил на голове красный берет парашютиста и достал из кармана горсть арековых орешков с листочками перца. Дежурство подходило к концу, заканчивалась бессонная ночь, и во рту было противно от налета, покрывшего зубы. За месяц службы в этом богом и людьми забытом месте он перенял у лаосцев привычку жевать эту смесь. Эта жвачка великолепно освежает рот, намного лучше американской жевательной резинки. Правда, зубы от нее темнеют, но ему уже не перед кем красоваться. Красавица Лиен и дочка Фыонг были убиты два месяца назад. Тогда шло новогоднее наступление вьетконговцев, и батальон связи воздушно-десантной бригады, где он служил, тоже попадал под артиллерийский огонь коммунистов. Они тогда, развернув полевой узел связи на самом краю мангрового болота, обеспечивали связью командный пункт бригады. Вечером наступила передышка, видимо, вьетконговцы все-таки поняли, что противник им не по зубам, и стали уходить в джунгли. Его тогда вызвали к командиру роты.

С капитаном Чан Ван Бао они были земляки, тот тоже был родом из Сайгона. Поэтому один на один капитан мог быть откровенен со своим подчиненным. Этому было две причины. Во-первых, капитан был тоже из католической семьи и в свое время окончил ту же школу, что и Нгуен Дан Данг. Во-вторых, отец Данга был учителем французского языка в этой школе, и Бао в свое время тоже учился у него. Как поговаривали в штабе батальона, именно поэтому командир роты ходатайствовал перед командованием об отправке сержанта на учебу в офицерскую школу в Америке.

– Данг, я вынужден сообщить тебе страшное, – капитан замолчал, подбирая слова, и отвернулся, посмотрев на радиоприемник, закрепленный на столе.

Они стояли друг напротив друга внутри командно-штабной машины, и, вырываясь из эфира, тихо, успокаивающе попискивала морзянка. Капитан достал из кармана пачку сигарет и протянул ее Дангу. Он машинально взял сигарету, еще не отдавая себе отчет о словах командира.

– Твоя жена и дочь попали под огонь американцев во время боя. Это то, что я знаю, Данг. Так мне самому сообщили в штабе бригады. Я все понимаю, – проговорив это, капитан закурил, выдохнув дым в открытую дверь радийной машины. – Наступление вьетконговцев уже выдохлось, они уже отступают на север. Нам это говорил на совещании в штабе бригады американский советник. Поэтому, после нашего возвращения на базу, я попрошу командира батальона, чтобы тебе дали двухнедельный отпуск.

«Да, спасибо ему, конечно, за это», – сплевывая пережеванные орешки с перцем, подумал сержант.

А тогда уже через три дня после разговора с ротным он потерянно медленно шел по родному городу. Ноги сами принесли его во Французский квартал, к католическому собору Нотр-Дам. Здесь год назад они с Лиен венчались. А в этом, расположенном рядом небольшом парке, возле статуи Девы Марии всегда фотографируются новобрачные после венчания.

– Сержант Нгуен Дан Данг, ко мне, – вернула его тогда к действительности команда на английском языке.

Он обернулся и увидел стоящего рядом с легковой машиной американского офицера в зеленом берете. Слева на головном уборе был «маячок» пятой группы [123] специального назначения.

– Садитесь в машину, сержант, – указал майор «зеленых беретов» на место рядом с водителем.

Дверь «Остина», выкрашенного в синий цвет, была открыта. За рулем машины сидел вьетнамец в легкой гражданской рубашке.

– Узнаешь меня Данг? – повернулся к нему водитель.

На него в упор смотрел его бывший одноклассник Ли Ши Ван. Последний раз они виделись, когда им было по тринадцать лет. У сержанта воздушно-десантных войск перехватило горло.

– Вы ведь с матерью тогда, в пятьдесят пятом, уехали на Север, – хрипло выдавил он из себя.

– Правильно, Данг, – кивнул ему Ван. – Еще ты должен помнить, что мой отец погиб за год до этого в битве при Дьенбьенфу. А они вместе с твоим отцом много лет преподавали в школе…

– Что ты сейчас от меня хочешь? Ты же сейчас вьетконговец…

– Не совсем так, – перебил его Ван. – Я офицер армии Демократической Республики Вьетнам.

– Мистер Нгуен Дан Данг, я думаю, что вам не помешает узнать подробности гибели вашей семьи, – вдруг раздался голос человека в форме американского офицера. Незнакомец говорил по-английски, и Данг хорошо понимал этот язык.

– Твоя жена ведь поехала навестить родственников в деревню. Если я не ошибаюсь, тяжело заболел ее дядя, много лет работавший учителем в сельской школе, – снова заговорил Ван. – И было это как раз в середине марта.

– Ну да, – машинально ответил он.

– А теперь внимательно выслушай, как погибли твои жена и дочь, а вместе с ними более пятисот наших соотечественников. – Ван посмотрел тяжелым взглядом прямо ему в глаза. И сержанту под этим взглядом стало неловко. – Роте под командованием капитана Эрнеста Медины было приказано высадиться в районе общины Сонгми, включающей в себя деревни Милдай, Бинтьей и Микхей. Американское подразделение входило в состав первого батальона двадцатого пехотного полка легкой аэромобильной бригады. У Вьетконга хорошо сработала разведка, и поэтому партизаны покинули район еще до высадки вражеского вертолетного десанта. Американцы были обозлены тем, что в предыдущие дни, не сталкиваясь с противником, понесли серьезные потери от мин и ловушек. Поэтом, ворвавшись в деревню Милай, они забрасывали дома гранатами и расстреливали пытавшихся спастись жителей. Около пятидесяти жителей, в основном женщины и дети, были убиты в овраге, где они пытались спрятаться. Затем такая же бойня была устроена в деревне Бинтьей. Всего было убито пятьсот четыре мирных жителя, из них – двести десять детей [124]. Их убили те, кому ты служишь, Данг.

В машине установилось тяжелое, гнетущее молчание.

– Что я должен делать? – наконец выдавил он из себя, глядя в приборную панель невидящим взглядом.

– Решить, с кем ты и за кого воюешь, – жестко ответил Ван.

– Я согласен уйти в джунгли и воевать против янки, – так же хрипло ответил он тогда.

– Воевать можно по-разному, и в джунгли тебе уходить не нужно. Пока, по крайней мере. Еще раз все обдумай, и если окончательно решишь идти с нами, то встретимся завтра в Шолоне в два часа. Будем ждать тебя в китайском ресторане на улице Чан Хун Дао.

На следующий день, наняв велорикшу, он отправился в пригород Сайгона, где уже третий век жили китайцы. Этот китайский квартал славился своими опиокурильнями, где торговлей опиумом заправляла банда Бинь Ку Сена. С ним не смогла справиться французская полиция, поэтому ЦРУ и армейская и флотская службы безопасности тоже махнули на это дело рукой. В китайском ресторане, оказавшемся обыкновенной маленькой харчевней, его уже ждали.

В отдельной комнате, куда вел отдельный вход, его ждали все те же двое. У них состоялся долгий и обстоятельный разговор. После были еще две долгие встречи. Причем каждый раз на новом месте, но в китайском квартале Шолон. На второй встрече он собственноручно написал подписку о сотрудничестве с военной разведкой ДРВ, избрав себе оперативный псевдоним Бак, по-вьетнамски – Дядюшка. На третьей встрече его обучили элементарным приемам конспирации. Как определить, что за тобой установлена слежка, как выявить осведомителей армейской службы безопасности. Потом тот, кто на их первой встрече был одет в американскую форму, объяснил ему, как составлять разведывательные донесения и как их шифровать, используя для этого Библию на вьетнамском языке.

