Сергей Петрович Кольцов.

Багровая параллель

Введение

Читателю, привыкшему с начала перестройки к разоблачению кровавых преступлений Лаврентия Берии и его подручных, читать повесть будет явно непривычно.

Министр пропаганды Третьего рейха не зря говорил: «Чем чудовищнее ложь, тем скорее в нее поверят». А Геббельс хорошо знал свое дело.

Наше общество привычно обвиняет Берию и его команду в кровавых репрессиях 1937–1938 гг. Только вот незадача, Лаврентий Павлович был назначен наркомом НКВД в 1939 году и, как «истинный палач», начал с широкой амнистии. Но кто сейчас об этом знает?

Еще один шаг «палача и убийцы» — воссоздание разгромленной Ежовым разведки. В том числе создание первого в нашей стране соединения специального назначения. Военные историки, по политическим мотивам, упорно приписывают создание таких частей маршалу Жукову, который сделал это уже после войны.

Ангелом Лаврентий Павлович, конечно, не был. Но наша многострадальная страна сохранила независимость, и народы России еще живы потому, что атомный проект возглавлял маршал Берия, а его подчиненные обеспечили сохранность необходимой тайны и были готовы пожертвовать жизнью для недопущения ядерного удара по СССР.

Эта повесть — дань памяти бойцам соединений и воинских частей НКВД. Об их инструкторах и духовных наставниках — оренбургских казаках, прошедших Первую мировую в отрядах особой важности.

Все боевые эпизоды и факты, описанные в книге, происходили в реальности. Будь то события Великой Отечественной или войны в Корее.

Глава первая. Встреча в тумане

Оренбургским казакам-пластунам Первой мировой и их последователям Великой Отечественной посвящается

Я стоял на палубе катера, левой рукой опираясь на ребристый ствол ДШК [1]. Соленые брызги то и дело попадали мне в лицо. Приходилось отплевываться. Я взглянул на черное небо. Здесь, на юге, совсем другое небо, да и белых ночей нет. Звезды светят более ярко, а темнота кажется чернее. Хорошо виден ковш Большой Медведицы. «Ручка ковша сверху за моим правым плечом — значит, мы идем на юг. Точнее, на юго-запад. Половинка луны осталась у нас за кормой. Уже скоро нам надо будет готовиться к высадке».

Нам — это разведгруппе отряда водолазов-разведчиков особой бригады НКВД [2]. Я командир этой группы лейтенант Виктор Черкасов. Кроме меня, еще два разведчика: белорус старшина Саша Пинкевич и испанец Луис Вилар. Родители и сестра Луиса погибли от рук фашистов, а его, двенадцатилетнего, вместе с другими детьми эвакуировали в Союз. Вырос он в детском доме в Иванове.

Мы уже давно служим вместе. До этого наше подразделение работало на Ладоге и Онеге. Здесь это наш первый разведвыход.

Командир катера, мичман Терещенко, зовет нас с оттенком снисходительности — «москвичи». Эти три недели после прибытия в разведотряд штаба Черноморского флота мы общаемся в основном с бывшими роновцами [3], с кем вместе приходилось работать на Ладоге. Их перевели сюда за месяц до освобождения Одессы. Из черноморцев я близко сошелся только с Григорием Поженяном, тоже командиром группы.

И формой мы от моряков отличаемся. Мы-то из другого ведомства, поэтому носим обычную пехотную форму. Морские у нас только тельняшки и «штат» морской пехоты с якорем на рукаве гимнастерки. На моей голове выцветшая, почти белая пилотка. А флотские разведчики на базе ходят в красивой морской форме. У офицеров и старшин шикарные морские фуражки с «крабом». Предмет моей тихой зависти.

Кстати, о форме. Сейчас на задание мы одеты в эсэсовский мелко-пятнистый камуфляж. На моей голове — серое горное кепи. Над козырьком — эсэсовский череп с костями, а сбоку приколот «Эдельвейс» — знак немецких горных частей. Под камуфлированной курткой китель с черными петлицами. На правой петлице — молнии, на левой — знаки различия унтерштурмфюрера. Пятнистые брюки заправлены в гетры. Обуты мы все в немецкие горные ботинки. У ребят камуфлированные куртки, без каких-либо знаков различия, одеты поверх горных свитеров. Немцы тоже частенько нарушают форму одежды. Так одеты в боевых частях горнострелковой дивизии СС «Норд». В Карелии нам приходилось работать и в ее тылах.

Мы все примерно одного роста — невысокие. У Пинкевича рыжеватые волосы, голубые глаза и лицо, усеянное веснушками. А мы с Луисом похожи. У обоих черные волосы и дочерна загорелые лица. Наше оружие, как и форма, тоже немецкое. У меня и Луиса «штурмгеверы» [4], но у Сани его любимая «треха» [5] с оптическим прицелом. Еще у меня на животе кобура от немецкого «парабеллума», но в ней родной «наган». Он у меня с «Брамитом» [6]. У каждого на ноге закреплен десантный нож. У меня на обеих голенях прихвачены ремешками под брезентовыми гетрами два ножа. Наш груз уложен в немецкие горные рюкзаки, к каждому приторочен «Фаустпатрон» [7]. Груз в рюкзаках и «фауст» не для нас. Нам на этом задании шуметь вообще не нужно.

Катер быстро идет темно-серой тенью, рассекая волны. Скорость около сорока узлов [8]. От нашей базы до места высадки около ста двадцати миль. Плюс поправка на снос течением. Большая часть пути уже пройдена.

Рядом со мной стоит матрос-пулеметчик. Он смотрит вперед, держась за рукоятки ДШК. У него хорошее простое лицо. Из-под шлема выбивается прядь русых волос. Ему лет восемнадцать. По взглядам, которые он украдкой бросает на меня и мою немецкую форму, понятно, что на флоте он недавно и его первый бой, судя по всему, был неделю назад. Тогда катер, уже на подходе к базе, был атакован «мессером». Умело маневрируя, катер не подставился под пули врага. А огонь крупнокалиберного пулемета в конце концов заставил немецкий самолет отвалить. Тогда, после швартовки, санитарная машина увезла двоих раненых — сигнальщика и пулеметчика. А этот парень тогда был вторым номером. И сейчас экипаж пять человек вместо семи по штату.

Видя, что матрос пытается заговорить, отворачиваюсь. Не зря говорится, что все боевые уставы написаны кровью. Поэтому и запрещено разведчикам общение с теми, кто обеспечивает их высадку. Но понимаю я его хорошо. Давно ли сам был таким?

Вспомнились события суточной давности.

Постановка задачи в кабинете начальника разведотдела штаба Черноморского флота. Но задачу нам ставил не флотский начальник, а представитель нашего управления [9]. Наша группа в четырнадцать человек хоть и прикомандирована к разведотряду флота, но задачи имеет свои. С флотскими разведчиками мы сейчас лишь взаимодействуем.

Начальник разведотдела подполковник Намгаладзе [10] сидит и слушает. Хитро поблескивают его матово-черные глазки.

Задачу нам ставит наш непосредственный начальник — капитан второго ранга, отличный мужик и опытный боевой офицер. Ему около сорока, но он совершенно седой. Война застала его здесь, на Черном море, в морских частях погранвойск. При эвакуации морем у него под бомбами погибла вся семья. Его ценит и уважает сам генерал Судоплатов [11]. В феврале сорок третьего, после возвращения с Кавказа, он отобрал нас с Пинкевичем в отряд подводных диверсантов. Луис и еще несколько испанцев пришли из отряда «Гвадалахара» [12].

Помню занятия на Химкинском водохранилище, куда мы приехали уже после тренировок в бассейне.

Помню, как он разбудил меня ночью:

— Старшина, доложите характеристики «ВИА-2» [13].

Да, гонял он тогда нас здорово. Но те, кто не отсеялся и окончил обучение, научились безошибочно находить цель в мутной воде подмосковных водохранилищ.

— Смотри. — Кавторанг показывает на карту, висящую на стене. Карандаш играет в его тонких интеллигентных пальцах. — Идете на «каэмке» [14]. Двигатели на ней мощные, форсированные. Высаживаетесь в этом квадрате. — Карандаш указывает скалистое побережье на карте. — Румыны берег охраняют слабо, здесь по берегу километров семь сплошные скалы. РЛС [15] и наблюдателей на этом участке нет, патрульные катера возле берега проходят в пять утра. Немцы — народ пунктуальный. До пяти успеваете. Экипаж на «каэмке» опытный. Командир катера мичман Терещенко этот район хорошо знает. До войны кефаль ловил. А Пинкевич на любую скалу залезет.

Я киваю молча. Намгаладзе тоже молчит.

— Далее. — Карандаш кавторанга поднимается выше. — По тропе проходите вот сюда и закладываете схрон. От берега около десяти километров по прямой. — На карте вижу ориентир — одиночное дерево. Кавторанг продолжает: — После схрона [16] идете до пересечения с грунтовкой [17]. Там должен ждать наш человек с важными документами. Он будет в форме капитана румынской армии. Катер вас подберет на следующую ночь после двух. Пароль для встречи, световые сигналы опознавания с катером и данные для радиосвязи получите перед выходом. В случае непредвиденных обстоятельств выходите на связь. Но только в этом случае. Пеленгаторная служба немцев ваш «Север» [18] сразу засечет. Но это крайний случай. Вас подстрахует флотская разведка. Они уже работают в этом районе. Виктор, этот человек нам важен. — И, помолчав, добавляет: — Помнишь, как прошло все тогда на Ладоге?

Еще бы. Тогда, в октябре сорок третьего, я первый раз высаживался во главе группы. После этого я и получил звание младшего лейтенанта.

На озере уже начались осенние шторма, и финны нас явно не ждали. Высадившись со всплывшей «малютки» [19], выгребая против ветра на надувной шлюпке, мы все-таки дошли до скал. Шлюпку спрятали в камнях, стравив воздух. Пинкевич поднялся и закрепил веревку. Мы с Луисом поднялись на «схватывающих» узлах. Подняли взрывчатку и, вытянув, замаскировали веревку. Финских наблюдателей обошли свободным лазанием. Стрелять тогда почти не пришлось. Только Саня из своей «трехи» с «Брамитом» снял часового на вышке и двух собак.

Когда на рассвете мы выгребали к ожидавшей нас подлодке, за спиной поднималось огромное зарево. Пылало огромное хранилище ГСМ. Немцы с финнами свезли горючее для подготовленной десантной операции по захвату острова Сухо. Остров с маяком находился ровно посреди Дороги жизни. Это была последняя попытка фашистов задушить Ленинград голодом.

Финским НП [20] при отходе я занимался сам. Здорово помог завывающий ветер. Со скалы я уходил последним, спускаясь самосбросом [21]. На скале остались тела трех заминированных финнов. Да, жестоко, но не мы пришли к ним жечь и убивать.

Мысли опять вернулись к заданию. Вроде бы все понятно. Но на душе кошки скребут.

Эти дни, после прибытия, мы упорно тренировались. С утра до вечера изучали новый для нас ТВД [22], гидрографию и прокладку курса в море. По картинкам учили форму одежды румынской армии, ТТХ и силуэты всех этих «раумботов» и «шнельботов». Голова пухнет. Эти занятия с нами проводит старший лейтенант Поженян [23]. В отряде Григорий с лета сорок первого, начинал матросом.

Потом на скале ракушечника отрабатываем скалолазание. Занятие проводит мой заместитель, старшина Пинкевич. Вообще в нашей бригаде жесткий принцип — если что умеешь делать лучше других, то и проводишь занятия. Твое звание здесь неважно. От меня, кстати, Саня требует больше других. Никакого чинопочитания.

Потом уже командую я. На морском берегу стреляем по прыгающим на волнах мишеням со сменой позиции. Уже после обеда провожу занятия по ближнему бою, работе с холодным оружием. Это два с половиной — три часа.

Три дня назад ко мне вечером подошел матрос. Днем он обеспечивал стрельбы и видел наши следующие занятия.

Его лицо было обожжено с левой стороны, кожа там выделялась неестественной бледностью. Правая часть лица была нормально загоревшей.

— Товарищ лейтенант, вы знали главстаршину Туебаева? Он нас точно так же учил.

У меня сжало сердце. С Кайратом мы простились первого декабря сорок первого года на Казанском вокзале Москвы.

От этого матроса я узнал подробности смерти друга.

Наши письма друг другу редко доходили, а Айжан мне не писала, что пришла похоронка [24].

Дело было так.

Группа разведотряда Северного флота, где Кайрат служил заместителем командира взвода, должна была высадиться с двух торпедных катеров на норвежское побережье в районе Киркинеса. Как назло, в порт Киркинес шли эсминец и тральщик кригсмарине [25]. Немцы сразу открыли огонь, а в небе зависли осветительные ракеты. Катер, на котором находился Кайрат, отвернул в сторону, выбрасывая за собой дымовую завесу, но снаряд, попавший в корму катера, разбил трубу, по которой подавалась кислотная смесь дымового облака. Осколками тяжело ранило наводчика зенитного автомата. Кислотную смесь завихрениями воздуха стало затягивать в ахтерпик, а там, при открытом люке, сидели разведчики. На них и полилась кислота.

— Главстаршина на палубу выскочил, раненого в люк успел подать. Тут рядом с катером снаряд с эсминца разорвался. Его взрывной волной в море и сбросило.

Я знал, что в воде Баренцева моря человек живет несколько минут — сводит мышцы. Если только Кайрат не погиб сразу от осколков.

— А мне тогда лицо обожгло, кожа лоскутами слезала, — продолжал матрос. — Полгода в госпитале, потом на Черное море перевели. Лицо теперь холод не переносит. Это еще ничего, а одному парню глаза выжгло, — помолчав, добавил он.

Да, наша работа романтична только в кино. А вот учитель у нас с Кайратом был один.

Катер вошел в полосу тумана и сбросил ход. Берег уже близко. Я нырнул в люк:

— Группа, подъем! Пятиминутная готовность, — и поднялся в рубку.

Мы вышли из тумана, когда за кормой уже поднимался красный диск солнца. Был виден берег.

И вдруг прямо по курсу, где-то в километре, появились две большие темные точки. Еще минута, и с этих точек, оказавшихся немецкими катерами, в нашу сторону понеслись светлячки трассирующих пуль и снарядов.

Пулеметчик завалился на палубу рядом с Пинкевичем. Еще очередь, и задело рубку. Нас с Терещенко пронесло, но рулевого отбросило к переборке. Мичман не растерялся, перехватил штурвал и развернул «каэмку».

Вытаскивая рулевого, я ощутил, как затряслась под ногами палуба — наш катер выжимал из двигателей все, что можно. Задело и пулеметчика. Им занялись разведчики.

Из люка показался Пинкевич:

— Раненого Луис перевязывает. В грудь его, кажется, легкое задето.

Опираясь на рубку, смотрю в бинокль.

Началась погоня.

— Сань, выдай целеуказание. — Я протянул ему бинокль.

Пинкевич на мгновение подносит его к глазам:

— Скорость где-то сорок узлов. Торпедные катера типа S-26. Вооружены солидно — носовая автоматическая пушка «Бофорс» сорок миллиметров, два пулемета МG-34 по бортам и на корме зенитка «Эрликон». Два торпедных аппарата, ну, это не по нашу душу.

— Немцы эти катера зовут «шнельботы» — быстроходные. Вообще, «шнельбот» — катер очень устойчивый, качку держит отлично. Поэтому и бьют по нам так кучно. База у них в Констанце.

Как бы в подтверждение этих слов рядом с кормой поднялся водяной фонтан.

— Но скорость у нас на десяток узлов больше, так что шанс уйти есть.

— Витек, думаешь, ждали нас? — Пинкевич кричит в грохоте выстрелов и шуме моторов.

Ответить я не успеваю. В корме что-то заскрежетало, и «каэмку» повело вправо.

Мы почти оторвались от немцев, когда снаряд «Бофорса» попал в машинное отделение. «Каэмка» стала постепенно сбавлять ход, протянув еще с полкабельтова[26].

В открытом люке показалась голова моториста:

— Командир, пробит масляный фильтр на левом движке, а на правом — блок цилиндров! Маслова убило.

Мичман забористо выругался и произнес свое одесско-фамильярное:

— Ну, все. Приплыли, Клава, — и, повернувшись ко мне, добавил: — Шо, москвич, сушите весла и пожалуйте на румынские именины.

Я заметил, что Терещенко никогда не говорит «немцы» или «фрицы», а только «румыны». Только три дня назад от Гриши Поженяна я узнал, что его семью, жену и двух маленьких детей, румыны после захвата Одессы сожгли живьем. Сожгли не со зла, а просто сэкономили патроны. Жена была еврейкой, а золотых вещей, чтобы откупиться, не было. Румыны — это не немцы. К расовой теории они относились с большим пониманием, как к хорошей возможности заработать. Сам Терещенко в это время партизанил в одесских катакомбах.

«Шнельботы» быстро приближались, охватывая наш беспомощно болтавшийся катер слева и справа.

— В плен нам нельзя, москвич, — уже спокойно-обреченно сказал мичман. И взглядом показал на стоящий в рубке ящик с гранатами.

Неужели все, конец? Так, главное, успокоиться. Делаю резкий, со свистом, вдох через нос, задерживаю дыхание и несколько коротких выдохов через рот. Предательская дрожь в руках проходит. Еще пару раз вдох через нос, задержка и выдох.

Стоп! А ведь мы еще не на том свете! Чудо то, что 40-мм снаряд насквозь пробил деревянные борта, движки и не разорвался, наверное, он был бронебойный. Осколочно-фугасный снаряд рванул бы, и наши авиационные движки полыхнули бы факелом. Снаряд пробил блок одного движка, осколками сердечника посекло фильтр на другом и убило моториста.

— Факел, дым, вот оно!

— Саня, Луис, ко мне! — дико кричу я.

Решение уже пришло откуда-то сверху. Мне вроде кто-то команду дает.

— Мичман, где у тебя противогазы? — кричу я в ухо Терещенко.

— В кубрике носовом, — недоуменно отвечает тот.

— Погоди с гранатами, мичман! Смотри на Пинкевича и делай, как он. Не боись, прорвемся, — добавляю я.

Он смотрит на меня непонимающе, но объяснять ему что-либо некогда.

— Ребята, работаем как тогда в мае с финским БТР! Луис, хватай два противогаза и «фауст». В машинном зажигаешь дымовую шашку и тряпье в ведре. Там всегда ветошь масляная есть. Ее на палубу возле люка кинешь. «Фауст» взведи! — кричу я в спину Луису. — Для тебя сигнал — Санин автомат! Саня, твои — пулеметчики на правом катере.

Говоря это, я снимаю ремень с уже пустой кобурой и подсумками для «штурмгевера» и бросаю на палубу. Автоматический карабин лежит на палубе возле тумбы с ДШК, он прикрыт брошенной Саниной камуфлированной курткой.

Так, у нас еще минуты три-четыре. Это даже много.

Левый катер ускоряет ход. Все понятно: с него будет высаживаться абордажная группа.

Саня срывает с себя горный свитер и остается в одной тельняшке. Он тоже медленно поднимает руки, опираясь спиной о ДШК.

Правый катер останавливается метрах в пятнадцати и, чуть развернувшись, ложится в дрейф. На нас смотрят кормовой «Эрликон» и два пулемета. Мы для них уже подарок морскому царю.

Поднимая руки, разворачиваюсь влево, с Пинкевичем мы стоим почти спина к спине. Между нами только пулемет на станке.

«Мой» первый катер уже метрах в пяти. На палубе, между рубкой и носовым «Бофорсом», два матроса. У обоих на головах каски, поверх робы надеты спасательные жилеты. У левого в руках карабин «маузер», у правого — автомат МР-40.

За рубкой «каэмки» поднимается столб дыма. Боковым зрением вижу, как горит что-то на палубе возле открытого люка в машинное отделение. То, что надо.

«Шнельбот» с застопоренным двигателем почти касается нашего борта. Оба немца прыгают на нашу палубу.

Пора!

Не опуская рук с раскрытыми ладонями, маятниковым движением резко смещаюсь влево к матросу с карабином. От него в нос шибает резкий запах пота и немецких сигарет. Не растерявшись, он бьет меня прикладом сбоку в голову. Отлично! Что мне и надо. Чуть бросив тело вниз, с выдохом «снимаю» [27] удар.

Приклад проходит над моей головой. Со стороны это смотрится как отдание чести, когда левая рука на мгновение вскинута к горному эсэсовскому кепи.

Правой рукой, сопровождая, доворачиваю приклад. Главное, не терять контакта с противником. Немец теряет равновесие, его разворачивает, и я бью его плечом от груди. С шумом он падает за борт. Я этого уже не вижу. Оказываюсь за спиной другого матроса с финкой в левой руке, выхваченной с ноги при развороте. Волнообразным движением руки располосовываю ему горло.

— Саня, давай! — Мой дикий крик, наверное, слышно на небе.

За эти секунды, пока немцы видят суматоху на палубе, Пинкевич должен схватить «штурмгевер» и положить пулеметчиков.

Прыгая на палубу «шнельбота», выхватываю нож с правой ноги. За спиной три короткие очереди «штурмгевера» сливаются с шипящим выстрелом «фауста». На «шнельботе» оказываюсь между рубкой и пулеметом. Пулеметчик пытается развернуть свой МG. Между нами метра два.

Грудью подбрасываю левую руку. Чувствую, как хвостовик рукоятки отрывается от торца ладони. Рука на мгновение застывает, указывая цель.

Есть! Рукоять ножа торчит из-под козырька немецкой каски.

Падая, тело матроса потянуло приклад пулемета вниз, и короткая очередь ушла в небо.

Прыжок к другому борту. В глубоком выпаде, падая на колено, достаю ножом в грудь другого пулеметчика.

Прыжок на корму к сиденью «Эрликона». Вижу искаженное ужасом лицо комендора. Удар хвостовиком ножа снизу под подбородок. Голова запрокидывается, клинок ножа входит сверху под горло.

Зажимаю в зубах окровавленный нож, выхватывая из левого кармана брюк «яйцо» [28].

«То яичко не простое, то яичко золотое!» — мысленно кричу я, выдергивая терочную пробку.

Правой рукой резко поднимаю крышку люка в машинное отделение. Бросаю гранату, захлопываю. Все, хана вам, ребятки! Мое «яичко» действительно не простое. Вокруг корпуса слабенькой немецкой гранаты изолентой прикреплены гайки. Шансов уцелеть нет!

Прыгаю к левому пулемету. Внизу грохочет. Рывком разворачиваю МG и очередью прохожусь по горящему «шнельботу». Вовремя! На мою очередь налетает матрос, бросившийся из рубки к пулемету. Тело отбрасывает назад, и, переломившись, оно летит в море.

Молодец Луис — попал из «фауста» точно в машину. Там пылают баки с горючим.

А на нашем катере ничего не горит и не дымит. Все уже выброшено в море.

Саня бьет от бедра по рубке «моего» катера. Луис уже за гашетками ДШК бьет по рубке горящего «шнельбота». От нее летят металлические ошметки. Пламя вырывается из открытого люка машинного отделения. Наводчик носовой артустановки уткнулся лицом в казенник «Бофорса».

Вдруг из люка с диким криком выскакивает объятая пламенем фигура и бросается в море. Видно, люк в машину был открыт, от кумулятивной струи гранаты в задраенном отсеке никто бы не выжил.

Ладно, «язык» не помешает, пусть и моторист, а не офицер.

Не успеваю крикнуть, как с «каэмки» бьет автомат. Это ППС [29], а не «штурмгевер».

Терещенко бьет короткими очередями, стоя в рубке. Да, ненависть — страшная штука. В нашей работе она порой мешает.

Внезапно все стихло. Слышен только ласковый плеск волн о борт катера.

Невозможно сказать, сколько прошло с момента прыжка немцев на палубу «каэмки». То ли две-три минуты, то ли час. Время, кажется, спрессовавшись, остановилось.

Я выдернул свой нож из глазницы убитого фашиста и, вытерев об его робу, убрал в ножны на ноге.

— Нэ вбивайте! Допоможите! — раздался крик с воды, слева от «моего» «шнельбота».

Подскакиваю к противоположному борту. Метрах в двадцати перебирает руками по воде тот, которого я сбросил в воду. Пробковый жилет держит его на поверхности.

Вот и «язык»!

Не успеваю подать команду, как с нашего катера короткой очередью чавкнул «штурмгевер».

Повернув голову, вижу Саню с автоматом у бедра. Четко вижу его глаза и понимаю — говорить ему сейчас что-то бесполезно.

Я тихо выругался.

Для Сашки эта мова как красная тряпка для быка. Я его хорошо понимаю и не попрекну никогда.

Когда нас, раненых, после днепровского моста с партизанского аэродрома отправили на Большую землю, в госпитале мы встретили Саниного земляка из отряда Орловского. Они вместе призывались еще до войны. Вместе служили в дивизии Дзержинского.

Его рассказ был не для слабонервных.

Я тогда сидел в палате на своей койке и молча слушал.

Саня с земляком, кажется, его звали Андрей, рядом на стульях. За полтора года на войне я насмотрелся всякого, но и меня тогда стало трясти.

Андрей рассказал, как в мае сорок второго их родную деревню под Витебском окружил украинский батальон шуцманшафта [30].

Жителей загнали в колхозное зернохранилище и подожгли. Это еще было не все. Упившиеся самогоном каратели рубили топорами маленьких детей, а связанного старика живьем распилили двуручной пилой.

Я не слышал, чтобы такое творили немцы, финны и даже венгры.

— Мы «языка» ихнего летом взяли, — помолчав, добавил Андрей. — Главный тогда у них гауптман Роман Шухевич [31] был. Эти гады до палаческой службы в батальоне «Нахтигаль» служили.

«Нахтигаль» — по-немецки «соловей». Структуру немецких спецслужб в бригадной школе преподавал капитан-пограничник. С этими диверсантами абвера [32] он схлестнулся еще в первый день войны. Мнения о них как о бойцах был крайне невысокого. Поэтому немцы и пристроили их к работе по душе. Сейчас, после Сталинграда и Курска, их в дивизию СС «Галичина» собирают.

Я взглянул на море. Этот «соловей» отпелся. Тело в спасательном жилете мерно опускается и поднимается на волнах. А от мокрой каски отражается солнечный зайчик.

Так, ладно, наше положение сейчас тоже не из лучших.

— Мичман, моториста на «шнельбот» быстро, пусть машину проверит.

— Добро, командир, — уважительно слышу в ответ.

Через мгновение он уже у люка в машину. Еще через минуту вижу его вместе с мотористом на «шнельботе».