На прощание Джон, так он представился, вручил ему обычный с виду транзисторный радиоприемник и крепко пожал руку.

Вернувшись после отпуска в свою часть, Данг узнал, что послезавтра он на три месяца улетает в командировку в Лаос. Оставшись в обед в аппаратной машине связи один, он составил донесение, зашифровал его, используя Библию. А вечером, выйдя из расположения своей части, Данг впервые в жизни сделал то, что на языке спецслужб называется «тайниковая операция». В небольшом парке, куря сигарету, он прошел по берегу живописного пруда, на берегу которого росли кусты бамбука, покрытые пышной зеленой шапкой листвы. В этих кустах он пробыл не более минуты, так же продолжая гулять, посматривая на воду, и мягко улыбнувшись идущей навстречу молодой маме. Только в одном из толстых стеблей растущего чуть в стороне растения лежала в стреляной гильзе от автомата его шифровка. А утром, идя на службу, он два раза провел красным мелком на телеграфном столбе возле части. Теперь те, кому нужно, через час уже узнают о закладке.

А уже находясь на секретной горной базе в Лаосе, он все свободное время слушал музыку по радиоприемнику. Сослуживцы его хорошо понимали – свободное от дежурств время здесь занять было совершенно нечем. Поэтому его приемник ни у кого не вызывал подозрений, включая офицера службы безопасности – долговязого капитана с красным веснушчатым лицом, родом из Оклахомы.

Две недели назад в обеденный перерыв он уединился в своей комнате в общежитии. Вообще-то они жили вдвоем. Но сейчас его сослуживец, тоже сержант воздушно-десантного батальона связи, дежурил на радиостанции. Сидел в радийной машине, развернутой возле штабного барака. Донг достал наушники, вставил штекер в гнездо радиоприемника и, выставив нужную частоту, включил аппарат. Фанерные перегородки в их жилище были тонкие, но никто из соседей ничего не мог услышать. Он быстро записывал цифры на листке бумаги. Чуткое ухо радиста воспринимало попискивание морзянки как живую человеческую речь. Потом, убрав наушники и настроив приемник на частоту музыкальной радиостанции, он достал Библию. Еще пятнадцать минут расшифровки, и он прочитал полученное задание.

Он должен был собрать информацию о наличии на базе вертолетов «Хью Кобра», системе охраны и обороны базы «Флайинг Джо». И наконец, график его дежурств на КПП. А через три дня на большом транспортном вертолете «Чинук» прилетела для проведения регламентных работ бригада авиатехников. Кроме американцев в ней были два вьетнамца. Один из них, веселый улыбчивый парень из Дананга, вечером подошел к нему и попросил закурить. Прикуривая, он тихо назвал пароль и спросил о выполнении задания. Он, Нгуен Дан Данг, все тогда объяснил связнику. И про датчики системы «Рембас», и про то, как охраняется эта база.

А позавчера он получил еще одну радиограмму. В ней говорилось, что сегодня на базу будет проведен налет для захвата вертолета «Кобра». Операция подгадана к его дежурству на КПП. Он должен встретить группу и обеспечить проникновение на объект. Потом уходит вместе с ними… Свет фар из-за поворота показался неожиданно, хотя он и ждал их, поглядывая на часы. К КПП подъехали три американских «джипа». На каждом по четыре человека. Данг медленно подошел к головной машине.

– Сейчас делай вид, что внимательно проверяешь наши документы, – тихо стал говорить сидевший рядом с водителем Ван.

В это время от второй машины к нему подошли двое. Один давний знакомец из Сайгона, второй тоже в американской форме и с радиостанцией за спиной.

Джон дал ему какие-то бумаги и тихо сказал:

– Как только мы заедем, иди за нами. Тебя подберет наша последняя машина.

Данг молча кивнул и, возвращая бумаги командиру, крикнул солдату у пулемета:

– Открывай ворота! Документы в порядке, это про их прибытие нам сообщали во вчерашней радиограмме.

А про себя подумал: «А ведь этот второй тоже русский, как и тот, который назвался Джоном».

* * *

Комендант базы майор Генри Бат в это утро поднялся рано. До общего подъема оставался еще почти час, но здесь, в тропиках, раннее утро – это самое благодатное время для спортивных занятий, пока еще не наступила жара и легкий ветерок несет с горного хребта освежающую прохладу. У майора Бата со вчерашнего вечера было приподнятое настроение. Вчера тяжелый транспортный «Чинук» в охранении двух вертолетов огневой поддержки доставил на аэродром под Контумом большую партию товара. Уже сегодня товар с полевого аэродрома будет переброшен на военно-воздушную базу под Сайгоном. Ну а там расфасованные пакеты с белым порошком, уложенные в цинковые гробы вместе с телами погибших «джи ай» [125] на транспортных самолетах С-130 полетят в Штаты. И на его счет в банке опять поступит кругленькая сумма в долларах. Правда, эти свиньи из ЦРУ вечно стараются его обмануть.

Вдруг мозг пронзила тревожная мысль. А если ищейки из «эф би ай» [126] там, в Штатах, выйдут на след… Они именно его постараются сделать крайним. Или эти, из армейской службы безопасности… Отгоняя дурные мысли, майор начал отрабатывать серию ударов на подвешенной к перекладине боксерской груше. На его руках были плотные боксерские перчатки, а сам он был одет в легкие шорты и майку. Да нет, все будет нормально. Там, в Штатах, белый порошок продают в основном черным. «Ну, стараются продавать», – поправил он себя, молотя подвешенный мешок серией из четырех ударов. А чем больше «ниггеров» сядет на иглу и потом сдохнет, тем лучше будет жизнь в Америке для настоящих белых. Придя к этому выводу, он еще ожесточенней застучал по мешку и бил до тех пор, пока его майка не повлажнела от пота. Тогда он позволил себе передохнуть. Ведь он начал заниматься боксом еще в детстве и юности. Выступал на соревнованиях по области… Правда, это было совсем в другой стране, да и звали его еще тогда Гена. И эти же боксерские навыки когда-то здорово подпортили ему жизнь.

Воспоминания весьма некстати перенесли его в лето сорок первого года. Его тогда по направлению райкома комсомола направили на курсы ОСОАВИАХИМа. Курсы эти находились в областном городе Чкалове, куда он приехал из родного поселка Шарлык. Но там он сумел проучиться всего четыре дня. Учивший рукопашному бою пожилой дядька с азиатской внешностью называл это казачьей наукой или пластунской. Сейчас он уже и не помнит точно. Правда, на его взгляд подготовленного боксера, это была какая-то глупость. Когда, сидя на корточках, начинали двигаться в толпе по кругу. «Обкатывать», не задевая друг друга, так, кажется, говорил этот дядька, имевший капитанское звание. А на четвертый день, когда он объяснял и показывал «хлесты» и «троечки», они потом опять должны были медленно «снимать» в толпе удары, которые сыпались со всех сторон. А он тогда не выдержал и коротким прямым с уклоном и апперкотом «вырубил» двух курсантов. На его взгляд, самых никчемных, у которых не было настоящей спортивной злости. Один, кажется, был казах, другой – его дружок, вроде русский, но с такой же узкоглазой мордой. Кажется, он был из казаков. А казаки, они почти все выглядят как гурки… [127] Их инструктор такой же был – с раскосой рожей, как у какого-нибудь монгола.