— Саня, проверь живых на катере, — кричу Пинкевичу.

Луис, держась за гашетки ДШК, смотрит вдаль.

С шипением горит немецкий катер, огонь вырывается из всех щелей и люков.

Так, что мы имеем? Если патрульные катера в установленное время не выйдут на связь, ждите привет с воздуха. И болтающаяся на волнах цель, то есть мы, для «мессера» или «фокке-вульфа» будет как развлечение в тире.

— Командир, живем, один движок есть! — кричит Терещенко со «шнельбота».

Еще минут через десять двигатель заурчал. Терещенко был уже в рубке немецкого катера. «Шнельбот» чуть-чуть прошел вперед, его корма оказалась в пяти метрах от бака «каэмки». Стоп машина!

Еще несколько минут — и мичман крепит трос к кнехту [33] на корме.

— Держи, — он ловко бросает конец Луису.

Луис крепит «булинем» буксирный конец на носу «каэмки».

На палубе появляется Пинкевич с «вальтером» в левой руке.

— Живых нет, но есть морская карта и эскатэшка [34], — кричит он.

Отлично, это не хуже «языка»!

Все уходим, все по местам! Высаживаться для выполнения задания мы не можем.

Я сижу в кресле наводчика кормового «Эрликона», рядом лежат трупы немцев. Саня за комендора «Бофорса». Луис на «каэмке» за крупнокалиберным пулеметом. Раненый, тела рулевого и моториста — в кубрике.

Для нас сейчас главная опасность — самолеты.

Терещенко уверенно управляет немецким катером.

Слава Богу, мы успели отойти от горящего катера где-то на два кабельтова [34]. Рвануло здорово! Поднялся большой столб воды, а через мгновение на поверхности уже ничего не было. Наверное, на борту были торпеды.

Нам повезло. Мы встретили пару наших тральщиков. Они возвращались с постановки минного заграждения.

Санинструктор сделал раненому перевязку.

— Жить будет, — сказал он про пулеметчика.

И тут погода начала портиться. Ветер усилился, наша кильватерная колонна все больше и больше зарывалась носом в волны.

Когда на горизонте показался берег, был уже поздний вечер.

После швартовки, когда раненого и погибших увезла «санитарка», мы сидели на скамейке у пирса. Спало нервное напряжение, навалилась усталость. Хотелось спать и ни о чем не думать. Я закрыл глаза.

…В тяжелой полудреме я увидел родной Чкалов. Пыльное лето сорок первого года.

В самом начале войны я, как и многие сверстники, только что окончившие десятилетку, помчался в военкомат. Там нам дали от ворот поворот. Сказали, что война будет скоротечной, Красная армия обойдется без нас. Весь июль я проработал в пригородном подсобном хозяйстве.

Все взрослые ребята и мужики нашей городской окраины, бывшей казачьей станицы Форштадт, ушли в армию. Мне приходилось вставать затемно, убирать навоз в конюшне, кормить лошадей. Потом я запрягал кобылу и до темноты возил снопы с поля на ток. Жали пшеницу серпами женщины и девчонки.

Вечером я распрягал кобылу, чистил ее, задавал овса и сена.

Когда я добирался до нашего саманного домика, то мечтал только о подушке.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — постоянно говорил мне сторож дед Игнат, напоминая, что мы, Черкасовы, потомки черкасов — запорожских казаков, переселенных Екатериной на Оренбургскую пограничную линию.

В начале августа, возвращаясь с работы, я увидел ожидавшего меня одноклассника Сережку Матвеева.

— Едем завтра к часу в горком комсомола! Там добровольцев куда-то набирать будут, я сегодня узнал.

Утром я упросил деда Игната полдня поездить за меня.

В горкоме, отстояв очередь, я оказался в кабинете секретаря. Там же, за столом, сидел военный с капитанскими «шпалами». На вид ему было лет сорок. Вместо кисти правой руки из рукава гимнастерки торчал протез. Голова острижена «ежиком», смугло-желтая кожа лица и буденновские усы. У него был тяжелый пронзительный взгляд узких глаз.

Были вопросы об образовании, про спортивные разряды. Мельком глянув на значки «Ворошиловский стрелок» и ГТО на рубашке, военный, сверившись со списком, спросил:

— Отчество у тебя как? Отца Василием звали?

Так началась моя учеба на курсах Осоавиахима [35].

А капитан Егор Иванович Подкидышев оказался сослуживцем моего отца, погибшего в Средней Азии в бою с басмачами.

Отобрал тогда Егор Иванович пятнадцать человек. В их числе был и Кайрат Туебаев. Он писал стихи и, будучи казахом, грамотнее всех нас изъяснялся по-русски.

Из пятнадцати курсантов обучение окончили только девять.

Тех, кто не соответствовал требованиям Подкидышева, отправили в военные училища.

Чему и как нас учили?

С утра до обеда шли занятия в радиоклассе. Хором осваивали напевы букв и цифр. Поначалу голова шла кругом от этих «по шести бери» и «я на горку шла». Позже стали осваивать передачу на ключе и прием на слух. Изучали международный радиокод.

После обеда и получасового отдыха за нас брался Егор Иваныч. Учил тому, чем занимался всю жизнь. А жизнь у него была еще та…

Родом он был из нагайбаков [36] станицы Подгорная. Когда завершил обучение в реальном училище, началась Первая мировая война. Несмотря на возраст, дома усидеть не смог.

Уже в пятнадцатом году вольноопределяющийся 10-го Оренбургского казачьего полка Егор Подкидышев начал службу в партизанском отряде [37] капитана Леонтьева [38].

После революции вернулся домой, где уже начиналась кровавая каша. Воевал против атамана Дутова под командой подъесаула Каширина [39]. Потом опять уехал на запад. Вместе с Кириллом Орловским ходил по польским тылам. В конце двадцатых воевал с китайцами на Дальнем Востоке. Когда в тридцатых бился с басмачами, мой отец, оказывается, был у него командиром взвода.

В тридцать втором году Иваныч вместе с Орловским на учениях под Москвой отрабатывали парашютную высадку разведгрупп.

Правда, в середине тридцатых, когда эту работу свернули, Егора Иваныча уволили из армии. Хорошо еще, что во вредительстве не обвинили. Это я узнал, служа в бригаде. Когда началась Испания, Хасан и Халхин-Гол, вспомнили и про него. Пуля японского снайпера достала его у озера Хасан.

Семьи у него не было.

Занятие проводились всегда одинаково. Мы начинали двигаться в ограниченном пространстве, сидя на корточках, стараясь не задевать друг друга. Потом то же самое, но уже на ногах. В плотной толпе учились чувствовать чужое воздействие. Учились дышать только «собачьим» дыханием. Со стороны все это очень похоже на русскую плясовую. «Играючи» нарабатывали движения ногами от таза, а руками — от груди. Минут через сорок начинали наносить и снимать телом удары, сыпавшиеся со всех сторон, причем все это в толпе.

На этом отсеялись первые два человека, которые раньше занимались боксом. Они не смогли переучиться, освоить, что здесь каждый работает за себя. Отсеянных курсантов отправили в военные училища. И моего одноклассника тоже. Мать писала, что лейтенант Сергей Матвеев сгорел в тридцатьчетверке под Прохоровкой год назад.

Потом разбивались на пары, изучали работу боевым ножом [40].

Егор Иваныч не терпел слово «финка»:

— Финка — это девка из Гельсингфорса [41], пластунский нож так звать негоже. Его уважать надо, у него такая же душа, как у человека.

У него в сапоге всегда был наградной нож мастера Силина [42].

В нынешнем финском Хельсинки, а тогда главной базе Балтийского флота, Подкидышев когда-то проходил водолазную подготовку и изучал морские мины [43].

Учебные ножи Егор Иваныч делал сам из затупленных блестящих железных полос.

— Чтобы блеска шашки или ножа не боялись.

Деревянных учебных ножей он не признавал. Уже просто руками нарабатывали «троечки» и «хлесты» [44] ребром ладони. Потом начали нарабатывать и нижний маятник [45]. Учились выполнять в ограниченном пространстве кувырки, перекаты и переползания. По мере наработки навыков начали выполнять и прыжки с высоты, уходя в кувырок.

После первой тренировки шло часовое занятие по военной топографии. Потом небольшой перерыв и еще одна тренировка.

Не все могли это освоить.

Мы с Кайратом месяца через два уже свободно работали одновременно двумя ножами. Поэтому, учась в бригадной школе, я, к удивлению преподавателей, довольно быстро освоил стрельбу из пистолетов с двух рук.

Закончили учебу мы в конце ноября.

Прощаясь, Егор Иваныч подарил мне и Кайрату ножи, сделанные под нашу руку. Клинок был от НР-40 [46], наборная рукоять глубоко сидела в кожаных ножнах. Все это он делал одной рукой, зажимая заготовку в тисках.

Его нож сейчас на моей левой ноге.

Прощаясь, он дал нам несколько наказов:

— Главное, ребята, на войне, чтобы смертного греха на душе не было. Он все видит. — При этом Егор Иваныч указывал пальцем вверх. — Вы хоть и комсомольцы, но это крепко запомните.

Тогда я его не понял, но уже на войне убедился, что трусов и подлецов пуля находит первыми.

— Еще запомните. Если смерти бояться не будешь, в живых останешься. Наш кавалерийский полк ОГПУ был сформирован из уральских и оренбургских казаков. Так басмачи нас всегда от мужиков отличали. Старались не связываться. У нас и потерь почти не было. Твой батя не в счет, — вздохнул он и посмотрел мне в глаза. — Нам тогда английского майора живьем взять задачу поставили. Вот он и подставился. Еще скажу. Если есть возможность не убивать — не убивай. Меня этому еще дед учил. Ну, все. С Богом, ребята.

Он левой рукой перекрестил меня и Кайрата.

Где он сейчас? Кого учит старой казачьей науке? Мать писала, что летом сорок второго Подкидышев уехал из города. Я писал ему в мае сорок второго, когда собирался в Белоруссию. Передавал привет от Орловского.

Знаю, что такая ускоренная игровая форма обучения используется не только в нашем четвертом управлении, но и в контрразведке Смерш [47].

На вокзале меня тогда провожала мать Кайрата и его младшая сестра. Его отец уже погиб в окружении под Киевом. Сестра была на два года младше нас, я ее видел пару раз мельком. Запомнилась только длинная коса. Тогда, на перроне, мы взглянули друг другу в глаза и все поняли без слов. Вот уже почти три года между нами ходят письма — треугольники. В последнем письме Айжан писала, что уже оканчивает педучилище и скоро будет учить первоклассников.

Вспомнилась и учеба в бригадной школе. Февраль сорок второго…

И если бы не Семен Гудзенко [48], не сидел бы я здесь сейчас.

Мне как раз тогда исполнилось восемнадцать, и это был мой первый в жизни разведвыход. Шло наше контрнаступление во время Битвы за Москву. Бригада несла большие потери, и нас, курсантов бригадной школы начсостава, отправили на пополнение боевых частей. Мне и еще двум курсантам предстояло действовать в подгруппе разминирования. Как выразился тогда наш командир Семен Гудзенко: «Производственная практика на свежем воздухе». Первый раз мне предстояло «тропить зеленую» [49].

Тогда ночью по нейтралке я полз за Семеном след в след. Когда мы начали работу, метрах в тридцати сзади залегла основная подгруппа. Эти бойцы, как и Семен, в бригаде с момента формирования. И задача у них еще та! Проползти через очищенный нами проход в минном поле через первую линию немецких траншей и, тихо сняв часовых, вырезать немецкую зенитную батарею калибра «восемь-восемь», поставленную на прямую наводку. Успех или гибель в назначенной на утро атаке танкового батальона зависели только от нас.

Я тогда почти завалил все дело. Семен снимал мины слева, а я справа. За нами тянулся шнур, указывающий проход. Обнаружил «шпринг-мину» [50] с натяжным взрывателем, перекусил проволочку и, выкрутив взрыватель, отбросил его в сугроб. Рука, опустившись в снег в полуметре от обезвреженной мины, наткнулась на что-то твердое. Я тогда не успел толком испугаться, как услышал шепот Гудзенко:

— Лежать, не двигаться!

Смутно помню, как Семен ножом обкапывал мину под моей дрожащей ладонью. Мина оказалась такой же «шпринг», только взрыватель был нажимного действия. Это нас с Семеном и спасло.

Через пару часов мы сидели в жарко натопленном бывшем немецком блиндаже. Наши тридцатьчетверки с автоматчиками на броне ушли далеко на запад.

Семен, глядя на огонь в печурке, сказал:

— В рубашке ты родился, возьми на память, — и протянул мне алюминиевый цилиндрик взрывателя. — Днем тепло было, снег на «усиках» растаял, а под утро вода в лед превратилась, он весь и заледенел, вот и не сработал.

Я долго таскал его в кармане, но уже перед самым окончанием школы его изъял наш старшина роты.

По окончании учебы я должен был лететь в Белоруссию в группе Орловского [51]. Мы уже провели укладку парашютов, но в последний момент все переиграли. Меня назначили командиром отделения в спешно формируемый горный отряд. Туда же попал пришедший из дивизии Дзержинского [52] Саша Пинкевич. Он сильно переживал, что не довелось повоевать на родине. Его к нам зачислили как арткорректировщика. Он служил в артполку дивизии еще до войны и уже имел боевой опыт. Про таких говорят — «глаз-алмаз».

В горах Кавказа, где расстояние трудно определить из-за кажущейся близости, Пинкевич не только с буссолью, но и по сетке бинокля быстро и правильно определял дальность. В уме мгновенно высчитывал поправки на высоту над уровнем моря и ветер. С его целеуказанием все цели, будь то колонны горных егерей или командные пункты, поражались с минимальным расходом снарядов.

Кроме того, Саня оказался великолепным скалолазом. Как такое может быть с человеком, никогда не видевшим гор, загадка. Но уже через месяц тренировок Саня смог залазить по «отрицаловке» [53]. Такого в нашем отряде не умели даже горцы.

Ему я обязан жизнью. Задание тогда было для нас обычным. Подняться выше немцев, пройдя по хребту. На террасе оборудовать наблюдательный пункт, развернуть приемник для радиоперехвата. Дальше вскрыть систему опорных пунктов немцев и быть готовыми к корректировке огня нашей горной батареи.

Все бы хорошо, но в горах обильно прошел снег. Мы шли в связке с Пинкевичем. Сзади шли еще два бойца. Они несли аппаратуру радиоперехвата. Идущий первым Саня прощупывал снег альпенштоком. Он прошел, а я, шагнув чуть в сторону, провалился в занесенную снегом трещину. За моей спиной была радиостанция.

Пинкевич, сдирая ладони в перчатках, сумел удержать меня, пока не подоспели ребята. Рация, слава Богу, осталась целой.

Уже потом, летом сорок третьего, нас ранило одной пулеметной очередью. Это была наша первая операция в группе Хохлова [54].

Нас выбросили в днепровских плавнях. Задача — не взорванный при отступлении в сорок первом мост через Днепр.

Утопив парашюты, мы на надувных лодках с грузом взрывчатки и водолазным снаряжением стали подбираться к мосту. В двух километрах выше по течению, в камышах, оборудовали базу. Сверху накрыли масксетью. Все шло неплохо, если не считать комаров. Перед рассветом, когда часовые обычно клюют носом, мы с Саней поплыли на доразведку объекта. Лица зачернили сажей, на голове пучок камыша. Плыли, держась за большую корягу. На этом и погорели.

Сначала плыли вдоль берега, но потом течение вынесло нас почти на середину реки. На мосту загорелся прожектор, и ударил пулемет. Спасло нас все то же течение, протащившее нас под мостом. Мне по касательной зацепило пулей голову, Пинкевича ранило в плечо. Хорошо еще, что немцы гранаты в воду не бросали. Мы бы всплыли, как глушеная рыба. А немцы молодцы, службу несли бдительно и для профилактики стреляли по всему плавающему. Тогда мы проплыли дальше по течению и на базу вернулись только через сутки.

Хохлов тогда все сделал сам. Надев водолазное снаряжение, в первую ночь он по компасу вышел к центральной опоре моста, протянув по дну саперный провод. Каждую следующую ночь, идя по проводу, он доставлял два ящика тротила. За десять ночей он один заложил полтонны! Мы только охраняли базу и готовили пищу.

Хохлов рванул мост, когда через него шел эшелон с техникой. Нажав кнопку подрывной машинки, он через мгновение увидел вздыбившийся мост и летящие в воду танки.

Немцы тогда так и не поняли, чья это работа. Думали, что это наша ночная авиация…

— Лейтенант, можно тебя на пару минут, — вырвал меня из прошлого голос Терещенко.

Я вздрогнул, сбрасывая дремоту.

Мы отошли в сторону.

— Вить, прости ты меня, ради Бога, — неожиданно услыхал я, — что вас за тыловых фраеров держал. Если чего не так ляпнул, не держи зла…

Он как-то по-мальчишечьи шмыгнул носом.

— Да ладно, чего там, Андрей Петрович. Не последний раз нам, наверное, вместе идти.

Терещенко молча обнимает меня, а потом снимает свою новую морскую фуражку с «крабом» и протягивает мне на память.

К пирсу подъезжает машина, отрядная полуторка.

После прибытия на базу, сдачи оружия и ужина на камбузе разведчики завалились спать.

Проваливаясь в сон, Виктор Черкасов еще не знал, что он доживет до конца этой войны. И что через несколько лет в его жизни произойдут события не менее страшные, чем те, что пришлось пережить на этой войне.

Впереди была долгая и тяжелая жизнь.

Глава вторая. Сухая речка

Посвящается советским военнослужащим, погибшим 8 октября 1950 года

В августе в Приморье обычно наступает золотая пора. Дождей и туманов, идущих со стороны Японского моря, становится все меньше и меньше. Зато днем ярко светит солнце, а теплая погода держится до середины ноября.

В этом году летние туманы были особенно густыми и обильными. Своей влагой они пропитывали одежду, книги и продукты. Даже спички, и те отсыревали.

В этот воскресный октябрьский день туман, подобравшись с моря, шапкой молочного цвета укутал берег залива Петра Великого. А у меня сегодня выдался единственный выходной за месяц, я давно обещал дочке сходить в лес. В ее возрасте лес особенно интересен и загадочен.

Собственно, далеко и идти-то не надо. Лес, или, точнее, дальневосточная тайга, начинается в километре от домов, где живут семьи офицеров и сверхсрочников нашей бригады пограничных сторожевых кораблей. Мы с Айжан здесь, можно сказать, новоселы. Летом я окончил Военный институт иностранных языков. Теперь, согласно диплому, я квалифицированный военный переводчик со знанием английского и японского. Хотя пять лет я изучал не только языки. География, этнография и история Китая, Кореи и Японии. Кроме того, политэкономия и международное право, специальные и военные дисциплины.

Как я оказался в морских частях погранвойск? Да очень просто. Наш Отряд особого назначения НКГБ [55] расформировали через год после войны. А зря. Именно за такими частями и соединениями будущее в современной войне. От ребят на курсе я слышал, что к этому приложили руку генералы из военной разведки. Так это или нет, не знаю.

Так как я во время обучения проходил стажировку на флоте, меня сюда же и распределили. Сейчас у меня и звание морское — капитан-лейтенант. Официально я служу в одном из отделов штаба бригады. Но моя служба не больно-то штабная. Морские погоны с зелеными просветами я ношу на плечах не зря. Я выхожу в море не меньше, а то и больше офицеров плавсостава. Людей, знающих японский язык, не хватает, вот и приходится отдуваться. В том числе допрашивать задержанных японских рыбаков. Хотя они такие же рыбаки, как я — автобус. Не все, конечно, но многие.

Сейчас, когда в Корее полыхает война и наши там оказывают помощь, американцев интересуют любые разведывательные сведения. Поэтому японские сейнеры и мотоботы постоянно крутятся в нейтральных водах, частенько нарушая наши границы. Вовсе не из-за крабов и рыбы.

Позавчера я допрашивал капитана задержанного рыболовецкого судна. Поначалу он, кланяясь и улыбаясь, попытался сыграть под дурачка, на ломаном русском языке объясняя про неисправный двигатель и вышедший из строя компас. Но когда я, спокойно выслушав, на хорошем токийском диалекте объяснил ему, что компас и двигатель исправны, он мгновенно изменился. Слетела вся восточная вежливость и невозмутимость. А в глазах появилась нескрываемая ненависть. Стала видна и выправка офицера японского императорского флота.

А еще на этой якобы рыбацкой шхуне была радиорубка. Там досмотровая группа, кроме мощной радиостанции, нашла приемник для прослушивания наших корабельных радиочастот. В радиорубке стоял запах гари от сгоревшей бумаги. Даже дым еще не весь выветрился из иллюминатора. Это радист сжигал бланки радиоперехвата. Чтобы понять это, мне хватило одного не сгоревшего клочка бумаги. Японцев интересуют наши корабельные радиосети, вернее, не самих японцев, а их нынешнего хозяина — дядю Сэма.

* * *

Туман между тем рассеялся. И вот мы уже идем по тропинке между двумя сопками. Мы — это вся наша семья: я с четырехлетней Машей на плечах и сзади Айжан с рюкзаком. Рюкзак мы взяли не зря. Чего-чего, а грибов здесь хватает.

Идем по тропинке мимо журчащего прозрачного родника. Заходим в лес. Сверху над березами раздается громкое недовольное карканье.

— Вот, Маша, это про нас всем лесным птицам и зверям сообщает ворона.

Углубляемся в лес. Березы остались на опушке, за ними растут маньчжурские орехи с большими перистыми листьями. Рядом пробковое дерево. Уже в глубине леса растут кедры, обвитые лианами. Лианы — это побеги дикого винограда. Ягоды у него мелкие и кислые. Здесь, на Дальнем Востоке, вообще смешение северных и южных растений. Если бы не холодное морское течение, климат здесь был бы не хуже, чем в Крыму. Любят эти ягоды медведи. Мне рассказывали, что еще лет тридцать назад они выходили к окраине Владивостока, к корейской слободке. Есть здесь пятнистые олени, кабаны. Есть здесь пятнистый уссурийский тигр, самый крупный в мире.

— Полвека назад, когда Владивосток еще строился, тигры и медведи нападали на людей. Летом 1904 года от часового, охранявшего место расположения драгунского полка, к утру осталась только окровавленная фуражка. Полк прибыл на Русско-японскую войну. А нашел фуражку, идя по следу тигра, унтер-офицер Семен Буденный. Было это, правда, не здесь, а в Посьете.

Внезапно из-под куста орешника, слева от тропы, выпрыгивает кто-то серый и бежит по тропинке. Да это заяц!

— Папа, кто это? — с интересом спрашивает Маша.

— Это зайчик, дочка. Он тебя ждал, чтобы встретить.

— А почему он от нас убегает?

— У него зайчата маленькие, вот он к ним побежал, — с улыбкой говорит Айжан.

— А это что такое? — Маша толкает меня правой ножкой.

Оборачиваюсь и вижу мечту грибника. На стволе высокого дуба растет «грибная лапша» — большое плодовое тело кремово-белого цвета. Оно состоит из множества висящих тонких лапшинок-иголочек. Это очень вкусный и питательный гриб. По вкусу он напоминает крабов или креветок. Очень ценят его корейцы и китайцы. Они его используют для лечения заболеваний нервной системы. А у нас это будет великолепный ужин.

С Машей на плечах подхожу к растрескавшемуся дереву. Правой рукой придерживаю дочку, а левой достаю из сапога нож и срезаю мохнатую шапку гриба. Хорошо бы еще лимонник найти. Да ладно, это в следующий раз.

— Айжан, положи в рюкзак, пожалуйста, — протягиваю добычу жене.

Сквозь деревья проглядывает солнце. От утреннего тумана и следа не осталось, мы возвращаемся домой. Между деревьями замечаю следы кабана и разрытую землю, это кабанья лежанка.

— Смотри, Маша, это кабаньи следы. С ними в лесу лучше не встречаться.

— А почему? Он что, нас всех съест? — недоуменно спрашивает Маша.

Айжан за моей спиной заразительно смеется.

А ведь жена с дочерью меня почти не видят. Когда еще выпадет следующий выходной?

С тоской вспоминаю, как мы провели отпуск. Как перед отъездом из Москвы были в гостях у Семена Гудзенко. Его здоровье становилось все хуже и хуже. Но он держался, не показывая, как ему тяжело. Работал над изданием сборника своих стихов.

Провожая нас на вокзале, Семен грустно сказал:

— Прощай, Витя. И не поминай лихом, как говорится.

— Почему прощай? — уже все понимая, спросил я.

Айжан внимательно посмотрела на меня, ничего не сказав.

Гудзенко взглянул мне прямо в глаза и кротко улыбнулся. Тяжелое ранение, которое Семен получил в сорок втором, дало о себе знать. Врачи не обещали ничего хорошего. Ведь Семена даже комиссовать тогда хотели. Но он отказался, оставшись служить в бригаде до конца войны. Естественно, не в боевом подразделении, а в политотделе. Но на фронте он все равно бывал периодически. Как он сказал в одном из своих стихотворений: «Мы перед нашей Россией, как перед Господом Богом, чисты».

А я тогда тоже хорош — дернуло за язык дурака. Ведь много раз видел на войне, что человек часто заранее чувствует свою смерть.

Возвращаемся вовремя. С моря начинает задувать влажный морской ветер. Дышать здесь нам, уроженцам степи, тяжеловато — слишком высокая влажность. То ли дело у нас на Южном Урале. Не зря именно к нам едут лечить болезни легких. Даже туберкулез излечивается в нашем сухом резко континентальном климате. Лечат его кумысом. Мой самый любимый напиток. Делают его из кобыльего молока. Именно в наших степях лечился от туберкулеза писатель Лев Толстой. И полностью вылечился! Вот что значит вкусный пенящийся напиток и запах степных трав. А в начале двадцатых годов в кумысном санатории «Жанетовка» возле города лечился Феликс Эдмундович Дзержинский. Наш город тогда еще Оренбургом, а не Чкаловом был.

Опять вспомнился отпуск. Точнее, приезд к моей матери. Как тогда я глянул на просевшую крышу саманного домика. Крыша совсем прохудилась, и дождевая вода, просачиваясь через чердак, оставляла лужи на полу. Колхоз, где работала мать, ничем помочь не мог. Нечем и некому. Те мужики, что вернулись, — инвалиды. Почти все крыши нашей городской окраины крыты соломой или камышом. Как и сто, и двести лет назад. Это немудрено. Вся наша промышленность работала только для фронта, только для победы. Вот поэтому вместо легковых автомобилей с заводских конвейеров сходили танки и самоходки, а кровельное железо шло на изготовление оружия. А стояли за этими конвейерами женщины и подростки.

По роду службы я знал, что после сорок пятого года фактически ничего не изменилось. По-прежнему нас хотят уничтожить. Все тот же наш вековой враг — объединенный Запад. Сейчас он управляется Соединенными Штатами. Хотя… что-то изменилось, но вряд ли к лучшему. У Гитлера ведь не было атомной бомбы…

Крышу я тогда все-таки перекрыл. Знающие люди подсказали, к кому и как обратиться на городском базаре.

Приблатненному худощавому парню в кепке и хромовых сапогах я отдал всю свою офицерскую зарплату за год. Хотя кровельных листов требовалось не так уж и много.

— Не боись, у нас тут все по-честному. Меня здесь всякий знает, — поблескивая фиксой и попыхивая папиросой «Казбек», заверил он и пересчитал деньги.

Слово свое этот барыга сдержал. К вечеру на телеге нам привезли кровельное железо.

Так первый раз в жизни я работал кровельщиком. Помогала мне Айжан. А объяснял мне, что и как делать, дядя Ваня, вернувшийся с фронта без левой руки. Мой первый блин получился вовсе не комом. Перекрыв крышу, на следующий день мы на пригородном поезде поехали к матери Айжан. Она учительствовала в семилетней школе большого поселка, выросшего из железнодорожной станции.

При взгляде на Айгуль Булатовну у меня сжалось сердце. Смерть мужа и сына посеребрила волосы еще нестарой женщины. Глядя на нее, я понял, что вот такие русские женщины самых разных национальностей на своих плечах вынесли войну. И еще неизвестно, где было тяжелее — на фронте или здесь, в тылу.

Человеком Айгуль Булатовна была незаурядным. В начале двадцатых, окончив школу при медресе [56], она вступила в комсомол и поступила на рабфак. Писала стихи и заметки для областной газеты.

После рабфака начала работать в школе, где и познакомилась с будущим мужем. У нее больное сердце, но она продолжает учить детей в школе.

Приехали мы очень даже вовремя. Одна из стен ее саманного дома треснула и начала осыпаться. Трещина, проходящая почти посередине стены, была в палец толщиной. Хотя я ее и подмазывал глиной во время предыдущего отпуска, но у саманных строений свой срок. Весь оставшийся отпуск мы с женой месили глину с соломой, добавляя кизяк. Я уже давно так ударно не работал. У Айжан, кстати, лучше, чем у меня, получалось формировать саманные кирпичи.

Маша все это время проводила с бабушкой. А мы разбирали стену и складывали новую. Дождей, слава Богу, в это время не было. Успели подремонтировать и небольшой сарай, где жила главная кормилица — коза.

После завершения ремонта два раза ездили далеко в степь. Собирали степную малину, так зовут казаки это растение. Научное название — эфедра. Ее мелкие красные ягоды очень сладкие и очень нравятся дочке. Но много их есть нельзя. Это невысокое растение немного похоже на хвощ. Растет оно только в степи на скальных и каменистых выступах. Из этого растения готовят лекарство — эфедрин. Испокон веков эту травку знали и использовали казаки. Поэтому я, кроме ягоды, собираю еще и жесткие стебли травы. Ее отвар действует не хуже фенамина — таблеток, которые выдавали немецким диверсантам.

Помню, как два года назад Саня Пинкевич, приехав в Москву на сессию, остановился у нас. Служил он в Подольске, а учился в институте заочно. Приехал он после обеда, а на следующий день ему предстояло сдавать экзамен. К учебнику Саня почти не притрагивался. И вовсе не из-за лености. Служба у него была не мед, а его начальник отдела скидок и поблажек ему не давал.

Так вот, вечером на коммунальной кухне Саня попил густой отвар из стеблей степной малины и к утру прочитал весь учебник «Теория государства и права». А в институт поехал с почти ясной головой и еще достаточно бодрым. Экзамен он тогда сдал на четверку. Весь свой запас сушеной эфедры я отдал в тот раз ему. Саня в отличие от меня служит, ему она явно нужнее.

А еще мы в степи нашли и тоже набрали порезной травы [57], как зовут этот лишайник казаки. Останавливает кровь и заживляет раны. Да, отпуск — это хорошо. Только плохо, что он всегда быстро заканчивается.

С этими воспоминаниями мы дошли до дома. Еще через полчаса на общей кухне Айжан на большой сковороде жарила «грибную лапшу».

— Папа, а когда мы в следующий раз в лес пойдем? — спросила меня Маша.

— Не знаю, дочка, — честно ответил я. Мне и самому хотелось бы это знать.

Незаметно подошел вечер. Уже стемнело. А мне завтра опять в море… Хотя в бригаду должен прибыть мой однокашник по институту. Так что надежда на скорый поход с дочкой в лес была. Когда я все это сказал Айжан, она только улыбнулась. Женщины мудрее нас, мужчин, и, возможно, чувствуют будущее. Хотя… Блажен, кто верует.

* * *

С этими радужными надеждами мы улеглись спать. В сон я провалился почти мгновенно, сказывалась усталость за месяц.

— Товарищ капитан-лейтенант, тревога!

Я услышал топот ног в коридоре еще до того, как отчаянно заколотили в дверь.

Бросив китель, который хотел надеть, я открыл дверь:

— Тише ты, семью разбудишь!

Но матрос уже бежал дальше по коридору, колотя во все двери подряд.

Лихорадочно одеваюсь. Наверное, опять эти клятые японские нарушители границы. Маша спит в своей кроватке, чему-то улыбаясь во сне. Айжан, как и я, уже на ногах. Подает мне фуражку и тревожный чемодан.

Молодец! Настоящая жена офицера!

Быстрым шагом идем гуськом по тропинке в сторону моря. Время — шесть ноль девять. Военный городок бригады, пирс, где стоят корабли, в двухстах метрах от нашего жилья. Еще через пятнадцать минут мы, офицеры управления бригады, стоим в строю перед приземистым двухэтажным зданием штаба.

— Товарищи офицеры! Сегодня рано утром американская авиация нанесла бомбо-штурмовые удары по нашим военным объектам. — Видно, что наш начальник штаба, высокий представительный капитан второго ранга, с трудом сдерживает волнение. — Информация по времени начала атаки пока противоречива. Данные по потерям тоже уточняются. На данный момент известно, что полностью уничтожен один аэродром флотской авиации.

Кавторанг замолкает, пристально вглядываясь в лица. Затем продолжает говорить:

— Следующее. Согласно мобилизационным планам, наша бригада переходит в оперативное подчинение Тихоокеанского флота. Задачи по большому счету не меняются: охрана и оборона государственной границы, несение дозорной службы, охрана водного района. Поиск и уничтожение вражеских подводных лодок. С этого момента все находимся на казарменном положении. Все по рабочим местам, товарищи офицеры. Разойдись!

Минут через десять в кабинете нашего отдела зазвонил телефон внутренней связи. Я поднял трубку:

— Капитан-лейтенант Черкасов слушает.

— Черкасов, слушай внимательно, — в трубке послышался голос начштаба. — Поступаешь в распоряжение начальника Особого отдела бригады. Он тебе поставит задачу. Твой непосредственный начальник в курсе. — Все ясно?

— Так точно, товарищ капитан второго ранга, — бодро отвечаю я. Хотя мне абсолютно ничего не ясно. Пока понятно одно: кажется, нас снова ждет большая война.

Еще через двадцать минут я сижу на заднем сиденье в машине Особого отдела. Наш «газик», покрытый брезентовым тентом, куда-то едет по грунтовой дороге. Рядом с водителем сидит наш бригадный особист, хмурый молчаливый капитан третьего ранга.

Едем молча. Мне никто ничего не объяснил в отличие от матроса-водителя. Куда мы едем, я понятия не имею.

Хотя за время службы в армии и на флоте к этому пора привыкнуть. А если быть более точным, то не в армии, а в войсках НКВД и не на флоте, а в морских частях погранвойск. Хотя хрен редьки не слаще.

Долго едем по незнакомой для меня местности. Осматриваюсь. Так, солнце светит сзади и чуть правее машины. Понятно, что едем на запад. Кажется, это Хасанский район. Издалека виден высоко поднимающийся столб черного дыма. Понятно, горит авиационное топливо. Через несколько километров подъезжаем к проволочному ограждению полевого аэродрома. Насколько хватает глаз, вижу, как на длинной взлетно-посадочной полосе горят обломки самолетов. Справа от взлетки дымят два длинных барака. Возле них вижу несколько пожарных машин. Стоят машины и возле кирпичного трехэтажного здания с выбитыми стеклами.

Мы подъехали к КПП [58] аэродрома. Особист вышел из машины и показал свои документы дежурному, длинному нескладному старшине. Открылись ворота, мы заехали на территорию аэродрома. Здесь уже хватало машин. Возле некоторых стояли водители — не только во флотской форме, но и армейцы. Кто-то курил. Я автоматически пересчитал технику: пять грузовых полуторок, три санитарных автобуса и четыре «газика».

Капитан третьего ранга вышел из машины и подошел к группе офицеров, стоящих метрах в двадцати правее машин. Кто-то был в морской, кто-то в сухопутной форме.

Мне по-прежнему никто ничего не объяснял. Задачу тоже никто не ставил. Поэтому я решил поспать. Не зря говорится: солдат спит, служба идет. Но подремать мне удалось только минут пятнадцать. Я услышал шаги возле машины и открыл глаза.

К «газику» подошел офицер в форме морской авиации. Открыв заднюю дверь машины, он козырнул и представился:

— Капитан Василенко. Оперуполномоченный отдела контрразведки авиационной дивизии.

Из-под фуражки выбивался чуб пшеничного цвета. Цвет глаз у капитана был небесно-васильковый.

— Вы едете со мной, товарищ Черкасов. Это приказ вашего начальника, — пояснил офицер.

Ну ладно, хоть что-то мне сказали. Мы пересели в точно такой же тентованный «газик» и поехали обратно, в сторону моря.

— Андрей. — Капитан протянул мне руку, повернувшись с переднего сиденья.

— Виктор, — протягиваю я ему руку в ответ.

— Можно на «ты», — говорит Андрей. — Сейчас мы едем на пост воздушного наблюдения, оповещения и связи, — начинает он вводить меня в курс дела. — На пост произошло нападение перед ударом по аэродрому. Есть убитые. Но подробности неизвестны.

С этого поста данные о воздушной обстановке поступают на командный пункт ПВО и ВВС флота. Цепочка таких постов идет по всему побережью. С этого поста сигнала об атаке не было.

— Ну, а вас, то есть тебя, Виктор, определили мне в помощь как специалиста в данном вопросе. — Андрей посмотрел на меня.

— Ладно. Чем могу, помогу.

Для меня хоть что-то прояснилось.

Через два часа, петляя между сопками, мы подъехали к объекту. На одной из сопок, над скальным обрывом с одной стороны, уходящим к морю, были видны антенны радиолокационных станций. И хотя сами фургоны, как и положено, были накрыты маскировочными сетями, но вращающиеся антенны не спрячешь.

«Газик» медленно подъехал к воротам ограждения из колючей проволоки. Нас уже ждали: возле ворот стояли три человека — матрос с карабином, старший лейтенант и старшина. К колючей проволоке примыкали два дощатых барака. Это, как я понял, казарма и хозяйственная постройка — продсклад с одной стороны и угольный склад с другой. За казармой стоял металлический турник и брусья. Слева от проволочного ограждения уходила наверх тропинка. Там на сопке стояла техника под масксетями. Был слышен звук работающей дизельной электростанции.

Мы с капитаном вышли из машины.

Старший лейтенант и старшина вскинули руки к фуражкам.

— Старший лейтенант Леонтьев. Исполняю обязанности начальника поста, — отрапортовал офицер.

Мы козырнули в ответ. Я протянул руку. Мы поздоровались.

— А почему исполняющий обязанности? — поинтересовался я.

— Да просто штатный командир в отпуске. А так моя должность — замполит роты связи в полку.

— Хорошо. Показывайте, что тут у вас, — нетерпеливо проговорил Андрей.

Старший лейтенант повел нас на сопку. Старшина шел за нами, замыкая шествие. Поднявшись, мы увидели две РЛС разведки воздушных целей «Редут». Между автомобилями с РЛС стоит еще один фургон. Вся техника установлена на домкратах. Расстояние между аппаратными метра полтора. В десяти метрах от техники — прицеп передвижной электростанции. От него тянулись кабели к технике. Мерно урчал дизель.

Перед входом в фургон на брезенте лежали два тела, накрытые плащ-палаткой. Это я понял по очертаниям.

— Пожалуйста, товарищ капитан. — Старший лейтенант открыл дверь фургона. Он обращался к Андрею, понимая, что он старший. — Это наш пункт управления.

Втроем мы поднялись по маленькой лесенке и зашли в прицеп. Большую его часть занимает большой прозрачный планшет. На нем была изображена береговая линия и отображены данные о воздушной обстановке. Напротив — стол и рабочее место дежурного. На столе два телефона и документация. За столом сидел сержант, поднявшийся при нашем появлении. В метре от планшета и стола дежурного стоит стол радиста. Он сидит за радиостанцией «Север», упираясь спиной в стенку кузова. Да, места тут не слишком много.

— У вас только радиосвязь? — обратился с вопросом Андрей к старшему лейтенанту.

— Никак нет. Радиосвязь дублируется проводной. Вся связь работала и работает нормально. Поэтому, как только все это произошло, я сразу доложил на командный пункт и объявил тревогу. Личный состав занял круговую оборону. А я сюда поднялся сам.

— Во сколько вы доложили? И что толку от вашего доклада? Ваша задача — предупредить о воздушном нападении, и вы ее не выполнили. — Я обрываю старшего лейтенанта.

Он тушуется, глядя на мое жесткое лицо. Еще вижу, что он первый раз в жизни увидел смерть. Это война, старлей, на ней убивают. Но ничего этого вслух не говорю.

— В шесть часов утра при смене патрульных матрос Джабаров обнаружил… увидел тело убитого. Он сразу доложил оперативному дежурному. Тот объявил тревогу и по «Северу» выдал сигнал о нападении. Уже потом оказалось, что и оператор тоже убит.

— Вы в это время дежурили? — спрашивает сержанта Андрей.

— Никак нет. Старшина Нефедов. Он на улице. Позвать его? — с готовностью отвечает тот.

— Скажите, а как организована охрана поста? — спрашиваю я сержанта.

— Ночью здесь обходит патрульный с карабином. Патрулирование начинается с двадцати часов вечера и заканчивается в шесть утра.

— После шести те же патрульные выполняют задачи наблюдателей. Смотрят в бинокль за воздушной и надводной обстановкой. Внизу у казармы и склада ночью ходит часовой.

— И как они здесь прошли, ума не приложу. Ведь над морем обрыв. Там залезть невозможно. — Старший лейтенант выглядит растерянным.

— Кому как. А ум раньше надо было прикладывать. Показывайте остальное, — говорю я со злостью. Это тебе невозможно, вояка хренов. Но последнюю фразу я вслух не произношу.

Выходим из фургона. На улице нас ждет старшина.

— Товарищ старшина, расскажите, что было после доклада патрульного, — обращаюсь я к старшине лет тридцати.

Тот внешне спокоен. Судя по поведению и возрасту, из фронтовиков.

— После того как оператор не ответил по громкой связи, я сам пошел в машину. Ну а когда увидел, сразу дал команду радисту выдать сигнал о нападении и позвонил в казарму. Объявили тревогу.

— А я уже там, на подъеме, был, — не к месту влез старлей.

Я гляжу на него тяжелым взглядом. Он умолкает. Подхожу к убитым, поднимаю край плащ-палатки. Смуглое мальчишеское лицо. Парень похож на цыгана. Был похож, мысленно поправляю я себя. Остекленевшие глаза открыты, продолжают удивленно смотреть вверх.

Тельняшка и гюйс возле шеи темно-коричневого цвета от запекшейся крови.

Спокойно рассматриваю шею. Эмоции мне ни к чему, это для слабонервных барышень. Да, чистая профессиональная работа. Пишущий удар по шее ножом с протягом. Сразу рассекается сонная артерия, мышцы и нервные пути. А рукопашных навыков у этого матроса, естественно, не было, как и боевого ножа в сапоге. А они ведь в первую очередь нужны не нам, а тем, против кого мы работаем.

— Это, как я понял, оператор. — Я смотрю на старшину.

— Так точно, лучший оператор был, матрос Джабаров, — отвечает тот.

— Однофамилец патрульного, что ли?

— Никак нет. Брат его. Из Таджикистана они…

Рывком переворачиваю тело второго матроса. Холодное тело уже плохо гнется. На спине под сердцем рана от удара ножом. Что ж, это тоже понятно. Именно так учили в разведшколах абвера.

Я снова накрываю тела плащ-палаткой. На старлея жалко смотреть. Того гляди в обморок грохнется. Да, это не воин, хотя и офицер.

Я смотрел на тела этих ребят, и у меня в душе появилось чувство вины. Словно это я, прошедший всю войну в разведке, не уберег здесь этих мальчишек. Еще у меня появилось и окрепло чувство уверенности, что враг и сейчас где-то рядом. Логически объяснить я это не мог, просто чувствовал, и все. А мои учителя говорили, что в первую очередь надо верить своим ощущениям.

— Долго они здесь еще лежать будут? — спрашиваю старшего лейтенанта.

— Наша транспортная полуторка в ремонте, из полка ремонтники уже выехали.

Все замолчали. Я знаю, что не только невидимые электронные лучи днем и ночью обшаривают небо, стараясь увидеть американские самолеты, взлетающие с авиабаз на японских островах. Несут свою вахту операторы РЛС разведки морских целей и наблюдатели береговых батарей.

Сторожевые корабли и катера патрулируют морские подходы к Владивостоку, Находке и Советской Гавани. А получилось, что все это без толку! Как двадцать второго июня сорок первого года.

Захожу в фургон РЛС. Индикатор разбит, на деревянном полу, под ножкой вращающегося стула, бурые пятна.

Все ясно! Матрос повернулся к открывшейся двери и получил удар ножом.

— Старшина, станция всегда от дизеля запитывается? — спрашиваю я.

— Так точно. Линию к нам только обещают подвести.

— То есть если даже кричать, то за шумом движка никто ничего не услышит, — уточняю я.

— Ну, да, — отвечает старшина.

Заходим в другую аппаратную. Индикатор кругового обзора тоже разбит вдребезги.

— Эта станция была выключена. Они по очереди работают. Вообще, согласно графику включения, наши РЛС по очереди с другим постом работают. Мы один сектор разведки перекрываем, — поясняет старшина.

— Понятно. Пошли обрыв посмотрим, — говорю я Андрею.

Вчетвером подходим к однорядному проволочному заграждению. Внизу шумит море. Скала уходит вниз почти вертикально.

— Говоришь, невозможно здесь залезть? У тебя перчатки есть? — Я поворачиваюсь к старшине.

— Какие еще перчатки? — с недоумением спрашивает старший лейтенант.

— Желательно кожаные. На худой конец, сойдут и матерчатые.

— Да, есть. В казарме, в кармане шинели, — говорит старшина.

А старлей до сих пор, кажется, так ничего и не понял.

Зато старшина смотрит на меня с пониманием. Да и на убитых ему смотреть явно не впервой.

— Ты где войну заканчивал? — почему-то спрашиваю я его.

— В Корее. Тридцатая бригада морской пехоты. В Сейсине мы высаживались, — степенно говорит он. Он говорит «мы», а не «я». Так до сих пор говорят в русской деревне, где «мы» — это весь деревенский мир, то есть община. Потом добавляет: — А так всю войну на Севере, на Рыбачьем пришлось. Не были там?

— Нет, не пришлось, — отвечаю я.

Мы уже отлично понимаем друг друга. Можно сказать, чувствуем.

За этим разговором спустились к казарме. Мы с Андреем заходить не стали. Подождали, пока старшина вынес перчатки, и втроем пошли к воротам. На нас удивленно смотрит часовой.

Пройдя метров сто, обогнули сопку и пошли по тропинке к морю. Скала отвесно поднималась из воды к морю. Прыгая с камня на камень, обдаваемые солеными брызгами, мы прошли метров шестьдесят. Остановились, дальше шла вода, и я начал осматриваться. Скала высотой метров десять-двенадцать. Отсюда снизу она не такая уж и обрывистая. Отрицаловки вообще нет. Участок «зеркала» не очень большой. Я, правда, уже давно не тренировался… Эх, была не была.

Снимаю китель и фуражку, отдаю Андрею. Он смотрит на меня с явным интересом.

— Возвращайся. Жди меня наверху, — говорю я ему, натягивая перчатки.

Конечно, Сашка Панкевич, идя свободным лазанием, взлетел бы здесь на одном дыхании.

Я заранее прикинул камни для опоры и поднялся наверх где-то минут за десять.

Когда я перелез через проволоку и оказался за спиной наблюдателя, тот даже не заметил — увлеченно смотрел в бинокль куда-то вдаль.

Когда я сзади хлопнул его по спине, он, перепугавшись, забыл даже про карабин за спиной.

Детский сад, да и только.

Сигнальные мины на ограждении тоже не выставлены. Тьфу.

А я еще тельняшку на спине порвал, когда под колючкой лез.

Андрей со старшиной поднимаются на позицию.

— Все понятно? — спрашиваю я, глядя на них. Они молча кивают. — Они, а скорее всего, он один поднялся по скале. С нее же спустился самосбросом. Ушли в море, так же, как и пришли. Один был в надувной шлюпке, другой сработал. Это профессионалы. Никаких следов не оставили.

— Вся операция тщательно подготовлена и рассчитана по минутам. Когда был убит оператор, американские самолеты уже взлетели со своего аэродрома. Поэтому у них и прошло все так гладко.

— Вот такие пироги, брат, — заканчиваю я, надевая китель. — И еще, — я поворачиваюсь к старшине, — по-хорошему, на вашу позицию ночью надо бы парочку дрессированных овчарок выпускать. Толку точно было бы больше, чем от ваших бойцов.

Подошел старший лейтенант:

— Может, пообедаете с нами, товарищи офицеры? А потом и поедете. Ваш водитель уже с нашими бойцами поел.

Мы с Андреем, взглянув друг на друга, дружно соглашаемся. Ни он, ни я с утра ничего не ели. А сейчас уже три часа, и неизвестно, где и когда нам придется поесть.

За стол садимся вчетвером. Я уже знаю, что старшина здесь и за зампотеха, и все хозяйство тянет. Так что у меня к нему уважения намного больше, чем к старлею. Хотя он и намного младше меня званием.

С аппетитом съедаем по тарелке наваристого борща. Мы уже доедали второе, макароны по-флотски, когда в маленькую комнатку столовой вбежал дневальный.

— Капитана Василенко срочно к телефону! Какой-то генерал, — выпалил матрос.

Андрей пулей вылетел из-за стола.

Я уже допивал компот, когда Андрей крикнул мне, заглянув в столовую:

— Поехали, Витя.

Я не стал ничего спрашивать, а молча схватил фуражку.

Почти бегом мы дошли до машины. Водитель за рулем, двигатель уже работает. С ходу трогаемся.

— Через два часа нам с тобой нужно быть на КП флота. Будем докладывать командованию, почему на аэродроме Сухая Речка никто ничего не ждал.

Да, час от часу не легче. Не зря же в армии говорят: «Держись подальше от начальства и поближе к кухне». Я закрыл глаза, сделал несколько вдохов и выдохов и постарался успокоиться.

* * *

Мы успели почти вовремя. Опоздали на семь минут, но никто нас за это не ругал. На КПП у нас долго и тщательно проверяли документы. Потом дежурный лейтенант куда-то позвонил и наконец позвал матроса:

— Проводи их.

Командный пункт находится глубоко под землей. Он способен выдержать любую бомбардировку. Оттуда, из-под толщи земли и железобетона, сейчас идет управление всеми силами и средствами флота — в море, на берегу и в воздухе.

Мы спускаемся вниз на второй этаж. Матрос ведет нас по длинному коридору.

Наконец мы оказались в приемной. Невысокий капитан-лейтенант оторвался от бумаг на столе:

— Ждите, вас вызовут. Сейчас у командующего совещание.

Садимся на стулья у стены. Так молча сидим около часа. Вот так всегда — сначала торопят, а потом ждать приходится.

Наконец открывается массивная дверь и появляется высокий капитан первого ранга. Мы вскакиваем со своих стульев.

— Черкасов, Василенко вперед. Докладывать коротко и по делу. Все ясно?

— Так точно, — хором отвечаем мы.

Вслед за каперангом мы оказались в большом ярко освещенном зале. От увиденного мне стало немного не по себе. Столько начальства я в жизни не видел. За тремя длинными столами, составленными буквой «п», сидит все командование флота, армейцы и пограничники. Генералы и адмиралы, всего несколько капитанов первого ранга и полковников.

Ближе всех к нам сидят начальник разведки штаба флота и начальник флотского Особого отдела. Вижу нашего комбрига. Рядом с ним сидит генерал в сухопутной форме. Кажется, это начальник Приморского управления МГБ. Рядом сидит флотский генерал, начальник Управления береговой обороны.

— Внимание, товарищи! Сейчас будет доклад, за счет чего противнику удалось достичь внезапности, — объявляет какой-то адмирал.

Начальник Особого отдела нам незаметно кивает. Андрей начинает докладывать. Все смотрят только на нас.

— График работы, частотные характеристики и зона обнаружения наших РЛС были заранее определены американскими самолетами-разведчиками. Самолеты типа РБ-50 базируются в Японии. На борту имеют аппаратуру радио- и радиотехнической разведки. Поэтому диверсионной группе и была поставлена задача уничтожить РЛС перед началом воздушной атаки. Все было скоординировано по минутам. Когда звено Ф-86 поднялось в воздух, диверсанты уже орудовали на посту наблюдения.

— Способ заброски группы? — спрашивает адмирал, начальник разведки.

Андрей на мгновенье теряется.

— Разрешите? — перехватываю я инициативу. Мне понятно, что Василенко в первую очередь летчик и технарь. — Теоретически возможна высадка с подводной лодки. Еще до войны здесь, на Тихоокеанском флоте, отрабатывался выход водолазов-разведчиков через торпедный аппарат подводной лодки. Лодка при этом находилась в подводном положении.