«Казачья рукопашка и бокс – это вещи несовместимые, парень», – так он ему тогда сказал. Да и черт с ним. Его тогда с этих курсов отправили в военное училище. Авиационное училище штурманов. И он ведь его почти окончил, проучившись десять месяцев. Обидно, что прямо перед выпускными экзаменами отчислили. Он тогда решил в «самоволку» после отбоя сходить за самогоном. Обмыть будущее лейтенантское звание. И надо же такому случиться, что по возвращении, перелезая через забор, он нарвался на политрука их курсантской роты. Тот, как назло, оказался в наряде, дежурным по училищу… А потом выяснилось, что самогонку он, курсант Батенко, выменял на мыло, которое стащил у старшины в каптерке. Скандал из-за хищения казенного имущества раздувать не стали, но уже через три дня он ехал на фронт.

«Это мне все политрук проклятый устроил, ведь коммунисты они все такие…»

Внезапно воспоминания прервал звук автомобильных двигателей. Майор Бат обернулся и увидел, как на территорию базы заезжают три «джипа». Через минуту вся колонна остановилась возле сборно-щитового дома, где проживал командный состав базы и у торца которого висела боксерская груша. Генри, недовольно посмотрев на пришельцев, стянул боксерские перчатки.

– Вы майор Бат, насколько я понимаю, – от второй машины к нему направился человек в камуфлированной форме. Слева, в верхней части разгрузочного жилета у него были закреплены две осколочные гранаты. – Майор Хаммер, – небрежно приложил руку к своей пятнистой шляпе офицер. – Я старший группы, которая прибыла для выполнения особого задания.

– Мастер-сержант Глэсс, – вытянулся перед ним еще один, также приложив руку к головному убору.

На мгновение возникла тишина, а потом тот, кто представился майором Хаммером, широко, по-американски, улыбнувшись, проговорил:

– Сэр, цель нашего прибытия и наши полномочия изложены здесь, – показал он большой опечатанный пакет из плотной бумаги.

– Давайте, – протянул руку Генри, и на душе у него появилось предчувствие опасности. Уж слишком нагло-снисходительный тон у этого майора…

– Сэр, хотя этот пакет адресован вам, но вскрывать его можно только в присутствии офицера службы безопасности, – снова белозубо широко улыбнулся старший группы. – Так гласит инструкция.

У Генри похолодело внизу живота.

А майор, престав улыбаться, проговорил:

– Одевайтесь в форму, и встретимся в штабе. – И, махнув рукой сидящим на первой машине, приказал водителю: – Поехали!

Майор Бат завороженно посмотрел на отъезжающие вглубь базы машины.

Служба безопасности вчера перехватила товар, а этих прислал по мою душу… Нет, все свалить на меня одного у вас не выйдет!

Поддавшись сиюминутной панике, майор Бат на мгновение потерял способность здраво рассуждать. В противном случае он задал бы простой вопрос: «Почему эта группа не прилетела на вертолете?» И откуда вообще они могли приехать на машинах, как вообще попали в эту горную часть страны?

Но Генри уже поборол панику и просчитал ситуацию. Забежав в свою комнату, он схватил трубку телефона внутренней связи. Он уже почти успокоился, быстро просчитав ситуацию. Да, это могут быть только русские…

– Дежурный по базе слушает, – лениво отозвался в трубке голос первого лейтенанта Эдварда Смита, прервав его мысль.

– Смит, немедленно отдайте по рации приказ патрулю и экипажу бронетранспортера. Блокировать и обезоружить прибывшую на базу группу. Есть подозрение, что они не те, за кого себя выдают, – прокричал в трубку Генри Бат и начал судорожно натягивать брюки.

* * *

Пара «Ми восьмых» вышла к подножию хребта, поросшего каким-то хвойным кустарником. Наш вертолет, снизив скорость, аккуратно подошел к горному склону. Дверь уже открыта, и как только винтокрылая машина зависла в метре над поверхностью, из нее, как патроны в обойме, стали десантироваться разведчики. Я прыгнул третьим. Коснувшись земли, с выдохом ушел в поперечный кувырок. Вообще-то это называется десантированием по-штурмовому, и хорошо подготовленные разведчики могут прыгать с пролетающего вертолета с высоты нескольких метров. Засечь такую высадку противнику чрезвычайно сложно. В это время другой вертолет завис над склоном, коснувшись его одним колесом. Из него выпрыгнули два разведчика-тихоокеанца и приняли подаваемые им контейнеры с радиоаппаратурой.

Наша высадка заняла не более минуты, и вертолеты, отвалив от хребта, продолжили лететь вдоль гор. Осмотревшись, я увидел, как рассеивается над горами легкая дымка тумана и восходит солнце. Где-то в вышине прозрачного синего неба парят два орла.

Двумя колоннами мы стали тяжело подниматься по крутому склону. Метров через сто пятьдесят уперлись в высокую отвесную скалу. Все, дальше дороги нет. Но только не для нас, разведчиков. Для нас этот путь, который невозможен для обычного человека, это большой шанс скрытно и незаметно выйти в район выполнения задачи. Да и всякой пакости, вроде датчиков обнаружения и противопехотных мин, здесь точно нет.

Скала метров тридцать. Высота девятиэтажного дома, мысленно прикинул я. Исходя из шести степеней сложности, по которым в альпинизме оценивают возможность свободного лазания, этот маршрут относится к четвертой и пятой категории. То есть, в переводе на обычный язык, очень тяжелый и особенно тяжелый. Я увидел один карниз с отрицательным участком и два «зеркала». Для этого на всех нас и были надеты альпинистские «абалаковские» обвязки, а половину груза тихоокеанцев составляли скальные крючья, молотки, горные веревки и навесные элементы с карабинами. А их командир уже ловко забрался метров на пятнадцать и стал вбивать крюк в скальную трещину. Во вбитый крюк он вщелкнул стальной карабин и через него пропустил веревку. Один ее конец был встегнут в его обвязку, а второй – «вытравливал» один из его бойцов, стоящих у подножия скалы. Теперь, если старший лейтенант сорвется, он повиснет на страховочной веревке.

Это называется золотое правило альпинизма – страховка необходима там, где любое самозадержание сомнительно. Для того чтобы суметь удержать сорвавшегося товарища, должен быть застрахован и страхующий. И я увидел, что стоящий под скалой парень страховочным «усом» пристегнут к уже вбитому в трещину крюку. Я с восхищением стал наблюдать, как этот морской разведчик проходил «отрицаловку». Да, его уровень, как минимум, мастера спорта по скалолазанию. Обут этот парень в советские резиновые галоши – лучшую обувь для скалолазов. На его руках кожаные перчатки.

Минут через сорок старший лейтенант поднялся на скалу, оборудовав навеску для подъема остальной группы. Потом подвесил на вершине скалы карабин, в который был встегнут маленький блок с пропущенными через него двумя концами веревок. Затем пошел подъем наверх всего тяжелого – радиостанций, пулеметов с патронными коробками гранатометов и наших рюкзаков. Советские и вьетнамские разведчики попеременно вытягивали грузы наверх. Естественно, тянущий веревку был пристегнут к скале, а сама веревка проходила через «жумар», устройство для подъема. Сам «жумар», в свою очередь, страховочным «усом» был пристегнут к страховочной обвязке разведчика.

Потом начался подъем группы. Шли в связках по два человека. Я двигался медленно, местами лез, прижимаясь всем телом к скале. «Жумар» со страховочным «усом» был встегнут в страхующую веревку. Подниматься очень тяжело, во рту уже все пересохло… Дыхание сбилось, я прижался боком к скале, хватаясь руками в перчатках за выступающие острые камни. Но на «отрицаловке» все же сорвался, зависнув на спасшей меня страховочной веревке.

Была уже вторая половина дня, когда мы поднялись на ровную площадку, окруженную крупными валунами. Обзор отсюда был просто великолепным, а нас от наблюдения с воздуха прикрывала группа деревьев. Над ними ребята уже растянули маскировочную сеть, и обнаружить нашу группу с вертолета было крайне сложно. Кстати, деревья очень похожи на европейские широколиственные вязы.

– Все, до темноты ждем здесь, – устало прохрипел Луис.

Да, для проведения дневки это место будет самое подходящее.

Потом, прислонившись к толстым стволам вязов, мы обедали. На каждого приходилась банка сгущенного молока, несколько кусков сахара и по паре галет. Запивали зеленым чаем из фляжек. Сладкое быстро восстанавливает силы после таких изматывающих маршей. Потом мы глубоко закопали пустые банки. Если этого не сделать, то налетят мухи и сделают нашу дневку невыносимой.

Дальше до темноты, меняясь, по очереди мы несли вахту наблюдателя. База «Флайинг Джо», если по прямой, находилась отсюда не более чем в десяти километрах. Уже ближе к вечеру увидели, как в ту сторону с юго-востока заходит на посадку транспортный вертолет «Чинук», бдительно прикрываемый двумя «Кобрами», похожими на Змея Горыныча из русских сказок.

После того как солнце начало заходить за горизонт, мы снова двинулись в путь. В тропиках темнеет быстро, и мы шли по хребту в полной темноте. Но наш путь был хорошо виден. Во-первых, было полнолуние, во-вторых, ярко светили звезды. Здесь, на юге, кажется, что вблизи само небо, усеянное яркими светлячками небесных светил. И их пронзительная яркость заставляет задуматься о вечном… И насколько хрупка и недолговечна человеческая жизнь… Особенно на войне, где про нас и нашу незаметную работу никто никогда не должен узнать…

Вспомнилось стихотворение, написанное кем-то из поэтов-фронтовиков, посвященное тем, кто встретил войну двадцать второго июня сорок первого года [128].

Трава, покрытая росой, играет в серебре,

А им, полегшим все равно, погибшим на Земле.

Через минуты полторы от танка след пройдет

Сквозь то, что было рубежом, ручной твой пулемет.

Еще не изошла роса тем летом поутру,

Когда уже увидел ты в прицел судьбу свою.

Июньский сорок первый год, последних пять патрон.

Никто потом не вспомнил вас, могилы не нашел.

Из ста ровесников твоих вернулись только три.

Не потому ли я живу, что умерли они?

Все ближе гусеницы лязг, граната вся в крови.

Никто тебя не помянет, как часто на Руси.

Ушла Душа под облака, оттуда видел ты

Собою подожженный танк у рубежа Земли.

Из ста ушедших тех ребят вернулось только три.

Не потому ли я живу, что умерли они?

– Все, дошли. Дорога и спрятанные машины прямо под тем местом, где мы сейчас находимся, – проговорил идущий передо мной Луис.

Большим сюрпризом для нас оказался бьющий с небольшой скалы родник. Тихоокеанцы быстро достали из рюкзака большой котел, в котором обычно готовят обед на всю группу. А еще через несколько минут вода в котле, стоящем на костре, уже начала закипать. В костре жарко горели сухие плотные ветви вяза. Причем сам костер был устроен в быстро вырытой ножами ямке. Огонь при этом был совершенно не виден. Вволю напившись зеленого чая с кусковым сахаром и галетами, наша штурмовая группа завалилась спать, положив под голову рюкзаки, а на землю – нарубленные хвойные ветки горного кустарника. Нашим боевым охранением и своим основным делом занялась подгруппа радиоразведки.

Я проснулся словно от толчка и, не делая ни малейшего движения, прислушался.

– Товарищ командир, у них на базе все спокойно. Только что старший патруля по рации спрашивал у командира бронетранспортера сигареты.

Я понял, что это говорит один из разведчиков, и медленно открыл глаза.

– А на каком языке они говорят? – спросил матроса сидящий рядом Луис.

– На вьетнамском, южный диалект, – ответил разведчик.

– Так ты кроме английского еще и вьетнамский знаешь? – в голосе Луиса послышалось искреннее изумление.

– Да нет, товарищ командир. Я только основные фразы и понятия понимаю. Ну и военную терминологию. Да и немудрено, мы ведь почти год во Вьетнаме работаем.

Да, эти парни имеют уникальную разведывательную специализацию и не менее сложную многоступенчатую систему подготовки. Причем вся их подготовка насчитывает четыре года, и это с учетом того, что служат на флоте три. Но все объясняется просто. Еще за год до призыва прошедшие серьезный отбор кандидаты в морские разведчики проходят парашютную и легководолазную подготовку в системе ДОСААФ. Затем, после призыва, девять месяцев они учатся в Киеве в специальной школе, где готовят специалистов морской разведки. Там каждый из них получает еще две специальности. Одну – радиста, а другую – специалиста радио– или радиотехнической разведки. Это с учетом того, что у каждого техникум радио– и электротехнического профиля, оконченный перед призывом. А после окончания школы и распределения в части флотской разведки эти парни еще становятся не только легководолазами и парашютистами, но и великолепными скалолазами. А в этом мы вчера убедились. «Очень жаль, что таких подразделений нет в сухопутных бригадах спецназа и осназа», – подумал я, вспоминая свою часть.

То, что Луис не спит, меня вовсе не удивляет. Командир группы на задании думает больше всех, спит меньше всех. При этом так же идет с тяжелым рюкзаком и оружием и карабкается по скалам, как и его подчиненные.

– Давай, Витек, вставай, – говорит Луис, заметив, что я пошевелился. – Да знаю я, что ты не спишь, не жмурься. Вставай, спокойно умоешься у родника. Все равно через полчаса буду поднимать группу. Кстати, ребята нам шикарный завтрак на дорожку приготовили.

Делать нечего, я встал и, медленно сняв куртку и американскую армейскую майку с короткими рукавами, отправился к роднику. При свете восходящего солнца увидел, что все вокруг родника заросло широкими листьями крапивы. Слева, метрах в пяти, один из разведчиков что-то помешивал ложкой в стоящем на земляном очаге котле. От него шел вкусный запах.

– Ночью в проволочную петлю нам свиной барсук попался, – поясняет мне набиравший воду в котелок командир радиоразведчиков. Кстати, у них десантные котелки, в которые в походном положении вставляется фляга.

– Кто-кто попался? – невпопад переспросил я.

– Свиной барсук, или теледу. Они живут в горных лесах Юго-Восточной Азии. У него морда более длинная, чем у европейского. Поэтому его и зовут свиным, – пояснил старший лейтенант, бросая в котелок с водой таблетки «Пентацида». – Этот, который в петлю попался, килограммов на пятнадцать потянет. Мы его на собственном сале обжарили, а сейчас с листьями крапивы тушим.

Через час, когда только взошло солнце, наша группа в двенадцать человек уселась вокруг вкусно пахнущего блюда. Ложек было всего четыре, они оказались в экипировке тихоокеанцев. Остальные ели ножами, остальные – это все вьетнамцы нашей группы. Они молча, не сговариваясь, сразу отдали ложки нам. Когда котел почти опустел, я, спохватившись, спросил у командира радиоразведчиков:

– А как же вы с ребятами?