В настоящее время на Западе есть высококвалифицированные боевые пловцы. В Западной Германии это матросы и офицеры «Кляйнекампфербанд» — соединения малого боя гитлеровских ВМС. В Италии это подводные диверсанты 10-й флотилии малых штурмовых средств. Ею командовал капитан первого ранга Валерио Боргезе. Сейчас этот убежденный фашист сотрудничает с американской разведкой. Италия и Западная Германия — члены НАТО. Практичные американцы просто не могут не использовать эти опытные боевые кадры.

— Черный князь — так, кажется, зовут Боргезе? — спрашивает какой-то адмирал.

— Так точно, товарищ контр-адмирал.

— Продолжайте. — Адмирал одобрительно кивает.

— Я уверен, что здесь действовала не разведывательно-диверсионная группа. Высадку с воздуха на парашютах сразу бы засекли посты воздушного наблюдения.

— А кто же? Ангелы с небес, что ли? — прерывает меня какой-то генерал береговой службы.

— Я уверен, что сработала спящая диверсионная резидентура. Судя по почерку, это мог быть и агент-одиночка. Получив сигнал по радио, агент прибыл в данный район на надувной шлюпке и так же ушел после выполнения задачи. Рядом с постом находится рыбачий поселок. Кроме того, в округе есть несколько деревень.

В воздухе повисла гнетущая тишина. Все присутствующие молчат. Только мой комбриг, сидящий за левым столом, незаметно одобрительно кивает мне.

— Вы в этом уверены, капитан? — на меня тяжело смотрит генерал из МГБ.

— Так точно, товарищ генерал. Неизвестная подводная лодка не смогла бы подойти к нашему берегу.

Лицо генерала начинает наливаться кровью.

— Капитан-лейтенант Черкасов доклад закончил, — говорю я, глядя на генерала.

Сейчас я кидаю камень в его огород. Получается, за все это в первую очередь должны отвечать его подчиненные. Но я не просто выгораживаю моряков и летчиков, я знаю, как несут службу наши сторожевики и флотские из охраны водного района. Плюс морская патрульная авиация.

— Свободны, — буквально рычит на нас генерал.

— Есть, — четко по уставу вскидываю руку к фуражке и, повернувшись кругом, вылетаю в приемную. Василенко выходит следом.

Андрей молча жмет мне руку.

То, что произошло после нашего выхода наверх, я потом расценивал как чудо. Возле машин, на которых прибыли генералы и адмиралы, стояли несколько офицеров.

— Витька, ты, что ли? — ко мне, улыбаясь, подошел майор в общевойсковой форме.

Я сразу даже и не сообразил, кто это. Потом мы обнялись. Сейчас майор Дмитриев служил в Приморском управлении МГБ. А в июне сорок первого, после окончания Высшей школы НКВД, он начал службу в войсках Особой группы НКВД [59]. В начале августа в отряде Медведева они были первыми из бригады заброшены в глубокий немецкий тыл.

Потом, с декабря сорок первого, Петр готовил младших командиров в нашей бригадной школе. Я у него был в числе лучших курсантов. Вместе мы работали в немецких тылах на Кавказе. Там Петра тяжело ранили. После госпиталя он служил уже здесь — отбирал и готовил партизанские кадры. Опасность японского нападения оставалась вплоть до Сталинграда и Курска.

Мы снова встретились в июне сорок пятого, когда нас перебросили на Дальний Восток. Петр тогда занимался нашей доподготовкой.

А сейчас мне его Бог послал.

— Петро, выручай. Мне семью срочно отправить надо. — Я с ходу беру быка за рога.

— Я всего третий месяц в транспортном отделе работаю. Но, что смогу, сделаю. Куда ехать-то надо? — чуть подумав, спрашивает он.

— На Урал. В Чкалов или куда поближе — в Омск или Челябинск. А там уж жена с дочкой доберутся. Я знаю, что билеты на поезд уже не достать, поэтому и прошу тебя.

Майор несколько минут думает. Потом говорит:

— Завтра в четыре тридцать утра я пришлю машину. Билеты твоя жена возьмет перед отправлением поезда, это я обеспечу. Идет?

— Петро, с меня причитается. — Я коротко обнимаю его.

— Ладно, свои люди, сочтемся. Бывай, Витек, мне здесь кое с кем еще переговорить надо.

Я бегу на КПП. Вижу в воротах «газик». Андрей Василенко, чуть высунувшись, махнул мне рукой на прощание. Все понятно. Ему начальство уже нарезало задач.

Из помещения КПП я по телефону через бригадный узел связи быстро дозвонился до нашего общежития. Трубку подняла комендантша.

— Але, Марья Петровна, позовите, пожалуйста, Айжан Черкасову к телефону.

Минут через десять слышу в трубке:

— Але, Черкасова слушает.

— Слушай внимательно. Утром ты с Машей уезжаешь домой в Чкалов. Я постараюсь вас проводить. Прямо сейчас начинай собираться. Все. Конец связи, — по привычке говорю я и кладу трубку.

Мне все-таки удалось проводить жену с дочерью. Для этого, правда, пришлось побывать в самоволке.

Ночью я вышел из штаба.

— Далеко собрался? — спросил дежурный капитан третьего ранга из оперативного отдела.

— Да воздухом подышу, а то башка уже не соображает, работа не идет.

Дежурный понимающе кивнул. Он знал, что в бригаде я с флотского КП возвращался в машине комбрига и по дороге начальник штаба надавал мне задач, как говорится, выше крыши.

Я отдал честь знамени соединения, возле которого стоял матрос с карабином, и вышел на улицу. Зайдя за здание штаба, я перелез через забор и неслышно быстрым шагом пошел к нашему дому.

Петр Дмитриев сдержал слово — «газик» подъехал вовремя. Я поцеловал дочку, обнял жену и посмотрел вслед отъезжающей машине. Из вещей у жены был только один чемодан.

После отъезда семьи у меня гора свалилась с плеч. Хотя бы за их жизни можно не беспокоиться. Хотя американцы официально не объявляли войну, мы все понимали — мир уже висит на волоске. Правда, пока продолжения бомбежек не было. Гитлер, кстати, тоже войну Советскому Союзу не объявлял. А Владивосток, Находка, Советская Гавань — это флотские базы, аэродромы и береговая инфраструктура флота. В случае чего здесь всем несдобровать.

Я достаточно наслушался, что было с семьями военных на западной границе в июне сорок первого. Впрочем, для меня это предвоенное состояние началось отнюдь не выходом в море или еще чем-то героическим. Сейчас моя работа — чертить тактические схемы и планы взаимодействия. Делать это надо аккуратно, на больших листах ватмана, черной тушью.

Я работал с вечера почти всю ночь, утро и день. Перерывы были только на ужин, завтрак и обед. Я уже плохо соображал, периодически делал ляпы и подтирал их ластиком. Матрос-чертежник еще не вернулся из госпиталя.

— Да, товарищ капитан-лейтенант, штабной культуры бы вам не помешало добавить, — язвительно сказал начальник штаба, глядя на мое рукоделие.

Я смотрел одуревшими глазами и виновато помалкивал.

Но, к счастью, моя штабная служба закончилась быстрее, чем я ожидал. Через двое суток после отъезда семьи меня опять вызвали к начальнику штаба. Комбриг вышел в море, и начштаба был сейчас за главного.

— Товарищ капитан-лейтенант, вы убываете в командировку. Место прибытия — город Москва. Через два часа с флотского аэродрома вылетает транспортный Ли-2. Он летит до Куйбышева. Далее доберетесь поездом. Вопросы?

— Никак нет, — бодро ответил я.

— Проездные документы получите в строевой части. Вы свободны.

* * *

В Москве ранним воскресным утром меня на Казанском вокзале встречал подтянутый капитан с эмблемами связи на погонах. Встречал он не только меня. За те шесть часов, что мы провели на площади трех вокзалов, к нам присоединилось еще семь человек. Все они прибыли с разных концов страны. Четыре моряка и три армейца. Трое моряков были с погонами плавсостава, четвертый капитан — в форме морской авиации со значком парашютиста, на котором были цифры 100. Двое сухопутчиков были танкистами, один с эмблемой Инженерных войск. В званиях они были от старшего лейтенанта до капитана третьего ранга. Все невысокие, но крепкие тренированные ребята.

— Так, вроде все. — Капитан сверился со списком. — Прошу в автобус, товарищи.

Я как раз доедал пирожки, купленные у торговки на привокзальной площади.

Офицеры с чемоданами и я с горным рюкзаком проследовали за ним. За рулем «ЗИС-8» сидел светловолосый ефрейтор крепкого телосложения. Ехали мы чуть менее часа, петляя по улицам Москвы. Наконец автобус подъехал к воротам на одной из малоприметных улиц с домами дореволюционной постройки. Я не увидел никаких табличек с названием, нумерация на домах тоже отсутствовала.

Автобус заехал во двор. Во дворе было пять автомобильных боксов. Справа от ворот стояла легковая немецкая машина «Мерседес-Бенц» черного цвета. Рядом — водитель в военной форме.

Моя голова лихорадочно заработала. На таких трофейных машинах ездят старшие офицеры и генералы. Машину не загнали в гараж, значит, долго она здесь не пробудет. И тот, кто на ней приехал, приехал именно для встречи с нами. Вернее, нас привезли для встречи с ним.

— Выходим, товарищи офицеры, — капитан оборвал ход моих мыслей.

Мы по очереди вошли в дверь контрольно-пропускного пункта на первом этаже трехэтажного здания из красного кирпича.

Два крепких спортивных парня в гражданской одежде тщательно проверили наши удостоверения личности и командировочные предписания.

После этого капитан повел нас на третий этаж. Мы зашли в большой просторный кабинет.

— Здравствуйте, товарищи офицеры. С прибытием. — Хозяин кабинета пожал каждому из нас руку. — Генерал-майор Эйтингтон.

Он был в полной генеральской форме с рядом орденских колодок на груди.

— Прошу, присаживайтесь. — Генерал указал на ряд стульев у стены. — Чаю, извините, не предлагаю, время у нас более чем ограничено. — Лицо генерала стало серьезным. — Вы прекрасно знаете о событиях на Дальнем Востоке. Уничтожение нашего аэродрома — это была разведка боем. И она у американцев прошла более чем успешно. Уничтожены девять наших самолетов. За несколько дней до этого они сбили наш самолет-разведчик над Желтым морем в районе Порт-Артура. Кроме того, каждую неделю с моря и с воздуха на советскую территорию забрасываются шпионы и диверсанты. Бывшие латышские и украинские эсэсовцы, каратели и полицаи. Руки у них по локоть в крови. Только хозяева теперь другие. — Генерал обвел нас всех усталым взглядом. — В любой момент можно ожидать атомную бомбардировку. Поэтому вы, товарищи, и откомандированы из своих частей. Для каких задач, я думаю, вам объяснять не надо. Вы все профессионалы с серьезным боевым опытом. Вы в войну служили в Смерше ВМФ [60]. — Генерал посмотрел на моряков. — А вы, насколько мне помнится, в отделе Селивановского [61]. — Эйтингтон перевел взгляд на армейцев.

— Так точно, товарищ генерал, — негромко сказал один из танкистов, большеголовый капитан со шрамом на подбородке.

— То, что сейчас происходит в Корее, вы тоже знаете. Эта война вполне может перерасти в третью мировую. Наши летчики, моряки и прочие специалисты уже находятся в пути. Поэтому формируется отряд для действий во вражеском тылу. Причем не только из офицеров нашего ведомства. В основном там будут соседи.

Мы поняли, что речь идет о военных разведчиках.

Генерал встал и подошел к окну.

— Вы не хуже меня знаете, товарищи, что в тыл врага идут только добровольно. Никого из вас не хочу обижать, но каждый имеет право отказаться. Никаких дисциплинарных последствий это иметь не будет. Просто вернетесь к своему месту службы. — Генерал обвел всех взглядом. — Давайте сделаем так. Кто согласен ехать в командировку, садится в автобус. Те, кто не согласен, пусть подождут возле моей машины. Свободны, товарищи офицеры.

Выходя из кабинета последним, я вдруг услышал:

— Товарищ Черкасов, задержитесь на минутку.

Я прикрыл дверь и подошел к генералу.

— Витя, это я про тебя кадровикам напомнил, — улыбнулся Эйтингтон.

— Да все нормально, Наум Исаакович. Ну, я пошел в автобус.

— Погоди. Я с тобой посоветоваться хочу.

Только сейчас, вблизи, я рассмотрел, какое измученное у генерала лицо. Синева под глазами говорит о том, что работать ему приходится сутками. Я близко знаю Наума Исааковича с лета сорок второго, со времен Битвы за Кавказ. Помню, перед нашим выходом в немецкий тыл он долго беседовал со мной, мальчишкой, как с равным. Хотя он уже был заместителем начальника нашего диверсионного управления. Вообще он прост в общении и внимателен к подчиненным.

Еще знаю, что все, что касается чисто военных операций и взаимодействия с военной разведкой, — это все забота Эйтингтона. Его очень уважают в военной разведке. Его опыт многогранен.

В двадцать пятом году он окончил восточный факультет Академии Красной армии. В качестве разведчика-нелегала работал в Китае, Турции, Греции. А во время войны с фашистами в Испании был на фронте. Там его знали как генерала Котова. Еще нас сближают, несмотря на разницу в званиях и возрасте, три месяца, проведенные вместе в Восточном Туркестане [62].

Английская разведка пыталась тогда сорвать добычу и отправку в Союз урановой руды. Англичане подготовили несколько отрядов уйгурских боевиков. Я тогда был в группе Прокопюка [63]. Мы быстро обнаружили и уничтожили базу боевиков без потерь. Вся наша группа была из бывших омсбоновцев. Кстати, в институте для всех слушателей и курсантов я был в дальнем морском походе к берегам Египта. Тем более, когда я появился в конце ноября, мое загоревшее, почти коричневое лицо это подтверждало.

— Витя, подумай, что вам там из специального вооружения и средств связи понадобится? Все, что официально состоит на вооружении, у вас будет.

— Наум Исаакович, что тут думать, я сразу скажу. Винтовки СВТ [64] с глушителями «Брамит». К ним бы прицелы ночного видения. Помните, как мы их впервые на Кавказе опробовали? Ночные прицелы и бинокли тогда еще экспериментальными были.

— Помню, — кивает Наум Исаакович.

«Брамит» на винтовке Мосина и револьвере «наган».

— Что еще?

— Переносную аппаратуру радиоперехвата, которая у нас с сорок второго года была. Чтобы не вышло, как в Красной армии.

— Ты о чем? Напомни…

— Немцы перед войной здорово обогнали нас в радиосвязи. И англичан с американцами тоже. У них вся тактическая радиосвязь была на ультракоротких волнах, в истребительной авиации и на флоте тоже. У нас до войны таких радиостанций даже в глаза не видели. Поэтому немцы в сорок первом и сорок втором в тактическом звене вели радиопереговоры открытым текстом. К нашей радиоразведке относились с пренебрежением. Кстати, у армейских осназовцев УКВ-аппаратура так до конца войны и не появилась. Но ребята делали, что могли. Снимали радиостанции со сбитых немецких истребителей и танков подбитых. Ремонтировали и работали.

— А у нас что с этим тогда было? — с интересом спросил Эйтингтон.

— У нас все проще. Лаврентий Палыч в сорок первом дал команду кому надо. Попробуй не выполни. Уже летом сорок второго, когда мы на Кавказ улетали, у нас были УКВ-приемники и пеленгаторы. А с сорок третьего почти в каждом отряде, десантируемом в немецкий тыл, была такая аппаратура. Но, к сожалению, где работали наши, немцы уже открытым текстом не болтали. Кроме УКВ, и коротковолновые приемники нужны. Что еще? Естественно, альпинистское снаряжение, ведь в Корее везде горы.

— Все будет. Обещаю. — Наум Исаакович подошел ко мне и коротко обнял. — Ну, с Богом, Витя.

* * *

Из моих спутников никто не отказался ехать на войну. К вечеру автобус привез нас к окраине одного из подмосковных поселков. Там находилась воинская часть, окруженная длинным высоким забором. Часть эта была учебным центром одного из управлений Генштаба. Учебные корпуса, общежития, казармы и спортивный городок были вписаны в растущий за поселком еловый лес. Воздух здесь был всегда свеж и изумительно чист. Нашу «корейскую» группу поселили в длинной низкой казарме. Уже потом мы узнали, что здесь когда-то была конюшня. Тем не менее в казарме было тепло. Кроме того, была горячая вода и душ.

Спали на двухъярусных койках. Я сразу занял место наверху. Там всегда теплее. Питались в столовой батальона обеспечения, куда ходили строем. Водил нас самый старший по званию — капитан третьего ранга. Здесь я встретил Федора Кирилова [65]. В сорок третьем, когда он служил в РОН, мы вместе работали на Ладоге.

Пока нас было двадцать восемь человек. Причем не только офицеры. Среди нас было несколько мичманов, старшин и сержантов. Кое-кто был призван из запаса. Выделялся своей бесшабашностью старшина первой статьи Семен Агафонов. Потом от ребят с Северного флота я узнал, что в ноябре сорок первого он вполне мог попасть в штрафную роту. Тогда его спасло то, что штрафные роты и батальоны появились только летом сорок второго. Но с подводной лодки, где он служил коком, его списали со скандалом. Тогда за него поручился перед начальником разведотдела капитан Лебедев, командир флотского отряда разведчиков. И не зря. Еще знаю, что Семен был лучшим рукопашником отряда. Кстати, потом я убедился, что в минуты опасности Семен становится совершенно спокойным и хладнокровным.

На следующий день, в понедельник, пошли занятия. Утро начиналось с зарядки. Около пяти километров мы пробегали по тропинкам между деревьями. Потом на спортгородок. Там в темпе на руках проходили изогнутый рукоход и длинные брусья. После заправки кроватей умывались, приводили себя в порядок и строем шли на завтрак. Мы вспоминали морзянку в радиоклассе. Передавали ключом и принимали на слух. Передавали и фонарем. Изучали новый портативный приемопередатчик. Растягивали антенны. Кодировали и раскодировали радиограммы по шифроблокнотам.

После обеда все то же самое. Еще час физподготовки, потом ужин.

Через неделю начались занятия по изучению иностранных армий, нашего, уже не только вероятного, противника. Эту дисциплину нам преподавал невысокий худощавый подполковник лет сорока. На нем была черная морская форма. На погонах — красные просветы офицера береговой службы. Было понятно, то, о чем он рассказывает, он прекрасно знает изнутри.

— Официально Вооруженные силы США состоят из трех компонентов. Это армия, ВВС и ВМС. Каждая из этих структур управляется своим министерством. Друг друга они не очень жалуют. Сейчас у моряков появилась поговорка: русские — это противник, а настоящий враг — это армейцы. — Подполковник улыбнулся. — Кроме ВМС, существует еще Береговая охрана. Это отдельная силовая структура.

Мы начнем с Корпуса морской пехоты. Фактически это тоже отдельный вид Вооруженных сил. Вам предстоит работать в основном на морском побережье, поэтому это будет ваш основной противник.

Подполковник замолк, на мгновенье задумавшись.

— Кроме того, вам нужно знать, как думает наш враг, его образ мышления. Для этого коснемся военной истории. Записывать это необязательно, но желательно знать.

Мы положили свои перьевые ручки. Я отодвинул чернильницу-непроливашку.

— В английском флоте, когда Америки еще не было, подразделения морской пехоты появились в семнадцатом веке. Это были корабельные команды из солдат пехотного полка герцога Йоркского. Как вы думаете, какая задача была тогда для них основной? — обратился преподаватель к сидящему за второй партой капитану в форме морской авиации.

Тот поднялся и ответил без запинки, как будто ожидал этот вопрос:

— Высадка в первой волне морского десанта и ведение абордажного боя.

— Я тоже так когда-то думал, — улыбнулся подполковник. — Садитесь, товарищ капитан. Основная задача «Маринес» в красных мундирах на кораблях королевского флота — это подавление возможного бунта экипажа. В английском флоте это была не редкость. Кто-то после удачного бунта пиратствовать начинал. Кто-то, как экипаж «Баунти», [66] просто селился на острове подальше от родины. Для простого английского матроса служба была хуже каторги. Звериный лик капитализма, это про Англию было сказано, — усмехнулся преподаватель. — Это на нашем флоте корабельные команды стрельцов предназначались именно для того, что нам сказал товарищ капитан. Только это было не в семнадцатом веке, а на сто лет раньше [67]. Да-да, товарищи, первая русская эскадра вовсе не при Петре Первом на Балтике появилась, — сказал подполковник, заметив у нас на лицах недоумение. — Это было во время Ливонской войны за балтийское побережье. Царю Ивану Грозному тогда это не удалось — против нас выступила почти вся Европа. Как и сейчас, да и во все века тоже.

Так вот, в американской морской пехоте основной моральный принцип — солдат должен идти в бой не потому, что этого требует долг или велит совесть, а потому, что так приказал сержант [68]. Для задач, которые они выполняют, это в самый раз.

С момента своего создания в 1775 году и до Первой мировой войны морская пехота США вела только колониальные войны с заведомо слабым противником. Филиппины, Китай, страны Латинской Америки — везде совершались военные преступления. Но сейчас, после Второй мировой войны, Америка претендует на мировое господство. А с учетом их геополитического положения… Сейчас это части для первого броска.

Преподаватель замолчал, собираясь с мыслями.

— К концу Второй мировой войны в морской пехоте США служили 486 тысяч человек. Корпус морской пехоты включает в себя все рода войск. Например, в авиации морской пехоты в 1945 году было 145 эскадрилий, входивших в 32 авиагруппы. Авиагруппа — это по-нашему полк, — пояснил подполковник. — Теперь, что касаемо наших с вами коллег. Берите ручки, товарищи. Еще до участия в большой войне в Штатах началось создание разведывательно-диверсионных формирований. Именно в составе Корпуса морской пехоты. Кстати, пойди история несколько по-другому, Америка воевала бы на стороне Гитлера. Они же его финансировали и во многом поддерживали немецкую промышленность.

Подполковник достал из шкафа и повесил большой плакат. На нем цветными красками были изображены два десантника-парашютиста. Четко была нарисована их экипировка и вооружение.

Один десантник на рисунке был одет в камуфляжный прыжковый комбинезон. Другой — в такую же форму защитного цвета. Форма такая же, как у немецких парашютистов времен войны. Нижний край куртки застегивался между ног и переходил в шорты. Немцы называли этот комбез кнохензак — мешок для костей. Обуты оба в высокие прыжковые ботинки коричневого цвета. На голове у одного камуфлированная каска, у другого — летный кожаный шлем. У каждого есть основной и запасной парашюты.

— В мае 1940 года началось формирование парашютных батальонов морской пехоты. Предназначались они для разведывательно-диверсионных операций. К февралю 1941 года в Сан-Диего была подготовлена рота «А» первого парашютного батальона. Да, еще запомните, у американцев и англичан нумерация идет не цифрами, как у нас, а по буквам. Читается: «Альфа», «Браво», «Чарли»… Еще запомните: разведчики морской пехоты на левой стороне груди повседневной и парадной формы носят значок с изображением парашюта, обрамленного свернутыми крыльями.

Сейчас в штат каждой дивизии морской пехоты входит разведывательный батальон. Есть еще отдельные разведывательные роты морской пехоты флота. Из состава этих частей могут формироваться разведывательные органы для решения как разведывательных, так и диверсионных задач. Их подготовка позволяет высаживаться с моря и на парашютах.

Подполковник достал из шкафа и повесил еще два плаката.

— Вот, товарищи, штатно-организационная структура дивизии морской пехоты. — Преподаватель указкой показал на правый плакат. — А это разведывательный батальон дивизии, — указал он на плакат слева.

Мы принялись чертить схемы.

— Теперь самое интересное. Боевой подготовкой формирующихся парашютных батальонов морской пехоты занимались русские офицеры-эмигранты. Они до сих пор продолжают преподавать рукопашную и тактическую подготовку. Это те, кто в годы Гражданской войны служил в казачьем корпусе генерала Анисимова и эвакуировался из Владивостока на кораблях Сибирской флотилии.

Напомню, товарищи, что до революции в Оренбурге, сейчас это Чкалов, находилось казачье юнкерское училище. Готовили там офицеров, в том числе и для действий во вражеском тылу. Начальник училища, генерал Гершельман, еще в 1885 году написал учебник «Партизанская война». Это вы должны знать. — Подполковник обвел нас глазами.

Я молча кивнул. В бригадной школе ОМСБОН нас учили по этому учебнику.

— Только Федор Константинович Гершельман после семнадцатого года остался служить своему народу. А вот многие из выпускников этого училища, те, кто сейчас за океаном, к нам с вами, мягко говоря, симпатий не испытывают. — Лицо преподавателя стало жестким. — На праздник Пасхи сорок восьмого года глава Русской зарубежной церкви Анастасий Грибовский обратился с посланием к президенту Трумэну: «Выжечь скверну коммунизма в Святой Руси очистительным огнем ядерной войны». Не знаю, правда, что ему Трумэн ответил. А до этого он на Пасху сорок третьего года к Гитлеру обращался. Поздравлял непобедимый германский вермахт. Ну, и тогда у него не задалось. К чему я это вам говорю… Во всех вышеупомянутых частях служат сейчас дети этих эмигрантов. Правда, есть за рубежом и другие люди. Те, для кого Гражданская война закончилась 22 июня сорок первого года. Митрополит Вениамин Федченков, например. Хотя он и бывший протопресвитер армии и флота у Врангеля. Всю войну он, живя в Америке, собирал пожертвования в помощь СССР. А после войны вернулся на Родину.

Подполковник замолчал. Было видно, что он знает намного больше того, о чем имеет право сказать. О том, что кто-то из таких людей, оставаясь за океаном, сейчас продолжает помогать своей Родине.

Я тоже знал про таких людей, как митрополит Федченков. В моем родном городе, в Форштадте, сейчас живет архимандрит Исаакий. Тоже вернулся после войны. Причем в войну в Чехословакии в подвалах гестапо побывал. Отказался с немцами сотрудничать. Болтали у нас про него всякое. Якобы он будущее и прошлое видит. Когда мы в отпуске были, Айжан с моей матерью к нему ходили. Он хоть и живет от нас на соседней улице, но к нему всегда народ толпится. А он в Гражданскую войну тоже служил в армии Деникина. Капитан Виноградов его тогда звали.

А две недели назад, когда я прощался с женой, Айжан сказала, что он обещал за меня молиться.

— Итак, товарищи, — вернул меня в учебный класс голос преподавателя, — ваше домашнее задание — знаки различия, форма и штатно-организационная структура Корпуса морской пехоты США. Тема следующего занятия — Военно-воздушные силы США.