– Ничего, вам нужнее, товарищ командир. Да у нас еще сахар и чай остались. Так что проживем, – улыбнулся он.

Я в ответ лишь благодарно кивнул и посмотрел на висящие на деревьях антенны. Одна, похожая на лесенку, «диполь» для связи с Центром и две «антенны бегущей волны» – поискового приемника и радиостанции для связи с нашей штурмовой группой.

Быстро съев барсучатину, тушенную с крапивой, мы стали пить из десантных котелков крепкий зеленый чай. Он тоже был специально заварен для нас. И уже встав, надев снаряжение и попрыгав, я, повинуясь какому-то чувству, подошел к каждому из моряков и крепко обнял на прощание.

Спуск со скалы был организован на двух веревках и занял у нас полчаса. Накрытые масксетью «джипы» ждали нас там, где и должны были ждать. Техника была полностью исправна, аккумуляторы машин заряжены. Спасибо вьетнамской разведгруппе за хорошо сделанную работу. Завелись машины сразу. По горной извилистой дороге мы проехали около сорока минут, пока не увидели пулеметное гнездо из мешков с песком, вынесенное перед забором из гофрированного металла, с шедшей по верху колючей проволокой.

Я внутренне напрягся, когда мы остановились и к нам подошел дежурный по КПП и заговорил с Луисом. Но я сразу понял, что это и есть тот самый Дядюшка. Хотя по возрасту это был молодой человек с сержантскими нашивками. Сержант дал команду солдатам, те оттащили переносное заграждение и открыли ворота. Но вот дальше пошло не совсем так, как планировалось.

Сидя на заднем сиденье «джипа», я расконцентрированным взглядом фиксировал увиденное, соотнося с макетом. Так, слева у нас автопарк. Там должны стоять топливозаправщики, «джипы» с крупнокалиберными пулеметами и, кажется, БТР. Справа от дороги казарма, где живут южновьетнамцы, охраняющие базу. Метров через пятнадцать рядом стоят еще два барака. В том, который примыкает к забору, кажется, живут летчики и прочий аэродромно-технический состав. А в этом, который стоит вдоль дороги, обитает командный состав.

«А это кто такой?» – подумал я, увидев мужика примерно моего возраста, в спортивных трусах, с увлечением лупящего боксерскую грушу.

– Стоп! – скомандовал Луис водителю-вьетнамцу.

Я в первые секунды не сообразил, что он, судя по словесному портрету, понял, что перед ним сам комендант базы майор Бат. И назвал его Луис по имени, якобы уточняя, именно для всей нашей группы. А вот встреча с руководством этого заведения в наши планы не входила. «Сейчас все повисло на волоске», – подумал я, принимая строевую стойку по американским уставам и отдавая честь. Боковым зрением увидел, как Ваня медленно, плавно расстегнул кобуру с ПБ. Рановато, конечно, начинать, но, видимо, придется. Нет, все-таки удача от нас не отвернулась! Когда Луис напористо и довольно нагло заявил о своих особых полномочиях, показав опечатанный сургучом конверт, который можно вскрывать только в присутствии контрразведчика, комендант сразу сник и, махнув нам рукой, пошел к себе одеваться.

«Этот грозный пакет плотно набит старыми вьетнамскими газетами, – улыбнулся я, вспомнив кислую рожу майора Бата. – А ведь у него рыльце точно в пушку, если он так боится службы безопасности… Да и пьет, видимо, здорово, судя по мешкам под глазами. Ворует, наверное, авиатопливо. А может, еще чего за ним числится посерьезней».

Между тем наша колонна, проехав метров пятьдесят, остановилась возле двух радийных машин, возле которых урчал дизель-генератор на прицепе. Так, а вот этот барак за прицепами, значит, и есть штаб базы. Вся площадь была уложена металлическим покрытием, используемым на полевых аэродромах. Слева от нас, метрах в тридцати, была стоянка вертолетов. Три «Хью Кобры», три транспортных «Чинука» и три «Ирокеза».

С любопытством глядя на нас, к нам подошли трое солдат в касках и с автоматическими винтовками. Это, как я понял, и есть патруль. Метрах в сорока, ближе к вертолетам, стоял бронетранспортер М113. Причем торчащая из люка голова пулеметчика мне не понравилась. И не только мне. Луис, судя по всему, уже принял решение, указав взглядом вьетнамцу на БТР и лежащий под ногами РПГ-2. А патрульные тем временем уже подошли к нашей машине. Мы с Луисом вышли им навстречу.

И в этот момент в висящих на моей шее наушниках заплечной радиостанции зашипело, а потом голос командира радиоразведчиков произнес по-английски: «Твенти ван». Двадцать один. Тревога! Значит, нас расшифровали, и теперь счет времени пошел на секунды!

В это время зашипела рация у старшего патруля с нашивками капрала на рукаве.

– Вот? Вот из? (Что это?) – я изобразил испуганную физиономию, указывая левой рукой за спины патрульных. Те инстинктивно повернулись, куда я указывал.

В этот момент мое сознание отключилось, и я работал уже на автомате. Костяшками пальцев правой руки я незаметно ткнул в кадык правого патрульного. Почти одновременно хлестом левой руки сработал в пах среднему. Он инстинктивно согнулся, и я, положив его голову на свою поднятую грудь, коротким поворотом тела сломал ему шею. В грудь третьего патрульного Луис в упор выстрелил из ПБ.

Почти одновременно выстрелили два гранатомета. Ну, все, понеслась душа в рай! От попадания противотанковой гранты БТР задымил, а потом и загорелся. Выстрел из похожего на короткое охотничье ружье М-79 угодил точно в кузов работающей радиостанции. Правильно, нечего с утра портить настроение начальству дурными новостями! Одновременно с другой машины два вьетнамца, приподнявшись, короткими очередями сняли пулеметчиков с двух вышек на углах аэродрома. Боковым зрением я отметил, что, как только началась суматоха, третий наш «джип» подлетел к крайней «Кобре». Дверь в кабину пилотов была открыта, и наши летчики, заскочив в вертолет, стали готовить его к полету. А два вьетнамских разведчика быстро крепили на корпуса остальных вертолетов в районе топливных баков магнитные коробочки малых прилипающих мин. С другого «джипа» бывший южновьетнамский сержант, приподнявшись, выстрелил из гранатомета М-79 по зданию штаба.

Генератор между тем продолжал работать, запитывая базу электричеством. Это непорядок! Я вскинул автоматическую винтовку и двумя короткими очередями выстрелил по возбудителю генератора. Брызнул сноп искр, показывающий короткое замыкание. Между тем три наших пулемета с машин методично молотили по всему, что двигалось. Еще первыми очередями были выбиты стекла в окнах штаба, и сейчас хорошо видно, как пули прошивали этот сборно-щитовой домик. Янки, ошарашенные нападением, организованного отпора не давали.

Я мельком взглянул на часы на правой руке. Налет длился уже шесть минут, а двигатель вертолета все еще не был запущен.

– Луис, может, там аккумуляторов нет? – крикнул я сквозь грохот пулеметных очередей.

Ответить мне Луис не успел. Откуда-то из-за дыма, поднимающегося вверх от горящих радийных машин, по нам ударил пулемет. Луис, охнув, свалился на переднее сиденье, зажимая рану на плече.

– Ваня, пулемет с крыши штаба бьет! – крикнул я в сторону двигающегося по кругу и изрыгающего пулеметное пламя «джипа».

Еще мгновение, и пулемет на крыше штаба захлебнулся от разрыва осколочной гранаты, точно угодившей в цель.