* * *

К нам продолжали прибывать офицеры разных родов войск. Бросалась в глаза общая для всех внешность: классические представители монголоидной расы.

Между тем напряженные занятия шли своим чередом.

Воскресенье было объявлено выходным. Проснулся я достаточно поздно. Спрыгнув со второго яруса, посмотрел на часы. Да, завтрак закончился еще полтора часа назад. И этот вопрос, как говорится, требует своего решения. Неторопливо иду в умывальник. До пояса обливаюсь холодной водой, чищу зубы, думая о кормежке. Холодная вода хорошо взбодрила меня, голова теперь работает четко.

Мои сослуживцы почти все спят. Я, стараясь не шуметь, достал из тумбочки свернутый вещмешок. В него я буду складывать грибы. Где они растут, я приметил, бегая между деревьями на занятиях по физподготовке. Далеко идти не надо. Между учебными корпусами и асфальтовыми дорожками растут нетронутые временем ели. Кое-где на светлых участках — сосны. Тот, кто планировал и строил этот учебный центр в конце двадцатых годов, все сделал со знанием дела. С воздуха это смотрится как часть большого лесного массива. Над крышами зданий натянуты масксети, а дорожки сверху своими кронами прикрывают деревья.

Кстати, официально все это именуется — курсы усовершенствования офицерского состава.

Дойдя до выбранного места, достаю из кармана перочинный ножик и начинаю аккуратно срезать ножки грибов.

Эта осень в Подмосковье очень теплая, сейчас вовсю идут поздние грибы — серая и фиолетовая рядовки. Из соленых грибов вкуснее фиолетовой рядовки я вообще ничего не ел. За время нашей семейной жизни в Москве Айжан здорово научилась заготавливать, солить и сушить грибы. Как там, интересно, сейчас они?

Срезая грибы, я вспомнил февраль сорок второго. Был я тогда курсант бригадной школы, еще молодой и зеленый. А как уроженец степного края, из грибов знал только шампиньоны и луговые опята.

Тогда третьи сутки шли тактические занятия в лесу. Мы все вымотались, и очень хотелось есть. Наконец командир нашей учебной группы, бывалый старшина-пограничник, объявил привал и разрешил развести огонь. Мы уже умели разводить бездымный костер и маскировать его. Из еды на шестнадцать человек было пять банок тушенки и несколько кусочков сахара. Я тогда в изнеможении сидел на лапнике, опираясь на дерево, и не заметил, что старшина отошел за посты боевого охранения.

— Черкасов, ко мне, — выдернул меня из полудремы через несколько минут командирский голос, и скоро я под руководством старшины уже срезал с деревьев пучки зимних опят. Они чуть светлее осенних. Научное название этих грибов «фламмулина». Начинают они расти только после первых заморозков, в ноябре. В морозы они застывают, как леденцы, а как только наступает оттепель, начинают расти дальше. Странно, что местные жители их не собирают и даже не знают про них.

Пока я собирал грибы на разложенную плащ-палатку, другой курсант срезал с березы чагу [69]. Грибов тогда оказалось очень много. Потом мы зачарованно смотрели, как наш командир ловко готовит грибы в большом трофейном казане. Этот казан с плотно подогнанной крышкой точно помещался в трофейный рейдовый рюкзак старшины. Я знал, что рюкзак с казаном нашему командиру достался в первую неделю войны после уничтожения группы «бранденбуржцев» [70]. Наелись мы тогда от пуза. А после грибов, приправленных тушенкой, был вкуснейший черный, как деготь, чай с кусочком сахара.

— На войне как поешь, так и повоюешь, — часто говорил старшина, потомственный охотник из-под Вологды. Помню еще, что, когда он говорил, сильно налегал на «о». А еще старшина учил нас чувствовать природу и сливаться с ней, становясь ее частью.

…Через пятнадцать минут, плотно набив вещмешок, я по асфальтовой дорожке направился к общежитию. Там живут офицеры, чей срок обучения полгода и больше. На втором этаже живет Миша Попов, старший лейтенант из радиоотряда Тихоокеанского флота. Он приехал сюда две недели назад. Почти всю осень мы с ним постоянно работали вместе по вопросам взаимодействия.

Знаю, что в комнате, где он живет, есть электрическая плитка, сковорода и кастрюля, хотя начальство такие вещи и не приветствует — пожарная безопасность и прочее, — но смотрит на это сквозь пальцы.

Поднимаюсь в комнату. Здороваюсь с Мишей и с капитаном в авиационной форме. Его зовут Сергей. Они живут вдвоем. Про жареные грибы я Мише еще три дня назад говорил. Он должен был купить масло.

— Подойдет? — Он показывает бутылку подсолнечного масла.

Я молча киваю, высыпая грибы из мешка.

— Витька, ты чего, рехнулся! — Мишка взлетает с кровати, сидя на которой он читал книгу. — Это же мухоморы! Отравить нас хочешь!

— Да, Миш, только об этом и мечтаю. Это не просто мухоморы, а красные мухоморы. Как говорится, не нравится — не ешь. Мне больше достанется, — спокойно отвечаю я, срезая красную кожицу со шляпок и укладывая их в кастрюлю.

Сергей молча наблюдает за нашей перепалкой с явным интересом.

Содержимое кастрюли быстро закипело на электроплитке. Грибы варятся несколько минут. Потом я, обернув кастрюлю полотенцем, иду в умывальник. Сливаю воду в раковину и набираю новую. После того как отвар слит в третий раз, я высыпаю грибы на раскаленную сковородку. Через несколько минут из комнаты в коридор пошел аппетитный запах лесного блюда.

— Ну, хлеб хоть порежь, чего на меня смотришь, — бросаю я Мишке, ставя на стол шипящую сковороду. Миша и Сергей недоверчиво смотрят, как я начинаю поедать содержимое большой сковороды.

Первым не выдерживает Сергей. Он берет ложку и медленно пробует.

— Вкусно. Вроде даже как на курятину похоже, — говорит он, глядя на Мишку.

— Еще бы. Один из самых вкусных грибов. Им на Руси не только Баба-яга лешего угощала. Всегда его в Вологодской губернии ели. А как правильно приготовить — сами видели. Вообще, красный мухомор еще и лекарственный гриб — используется при лечении многих заболеваний. Да, еще запомните. Когда шляпка гриба сильно выцветшая, его можно с мухомором пантерным спутать, — с набитым ртом поясняю я.

— Эх, была не была. Помирать, так на сытый желудок. — Миша берет ложку и присоединяется к нам.

Сковорода быстро опустела.

Потом мы пили чай с конфетами и печеньем.

После завтрака я, осоловевший от съеденного, иду к себе в казарму. Снова заваливаюсь спать.

Завтра у меня будет тяжелый день. Мне самому предстоит проводить занятия с нашей группой. Вечером нужно будет просмотреть свои старые, еще с института, конспекты. Благо я их взял с собой. Завтра я, как дипломированный востоковед, буду рассказывать ребятам о Корейском полуострове и Дальнем Востоке. Об истории корейского государства, его народе и нынешней военно-политической обстановке.

* * *

После ужина, поставив в известность старшего нашей учебной группы, опять иду в общежитие. Но на этот раз иду не в знакомую комнату. Поднимаюсь на этаж, где живут семейные офицеры — те, кто служит в подразделении обеспечения, и преподаватели.

Захожу на общую кухню. Вижу трех женщин возле кастрюль и сковородок, стоящих на плите. На полу играют трое детей трех-пяти лет. Два мальчика и девочка. В руках у девочки кукла. Вижу, что эта игрушка явно привезена из Германии. Все женщины одеты в домашние халаты и стоптанные шлепанцы.

— Простите, не подскажете, где живет старший лейтенант Супрунов, — спрашиваю я, обращаясь ко всем сразу.

— Сейчас, подождите минутку, — отвечает мне молодая миловидная женщина с русой косой, мешая картошку на шипящей сковородке.

— Иван говорил, что вы с ним на могилку хотите сходить. А я жена его. Меня Ольгой зовут. Вы пока присядьте, в ногах правды нет. Вон в углу табуретка. А муж сейчас подойдет.

Я усаживаюсь на табуретку, снимаю фуражку. Смотрю на детей и замечаю, что мальчики играют искусно вырезанным из дерева большим лопоухим медведем. Игрушка раскрашена и покрыта лаком. Слава Богу, хватает у нас талантливых и рукастых мужиков. Одного из них я и жду. Медведь из дерева — это однозначно его работа.

Мы познакомились позавчера. Невысокий плотный старший лейтенант проводил с нами занятие по рукопашному бою. Никто из нас, естественно, не увидел чего-то принципиально нового. Да и само занятие шло в форме показ-рассказ. Да, этот офицер был мастером своего дела, но на таком же уровне была подготовка и у каждого из нас. Но занятие прошло не зря. Мы ознакомились со всеми образцами холодного оружия, которые используют англичане и американцы. Мне очень понравился весь этот набор учебных ножей. Каждый нож имел затупленный металлический клинок. С большим мастерством из дерева были выточены рукоятки. Смотрелись ножи как настоящие. Кроме учебных кинжалов британских коммандос были и макеты наших финок НКВД. В конце занятия, сдавая учебный кхукри [71], я сказал преподавателю:

— Ножи ваши, товарищ старший лейтенант, мастерски сделаны. Я такую работу только один раз видел. Мой учитель по рукопашке похожие делал.

— А как его звали? — спросил инструктор.

— Подкидышев Егор Иванович, может, слышали? — спокойно ответил я.

Мой собеседник переменился в лице:

— Да половину всего этого он сделал одной рукой. Остальное я делал, когда у него слесарному делу научился.

— А где сейчас Егор Иваныч? — нетерпеливо спросил я.

— Значит, вы ничего не знаете? — помолчав, сказал старший лейтенант. — Здесь он, на поселковом кладбище, похоронен. Умер в мае сорок пятого. Вы извините, товарищ капитан-лейтенант. Мне сейчас с другой группой проводить занятие надо. Подходите в воскресенье вечером. Я в общежитии живу. Как раз хотел ограду на могиле подправить. Иван, — протянул мне руку старший лейтенант на прощание.

И вот он стоит в дверях кухни. Одет в гражданский плащ, на голове кепка. В руке холщовая сумка, как я понял, с инструментом.

Выйдя за КПП, мы прошли минут двадцать и оказались на кладбище. Могила Подкидышева была недалеко от входа. Рядом росла молодая березка. Могильный памятник выделялся — над фанерной пирамидкой был закреплен крест из светлого металла.

— В начале мая он умер. Когда вся страна Победу праздновала. Только нам тогда не до праздника было. Мы занимались ускоренной подготовкой офицеров для инженерно-штурмовых батальонов [72]. Мы к войне на Дальнем Востоке готовились. Работали по восемнадцать-двадцать часов в сутки… В том числе и поэтому японские укрепрайоны наши тогда с ходу захватывали, — как-то прерывисто говорил Иван.

Я не сразу понял, что это у него последствия контузии.

— А Егор Иваныч себя не жалел, он тогда, кроме проведения тренировок, еще и наставление по ближнему бою писал. И все по ночам. Он ведь почти не спал тогда. Ну, и молился он по ночам, — выразительно посмотрев на меня, тихо проговорил Иван. — Его так и нашли в комнате в общежитии. Как стоял на коленях перед иконами, так и умер. Было это в ночь с десятого на одиннадцатое мая. Я тогда в наряде дежурным стоял. Поэтому все и запомнил. А ты где был после капитуляции Германии? — неожиданной спросил он меня.

— В Германии, в Свинемюнде [73], — машинально ответил я.

— Победу, наверное, тоже праздновал? — утвердительно спрашивает Иван.

— Да не совсем, — вспомнив те события, ответил я.

* * *

Мне эта майская ночь тоже запомнилась на всю жизнь. Мы тогда высаживались на датский остров Борнхольм. Началась эта операция для меня и моей группы на две недели раньше, чем планировалось, когда нас спешно перебросили из Австрии в Германию.

Тогда, во второй половине апреля, наши войска перешли в наступление с нескольких плацдармов на западном берегу Одера. Наступление развивалось успешно, но вдруг начали взрываться мосты через эту широкую реку. Мосты находились в нашем тылу, а в воздухе господствовала советская авиация. На восточном берегу скапливались танки, самоходные орудия, автомобили и гужевой транспорт. Наши инженерно-понтонные части быстро навели два понтонных моста. Один в районе Ниппервизе, другой в районе Фиддихова. Но в ночь с 24 на 25 апреля и эти два наплавных моста взлетели на воздух.

А утром двадцать пятого апреля я стоял навытяжку перед разгневанным генералом и не сразу сообразил, в чем же меня обвиняют. Рядом со мной стояли командир батальона войск НКВД по охране тыла и его начальник штаба. Генерал-лейтенант приехал из штаба 1-го Белорусского фронта, его возмущение вполне можно было понять.

— Вояки, мать вашу. Окопались тут в тылу, — орал, не сдерживая себя, генерал. — Под трибунал пойдете оба. — Генерал ткнул пальцем в грудь комбата. Тот лишь поморщился, продолжая стоять по стойке «смирно». — И тебя это тоже касается. Моряк, с печки бряк. — Генерал неприязненно покосился на мою черную фуражку с «крабом».

И хотя он был совершенно не прав, мы все трое молчали. А я вообще попал, как кур в ощип. Мы прилетели на транспортном Ли-2 только сегодня ночью.

Я уже знал, что молодой майор, командир батальона, и капитан, его начальник штаба, всю войну прошли в частях по охране тыла. Вот только служба эта была очень даже не тыловой. Не каждый фронтовик с переднего края смог бы выполнять их задачи — несение контрольно-пропускной и заградительной службы в тылу. Хотя и это не для слабонервных. Особенно тяжело было в сорок первом и сорок втором годах. На дорогах постоянный поток беженцев, телеги с привязанными коровами, машины с ранеными. Постоянные крики и плач женщин с детьми на руках. Пролетающие над головой немецкие самолеты.

И в этой толпе надо вычислить, а вычислив, грамотно обезвредить врага. Надо за долю секунды, взглянув в красноармейскую книжку, заметить, что скрепки в ней из нержавеющей проволоки [74]. Или, мельком взглянув на запыленного, с окровавленными бинтами на голове полковника-орденоносца [75], чей один только вид вызывает уважение, понять, что перед тобой враг. А после этого, спокойно возвращая документы владельцам, подать незаметный сигнал своим. А потом, выхватив финку из сапога, короткими ударами обезручить диверсантов. И главное здесь — не допустить стрельбы среди беженцев и раненых.

И еще одна основная задача — поиск и уничтожение вражеских разведывательных и диверсионных групп. Чтобы выполнить эту задачу и остаться в живых, нужно знать и уметь, как минимум, не меньше своих противников.

И, наконец, третье. После перелома в войне, когда Красная армия пошла на запад, войска НКВД часто добивали фашистов в многочисленных «котлах». Плюс тяжелые бои с действующими на наших коммуникациях бандеровцами.

На долю этих двух офицеров всего такого досталось сполна. На гимнастерке майора были три золотые нашивки и две красные. На груди капитана лет сорока тоже были нашивки за тяжелые и легкие ранения. Причем генерал все это прекрасно знал и видел. Поэтому он внезапно замолчал, а потом, жестко глядя на нас, сказал:

— Сейчас решается судьба Берлина и окончания войны. Поэтому… — генерал помолчал минуту, — еще один взорванный мост на вашем участке, и пойдете под трибунал. Все свободны! Идите работайте!

Повернувшись кругом, выходим из дома, где разместился штаб батальона. Через несколько минут два «Виллиса» уезжают из расположения части. Во второй машине сидят автоматчики охраны.

А ведь генерал прав. Батальон свою задачу не выполнил. И там, в высоких штабах, никого не интересует, что присланная группа водолазов-минеров прибыла уже после диверсии.

До этого мы почти восемь месяцев были прикомандированы к разведотделу штаба Дунайской флотилии. Выполняли задачи по своему прямому предназначению, действуя в мутной воде Дуная и его притоков. Только вместо подрыва мостов мы занимались их разминированием, захватом и удержанием до прихода наших бронекатеров с десантом. Флотское начальство нами было очень довольно. Потерь за это время у нас не было, а легкораненые быстро возвращались в строй.

Но сегодня мы уже в Германии, на берегу одного из рукавов Одера. Рядом Штеттинский порт. Сам город фашисты еще удерживают, но припортовые кварталы уже захвачены советскими войсками.

Были в то утро и хорошие новости. Ночью бойцы батальона, сидящие в засаде на берегу реки, взяли живьем трех диверсантов. Взяли, когда те вышли из воды на берег, почти здоровыми. Только у двоих были порезаны руки. Это были именно те, кто взорвал понтонный мост под Фиддиховом. Теперь от информации, если мы сумеем от них ее получить, зависят наши дальнейшие действия.

К моему удивлению, все трое оказались вовсе не упертыми нацистами. Они подробно рассказывали о соединении «К»: как проводится отбор, что входит в программу подготовки. А их командир, оберфенрих, рассказал больше остальных.

Тогда я первый раз в жизни увидел ласты — секретное снаряжение немецких и итальянских морских диверсантов. Мы об этом раньше, к сожалению, не знали. Нас на Химкинском водохранилище учили ходить по дну. Учили определять азимут в мутной воде, прокладывать путеводную нить. Но ходить на большой глубине не позволяют возможности дыхательного аппарата. А ласты позволяют плавать под водой и на поверхности. Главное, плыть на определенной глубине, и не важно, сколько там десятков метров воды под тобой.

Мы узнали, что применять это снаряжение — гидрокостюм из губчатой пористой резины, ласты, маску и дыхательный аппарат — немцев учили итальянские инструкторы из 10-й флотилии малых штурмовых средств.

Обо всем этом подробно рассказывал этот крепкий темноволосый парень. Я не испытывал к нему ненависти. Мы с ним были почти ровесники — он был лишь на год младше меня. В сорок третьем он учился в военно-морском училище ПВО и в начале сорок четвертого в числе прочих добровольцев был отобран в формируемый первый морской штурмовой отряд диверсионного соединения. Он ранее участвовал в операциях на Западном фронте. Уничтожение английской береговой батареи в районе Гавра на французском побережье — это их работа.

Оберфенрих подробно объяснил, как пользоваться ластами. Кроме того, он рассказал, что для подрыва мостов они используют специальные мины-торпеды. Длина их пять метров, диаметр пятьдесят шесть сантиметров. Плавучесть регулировалась клапаном затопления. Диверсант плыл по течению, буксируя мину под водой. Доплыв до опоры моста, он нажимал кнопку клапана затопления и выдергивал чеку взрывателя замедленного действия. После чего уплывал вниз по течению реки. Пока что все подрывы мостов в нашем тылу и тылах союзников проходили успешно.

— На тебя вся надежда, лейтенант. Думайте, что делать. Мы только на берегу можем что-то сделать, — сказал мне комбат.

Хотя это «что-то» в лице ценных «языков» было уже половиной дела. А вот вторая половина была за нами. Мы с майором прекрасно понимали, что немцы обязательно попытаются взорвать и этот мост. Сейчас по нему на запад безостановочным потоком идут войска и колонны снабжения.

Я собрал свою группу, и начался мозговой штурм. Думали и спорили около часа. Принятое решение было выработано на основе полного взаимного согласия.

Половина группы под моей командой стала готовиться к погружению. Другие под командой моего зама крепили на мосту веревки и, вывешиваясь над опорами, разматывали провода.

Благо, что в нашем имуществе, кроме подводного снаряжения, бензинового генератора и компрессора, был большой запас саперного провода. В основном трофейного, немецкого.

— В кулацком хозяйстве все пригодится, — часто повторял Ваня Васильев.

Вот и пригодился. Глубина реки здесь была около семи метров. Мост стоял на трех бетонных опорах. Опустившись под воду и работая парами, моя подгруппа уложила с каждой из двух сторон бетонной опоры длинные электрические замыкатели. Они были сделаны из куска резинового шланга, внутри которого были две тонкие медные пластины. С обеих сторон шланг перегибался и завязывался, чтобы в него не попала вода. С одной стороны наружу выходили провода, припаянные к пластинам. Место выхода провода было покрыто слоем водонепроницаемой мастики.

Три наши пары справились с работой минут за сорок. Замыкатели под водой легли ровно на бетонные площадки опор. Намного дольше провозилась подгруппа Васильева, вытягивая на мост три пары проводов.

Здесь нам с лодок помогали бойцы батальона. Затем собрали электрические цепи. Для этого использовали шесть трофейных аккумуляторов и столько же автомобильных лампочек.

Наш замысел был довольно прост. На мосту напротив каждой опоры висела лампочка, запитанная от аккумулятора. Замыкатель выполнял роль выключателя. Когда на шланг опускалось что-то тяжелое, то пластины соприкасались, и лампочка загоралась. На мосту постоянно находились несколько часовых с запасом ручных гранат. Мы, одетые в гидрокостюмы, расположились возле моста. К каждой опоре с берега тянулась путеводная нить.

Ночью, около двух часов, на мосту раздались автоматные очереди, а в воде, поднимая фонтаны, разорвались несколько гранат. На мосту ярко горела лампочка над средней опорой моста.

— Ваня, первую и вторую двойку по путеводным нитям к крайним опорам моста! Пусть на всякий случай проверят, — командую я старшему сержанту Васильеву.

Сам же, надевая дыхательный аппарат, сажусь в резиновую шлюпку. Бойцы уже сидят там. Выгребаем к нужной нам опоре. Мы работаем спокойно, город уже захвачен, и стрелять по нам некому. На моих ногах трофейные ласты. Включившись в аппарат, я ухожу под воду. Быстро опускаюсь на дно. Включаю подводный фонарь. Вот она. Вражеская торпеда чуть под углом лежит у опоры. Обвязываю ее схватывающим узлом, в носовой части торпеды закрепляю магнитную мину. Выставляю время и выдергиваю предохранительную чеку. Дергаю три раза за буксирный конец. Мина начинает медленно двигаться по дну, это ребята начали грести. Хорошо, что в мине есть немного запаса плавучести — диверсант не до конца стравил воздух. Так, ладно, я свое дело сделал. Через двадцать минут эта мина рванет уже далеко от моста.

Всплываю наверх, осматриваюсь и мощными гребками плыву к берегу. Да, плавать в ластах — одно удовольствие, не пешком по дну ходить.

Рвануло тогда здорово, и мы в обед ели уху из глушеной рыбы. Кстати, самих диверсантов никто тогда не видел, ни живых, ни мертвых. Видимо, смогли уйти вниз по течению и добраться до немецких позиций.

В последнюю неделю войны немцы уже не пытались взрывать мосты. Но моя группа продолжала заниматься их охраной. Причем я, как говорится, совмещал полезное с приятным. Накануне наши танкисты захватили подвижный передовой пункт диверсантов. В двух машинах оказалось снаряжение для плавания. Благодаря толковому оперуполномоченному Смерша все это быстро передали нам. Теперь все мои бойцы тренировались плавать и нырять в ластах. Вскоре они нам очень даже пригодились.

Второго мая про наше подразделение вспомнили в штабе фронта.

Уже знакомый нам генерал рассказывал про военно-политическую обстановку. Рядом с ним стоял немногословный полковник. Я знал, что он из разведотдела штаба фронта. Рядом со мной стояли капитан морской пехоты и пехотный майор. Мы с капитаном были одеты совершенно одинаково — выцветшие гимнастерки, через расстегнутый ворот которых видны тельняшки. Оба в морских фуражках. У майора на голове была пилотка.

— Датский остров Борнхольм находится в юго-западной части Балтийского моря. Площадь острова — 587 квадратных километров. Жителей около 47 тысяч. В последнее время к немецкому гарнизону добавились бежавшие с материка фашисты. Среди них много военных преступников, у которых руки по локоть в крови. В плен они сдаваться не собираются. Всего сейчас на острове около двенадцати тысяч солдат и офицеров противника. Немецкое командование ждет высадки английских войск, — добавил генерал, помолчав минуты две. — А у господина Черчилля на них свои виды. — Генерал перевел взгляд на полковника.

Тот заговорил глуховатым голосом:

— Насколько вы знаете, товарищи офицеры, Черчилль был, есть и будет врагом нашей страны. Нам… — Полковник запнулся, подыскивая слова. — Советскому командованию стало известно, что английское командование разрабатывает планы нанесения удара по советским войскам в Европе. Причем в первую очередь для этого будут использоваться немецкие войска. В этом плане отводится роль и гарнизону Борнхольма. Сам план носит название «Немыслимое».

Но американский Объединенный комитет начальников штабов эту идею не поддерживает. Вовсе не потому, что они нас так любят. Просто без Красной армии янки на Дальнем Востоке с японцами не справятся. Этими разногласиями сейчас нужно воспользоваться. Уже принято решение о высадке на остров 132-го стрелкового корпуса 19-й армии с кораблей Балтийского флота.

— А вы будете высаживаться первыми, — посмотрел на нас генерал. — Ваша рота высаживается с катеров и захватывает береговую батарею на этом мысу. — Генерал ткнул указкой в карту, висящую на стене. — Батарея не должна сделать ни одного выстрела по транспортам с нашими войсками. Это ваша задача, капитан. Ваш батальон высаживается во второй волне десанта и блокирует немецкий батальон в рыбацком поселке. С вами вместе будут авианаводчики из штурмового полка авиации Балтийского флота. Так что огневая поддержка в случае необходимости у вас, майор, будет что надо. Ну, а ваша задача, лейтенант, — генерал посмотрел на меня, — обеспечение высадки десанта. Уничтожение противодесантных заграждений в воде и разминирование прибрежной полосы. В том, что вы справитесь, я убедился неделю назад. Поэтому и обратился к вашему командованию, чтобы именно вы выполняли эту задачу.

— Флотские разведчики вам помогут при подготовке к операции, — добавил полковник.

— Все, товарищи офицеры. Через два часа вы со своими подчиненными должны быть на железнодорожной станции. Оттуда эшелоном убываете в Свинемюнде. Ну, с Богом. — Прощаясь, генерал крепко жмет нам руки.

* * *

Я сижу на центральном посту подводной лодки и наблюдаю, как ее командир смотрит в перископ. Через несколько минут он отрывается от окуляров и подзывает меня:

— Мы сейчас находимся в полумиле западнее места высадки. Море сейчас неспокойное. На воде много пены, а это значит, что ветер очень сильный. Далее. Судя по немецким картам, глубина здесь 35–40 метров. Прямо на востоке четко виден ориентир — лютеранская кирха в рыбачьем поселке. Смотрите сами, лейтенант.