– Виктор Васильевич, принимайте командование, – крикнул Ваня, заталкивая в казенник гранатомета следующую осколочную гранату.

Краем глаза я увидел, что Луис вырубился и один из вьетнамцев накладывал ему жгут на плечо. Видно, плохо дело, если сознание потерял, может, и кость задета…

– Есть, Васильич! – вдруг радостно и совсем по-русски закричал Ваня.

Да я и сам увидел, как все быстрей и быстрей начинает вращаться несущий винт «Хью Кобры». Ну, слава богу! Еще через пару минут вертолет медленно начинает взлетать, заходя по кругу над аэродромом.

Луис открыл глаза и, кажется, пришел в себя. Ему вьетнамский разведчик сделал противошоковый укол. Нажав на тангенту радиостанции, я крикнул по-русски: «Двадцать пять, сорок восемь!» Этот сигнал означает, что вертолет захвачен и летит в Северный Вьетнам. Знаю, что сразу же, услышав эти цифры в наушниках радиостанции, кто-то из тихоокеанцев крикнет, и другой его товарищ станет работать на ключе, посылая сигнал в Центр. И сразу с замаскированного аэродрома взлетит пара «Ми-восьмых» с группой эвакуации…

Почувствовав на спине чужой взгляд, я мгновенно бросился вниз, наклонив еще и голову. Пуля пробила верхний край радиостанции, от которой полетели пластмассовые брызги. Сбрасывая разбитую рацию, я заметил, как вывалился из второй машины один из вьетнамцев. У парня была разворочена грудь.

– Ваня, он из дыма откуда-то бьет. Видно, крупнокалиберный пулемет. Кажется, БТР своими гусеницами там, за дымом, лязгает. Все уходим через аэродромные ворота! – крикнул я, выдернув чеку и бросая американскую дымовую гранату.

Ван что-то крикнул по-вьетнамски, и первая машина понеслась к воротам. Выстрел из РПГ по задвижке ворот заставил их распахнуться. Головная машина уже вышла на горную дорогу. Два наших «джипа» потянулись следом, продолжая огрызаться пулеметным огнем. Между тем вертолет все еще продолжал ходить по кругу, постепенно набирая высоту. Видно, летчики с трудом осваивали управление незнакомой машиной…

И в этот момент, обернувшись, я увидел, как за нами на взлетку выехала чужая машина с крупнокалиберным пулеметом. И этот пулемет был нашим советским ДШК с зенитным прицелом. Страшная штука в руках умелого наводчика! За «джипом» полз БТР, и его крупнокалиберный пулемет поворачивался в нашу сторону. Да наша «Кобра» сейчас для ДШК будет как мишень в тире! А бронетранспортер тот по наши души!

Еще не осознавая, что я делаю, но подчиняясь какой-то воле, я бросил автоматическую винтовку на сиденье. Затем выхватил из-за голенищ высоких ботинок два своих ножа, левым перерезав нитку с нательным крестом. Бросил все это на колени находящемуся в полузабытьи Луису.

– Это сыну передашь!

Ваня, кажется, все понял и, хватаясь за пулемет, хотел возразить.

– Не спорь! У тебя жена с маленьким сыном. Принимай командование и не поминай лихом!

Я схватил пулемет и, прыгая из движущейся машины, ушел в длинный поперечный кувырок. Когда я вышел из кувырка, то увидел остановившийся «джип» уже метрах в сорока от себя. Пулемет пока не стрелял. За гашетки ДШК держался сам комендант базы, выцеливая уходящий вертолет. Прижав тяжелый М-60 к бедру, я дал первую пристрелочную очередь, которая прошлась чуть левее машины. И в этот момент по мне снова со стороны штаба ударил пулемет. Но моя вторая очередь пришлась точно в голову Генри Бата, зацепив еще при этом водителя. Это я успел увидеть за миг до того, как что-то тяжелое ударило меня в грудь.

А уже через десяток минут новейший американский вертолет пересек границу с Северным Вьетнамом и стал заходить на посадку, медленно снижаясь по кругу.

В то же время у подножия горного хребта группа разведчиков быстро размещалась в кабине вертолета, куда перед этим осторожно внесли раненого. Последним в «Ми-восьмой» запрыгнул командир радиоразведчиков, которые несколько минут назад по веревкам спустились со скалы. Вторая «восьмерка» в это время ходила по кругу над местом эвакуации, прикрывая своего собрата. У дороги сиротливо стояли брошенные «джипы», усеянные пустыми звеньями пулеметных лент и стреляными гильзами.

Все это Виктор Васильевич Черкасов вдруг ясно увидел откуда-то сверху и одновременно. Потом увидел на дымящемся американском аэродроме тело человека в пятнистой камуфлированной форме. Он лежал, запрокинув голову и положив правую руку на пулемет. Из его груди толчками выходила кровь. И в это время начали взрываться стоящие на стоянке вертолеты. Черкасов вдруг узнал в лежащем человеке себя и как-то отрешенно подумал: «Ну, вот и все. Кажется, выполнено мое последнее боевое задание».

Эпилог

После произошедших событий переносной зенитно-ракетный комплекс «Стрела-2» подвергся полной модернизации. Работы были осуществлены в кратчайшее время и проведены испытания на Донгузском полигоне в Оренбургской области. Поэтому уже в начале 1970 года этот ПЗРК появился во Вьетнаме. С появлением модернизированной «Стрелы» ход войны кардинально изменился. Чувствовавшие себя до этого совершенно безнаказанными в небе Южного Вьетнама американские вертолетчики стали нести большие потери. С этого момента и до вывода американских войск в 1973 году было сбито 204 американских вертолета, по которым было произведено 598 пусков комплекса «Стрела-2М». Если учесть, что партизаны Вьетконга, ставшие стрелками-зенитчиками, проходили ускоренную подготовку в условиях военного времени, то результат их работы можно назвать очень даже высоким.

Также, в начале семидесятых годов в СССР начались работы по созданию вертолета огневой поддержки, получившего в годы афганской войны прозвище «крокодил». И в появившемся вскоре «Ми-24» были видны конструкторские и технологические идеи, заложенные в американскую «Хью Кобру». Естественно, что ничего этого не мог знать курсант Высшего военно-морского училища радиоэлектроники Михаил Черкасов. Равно как и то, что ко всем этим событиям имеет прямое отношение его отец, погибший при выполнении интернационального долга в Демократической Республике Вьетнам.

Примечания

1

Фрог-мен – «Человек-лягушка», одно из прозвищ бойцов разведывательно-диверсионных подразделений ВМС на Западе.

2

ОМСБОН – Отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД СССР.

3

Приводится часть подлинного ответа начальника Морского Генерального штаба в МВД.

4

Текст подлинный.

5

В марте 1953 года МГБ и МВД были слиты в одно министерство, которое возглавил Л. П. Берия.

6

Девятый отдел МВД СССР организован 30 мая 1953 года. Именовался «Бюро специальных заданий».

7

В годы ВОВ командир роты Особого назначения разведотдела штаба Балтийского флота. Первого в нашей истории подразделения водолазов-разведчиков.

8

Пневмоторакс – схлопывание легкого при повреждении грудной клетки. Происходит при попадании воздуха в загрудинную область.

9

Создатель и первый начальник Военного института иностранных языков.

10

Рома́н Никола́евич Ким – русский советский писатель, автор популярных шпионских романов, в 1920–1940-е годы сотрудник японского отдела советской разведки (ИНО ОГПУ).

11

До введения в 1943 году погон два кубика обозначали звание «лейтенант».