Я берусь за ручки перископа и смотрю в окуляры. Заходящее солнце хорошо освещает обрывистый берег. Сейчас он кажется пустынным. Но я разглядел замаскированный дот на обрыве и в ста метрах правее четырехорудийную береговую батарею. Орудия прикрыты маскировочными сетями от наблюдения с воздуха. Именно про этот дот мне толковал полковник перед выходом в море. Это не просто огневая точка на берегу. Там есть прибор ночного видения и линия связи с батареей. Прибор вроде тех, что стояли на танках в войсках СС. Я такой видел на подбитом «тигре» в Венгрии этой зимой. Поэтому подводная лодка не может всплыть для высадки группы. Три дня назад здесь ночью с торпедного катера пыталась высадиться флотская разведгруппа. Нарвались на точный пулеметный огонь. Еле ноги унесли.

Поэтому мы будем выходить через торпедные аппараты.

Сейчас двадцать часов двадцать две минуты.

— Через четыре часа высадка, а сейчас всем поужинать и спать, — говорю я своему заму после того, как он оторвался от перископа.

Лодка ложится на грунт.

В ноль часов тридцать минут мы в полной готовности находимся в торпедном отсеке. Мы — это водолазы-минеры, всего нас двенадцать человек. Все одеты в гидрокомбинезоны, а под ним комплект шерстяного белья. Вода в Балтике сейчас примерно плюс пятнадцать. На ногах у всех ласты. У шестерых за спиной автоматы ППШ с рожковым магазином, у остальных — пистолеты. Мы разбиты по парам, у каждой пары резиновый мешок с взрывчаткой и средствами взрывания.

Все, пора. Встаю и начинаю осмотр снаряжения своего напарника. Мне помогают другие разведчики. Особо тщательно смотрим на те места комбинезона, где он рвется наиболее часто — под мышками и в паху. Потом старший сержант тщательно осматривает меня. Далее смотрим всех по очереди. Водолазные часы и компасы проверены раньше.

Одеваем шлем-маски и аппараты «ВИА-2». Аппарат позволяет работать под водой около часа. Все наши действия определяются «Временным наставлением по технике и режиму подводного выхода из подводной лодки и обратного входа в подводную лодку от 1938 года».

Выпускает нас офицер РОН, опытный разведчик-водолаз Федор Кирилов.

Залезаю в торпедный аппарат. Это труба калибра 533 мм. Ощущение не из приятных. Снаружи открывается крышка аппарата, и он наполняется забортной водой.

Мои руки вытянуты вдоль тела, я начинаю грести одними кистями. Гребки получаются мощными. Я быстро пронырнул трубу и вышел в море. Сейчас на лодке из торпедных аппаратов воду откачивает осушительная помпа, через несколько минут пойдет следующая двойка.

Выныриваю на поверхность и осматриваюсь. На голове пучок водорослей, и то, что это голова человека, глядя в «ночник», понять невозможно. Лично убедился три ночи назад.

На небе хорошо видна Большая Медведица и Полярная звезда. Плыву на восток, ориентируясь по звездам. Полярная звезда слева от меня. Берег не виден. Слева от меня, в волнах, что-то мелькает — это мой напарник Андрей. Подплываю и хлопаю по воде. Он видит меня, дальше мы плывем рядом. Смотрю на часы — ноль часов пятьдесят три минуты. Так, плывем четырнадцать минут. До берега остается метров триста. Держась на воде, я достаю лот и отсчитываю узлы до тех пор, пока свинцовый груз на конце тонкого фала не коснется дна.

Глубина одиннадцать метров. Я хлопаю по воде, и мы плывем дальше. Проплыв метров сто, я ударяюсь плечом о какой-то предмет. Осматриваюсь. Это кусок металлического рельса, торчащий из воды сантиметров на десять. Хлопаю Андрея по плечу и показываю ему направо. Он кивает в ответ, показывая, что понял, и неслышно плывет параллельно берегу. А я ухожу под воду. Обследую рельс на ощупь. Опустившись на дно, определяю, что это противокатерные заграждения. Они сварены из обычных железнодорожных рельсов и имеют V-образную форму. Покоятся они на бетонном основании, лежащем на грунте. Заграждение идет параллельно берегу. Во время прилива оно полностью находится под водой и наверху ничего не видно. Легкий торпедный катер типа Г-5, наскочивший на эти рельсы, будет хорошей мишенью для немецкой береговой батареи.

Всплываю на поверхность. Замечаю еще три бесформенных предмета в пучках водорослей. Закрываю вентиль на дыхательном аппарате и вдыхаю свежий морской воздух. Хлопаю по воде, ко мне оборачивается ближайший водолаз.

— Передай по цепочке: старших двоек ко мне.

Через несколько минут ко мне подплывают пятеро. Мы все держимся за торчащие из воды рельсы. Иначе снесет ветром и течением. Я ставлю задачу:

— Готовим проход шириной тридцать метров. Расстояние между рельсами одной опоры полтора метра, а между заграждениями — метр. Итого нужно подготовить к взрыву двенадцать опор. Проход обозначаем буями. Правый буй ставим мы, слева двойка старшего сержанта Васильева. Каждая двойка подготавливает к взрыву две опоры.

— На каждый рельс у основания крепим с каждой стороны тротиловую шашку с капсюлем-детонатором. Крепим их со смещением. Рядом ставим магнитную мину. Время выставляем — четыре ноль-ноль. На каждую опору уйдет четыре тротиловых шашки, два капсюля-детонатора и одна мина. Заряды крепим проволокой.

— Потом все цепью плывем к берегу. Там в воде еще обязательно будут минно-взрывные сюрпризы. Ваня, мы с тобой ставим буи через каждые тринадцать метров. Все вперед.

Мы с Андреем заминировали свои опоры за двадцать четыре минуты. Сильно мешало работать течение, сносящее вправо. Потом медленно плывем к берегу. Он уже совсем рядом. Смотрю на часы. Я нахожусь в воде пятьдесят три минуты. Не очень устал, но ноги начинают мерзнуть. Проплыв около ста метров, ставим три буя. Слева вижу едва заметные головы пловцов.

Вдруг впереди вижу какой-то предмет. Хлопаю Андрея по плечу и показываю на что-то, похожее на плоский диск. Андрей в ответ показывает влево, и я вижу два ряда таких дисков, стоящих параллельно берегу. Один ряд совсем рядом — в двух метрах от нас. Второй — в штатном порядке через десять метров от первого и в пятнадцати метрах от берега. Подплываем ближе. Вся конструкция — это большой диск, посаженый на длинную арматуру. Глубина здесь уже около двух метров. Ныряю, обшариваю руками арматуру, никаких проводов на ней нет. А сам диск — это немецкая противодесантная «Теллермине». Осторожно ощупываю мину, нахожу нажимную площадку взрывателя. Ясно, что эти мины ставили саперы со шлюпок во время отлива. И мины эти выставлены против тех, кто будет высаживаться на берег со шлюпок и мотоботов.

Я снова собираю старших двоек и инструктирую, как лучше обезвреживать эти взрыватели нажимного действия. Каждая двойка разряжает мины на расстоянии пяти метров. Я разрядил четыре мины, и когда обезвреживал последнюю, то стоял уже по шею в воде. Опускаю в воду последний буй и, пригибаясь, высунув только голову, осторожно выхожу на берег.

Не зря говорится, что все непонятное страшно. Везде, где мы высаживались, берег освещали прожекторы и взлетали осветительные ракеты. А здесь этого нет. И как будто на берегу никого нет. Но я хорошо понимаю, что эта тишина и темнота обманчивы, что море и этот берег сейчас обшаривает чужой взгляд. Сейчас мы лежим в воде у кромки берега и через нас перекатываются волны. До обрыва тридцать — тридцать пять метров, и половина этого пути просматривается сверху. При свете звезд и месяца я даже разглядел черную амбразуру дота, укрытого дерном с кустиками. Наверху виден какой-то предмет. Как я понимаю, это и есть ночной перископ, его наружная часть.

— Из воды не высовываться, — прошептал я лежащему рядом минеру. Он передал мою команду по цепочке. Да, положение у нас сейчас аховое.

На краю обрыва дот с пулеметом. До него около тридцати метров. Из них в мертвое пространство, не видимое сверху, попадает только половина пути.

Эх, гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить… Я вспомнил карту с отметками глубин и схему немецкой обороны на берегу. Все это мы с Ваней Васильевым хорошо запомнили. В числе документов, которые мы изучали, был и формуляр минного поля на берегу. Но проползти эти пятнадцать метров по минному полю… Ведь если нас обнаружат, то отойти просто некуда. Под водой не отсидишься — на металлические заграждения мы установили заряды, которые сработают через сорок минут. Всплывем, как глушеная рыбка. Подлодка нас тоже не сможет принять — ее рубку над морем сразу засекут в прибор ночного видения. А там и пулемет справится, не то что береговая батарея. Да и так в холодной воде долго не выдержишь. Надо что-то делать.

— За командира остается старший сержант Васильев. Задача — разминирование и удержание прохода на берегу до высадки десанта, — шепчу я Андрею. — Сигнал о захвате дота подам фонариком. После этого вдвоем поднимаетесь наверх… Ну а если что, братцы, не поминайте лихом…

Привязывая к левой ноге тонкий фал, слышу, как бойцы дублируют мою команду. Шепот заглушается шумом волн, которые периодически окатывают нас с головой.

Прощупывая прибрежный песок ножом, быстро выползаю из воды. Сейчас это холодное море для меня хоть какая-то защита. Пять, семь, уже девять метров. Возможно, сейчас пулеметчик в доте смотрит на что-то выползающее из воды. Но дороги назад для меня уже нет. На лбу, под шерстяным подшлемником, появляются капли пота. Еще метр. Прямо передо мной из песка торчит гладкий цилиндр. Мои руки независимо от головы начинают делать свое дело. А я, лежа на месте, жду пулеметной очереди.

От отчаяния я первый раз в жизни начал молиться. Если, конечно, это можно назвать молитвой.

В детстве мать и бабушка водили меня в нашу Никольскую церковь в Форштадте. Но тогда я еще мало что понимал… а потом я был пионером и комсомольцем и о Боге не думал…

— Господи, если ты есть, помоги мне проползти эти метры, — тихо, но в голос бормочу я. — Помоги, Господи. Ведь если я не сниму эти мины и нас расстреляют, то погибнет целая рота. Уже скоро она будет высаживаться здесь на минное поле… А ведь война-то кончилась, Господи, и зачем нам умирать, — исступленно шепчу я, выкручивая взрыватель.

Какой-то внутренний голос ответил: «Это для тебя она кончилась, но не для тех, кто наверху…»

Опомнившись, я обнаружил, что уже нахожусь в мертвом пространстве. В левой руке саперные ножницы, в зубах нож, а в правой руке зажат взрыватель от немецкой противопехотной мины. Это взрыватель ZZ 42, почти полная копия нашего МУВ [76]. А сама мина кругового поражения имеет корпус из бетона. Это в конце войны немцы стали экономить металл.

Делаю глубокий вдох носом и медленно выдыхаю ртом. Руки перестают дрожать. Уже спокойно разряжаю две такие же мины. Перекусываю две проволочные ветви и выкручиваю взрыватель. Да, он как наш, только форма чеки другая. Все, разряжены три мины, а путь указан тонким фалом. Но рано радоваться. До высадки десанта осталось очень мало времени.

Сидя под обрывом, достаю из-под гидрокомбинезона два «нагана» и накручиваю на стволы глушители. Сам револьвер безотказный, а вот его патроны в воде могут отсыреть. Нож у меня по-прежнему зажат в зубах.

Медленно на четвереньках лезу вверх по обрыву. Наконец оказываюсь за большим валуном, обросшим дерном. Из дерна торчит прибор наблюдения, замаскированный с трех сторон высокими стеблями травы вроде бурьяна. От дота идет траншея, и я в нее прыгаю. Прохожу до конца и упираюсь в железную дверь. Уже светает, и я сразу вижу то, что мне надо.

Из бункера по траншее в сторону батареи тянется связной провод. Ударом ножа перерубаю его и жду минут пять. Дверь со скрипом открывается, появляется голова в кепи. На головном уборе вижу эмблему — череп с костями. Пишущий удар ножом в шею отбрасывает противника вниз и назад. Из перерубленной сонной артерии хлещет кровь.

Зажимаю пластунский нож зубами и хватаю положенный перед этим на бруствер левый «наган». Толкая оседающее тело перед собой, влетаю в дот. Почти одновременно стреляю из двух «наганов» в солдата за перископом и пулеметчика. На их спинах в мелко-пятнистом камуфляже мгновенно расплываются темные пятна. Встречаюсь глазами со старшим поста. Он сидит за небольшим столиком, на котором стоит полевой телефон. Кроме телефона, на столе стоит открытый термос, лежат бутерброды с копченой колбасой. Помещение освещается лампочкой, запитанной от аккумулятора. Бросаю взгляд на знаки различия. Этот обершарфюрер одет не в камуфляж, а в стандартный китель войск СС и свитер. Он медленно начинает поднимать руки.

Я раздумывал около секунды, пока мой взгляд не скользнул к левой стороне его кителя. Там был приколот знак «За борьбу с партизанами». Перехватив мой взгляд и все поняв, эсэсовец попытался левой рукой схватить свой «штурмгевер». Стреляю одновременно из двух «наганов». Из левого — в голову, из правого — в значок на груди. Фашист валится на правый бок. На левом рукаве под нашитым орлом вижу еще одну нашивку. Все ясно — это не немцы, а латышский легион СС.

Хватаю его автомат и бегу к обрыву. Сигналю фонариком букву «с» — три короткие вспышки света. Потом бегу обратно и, прыгнув в траншею, прижимаю приклад автомата к плечу, направив ствол в сторону батареи.

* * *

Да, тогда вся страна радовалась, празднуя Победу. А сейчас я гляжу на этот крест, и в моей голове все произошедшее тогда четко раскладывается по полочкам.

Латыши на посту под утро устали, замерзли и решили перекусить. Их старший дал добро. В тот момент, когда я выползал из моря, обершарфюрер оторвался от окуляров и стал доставать из ранца хлеб, колбасу и термос с кофе. В это время на его место садился один из солдат. Видимо, второй номер пулеметного расчета. Двигался небыстро, потягиваясь, разминая затекшее от долгого сидения тело. Сколько прошло минут, пока они поменялись, — полторы, две или две с половиной? Когда солдат посмотрел через прибор на берег, я уже прополз опасную зону, разрядив одну мину. Сейчас я нутром чувствую, что в ту ночь должен был умереть, прошитый пулеметной очередью. А умер он, стоящий на коленях Егор Иваныч… И сейчас я уверен, что именно в эти две или сколько там минут у него остановилось сердце.

Но тогда, да и после, я об этом не думал. Я просто действовал…

* * *

Услышав сзади шорох, я обернулся и увидел две фигуры в гидрокомбинезонах. У одного в руках ППШ.

— Сюда!

В одном минере узнаю своего напарника:

— Андрей, в доте берешь МG-42, ставишь здесь. Твой сектор огня — батарея. Ни одного немца ты не должен подпустить к орудиям. А ты, — ставлю задачу другому минеру, — контролируешь наш тыл, смотришь, чтобы нас со стороны берега не обошли. Все, рассредоточились, чтобы нас одной гранатой не положили!

Теперь можно хоть немного передохнуть. За то, что происходит на берегу, я спокоен. Ваня Васильев справится с задачей не хуже меня. Он высококлассный минер-подрывник. На его счету двадцать три пущенных под откос немецких эшелона. А за тот год, что он служит в нашем отряде, Иван отлично освоил морские донные, акустические и противодесантные мины. Высадкой десанта с бронекатеров он не раз управлял на Дунае.

Уже совсем рассвело. Смотрю на часы. Батюшки-светы! Фосфорные стрелки часов показывают без двух минут четыре. Катера с десантом уже на подходе, через двадцать восемь минут начнется высадка. Подхожу к обрыву и смотрю на море: в темно-красном свете поднимающегося из воды солнца оно сейчас по-настоящему красиво.

В море грохочут взрывы, поднимая фонтаны воды. Я бегу обратно в окоп. На батарее воет сирена, там объявлена тревога. На фоне солнца хорошо вижу часового возле крайнего орудия. Это матрос в черном бушлате и пилотке. Да, морская форма почти одинаковая на всех флотах. Вот только тельняшек немцы не носят.

Батарея представляет собой четыре стационарных 130-мм орудия с броневыми щитами, стоящие на бетонных основаниях. Для защиты с воздуха рядом стоят два зенитных «Эрликона». Это пушки с нашей береговой батареи, захваченной немцами летом сорок первого года.

Сейчас артиллеристы выскакивают из блиндажей и бегут к орудийным дворикам. От нашего окопа до них чуть более ста метров. Для пулемета прекрасная групповая цель. Андрей передергивает затвор «машиненгевера».

«Если есть малейшая возможность не убивать, то не убивай!» — вспоминаю я наставление своего учителя.

— Андрей, не стрелять! — коротко бросаю я, поднимаясь на бруствер.

Иду навстречу немцам. «Штурмгевер» держу левой рукой за цевье, моя правая рука поднята вверх. На ходу замечаю, что эти немцы — сборная солянка. Половина в черной морской форме, половина в полевой. Среди них и кадровых артиллеристов-то, наверное, нет. Я прошел половину пути, когда меня заметили.

Сейчас надо брать инициативу в свои руки.

— Хальт! Матрозен, Дойчланд капитулирен [77], — громко кричу я, продолжая быстро идти на немцев.

Когда до них остается метров пятнадцать, навстречу мне выходит немец в выцветшей полевой форме. Он идет, глядя на меня, и медленно расстегивает кобуру на животе. Я усилием воли заставляю себя не вскинуть автомат и не дать короткую очередь от бедра. Немец все ближе. Впиваюсь в него взглядом. Вокруг нас гробовая тишина.

Так, на нем полевая форма образца сорок третьего года. Брюки свободного покроя и ботинки с гетрами. На голове кепи. Ему около тридцати лет. Из-под козырька выбиваются темно-каштановые волосы. Он уже расстегнул кобуру и медленно достает свой «вальтер». Только бы Андрей не ударил сейчас из пулемета. Мой взгляд продолжает обшаривать немца, а мозг в бешеном темпе анализирует увиденное. Различаю на пуговицах якоря, а на плечах морские погоны корветтен-капитана [78]. Ясно — он из дивизии морской пехоты, созданной год назад. На кителе вижу ленточку Железного креста и знак за ранение. Дальше. На груди знаки подводника и «За прорыв морской блокады». Значит, он оканчивал военно-морское училище. Наверное, во Фридрихсхафене, и до сорок четвертого служил в подплаве. Наши деревни он точно не сжигал, и вряд ли он убежденный нацист, хотя кто его знает? На левой стороне груди вижу знак участника штурмовых атак. А рядом приколота серебристая брошь. Лихой! Этот знак дается за участие в рукопашной схватке. Ясно, что последний год он воевал в морской пехоте командиром роты.

Только бы сдержался Андрей. Немец все ближе. Пистолет уже в его руке, а он в двух шагах от меня. Еще шаг, и офицер перехватывает «вальтер» за ствол и протягивает его мне. Вокруг раздается вздох облегчения. Кроме этого, уже хорошо слышен другой звук. Характерный гул бензиновых движков наших «мошек» [79]. Правой рукой срываю с головы шерстяной подшлемник и вытираю вспотевшее лицо.

«Запомните, ребята, что лучший бой тот, который не состоялся и если ты сумел победить, не применяя своего боевого искусства», — говорил Егор Иваныч в далеком сорок первом.

— Постройте своих людей, корветтен-капитан, — говорю я на ломаном немецком.

— Гут, — отвечает немец.

По его усмешке вижу, как он воспринял мой немецкий. Да я и сам знаю, что говорить толком не могу. Зато почти все понимаю, включая военную терминологию.

Я разворачиваюсь и, повесив автомат на плечо, иду к траншее.

— Ну и нервы у тебя, командир. А я уж чуть на курок не нажал. — Андрей выскочил из окопа и обнял меня.

— На, трофей на память. — Я устало протягиваю ему «вальтер».

На берегу уже идет высадка отдельной роты морской пехоты. Вижу, как с «морского охотника» по деревянным сходням на берег сбежал взвод десантников. Сходни, стоя в воде, придерживают два моих разведчика.

После высадки катер дает задний ход, а настил матросы втаскивают на палубу. Минуты через три в очищенный от мин проход вошел следующий катер. Иван Васильев, стоя на берегу, дает команды флажками. Вся высадка заняла чуть больше десяти минут. Кроме катеров, вижу в море два наших эсминца. Не обращая на меня внимания, к батарее, охватывая ее широкой цепью, бегут десантники. Вся рота действует как один слаженный механизм. Бойцы одеты в армейскую форму, но у всех на рукаве штат морской пехоты с якорем. На головах бойцов армейские пилотки, но кое у кого вижу черные морские. А на голове командира минометного расчета бескозырка с надписью: «Ташкент». Это название корабля, погибшего летом сорок второго на Черном море.

Минометчики, взбежав на обрыв, с ходу развернули свое хозяйство, перекрыв все нормативы, и сейчас они готовы к открытию огня.

Вижу, что все бойцы этой роты не раз высаживались на Балтике, на Черном море и на Севере.

Ко мне подбегают два десантника. В одном узнаю командира, вспоминаю, что его зовут Вячеслав, Слава. Другой мне незнаком, он одет в пятнистый маскхалат, на голове черная морская пилотка. За ним бежит боец в маскхалате с радиостанцией за спиной. Понятно — это корректировочный пост корабельной артиллерии. Эти двое вооружены автоматами ППС.

— Здорово, бродяга! — капитан обнимает меня.

— Старший лейтенант Петров, — протягивает мне руку арткорректировщик.

— Это наш «бог войны», — радостно указывает ротный на моряка.

А меня начинает пошатывать, как пьяного. Спало чудовищное нервное напряжение, и голова перестает соображать.

— Вася, фляжку, быстро, — командует капитан своему ординарцу. Он все прекрасно понял, едва взглянув на меня.

Подбежавший матрос уже протягивает мне немецкую флягу в суконном чехле. Делаю три больших глотка. Внутри приятно обжигает, а через несколько минут проясняется голова.

— Это настоящий коньяк, французский, — улыбается Слава.

Я благодарно киваю в ответ.

Впятером идем в расположение батареи. Корректировщик со своим радистом, ротный со своим вестовым и я.

Строй немцев застыл напротив орудийных двориков. Теперь я могу их хорошо рассмотреть. В строю около сорока человек. Половина в черной морской форме, ясно, что они из экипажей затопленных кораблей. Другие в форме морской пехоты — в камуфлированных куртках. Но камуфляж не эсэсовский, а армейский крупно-пятнистый. Оружие составлено в «козлы». Половина — карабины «маузер», половина — «штурмгеверы». Уже знакомый мне офицер стоит перед строем и смотрит на нас. Затем, когда мы подходим ближе, четким строевым шагом подходит к нам и отдает честь капитану, поняв, что он командир десанта. Морские пехотинцы в это время уже оборудуют позиции вокруг батареи. По большому счету вряд ли немцы будут нас контратаковать…

Хотя, как говорится, на Бога надейся, но сам не плошай.

— Насколько я понимаю, господин капитан, задачей первой волны вашего десанта является захват береговой батареи, — на чистейшем русском языке обратился немец к Вячеславу. — А сейчас к берегу должны подходить транспорты со вторым эшелоном для развития успеха. Ваше командование все организовало просто великолепно и вовремя, — усмехнулся немец. — Вчера вечером на катере прибыла английская делегация. Речь идет о переброске всего гарнизона в Данию, где сейчас хозяйничают англичане. Эвакуация должна состояться на транспортных судах и кораблях кригсмарине. Вчера поздно вечером это было доведено до всех командиров частей. Сейчас ваши союзники находятся в Рене [80]. Хотя они вам уже не союзники, — добавил корветтен-капитан. — Но сейчас, даже выйдя из порта, корабли окажутся в зоне огня этой батареи. Ваши артиллеристы прибудут со вторым эшелоном десанта, это тоже понятно. Так что вас можно поздравить, господа. План англичан блестяще сорван.

Мы молча, ошеломленно смотрели на этого немецкого офицера.

Он расценил это по-своему и, улыбнувшись, продолжил:

— Я понял, что вы удивлены моим русским языком. Смею заверить вас, что я не власовец и не изменник Родины. Хотя моя Родина — Российская империя, а русский язык — мой второй родной. Я остзейский немец, — добавил он, испытующе глядя на нас.

Мы недоуменно переглянулись. Заметив это, немец улыбнулся:

— Понятно. Вы просто ничего об этом не знаете. В 1725 году все балтийское побережье отошло к России, — начал свой рассказ корветтен-капитан. — К тому времени там уже несколько веков жили мои предки — потомки рыцарей Тевтонского ордена. Так вот, господа, после ухода шведов они добровольно присягнули России. И последние два века все мои предки служили в русской армии и на флоте. Поверьте, господа, своей крови за Россию они пролили не меньше ваших дедов и прадедов. Мой отец, русский офицер, погиб в Первую мировую уже после моего рождения. Сам я родился в городе Рига и крещен в православной церкви в пятнадцатом году. По отцовской линии я отношусь к роду Редигеров. Генерал Редигер был непосредственным начальником капитана Мосина, когда тот создавал свою трехлинейку. А в начале века генерал Редигер [81] стал военным министром Российской империи. По материнской линии это род Фелькерзам. Мой дед адмирал фон Фелькерзам участвовал в Цусимском сражении. А другой мой предок, поручик Фелькерзам, в начале прошлого века добивался отмены телесных наказаний для солдат в своем полку. Моя семья, уехав из фашистской Латвии в тридцать третьем году после прихода Гитлера к власти, оказалась в нацистской Германии. Я ведь и сам числюсь фольксдойче [82]. Нацистскую идеологию не разделяю, хотя и служу, вернее, служил до сего момента в кригсмарине. Всю войну ходил на подводной лодке в Атлантику. А год назад в Северном море мою лодку уничтожил британский торпедоносец. Из экипажа спаслись только трое. В это же время в Дрездене под английскими и американскими бомбами погибли мои родные. Можете мне не верить, господа, но к нацизму я не испытываю никаких симпатий… Уже служа в морской пехоте, я узнал, что творили мои соотечественники в России, на родине моих предков, — горько добавил он. — И если бы не события семнадцатого года в России, то я вполне бы мог сейчас высаживаться здесь, во главе вашей роты, господин капитан, — с горечью сказал немец, глядя Славе прямо в глаза. — А сейчас я не желаю, чтобы немцы продолжали воевать с русскими, но уже под английским командованием.