12

Звание технического состава РККА. Данная система специальных воинских званий существовала до 1943 г. Соответствует званию капитан.

13

Кулуар – поперечная низина, небольшое ущелье, расположенное под углом к горному хребту.

14

Это реально произошедший боевой эпизод.

15

В годы первой и второй чеченских кампаний данный вариант связи часто применяли боевики под руководством английских инструкторов.

16

Противокорабельная ракета «Комета» была принята на вооружение в 1950 году.

17

Генерал-полковник Абакумов в годы ВОВ глава контрразведки «Смерш» НКО.

18

Контр-адмирал Бекренев в это время возглавлял Разведывательное Управление МГШ.

19

Рогоз – высокое травянистое растение, растущее у воды. В корнях содержится большое количество крахмала. Корни можно использовать вместо картофеля – варить и запекать.

20

После прихода к власти Хрущева был сочинен миф о героической гибели Леонида Хрущева в воздушном бою.

21

В 1962 году генерал армии Серов, будучи главой ГРУ ГШ, был отдан под суд. Обвинен в восстановлении в военной разведке ранее уволенного агента английской разведки полковника Пеньковского. Лишен звания Героя Советского Союза и разжалован до генерал-лейтенанта.

22

И. Сталин. Собрание сочинений, том. 9, стр. 37.

23

Тумен – соединение монгольской армии численностью десять тысяч человек. Соответствует современной дивизии.

24

Несторианство – религиозное течение, отколовшееся от православия в XI веке. Было распространено среди кочевых народов Евразии.

25

В семидесятые годы ХХ века на месте этих событий проводились раскопки. Было обнаружено множество захоронений монгольских воинов, оставленных бродниками. Они весьма характерны: так, найден надмогильный камень, на котором выбит крест и надпись по-старорусски: «Брату моему названому Илхе (кероитский вариант имени Илья) от Ивана». Результаты исследований не афишировались по идеологическим соображениям.

26

Титул военачальника в Золотой Орде.

27

Глава Правобережной Украины в Речи Посполитой. Весьма символично, что флагман украинского флота, корабль управления, носит имя «Гетман Сагайдачный».

28

Текст подлинный.

29

Рогули – прозвище галичан среди жителей Восточной Украины. Москаль – враждебное прозвище русских, кацап – презрительное. Гиляка – виселица.

30

В 1943 году украинскими нацистами было уничтожено почти все польское население Волыни. Причем людей убивали самыми варварскими способами – рубили топорами, распиливали пилами, а маленьких детей приматывали к деревьям колючей проволокой.

31

Коренное население Курильских островов и севера Японии.

32

Самбо – именно так называли данную борьбу, фактически дзюдо, с 1946 года.

33

Наиболее рьяно этот запрет стал проводиться после 1953 года. Кроме того, фактически было запрещено русское боевое искусство.

34

Офицер разведки Генерального штаба, специалист по Японии.

35

Резидент – глава разведывательной сети. Ощепков был резидентом военной разведки.

36

Финское название пластунского ножа.

37

Об этом в СССР был снят лжеисторический фильм «Непобедимый».

38

Начальник физической подготовки и спорта воинской части.

39

Удар снизу в боксе.

40

В 1939 году вышло постановление Правительства, согласно которому все выпускники десятых классов, годные по состоянию здоровья, направлялись в военные училища. Все лица, достигшие восемнадцати лет и старше, имевшие отсрочку от призыва, подлежали призыву в Вооруженные силы. В народе это называли «ворошиловским указом».

41

Печак или пчак – традиционный боевой нож народов Центральной Азии.

42

«Характерники» – казаки-пластуны, владеющие, как сейчас бы сказали, паранормальными техниками ведения боя и маскировки на местности.

43

«Ловить зрачок» противника или «наводить морок» – техника боевого гипноза. Говоря научным языком, особое психофизиологическое состояние измененного сознания, в которое «характерники» входили посредством «умной» молитвы, регулируемой дыханием. После того как противник «попадал на зрачок», он терял способность к сопротивлению, часто и возможность двигаться.

44

Комплекс упражнений, направленный на повышение тактильно-слуховой и прочей чувствительности.

45

До введения погон в 1943 году знаки воинских званий носились на петлицах.

46

Гюйс – широкий воротник матросской формы.

47

Разговорное название зенитных автоматических систем.

48

Военно-морские силы.

49

Специальная Группа Особого Назначения. Сформирована в 1943 г. Подчинялась напрямую руководству страны. По характеру выполняемых задач – оперативно-диверсионное формирование. Подразделение было засекреченным, известно, что его бойцы выполняли боевые задачи в Испании в период гражданской войны и в Китае. Неофициальное название – «группа Яши», по имени командира группы Якова Серебрянского. Идейным наследником СГОН была созданная в 1984 г. группа специального назначения КГБ СССР «Вымпел».

50

Всероссийская коммунистическая партия (большевиков).

51

Чрезвычайно засекреченное учебное заведение Иностранного отдела НКВД. Слушатели, как правило, имели высшее техническое образование. Их готовили к проведению стратегических диверсий – уничтожению военно-морских баз, военных заводов, крупных железнодорожных узлов. Кроме сотрудников разведки НКВД в школе обучались сотрудники военной и морской разведки.

52

Запрещенные в исламе поступки.

53

Структура Имперского Управления безопасности (РСХА) гитлеровской Германии, отвечавшая за диверсионные, террористические операции и организацию повстанческого движения в советском оперативном и стратегическом тылу.

54

Гладков Петр Андреевич – начальник УКР Смерш ВМФ.

55

Второе управление Третьего главного управления МВД (военная контрразведка) занималось контрразведывательным обеспечением ВМФ. Начальник генерал-майор береговой службы С. П. Карандашов.

56

Лица ненемецкого происхождения, проходившие службу на офицерских должностях в Третьем рейхе. Келлерман был эмигрантом из России, бывшим офицером белой армии.

57

Об этих событиях рассказывает великолепный роман Владимира Богомолова «В августе сорок четвертого».

58

Севастопольский оборонительный район Черноморского флота.

59

Отдел 1Ц штабов немецких частей и соединений занимался разведкой и контрразведкой.

60

Российский общественный союз – эмигрантская контрреволюционная организация, боровшаяся против советской власти. РОВС сотрудничал со многими иностранными разведками.

61

Военно-воздушные силы гитлеровской Германии

62

Арестован и расстрелян после суда в августе 1941 г. Реабилитирован после прихода к власти Хрущева.

63

Служба наблюдения, оповещения и связи.

64

Управление контрразведки Смерш Народного комиссариата Военно-морского флота.

65

Все выдержки из документов Смерш ВМФ подлинные.

66

Об этих событиях написана книга историка отечественного ВМФ Ковалева «Свастика над Таймыром».

67

Катер имел деревянный корпус, длина 5,75 м, ширина 1,75 м. Водоизмещение около 1,3 тонны. Изначально создавались как брандеры, но затем использовались для высадки разведывательных и диверсионных групп.

68

Треугольный парус, использующий ветер, дующий под углом к курсу судна.

69

Ялик – небольшая мореходная шлюпка.

70

Этот боевой эпизод написан по воспоминаниям бывших моряков-разведчиков Отдельной парашютной группы Н. Монастырского и В. Гурина.

71

Полковник Аарон Бэнк, один из создателей войск специального назначения.

72

Полковник Рассел Волькман вместе с полковником Бэнком создавал части специального назначения в основном из выходцев из стран Восточной Европы.

73

Формирования абвера, придаваемые полевым и танковым армиям вермахта.