Мы ошеломленно молчали, слушая эту исповедь.

Но корветтен-капитан не дал нам времени на раздумье:

— А теперь, господин капитан, вам нужно быстро принять решение. В рыбацком поселке расквартирован наш морской батальон. Немцы с вами воевать не рвутся. Но на господствующей высоте вдоль дороги перед поселком оборудован ротный опорный пункт. Это латышская рота СС. Именно они сейчас охраняют побережье. Живут они в блиндажах на позициях. Время у вас еще есть. — Он взглянул на часы. — До подъема осталось двадцать две минуты, надо торопиться. На батарее есть грузовая машина с тентом. Латыши ее хорошо знают и знают меня в лицо. Ну а дальше не мне вас учить. Как у вас говорят, эсэсовцев в плен не брать, — добавил этот русский немец, посмотрев уже мне в глаза.

А я вспомнил знак «За борьбу с партизанами» на груди убитого. Я хорошо знал, что такое борьба с партизанами в нацистском исполнении. Его хозяин вряд ли участвовал в лесных боях с омсбоновцами. Там, где счет потерь шел один к семнадцати [83] и вовсе не в пользу шуцманшафт-батальонов. Этот знак означал, что его хозяин сжег минимум одну деревню вместе с жителями где-нибудь на Псковщине.

Хотя бывает, что и крыса, загнанная в угол, бросается на человека. Именно латыши неделю назад в Берлине отчаянно защищали Рейхстаг [84].

— Командира первого и минометного взвода ко мне, — быстро сориентировался капитан.

Матрос, его вестовой, побежал, придерживая рукой ППШ. Корветтен-капитан, повернувшись к строю, что-то скомандовал. Из строя выскочили два солдата в камуфлированных куртках и подбежали к нам.

Немецкий офицер что-то сказал одному из них.

— Яволь, — ответил тот и побежал к капониру, накрытому маскировочной сетью.

Скомандовал второму солдату, и тот начал расстегивать пуговицы на своей куртке.

В этот момент к нам подоспели два офицера. Один — молодой лейтенант с ножом НР-40 на поясе, другой — пожилой крепкий дядька в морской пилотке, из-под которой выбивался черно-смоляной чуб. На смуглом лице живописно смотрелись буденновские усы.

— Через пять минут на трофейной машине убываете со своими подразделениями. Задача: введя противника в заблуждение, захватить его опорный пункт. Блиндажи с личным составом забросать гранатами. Пленных не брать — это латыши. Далее. На этих позициях разворачиваете свои минометы и будьте в готовности к открытию огня. В поселке немецкий гарнизон. Они воевать уже не хотят, но все же…

— Ты старший, Иван Степаныч.

Минометчик кивнул в ответ.

— Вопросы? — подытожил капитан.

— А хде та машина? — спокойно спросил дядька с погонами младшего лейтенанта.

По его говору и казацкому чубу вижу, что он с Дона или с Кубани. Перевожу взгляд на его стоптанные сапоги. Из левого голенища высовывается навершие пластунского ножа.

— А куда ехать, товарищ капитан? — спросил лейтенант.

В это время младший лейтенант дал команду своему посыльному, и тот быстро побежал к минометам.

Ротный не ответил на вопрос лейтенанта, а когда минуты через три к нам подъехал тяжелый «Бюсинг», коротко бросил, указав на немца:

— Он все покажет.

В этот момент к машине уже спешили минометчики. На их плечах покоились минометные стволы, опорные плиты и лотки с минами. Их командир уже был одет в немецкую камуфлированную куртку и пилотку. Немец-водитель, выскочив из машины, быстро откинул задний борт. Со стороны орудийных двориков бежали матросы первого взвода. Не сбавляя темпа, в кузов первыми влетели пулеметчик и снайпер.

Я, повинуясь какой-то воле, сорвал с плеча автомат и протянул корветтен-капитану. Тот схватил оружие и, благодарно кивнув, побежал к открытой кабине. За ним запрыгнул младший лейтенант с пистолетом в правой и ножом в левой руке. Машина сорвалась с места, когда последний боец еще переваливался через борт.

Через тринадцать минут мы услышали гранатный разрыв. А потом еще пять взрывов и короткие очереди наших ППШ. Потом еще несколько пистолетных выстрелов. Короткая очередь «штурмгевера».

Еще семь минут, и в воздух взлетели три зеленые ракеты.

— Опорный пункт захвачен, раненых и убитых нет, — радостно сообщил Слава.

— Товарищ капитан, к берегу подходит транспорт со вторым эшелоном, — доложил радист.

Да, тогда все прошло как по маслу. А вот как звали того немца, я так и не узнал. Через час, получив команду по радио, мы на катере ушли в уже захваченный нашим десантом порт Рене. Там я первый раз увидел англичан. Тех, кого еще две недели назад мы считали союзниками…

* * *

Эти события пятилетней давности с кинематографической точностью промелькнули в моей памяти за время, пока Иван стучал молотком, поправляя чуть покосившуюся оградку. Я смотрел на дюралевую табличку на памятнике. Майор Подкидышев Егор Иванович. Погиб при исполнении воинского долга. Чуть ниже цифры — 1900–1945.

Закончив работу, Иван подошел ко мне:

— Мне табличку и крест в позапрошлом году гравер из Москвы сделал. Мой однополчанин. И деньги брать отказался, он ведь тоже Егор Иваныча знал. Я ведь покойнику всем обязан. Это он меня учиться заставил.

Поймав мой недоуменный взгляд, Иван пояснил:

— В сорок третьем, после ранения, меня сюда служить направили. Тут мы опять с ним и встретились… Он за год до этого к нам на фронт приезжал, когда комплектовали батальоны гвардейских минеров[85]. Он меня самолично из дивизионной разведки отобрал. А потом еще нас, сержантов и офицеров, два месяца учил. Так вот… Он меня здесь учиться заставил в вечерней школе. У меня до службы только семилетка была. И то, что я за эти два года три класса прошел, это Егору Иванычу спасибо. Он со мной, как с малым дитем, занимался. А уже после его смерти я экстерном за курс военного училища сдал. А еще раньше Егор Иваныч добился, чтобы меня, сержанта, на офицерскую должность поставили. Это когда мы морячков с Северного флота готовили. А уже потом я узнал, что перед смертью он за меня к начальнику политотдела просить ходил. Комнату я тогда получил в общежитии. Жена у меня в то время на сносях была, а жилье мы снимали в полуподвале… Да чего говорить… Душевный он человек был.

Иван замолчал.

Я не ответил. Чего тут говорить? Да, сейчас я узнал много нового. Получается, что, если бы не казачья наука, Петсамо-Киркенесская операция[86] не прошла бы так гладко. Если бы вообще прошла…

Возвращались мы молча. Расстались около общежития, крепко пожав руки. Я тогда поспешил к себе в казарму. Мне еще надо было освежить свою память, подготовиться к проведению занятия.

* * *

— Древнее самоназвание Кореи — Чосон, переводится как Страна утренней свежести. Столицей страны с древности был город Сеул. Страна расположена в Восточной Азии, занимает Корейский полуостров и около трех тысяч окружающих островов. — Я провел указкой по висящей карте Дальнего Востока. — Корея граничит с Китаем и нашей страной. Восточная часть Корейского полуострова — это обрывистые скалы, горные хребты и сопки. Западная часть страны и неширокая полоса на побережье Желтого моря на юге — равнина. Климат Кореи переходный — от морского к континентальному. Летом температура поднимается до тридцати — сорока градусов тепла. Зимой, особенно в северных районах, столько же, но со знаком минус. Можно сказать, что на севере страны климат Восточной Сибири, а на юге полуострова он переходит в субтропический.

Основное население — корейцы. Корейский язык выделен в особую языковую группу. В расовом отношении корейцы относятся к монголоидам. Государственность в Корее возникла еще до нашей эры. В Средние века Чосон была страной высочайшей культуры. Еще за несколько веков до нашей эры там знали поливное земледелие, выплавляли и обрабатывали металлы, изготавливали ювелирные изделия.

Я замолчал, переводя дыхание.

— И еще, товарищи. На Западе любят считать себя создателями почти всего, чем мы пользуемся сейчас в современной жизни. Но книгопечатание впервые появилось именно в государстве Чосон в 1234 году. Именно тогда был изобретен металлический шрифт. В это же время были изобретены и водяные часы. Сейчас основу сельского хозяйства страны составляет производство зерна. Главные культуры — это рис, гаолян и кукуруза на юге. Житницей страны всегда был юг Кореи.

Я помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил:

— Чем Корея очень похожа на нашу страну, так это ее трагической историей. С древности и до настоящего времени идет постоянная борьба корейского народа за свою независимость. И не всегда эта борьба была удачной. С 1910 по 1945 год страна была оккупирована Японией. В последней трети прошлого века страна оказалась яблоком раздора для своих соседей. До этого Корея более двух веков платила дань Китаю и находилась от него в вассальной зависимости. Но в 1876 году Япония, пригрозив войной, вынудила корейского короля заключить межгосударственный договор.

При этом Китай не рискнул вмешиваться. Японские корабли получили доступ в корейские порты, японские подданные получили право покупать земельные владения. Еще спустя шесть лет Корея подписала торговые соглашения с США и Великобританией. Но все это было не в интересах корейцев. Страна все больше теряла политическую и экономическую независимость.

В это время при дворе корейского короля Коджона сложилась неформальная русофильская партия. Ее лидеры рассчитывали на сближение с Российской империей и полную независимость от Китая и Японии. В 1884 году был подписан договор о дружбе и торговле с Российской империей. Еще через десять лет против хозяйничавших в стране японцев вспыхнуло народное восстание. Китайское правительство оказало помощь корейцам, послав свои войска. Вспыхнула японо-китайская война. Но Китай в ней потерпел поражение, а Корея все больше теряла остатки своей независимости. И уже не только в правительстве, но и в народе широкое распространение получили идеи вхождения в состав России на правах автономии. Лидером движения стала королева Мин. Она открыто говорила: «Надо жить ближе к России, подальше от Японии». Она убедила короля удалить из правительства явных предателей — министров, купленных японцами. Под ее влиянием король Коджон в июле 1895 года отправляет письмо «Почтенному и дорогому брату Императору Всероссийскому». Он открыто и официально обращается за помощью к России. К сожалению, этот «дорогой брат», управлявший нашей страной, менее всего соответствовал своему положению руководителя великой державы.

Дело в том, что в русском Генштабе план войны с Японией был разработан еще в 1895 году. Военные аналитики прекрасно понимали, что столкновение на Дальнем Востоке просто неизбежно. Но все попытки наших офицеров Генерального штаба заняться подготовкой корейских партизанских кадров пресекались командой сверху.

Зато японцы время зря не теряли. В ночь на 8 октября 1895 года японский посол организовал нападение отряда подготовленных боевиков на королевский дворец в Сеуле. Королеву Мин, пожилую женщину, демонстративно забили насмерть прикладами и ногами. Король бежал из дворца и укрылся в русской дипломатической миссии. Оттуда он около года пытался править страной. Помогали ему в этом военные и финансовые советники из России. А простой народ, да и аристократы, массово бежали через границу в русское Приморье. Я вспомнил своего любимого преподавателя в институте. Его отец именно в это время бежал в Россию. Тогда же деятели русофильской партии с согласия короля переводят свои капиталы в Россию для создания финансовой базы движения Сопротивления.

Давайте от Кореи пока перейдем к Японии, чтобы понять подоплеку всех этих событий, которые и сейчас происходят в Корее, — подумав, сказал я. — Так вот, товарищи, вспомним Крымскую войну середины прошлого века. Та война велась с 1853 по 1856 год. Хотя война и называется Крымской или Восточной, но боевые действия шли на разных ТВД. Не только в Крыму и на Кавказе — на Балтике, на Белом море и на Дальнем Востоке. Тогда, как и сейчас, мы воевали с объединенной Европой. Официально против нас воевали Англия, Франция, Турция и одно из итальянских государств. Единой Италии еще не было, — пояснил я. — А поддерживала их Австрийская империя. Практически это была мировая война.

Так вот, самое интересное, что на Дальнем Востоке планы тогдашних натовцев полностью провалились. Объединенная англо-французская эскадра подошла к Петропавловску-Камчатскому. Город и порт защищали моряки фрегата «Аврора», переброшенные с Амура казаки и добровольцы из числа охотников-камчадалов [88]. Соотношение сил и огневых средств было таково, что интервенты даже не готовились толком воевать. Интересный пример. При подготовке к высадке английские морские пехотинцы с собой брали побольше наручников. Кстати, флаг этого десантного батальона сейчас находится в музее города. Тогда все это мероприятие с треском провалилось, десант понес огромные потери. В результате командующий эскадрой адмирал Прайс застрелился. Кстати, наручники тоже пригодились. В них заковывали пленных англичан и французов.

После окончания Крымской войны наш враг сделал правильные выводы: на Дальнем Востоке для войны с Россией нужно иметь большую военную базу, откуда можно контролировать российский Дальний Восток, Китай и Корею. На эту роль отлично подходила Япония. Это, так сказать, общая упрощенная схема. Здесь важно и то, что психологически японцы похожи на англосаксов. Я имею в виду то, что англичане и американцы исповедуют расизм и презрение к другим народам. И японцы ко всем окружающим народам также относились как белые работорговцы к неграм. Это несмотря на одинаковый цвет кожи, разрез глаз и более высокую культуру окружающих стран.

В Средние века Япония была страной, закрытой для иностранцев. Промышленности не было. Не было и военного флота. Армия представляла собой феодальное ополчение местных князей, вооруженных копьями и кремневыми ружьями. Естественно, что такое войско было неспособно противостоять боевым пароходам, корабельной артиллерии и нарезным ружьям морской пехоты.

В 1853 году к берегам Японии подошла американская эскадра адмирала Пэрри. Японцам был предъявлен ультиматум: бомбардировка огнем корабельной артиллерии и высадка десанта, или Япония открывает свои порты для западных военных кораблей и торговых судов. Недолго думая, японцы капитулировали. В страну хлынул поток западных товаров. Но превращать Японию в колонию англосаксы не собирались. У них на эту страну были другие планы. В Японии началось то, что позже назовут революцией Мэйдзи. В стране была создана система современного образования по западным стандартам. Всего за одно поколение был создан класс европейски образованных людей. Уже к концу XIX века Япония имела сильную армию и первоклассный военный флот, построенный на британских верфях. Естественно, все это было создано на деньги капиталистов Англии и США. А они даром никогда никому ничего не дают. Как сказал про них товарищ Сталин: «Они всегда стараются загребать жар чужими руками». Правда, после Первой мировой войны японцы выйдут из-под их контроля. А тогда англосаксы дали Японии команду «фас», и та с радостью стала ее выполнять. Сначала японо-китайская война, потом медленная оккупация Кореи. На очереди был российский Дальний Восток.

— Что еще необходимо знать о японских военных, — продолжил я. — После проведения реформ все руководящие посты в стране заняли представители сословия самураев. Из них же был сформирован офицерский корпус армии и флота. Да и сейчас представители этого военно-служилого сословия продолжают управлять страной. Хотя и под руководством американской оккупационной администрации. И у этих людей есть моральные заповеди бусидо — переводится как «путь воина, воинский путь».

Я замолчал на некоторое время, подыскивая слова.

— Наиболее полно эти принципы показаны в книге Ямамото Цунэтомо «Хагакурэ». Там показаны князья Набэсима, являющиеся эталоном японского воина. В ту пору, как молодой князь был еще молод, отец наставлял его: «Тренируясь в рубке, убивай людей, приговоренных к смерти». Для нас, русских, это дико — князь или царь, исполняющий обязанности палача. Исключение — Петр Первый, рубивший головы стрельцам. Но он не был русским по духу. Он был западником, то есть считал себя цивилизованным европейцем.

Этим и объясняются бессмысленные, с нашей точки зрения, военные преступления японской армии вроде Нанкинской резни [89]. Кстати, после войны на судебном процессе в Токио японские военные преступники не могли понять, в чем же их вина. Это руководители гитлеровской Германии в Нюрнберге хорошо понимали, что они нарушили одну из главных заповедей трех религий — «Не убий».

Вообще, товарищи, нет плохих и хороших народов. Просто люди везде разные. С кем-то можно жить вместе, а с кем-то не получится.

Несмотря на то что японцы воевали с американцами во Второй мировой войне, даже несмотря на атомные бомбардировки, сейчас они охотно служат Штатам. Когда американский главнокомандующий генерал Макартур в октябре сорок пятого прибыл в Токио, все население восторженно приветствовало его. Для японцев все очень просто — служить надо сильному. Те, кто был несогласен, сделали себе ритуальное самоубийство, сэппуку.

— А это как? — спросил капитан в форме танкиста.

— Это ритуальное самоубийство, которое должен сделать настоящий самурай в случае своего несогласия с приказом. Выполняется следующим образом: нужно ножом вспороть себе живот, а лучший друг должен помочь несчастному, отрубив ему голову. Нам, товарищи, это сложно понять. Лучше вернемся к корейцам. Кстати, психологически они очень близки к русским. Бежавшие в Приморье корейцы легко воспринимали русскую культуру и православие. Поскольку корейские села строились рядом с казачьими станицами, то сразу же пошли смешанные браки. Можно сказать, что уже к десятым годам двадцатого века наши корейцы стали субэтносом русского народа.

— Поясните, что такое «субэтнос», — спросил кто-то с задних рядов.

Я на мгновение задумался. Как за пять минут объяснить то, чему меня учили пять лет. Но вовремя вспомнил внешность многих моих земляков и своего покойного учителя.

— Каждый народ, товарищи, рождается так же, как и отдельный человек. Объединяются, смешиваясь между собой, люди из совершенно разных этнических групп. Их может объединять только общая идея. В Средние века эта идея могла быть только религиозная. Наш русский народ зародился на идее православного христианства из славян, финно-угорских племен и тюрок. Причем кто и на каком языке говорил, было абсолютно неважно. Еще лет триста назад в принципе не существовало такого понятия, как национальность. Тогда спрашивали, кто ты по вере — католик, православный или мусульманин. Поэтому многие славяне, даже близкие нам по языку, — это наши вечные враги. Я сейчас говорю про хорватов и поляков.

Что такое Армия Крайова [90], все, кто воевал на Западе, хорошо знают. А субэтнос — это часть народа, отличающаяся от основной части происхождением, культурными особенностями. Яркий пример — это казаки.

Сидевший на второй парте капитан-пограничник коротко кивнул в знак согласия.

— Так вот, вернемся к Русско-японской войне и Корее. В феврале 1904 года японцы навязали королю Коджону договор, по которому они получили право держать свои войска на территории Кореи. Тайно корейский король известил русское правительство о подготовке восстания и о формировании партизанской Армии справедливости.

— А что руководство России, как оно среагировало? — спросил капитан в морской форме.

— Генерал Куропаткин, посетивший в 1903 году Дальний Восток и ранее присутствовавший на маневрах японской армии, официально заявил «о невозможности серьезных политических осложнений, тем более войны». Через год именно Куропаткин станет во главе Маньчжурской армии. А окружение последнего русского царя почти полностью состояло из агентуры влияния Запада. Среди них «черный гений русской истории»

Сергей Юльевич Витте. Сначала министр финансов, потом премьер-министр. Человек, тесно связанный с западными финансовыми группировками. Так вот, генерал Куропаткин был человеком премьера Витте. Вообще, что касается капитализма в России. Русский капиталист в России — это всегда агент, то есть «действующий» в интересах Запада, где находятся его капиталы.

И для нашей Родины, товарищи, данная социально-экономическая модель — это всегда предательство национальных интересов и просто воровство во власти. Та царская Россия обязана была распасться при любом крупном потрясении, каким и явилась Первая мировая война.

Я почти дословно повторил слова своего институтского преподавателя. Он еще юным подпоручиком воевал с японцами, а потом служил в разведке царского Генерального штаба.

— Так вот, товарищи, генерал Куропаткин открыто игнорировал приказы главнокомандующего на Дальнем Востоке адмирала Алексеева. Что же касается организации партизанского движения в Корее, напомню, что после поражения русского флота в Цусимском проливе японские войска высаживались в портах Кореи. И все японские коммуникации снабжения шли через Корею. И это в стране, где оккупантов ненавидят все — от короля до последнего крестьянина.

Рассмотрим все это с профессиональной точки зрения. Во-первых, в Отечественную войну 1812 года партизанские отряды русской армии полностью парализовали снабжение армии Наполеона. Этот опыт был обобщен и систематизирован в работах Дениса Давыдова «О партизанской войне» и в учебнике «Партизанская война» генерала Гершельмана. Четко была прописана главная задача — не допустить подвоза к фронту снаряжения и боеприпасов. Сделать ведение боевых действий для вражеской армии невозможным.

Вы прекрасно знаете, что железнодорожный транспорт более уязвим для диверсий, чем обозы времен Наполеона. А к началу XX века уже имелся большой опыт диверсий на железных дорогах. За сорок лет до Русско-японской войны, во время Гражданской войны в США, поезда с военными грузами пускали под откос и южане, и северяне, применяя электрический, или, как тогда говорили, гальванический, способ взрывания.

Во-вторых, в русской армии в это время хватало казачьих офицеров с разведывательно-диверсионной подготовкой. Это были выпускники Оренбургского казачьего юнкерского училища. К действиям в тылу противника юнкеров готовили до 1909 года, когда училище было переведено на программу кавалерийских училищ. Этих офицеров нужно было направить в Корею вместе с русскими корейцами еще до начала войны.

И, наконец, в-третьих. Царскому правительству даже не пришлось бы финансировать закупку оружия, закладку схронов с взрывчаткой, создание партизанских баз. Все это сделали бы «наши» корейцы, живущие в Приморье. И тогда после начала Русско-японской войны партизанские отряды и диверсионные группы под командой русских офицеров превратили бы в ад тылы японских войск.

— Так что, вообще никто ничего не делал? — спросил старшина первой статьи Семен Агафонов.

— Делали. Только вопреки приказам начальства. Полковник Генерального штаба Мадритов еще за два года до начала войны начал действовать под легендой уполномоченного Русского лесо-горнопромышленного торгового общества. Он создавал боевые отряды из корейцев в районе пограничной с Китаем реки Ялуцзян. Самое интересное, что после начала войны генерал Куропаткин требовал увольнения полковника Мадритова из армии. А этот партизанский командир всю войну провел во главе своих партизанских отрядов. Фактически это была классическая партизанская бригада. Такие соединения позже создавали наши организаторские группы из ОМСБОН. Никаких наград полковник Мадритов не получил. Более того, после мукденского поражения русской армии о нем вообще забыли. Мадритов со своими бойцами оказался брошенным в глубоком тылу японцев и долго с потерями выходил из окружения. Что же касается корейских партизанских отрядов Армии справедливости, то вместо диверсий в японских тылах русское командование отправляло их на фронт вместе с пехотой и казаками. Вообще, когда армией командует вражеский агент, ее поражение неизбежно. Именно так было в ту войну.

Теперь, что касается ведения разведки в русской армии в ту войну как системы сбора и анализа информации о противнике. Так вот, ее вообще не было. Ни агентурной, ни войсковой. Что-то получалось у моряков. Именно в это время на флоте появилась радиоразведка. Но армейское командование фактически было слепым и глухим.

— Товарищ Черкасов, но ведь это невозможно. Разведка — это важнейший вид боевого обеспечения. Без нее невозможно планировать и вести боевые действия, — подал голос бывший морской смершевец.

— Да нет, товарищи. Я ничего не преувеличиваю. Тогда все было не так уж плохо, а намного хуже, — пошутил я. — Причем в предыдущую Русско-турецкую войну за освобождение Болгарии система военной разведки была довольно хорошо поставлена. Опыт долголетней Кавказской войны прошел не зря.

В каждом пехотном полку была создана пластунская команда из добровольцев. Они занимались войсковой разведкой в интересах штаба полка. Про писателя и журналиста Гиляровского [91], наверное, многие слышали. Он был добровольцем на той войне и оставил интересные воспоминания, как он ходил за «языками». Выше, на уровне штабов дивизий и корпусов, были офицеры Генерального штаба, работавшие с агентурой из числа болгар и армян. Это были специалисты со знанием восточных языков и местных традиций. Но после смерти царя Александра III вся эта система в армии была разрушена. Не берусь судить о нем как о главе государства, но Русско-японскую войну Россия бы точно не проиграла, — вспомнил я лекцию по военной истории. — В том числе и потому, что в турецкой войне Александр III участвовал в качестве командира дивизии и становиться царем вовсе не собирался. И что такое разведка, он знал хорошо.

Но при новом царе все изменилось. Как вспоминал участник Русско-японской войны генерал Игнатьев [92], когда его назначили начальником разведывательного отделения штаба Маньчжурской армии, он вообще не знал, что делать! И это офицер, окончивший Академию Генштаба. Увы, в это время ведение разведки вообще не изучали. Это просто не входило в программу подготовки. Более того, — я обвел взглядом аудиторию, — родовитые дворяне нашу профессию считали делом грязным, которым должны заниматься представители низших сословий.

К военной контрразведке отношение было аналогичным. Считалось, что ею должны заниматься сыщики уголовной полиции и вообще темные личности. Поэтому почти все китайцы-переводчики в русских штабах были агентами японской разведки. Более того, английские военные корреспонденты находились при штабе Маньчжурской армии. А Англия была врагом, это был официальный союзник Японии. Понятно, что Россия не могла не проиграть эту войну.

Седьмого марта 1905 года главнокомандующим был назначен генерал Линевич. Но ничего не изменилось, один предатель сменил другого. А на фронте наше превосходство в живой силе и технике стало подавляющим. В русской армии было 38 дивизий против 20 японских. Русская армия постоянно пополнялась добровольцами и частями, прибывающими с запада страны. В то же время боеспособность японских войск стала почти нулевой. Офицерский и унтер-офицерский состав был выбит, а пополнение прибывало необученным. Японские солдаты стали массово сдаваться в плен, чего в начале войны вообще не было.

В случае наступления русской армии японцы были бы полностью разгромлены. Но… генерал Линевич выполнял приказы высокопоставленной западной агентуры, и русская армия сидела в окопах.

А летом под крылом президента США Теодора Рузвельта срочно начались мирные переговоры. Двадцать третьего августа на борту президентской яхты «Мейфлауэр» премьер-министр Российской империи граф Витте подписал с японцами мирный договор. По нему Россия отдавала Японии южную часть острова Сахалин, построенную русскими рабочими Южно-Маньчжурскую железную дорогу. Корея отдавалась на растерзание Японии — Россия отказывалась от любой помощи корейцам.