74

Транзитный или пересыльный лагерь военнопленных. В дулаге проводилась первоначальная регистрация военнопленных.

75

Лагерь для военнопленных рядового и сержантского состава Красной армии.

76

Название города Самары в советское время.

77

Соответствовал званию капитана в РККА.

78

Легкомоторный самолет. Часто использовался немцами для поиска разведывательных групп и партизанских отрядов.

79

Взрыватель полевых фугасов. Срабатывает при смещении от десяти до тридцати градусов. Не подлежит разминированию.

80

Дегтяревский пехотный. Основной ручной пулемет Красной армии в годы ВОВ.

81

Мелкосерийно выпускался бесшумный вариант пулемета ДП. В нем использовались патроны с уменьшенным пороховым зарядом.

82

Был агентом германских спецслужб.

83

Согласно немецким документам, героическая смерть Павла Силаева выглядела следующим образом. Понимая, что вырваться из окруженного участка побережья ему не удастся, офицер заранее заминировал себя. Израсходовав все патроны и будучи раненым, был схвачен немецкими солдатами. После того как его доставили в штаб немецкой авиационной части при проведении допроса, он инициировал взрывное устройство. Погиб, уничтожив группу штабных офицеров врага. После войны в честь его подвига была возведена стела, а его именем названа одна из улиц Севастополя и городская школа.

84

Ныне город Щецин, Республика Польша.

85

Вельбот – шлюпка, имеющая острый нос и корму.

86

Постановлением Президиума Верховного Совета СССР ходатайство о помиловании было запрещено, расстрел заменили на двадцать пять лет лагерей. Отбывал срок Ильинский в особом лагере МВД СССР, где он сумел пристроиться на блатную работу счетовода.

87

Текст подлинный.

88

Впоследствии Серго Лаврентьевич Берия участвовал в создании многих ракетных систем. Позже он займет пост главного конструктора ракетно-космических систем, генерального директора НИИ «Комета». Скончался и похоронен в г. Киеве.

89

Карагач – научное название «вяз перистолистный». Дерево, растущее в степных и пустынных районах.

90

Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности – подразделение советского МВД.

91

Ныне город Ходжент Республики Таджикистан.

92

Главное разведывательное управление Генерального штаба.

93

В годы ВОВ командир разведывательного отряда разведотдела штаба Черноморского флота, затем Дунайской флотилии.

94

Первое главное управление КГБ (политическая разведка).

95

Высшая школа КГБ (разговорное).

96

Взрывчатое вещество, выпускаемое немецкой промышленностью в годы войны.

97

После увольнения из органов МВД этот выдающийся советский разведчик занялся научной работой и литературной деятельностью. Стал ведущим научным сотрудником, а затем заведующим сектором Института этнографии Академии наук СССР. Был главным редактором журнала «Общественные науки в СССР». Под литературным псевдонимом Иосиф Лаврецкий опубликовал множество книг из серии ЖЗЛ (Жизнь замечательных людей). О судьбе Эрнесто Че Гевары, Сальвадора Альенде, Симона Боливара и многих других исторических личностей. Автор большого количества научных статей. Иосиф Ромуальдович Григулевич скончался 2 июня 1988 года в Москве. Похоронен на Донском кладбище.

98

Малая прилипающая мина. Имеет магнитный корпус.

99

Этот офицер отличился в последние дни войны, будучи командиром разведывательной группы. Действуя из-под воды, Нао со своими бойцами 29 апреля 1975 года захватил, разминировал и сумел удержать мост через реку Сайгон. Через этот мост к резиденции южновьетнамского президента прорвались наступающие танковые части ДРВ, положившие окончание многолетней войне.

100

Командир формирования специального назначения испанской Республиканской армии, созданного при помощи советских советников. В годы ВОВ офицер ОМСБОН НКВД.

101

Легендарный советский диверсант, носящий неофициальный титул «Дедушка советского спецназа».

102

Полковник советской разведки, участник многих операций за рубежом.

103

Разведчик-нелегал, действовавший в США. Был арестован, провел несколько лет в американской тюрьме. Затем был обменен на сбитого над СССР пилота разведывательного самолета Френсиса Пауэрса. В годы ВОВ Абель служил под началом генерала Судоплатова.

104

Переносная тренога для запуска ракет установки «Град».

105

Несмотря на официальное запрещение, пластунские ножи использовались и используются практикующими профессионалами спецслужб.

106

На вооружении рот специального минирования стояли комплексы «Град П», ПТУР, «Малютки» и ПЗРК «Стрела».

107

Служба горюче-смазочных материалов.

108

Стал впоследствии президентом Египта.

109

Ракетные войска стратегического назначения.

110

Ранец десантный.

111

Пятое управление ГРУ ГШ.

112

Управление занималось отправкой советских военных специалистов за рубеж.

113

После развала СССР генерал армии Филипп Бобков вместе с бывшими подчиненными организовал службу безопасности финансовой компании «Мост» олигарха Владимира Гусинского. Филиппа Бобкова можно смело назвать серым кардиналом приватизации девяностых годов. Причем, как истинный профессионал, он всегда держался в тени. Кроме этого, генерал Бобков выступал за ликвидацию советской, позже российской, военно-морской базы Камрань во Вьетнаме и центра радиоэлектронной разведки Лурдас на Кубе. Оба этих объекта были ликвидированы в конце девяностых – начале двухтысячных годов. Очень интересно сказал о генерале Бобкове историк спецслужб Александр Колпакиди: «Если ему сделать памятник, то он должен состоять из двух частей. Половина – это советский солдат в плащ-палатке с автоматом «ППШ», а другая половина – это Иуда, пересчитывающий тридцать сребреников».

114

В дореволюционной и ранней советской военной терминологии так именовались разведывательные группы.

115

Органы государственной безопасности (жаргон).

116

Отдел «В» при Первом Главном управлении КГБ (разведка).

117

Легендарный руководитель ГРУ ГШ с 1963 по 1987 год.

118

Когда в восьмидесятые годы прошлого века советские войска вели боевые действия в Афганистане, против них действовали аналогичные группы, обученные «зелеными беретами» в Пакистане. На вооружении у них были ПЗРК «Ред Ай», позднее «Стингер».

119

На ее базе появилась советская мина МОН-50.

120

Военнослужащие диверсионно-штурмовых подразделений.

121

Пистолет бесшумный. Создан на базе пистолета Макарова под патрон 9х18. Принят на вооружение в 1962 году.

122

Место дислокации 42-го МРП в указанное время.

123

Формирование, соответствующее бригаде российского армейского спецназа. Численность около 1200 человек.

124

Начатое американским командованием расследование пытались утаить от общественности. Но благодаря публикациям журналиста Сеймура Херша правда об этих событиях выплеснулась в информационное поле. В 2023 году Сеймур Херш выступил по этому поводу с сенсационным заявлением.

125

Прозвище американских военнослужащих. Сокращенная аббревиатура, буквально означающая «казенное имущество».

126

Английская аббревиатура FBI, переводится как ФБР – Федеральное бюро расследований.

127

Презрительное прозвище азиатских народов в американской армии.

128

Стихи автора.

Content

Сергей Кольцов
Один на один с металлом

Часть первая «От тюрьмы до сумы»

Глава 1 Арест

Глава 2 Допрос

Глава 3 Сотрудничество со следствием

Глава 4 Делай, что должно

Часть вторая «Лайтинг Джо»

Глава 5 ОМСБОН своих не бросает

Глава 6 Успение

Эпилог

Примечания