После заключения Портсмутского мира бойцы отрядов Корейской армии справедливости некоторое время еще вели партизанскую войну. Из России им в этом помогали корейские общины Приморья.

Я около минуты помолчал, потом продолжил:

— Но во главе России тогда, к сожалению, был Николай Романов. Вместо того чтобы поддерживать партизанское движение в оккупированной стране, царское правительство всегда сдавало своих, слушаясь приказов Запада. Это, товарищи, позорный эпизод русской истории, — добавил я. — В 1910 году по требованию японцев в Приморье русской администрацией были закрыты все корейские патриотические общества. Многих руководителей выслали вглубь России. С этого времени в каждом русском городе и появились русские корейцы.

В этом же году Страна восходящего солнца открыто и официально оккупировала Страну утренней свежести. Для корейского народа наступило рабство до августа 1945 года. Север страны почти полностью обезлюдел — люди массово бежали в Россию.

А в России после революции 1917 года начинается Гражданская война и иностранная интервенция. И если где-то на Дону или на Урале простому человеку было трудно разобраться, кто прав и кто за что воюет. Красные, белые, местные батьки и атаманы… Все за правду и справедливость. А вот на Дальнем Востоке и в Сибири все было ясно. Свои войска ввели Англия, США, Франция. Но больше всех было японцев. Двенадцать тысяч солдат во Владивостоке и четырнадцать тысяч в Хабаровске. Японцы наиболее жестоко относились к населению и открыто вывозили природные ресурсы: лес, уголь, пушнину. Белогвардейцы здесь были лишь марионетками у своих иностранных хозяев. И русские корейцы массово вступали в красные партизанские отряды. Причем многие отряды переходили границу, чтобы помочь своим собратьям в Корее.

Я замолчал, потом посмотрел на сидящего на второй парте капитана Кейметинова.

— Ну а что было в Корее до августа сорок пятого, многие из вас знают лучше меня. Японский оккупационный режим был аналогичен гитлеровскому. Даже корейский язык был запрещен для изучения в школе. Корейцев, как наших людей в Германию, принудительно вывозили на различные военные стройки. Правда, нет худа без добра, — пошутил я. — Благодаря этому на освобожденном южном Сахалине оказались десятки тысяч корейцев. Сейчас это такие же советские граждане, как и мы с вами. А пять лет назад это были бесправные рабы, ввезенные с юга Кореи. Уже после освобождения Кореи советскими войсками в соответствии с решением Каирской конференции страна обрела независимость. После капитуляции Японии было заключено соглашение, по которому 38-я параллель объявлялась разграничительной линией. К северу от нее капитуляцию японцев принимал Советский Союз, а к югу США.

Однако вместо создания единого корейского государства 15 августа 1947 года в американской зоне оккупации было объявлено о создании Республики Корея. Народу объявили, что демократическим путем выбран привезенный из Америки президент Ли Сын Ман. На севере страны через год создается Корейская Народная Демократическая Республика. Но еще за год до этого американские спецслужбы начали проводить террористические акты на севере Кореи. Исполнители вербовались из числа корейцев, ранее сотрудничавших с японской жандармерией. Знаете, наверное, что произошло первого марта 1946 года в Пхеньяне?

— Напомните, — подал голос офицер в форме танкиста.

— В этот день в будущей столице Северной Кореи состоялся митинг и многотысячная демонстрация. Люди шли мимо трибуны, на которой находилось все руководство страны и представители советского командования. На трибуне находился и нынешний глава КНДР Ким Ир Сен, недавно назначенный председателем Временного народного комитета.

В стоящих на трибуне людей из проходящей толпы полетела граната. Стоящий в оцеплении советский офицер Яков Новиченко поймал летящую гранату в воздухе и упал на нее. При взрыве никто не пострадал. Более того, произошло чудо! Младший лейтенант Новиченко остался жив. Его жизнь спасла книга «Брусиловский прорыв» под шинелью. Он частично лишился слуха и потерял кисть правой руки [93].

— Взяли мы их всех тогда, — подал голос капитан Кейметинов. — Их янки еще в феврале сорок шестого забросили. А готовили их под Сеулом. А через неделю по личному распоряжению товарища Сталина Ким Ир Сена стал охранять наш специальный взвод. Подполковник Елокин им командовал. А на Ким Ир Сена еще два покушения было. Американское УСС [94] его переводчика завербовало. Он в Кима стрелял, но не вышло. Мы его живьем взяли, много интересного рассказал. В другой раз через наше оцепление попробовал прорваться диверсант с ножом. Его почти взяли, скрутили уже… а у него ампула с ядом в воротничке была. Раскусил, гад…

Я взглянул на часы. Уже через минуту прозвенит звонок.

— Так, все, товарищи. Занятие окончено. Что такое Корея и корейцы, представление вы теперь имеете. А следующее наше занятие будет на свежем воздухе.

* * *

Следующим шло комплексное занятие по ТСП — тактико-специальной подготовке.

Через сорок минут после обеда мы трясемся в кузове грузовика, покрытого тентом. Полуторка едет по раскисшей от дождей лесной дороге. Одеты мы в маскхалаты, на ногах яловые сапоги. На плечах — новые автоматы Калашникова. Мы разбиты по парам. У одного из напарников, то есть у меня, за спиной переносная радиостанция. У второго номера — горный рюкзак с комплектом антенн и сухой паек. Через каждые несколько километров машина останавливается, и очередная пара выпрыгивает из кузова.

— Группа номер семь, вперед! — командует руководитель занятий, молодой майор со шрамом на лице.

Это наш номер. Я и Семен Агафонов переваливаемся через задний борт, прыгаем в жидкую липкую грязь. Холодные брызги попали мне в лицо. Отплевываясь, иду к придорожным кустам. Семен достает из рюкзака плащ-палатку. Дождь шел всю ночь, и мокрые холодные капли льются сверху при каждом движении. Достаю из-за пазухи самодельный целлулоидный планшет.

В нем топографическая карта, транспортир и остро отточенный карандаш.

Прямоугольные координаты точки, куда мы должны выйти, и место закладки тайника нам сообщили прямо перед посадкой в машину.

Вдвоем смотрим на карту. Определяем эти «икс» и «игрек» на карте. Вот эта точка на лесной дороге. Если по прямой, то вроде и не очень далеко.

— Смотри, вот здесь овраг, а потом надо будет опять наверх подняться. А там верховое болото. — Семен карандашом показывает на карту.

Мне тоже понятно, что самый короткий путь — не самый быстрый. В лесу часто бывает точно так же, как в горах. Только вместо горного хребта и ледников здесь бывают непроходимые болота, буреломы и торфяники. Намечаем обходной маршрут, и я наношу его на карту. Обвожу кружками места поворотов. Транспортиром замеряю дирекционные углы и говорю Семену. Он быстро пересчитывает их в магнитные азимуты и сообщает мне. Подписываю цифры возле кружочков. Потом провожу по изломанной линии колесиком курвиметра [95] и его показания умножаю на масштаб карты. С учетом проходимости этого леса получается не так уж и мало. Несколько часов идем по мокрому лесу. Два раза переправлялись через петляющий ручей. Семен контролирует наше движение по компасу. Мы успели вовремя, хотя и полностью вымокли, в сапогах хлюпает вода.

Семен из-под корней раскидистой отдельно стоящей березы достает жестяную коробку. А я, подпрыгнув, цепляюсь за ветки и лезу на это дерево. Вытягиваю «антенну бегущей волны». Под углом перекидываю металлический провод через высокую ветку березы и под таким же углом опускаю на землю. Антенна сориентирована по азимуту, указанному в карточке. В ней также указана и рабочая частота нашей радиостанции. Пустую жестянку Семен бросает в рюкзак и наклоняется к радиостанции. Он быстро выставляет нужную частоту и начинает стучать телеграфным ключом. Выйдя на связь, быстро записывает группу цифр.

— Все нормально. Сворачиваемся, а потом поужинаем. Время еще есть, — бросает он мне.

Я опять лезу на дерево, на душе уже спокойно. Семен принял по радио координаты точки, где нас подберет машина. Значит, сегодня будем дома. Я поймал себя на мысли, что уже называю домом казарму.

Да, у нас тут все серьезно. Не сумел вовремя выйти к точке на карте — значит, не нашел карточку с радиоданными и не вышел вовремя в эфир. Значит, будешь топать назад пешком, такие случаи бывали. Естественно, что не в нашей учебной группе.

Быстро сворачиваю антенну. Семен уже разогрел две банки тушенки на бездымном костерке из бересты и сует в костер котелок с водой. Достает из рюкзака пачки галет и куски сахара.

Поужинаем, попьем чайку и пойдем потихоньку. Времени у нас достаточно. До пункта сбора на лесной просеке отсюда около сорока минут пути.

* * *

Сегодня последний день нашей подготовки. Мы опять сидим в знакомой аудитории и ждем преподавателя. На стене висит большая карта Корейского полуострова с прилегающей частью Китая и Советского Союза. Тема занятий в расписании значится как «Дальневосточный ТВД».

— Товарищи офицеры! — подает команду старший из нас по званию.

Мы дружно встаем.

— Вольно, садитесь, товарищи, — махнул рукой куратор нашей группы, морской подполковник.

Сейчас он пришел не один. Вместе с ним в аудиторию вошел мужчина в темно-синем костюме, белой рубашке с черным галстуком. Что-то в нем показалось мне знакомым. Когда он повернулся в мою сторону, мы встретились взглядом. Точно он! Немецкий корветтен-капитан с острова Борнхольм. Он взглянул мне в глаза и едва заметно покачал головой. Я все понял и тоже слегка кивнул.

— Сегодня вечером вы убываете на военный аэродром и ночью улетаете на Дальний Восток. Командир, начальник штаба и начальник разведки отряда уже находятся на месте. Вместе с подразделениями обеспечения, сформированными из военнослужащих срочной службы. А сейчас внимательно послушайте. Отдельные вопросы вам пояснит товарищ Иванов. — Подполковник посмотрел на русского немца. Тот молча кивнул в ответ.

— Как вам известно, начиная с 1946 года на территорию Северной Кореи американцы потоком начали забрасывать диверсантов и террористов. Одновременно они начинают создавать так называемую Южнокорейскую армию. На командные посты ставились изменники Родины, ранее служившие в японской армии. Своеобразный вариант власовской армии, созданной немцами. Естественно, что боеспособность этого воинства крайне низкая. Тем не менее на линии разграничения между двумя Кореями идут постоянные провокации. К диверсантам и террористам добавились регулярные обстрелы северокорейской территории из минометов и артиллерии. Янки через своих марионеток сознательно провоцировали начало войны. Напомню, что лишь год назад закончилась гражданская война в Китае. Закончилась она полной победой наших союзников. Остатки армии проамериканского правителя Чан Кайши эвакуированы на остров Тайвань, и янки испугались создания единого корейского государства, дружественного Советскому Союзу.

Более чем занятный факт. Официально боевые действия начались 25 июня, а проект резолюции, осуждающей агрессию со стороны КНДР, был подготовлен чиновниками Госдепа США еще за несколько дней до этого. Он был зачитан на чрезвычайной сессии ООН. После этого президент Гарри Трумэн отдал приказ командующему Вооруженными силами США на Дальнем Востоке генералу Макартуру начать боевые действия. Естественно, для защиты свободы и демократии и под флагом ООН.

Сразу же под американское командование встали войска их сателлитов: Великобритании, Австралии, Новой Зеландии, Нидерландов. В этом списке не только страны созданного год назад блока НАТО. Враг имел подавляющее превосходство над Корейской народной армией по численности и огневой мощи. В авиации КНДР были устаревшие советские штурмовики Ил-10 и истребители Як-9. Ни одного реактивного самолета у корейцев не было, как не было и летчиков с боевым опытом. Весь флот КНДР состоял из трех сторожевых кораблей, четырех тральщиков и пяти торпедных катеров. Понятно, что у натовцев было полное и абсолютное превосходство на море и в воздухе. Четыре из пяти корейских торпедных катеров погибли сразу же в начале войны. Второго июля они вышли в атаку на американский крейсер «Джуно» и английский крейсер «Ямайка». Увы, радиолокационные прицелы орудий крейсеров не оставили им ни малейшего шанса.

Тем не менее части Корейской народной армии к началу сентября выбили американцев, англичан и прочую публику почти со всей территории Корейского полуострова. Натовцы и южнокорейские части удерживались только на узком Пусанском плацдарме на юге-востоке полуострова.

В этих боях прекрасно показала себя вооруженная танками Т-34 15-я танковая бригада КНА [96] и 603-й мотоциклетный полк.

Но англосаксы — это морская цивилизация. Они весьма умело провели морскую десантную операцию в районе Инчхона. К западному побережью Корейского полуострова подошло несколько ударных авианосных групп. После массированных бомбо-штурмовых ударов палубной авиацией позиций КНА 15 сентября Корпус морской пехоты США начал высадку. На рассвете батальон морской пехоты в первой волне десанта захватил остров Уолми, прикрывающий вход в порт Инчхон. Кстати, прежнее название — Чемульпо. Именно здесь принял свой последний бой крейсер «Варяг».

Подполковник на минуту умолк.

— Кроме американцев, десантировались и английские коммандос. Американцы одновременно высаживались на трех участках под условными названиями «Зеленый пляж», «Голубой пляж» и «Красный пляж». На захваченный морской пехотой плацдарм во второй волне десанта высадился 10-й армейский корпус. Его численность — семьдесят тысяч солдат и офицеров. Расклад сил кардинально изменился. И здесь сказалось полное превосходство натовцев в воздухе. Американцы имели около 1200 самолетов, и это не считая авиации их сателлитов.

Кроме того, с японского острова Окинава совершали вылеты дальние тяжелые бомбардировщики Б-29 из состава Стратегического авиационного командования. Зенитный огонь с земли не мог причинить «сверхкрепостям», летающим на большой высоте, какого-либо вреда. Одновременно с высадкой десанта перешли в наступление и американские войска с Пусанского плацдарма. Части КНА были отрезаны от источников снабжения постоянными ударами с воздуха. Лишь благодаря затяжным боям за Сеул большей части северокорейской армии удалось отступить на Север. К 1 октября американские войска перешли 38-ю параллель. Благодаря авиации их наступление шло весьма успешно. Подвоз боеприпасов и перемещение частей КНА днем были вообще невозможны. Натовские штурмовики гонялись за каждой машиной на дороге, а иногда и за отдельными людьми.

Город Пхеньян, столица КНДР, был захвачен 20 октября. — Подполковник ткнул указкой в карту. — А сейчас американцы уже вышли к пограничной с Китаем реке Ялуцзян.

Подполковник замолчал и посмотрел на того, кого он назвал Ивановым. Тот взглянул на карту и неторопливо заговорил:

— План американского блицкрига предусматривает молниеносный захват Северной Кореи. Затем планируется вторжение в Китай и одновременное наступление на юг и на север. На севере — захват Маньчжурии и выход к советской границе. На южном направлении планируется захват столицы страны — Пекина.

Надо сказать, что план американцев вполне реален. В наступлении планируется использовать американцев и войска Чан Кайши, переброшенные морем в порты Северной Кореи. Да и в самом Китае у Чан Кайши еще осталось достаточно сторонников, особенно на юге страны. Следующее. В Маньчжурии имеется сеть аэродромов, построенных еще японцами. Их взлетно-посадочные полосы позволяют принимать тяжелые бомбардировщики Б-29. Напомню, что его дальность действия — девять тысяч километров. Под прицелом оказывается большая часть СССР, включая промышленные центры Урала и Сибири.

В классе повисла гнетущая тишина. Снова заговорил подполковник:

— Поэтому правительством СССР принято решение о переброске в район боевых действий недавно сформированного 64-го корпуса ПВО. В его состав войдут три истребительные авиадивизии, один ночной истребительный полк, две зенитные артиллерийские дивизии, один зенитный прожекторный полк и авиационно-техническая дивизия. Кроме того, отдельные инженерные и радиотехнические части уже выполняют боевые задачи.

Подполковник посмотрел на карту:

— В состав летных частей отобраны лучшие летчики из ВВС, морской авиации и авиации ПВО. Для контрразведывательного обеспечения наших частей отобраны лучшие оперативники из военной контрразведки. Управление корпуса уже находится в китайском городе Мукдене, а авиадивизии сейчас разворачиваются на аэродромах в районе Мукдена, Аньшуня, Аньдуня, Мяогоу и Дапу.

Все это преподаватель показывал указкой на карте. Потом тяжело посмотрел на нас:

— Правительство КНР тоже приняло решение о направлении в Северную Корею частей китайской армии. Сложились две военные коалиции. Одна — это СССР, КНР и КНДР. С другой стороны — все страны капиталистического Запада. Прошу понять меня правильно, товарищи, — подполковник медленно подбирал слова, — цель нашего врага — не только и не столько Корея. Эта война снова может стать долгой и кровавой. И ваша задача — сделать все возможное, чтобы остановить врага там, а не на нашей земле.

Еще по поводу агентурных возможностей американцев. Как только на китайских аэродромах появились наши военнослужащие, им сразу же стали подбрасывать листовки на русском языке. Обещают миллион долларов тому, кто угонит наш реактивный МиГ-15 к американцам.

Что еще добавить? Вы все прошли войну. На той стороне против нас снова фашисты. Отношение американцев к мирному населению — это постоянные преступления. Убийства, изнасилования, грабежи — все это для американских военнослужащих совершенно безнаказанные деяния. Режим содержания в лагерях военнопленных для бойцов КНА — такой же, как в гитлеровских дулагах и шталагах [97].

— Разрешите дополнить, товарищ полковник. — Человек в штатском посмотрел на преподавателя. Тот утвердительно кивнул.

— У американцев ведение боевых действий поставлено на коммерческую основу. Летчик боевой авиации подписывает контракт, согласно которому он должен выполнить сто боевых вылетов. После этого его война закончена, и он получает кругленькую сумму на свой счет в банке. Но это еще не все. Все летчики застрахованы на большую сумму. В случае гибели их семьи получают хорошие деньги. В том числе и поэтому американскому командованию легче организовать службу спасения сбитых пилотов, чем выплачивать большие деньги их близким.

Мы ошеломленно молчали. Нам всем, прошедшим Великую Отечественную, такое и в голову бы не пришло.

Прозвучал звонок.

— Все, товарищи, как говорится, с Богом, — сказал подполковник. — А вы, товарищ капитан-лейтенант, зайдите ко мне в кабинет. — Он перевел взгляд на меня.

— Разрешите?

После стука в дверь захожу в кабинет и лицом к лицу сталкиваюсь с корветтен-капитаном. Вернее, бывшим корветтен-капитаном. Он, улыбаясь, молча крепко жмет мою руку. Я тоже молчу, не зная, о чем вообще можно говорить с этим человеком. Еще раз взглянув на меня, он все понимает и заговаривает первым:

— Спасибо вам, Виктор, за то утро.

Увидев мой непонимающий взгляд, он поясняет:

— Я говорю о майском утре пятилетней давности. Вы тогда дважды спасли мою жизнь, — и, не дожидаясь вопроса, продолжает: — Второй раз был, когда вы, поверив мне, дали мне автомат. И через несколько минут я успел выстрелить раньше спрятавшегося в траншее эсэсовца. Теперь мы с вами в одном окопе… Вообще меня Андреас зовут, — мягко улыбнулся этот русский немец. — Удачи вам, Виктор.

Мы крепко обнялись на прощание.

Выйдя из кабинета, я понял, вернее, даже не понял, а почувствовал, что он только что вернулся с той стороны. И кто он сейчас по званию? Где служит — у нас или в ГДР [98]?

Хотя о нелегалах, даже бывших, знать вообще никому ничего не положено, несмотря на все их заслуги. Это их крест. Если, конечно, разведчик-нелегал не провалился и не погиб при задержании вражеской контрразведкой.

А вот что нас ждет?

На улице моросил мелкий дождь, и ветер гнал по земле желтую листву.

* * *

Этот холодный ноябрьский вечер выдался хмурым. Волны Желтого моря с шумом бились о прибрежные скалы, небо было полностью затянуто тучами.

— Погода нелетная. Сейчас ни один самолет в воздух не поднимется. И ветер не очень сильный — именно то, что нам сейчас надо, — сказал на центральном посту подводной лодки человек, одетый в штормовку и свитер, командиру.

Моряк в форме советского капитана третьего ранга молча кивнул. Он сейчас подчинялся руководителю высадки. А пока подлодка легла на грунт в нескольких кабельтовых от берега. Над головой нависла тридцатиметровая толща воды.

Время подошло к полуночи, когда подводная лодка оторвалась от грунта и всплыла на поверхность.

— Самый малый вперед, — скомандовал командир на мостике.

Лодка подошла к берегу на полтора-два кабельтовых. Ближе подходить было рискованно — на карте здесь было обозначено много рифов.

Руководитель высадки, человек с черной бородой и большими кустистыми бровями, напряженно всматривался в берег. Там вроде бы все спокойно. На море тоже ни огонька, ни проблеска от топовых огней. Бушевавший накануне шторм утих, волны уже не вздымались высокими гребнями, а плавно катились одна за другой.

Командир подлодки отдал команду начать высадку. Матросы вытащили на палубу надувной понтон и весла, подсоединили шланг от воздушной магистрали. Через минуту понтон заполнился воздухом до полной упругости. Его спустили на воду, два матроса просунули в уключины весла. За ними сели три человека в штормовых куртках и вязаных спортивных шапках. Один был вооружен пулеметом РПД, он уселся на носу, направив свой пулемет на берег. У другого в руках была трехлинейная винтовка с очень большим прицелом. Старший тройки направил на берег ствол автомата Калашникова. Через плечо у него была перекинута бухта веревки. Дувший с материка северо-западный ветер помогал матросам грести.

Через несколько минут понтон пристал к берегу. Снайпер и пулеметчик залегли в камнях, а третий разведчик ловко полез на скалу.

Береговые скалы в этом месте круто спускались к воде, только у самой ее кромки была узкая полоса гальки и отполированных валунов.

Через несколько минут с десятиметровой скалы полетела веревочная лестница, а еще через несколько минут там заняли позицию пулеметчик и снайпер с ночным прицелом. Они контролировали подходы со стороны берега. Метрах в трехстах от этого места проходила тропа, идущая из рыбацкой деревни. Матросы за это время успели вернуться на лодку.

Старший тройки, спустившись сверху, засел в камнях на берегу. А на вернувшийся понтон быстро начали загружать подаваемые по трапу из центрального поста ящики, тюки, запаянные банки и рюкзаки.

Через полчаса матросы опять взялись за весла, в понтон сели еще четыре человека. Один из них был бородач в штормовке. Трое других выглядели более чем странно. У всех были типичные восточные лица — то ли корейцы, то ли китайцы. Одеты все были в зимние двухцветные куртки-анораки с капюшоном. Одна сторона куртки белая, другая — серая, под цвет скал. В прошлую войну их носили егеря высокогорных батальонов вермахта. На головах у всех вязаные подшлемники, на ногах горные ботинки. Вооружена тройка была английскими пистолетами-пулеметами «Стэн» с деревянным прикладом [99].

Причалив к берегу, бойцы быстро выгрузили имущество, и понтон пошел на подлодку за второй партией груза.

— Еще раз напоминаю, Иван. Ваша задача — постоянное наблюдение за морскими конвоями и палубной авиацией. После двух-трех выходов в эфир меняете место НП, смещаясь по побережью на пару миль. Здесь, в этом проливе, между островами натовские конвои оказываются в зоне визуального наблюдения. Вы должны полностью исключить внезапность действий палубных штурмовиков с авианосцев и высадку десанта. Что-то подобное Инчхонской операции не должно повториться. Здесь у вас основной схрон, периодически будете наведываться сюда за продуктами. Вопросы есть?

— Никак нет. Не первый раз замужем, Батя, — улыбнулся командир разведгруппы.

— Ну, тогда ни пуха ни пера, — обнял бородач того, кого звали Иваном.

— К черту не посылаю, сам к нему иду, — пошутил он в ответ.

— Бывай, Семен. — Командир хлопнул по плечу старшего группы высадки.

Через несколько минут понтон пошел обратно на подводную лодку.

Оставшиеся на берегу разведчики до рассвета поднимали на скалу грузы и закладывали их камнями. Закончив работу, плотно позавтракали и стали оборудовать лагерь между большими валунами. Поставили палатку из двойного брезента с двойным пологом вроде тамбура. Стенки обложили плоскими камнями. Жилье получилось довольно сносное и практически незаметное с моря и с воздуха. На все ушло еще несколько часов. Потом в палатке разожгли примус, приготовили горячий обед и после основательной работы на воздухе с аппетитом поели. Затем оборудовали место для радиопередач. Один из разведчиков залез на высокий камень, нависающий над их жилищем. На плоской площадке он развернул антенну, сориентировав ее по компасу на центр.

Антенну приемника вытянули в сторону моря. Затем это маленькое антенное поле накрыли масксетью. Еще через несколько часов несущий вахту разведчик заметил вражеский конвой.

— Командир, вот она, первая ласточка. — Он протянул бинокль старшему группы.

Тот неторопливо рассматривал кильватерную колонну, комментируя вслух:

— Семь плавучих тягачей «Уток». Во главе и в хвосте колонны идет по эсминцу. На каждой амфибии находится двадцать пять солдат. То есть это рота американской морской пехоты, и должна она высадиться в тактический тыл китайцев. «Уток» имеет аппарель и позволяет высаживать десант на необорудованное побережье, а эсминцы окажут десанту огневую поддержку. Кроме орудий эсминцев, район высадки обработают палубные штурмовики.

Радист, слушая командира, шифровал радиограмму, а еще через несколько минут информация о конвое ушла в эфир.

* * *

В этот день, 25 ноября 1950 года, продвигающаяся вперед в течение суток и не встречающая сопротивления американская 8-я армия была внезапно атакована ударом по правому флангу. Китайские части численностью около 180 тысяч человек прорвали фронт и создали угрозу окружения американской группировки. Еще 120 тысяч китайских солдат начали наступление восточнее, по обоим берегам Чосанского водохранилища, против нескольких вражеских дивизий. Угроза окружения нависла над первой дивизией морской пехоты США. На острие удара фронт прорывали танковые части с советскими экипажами.

Китайцев с воздуха прикрывали советские пилоты на реактивных МиГ-15. В небе постоянно происходили ожесточенные воздушные схватки. Советские летчики с опытом Великой Отечественной сбивали «Сейбры» даже над вражескими аэродромами.

В том числе еще и поэтому американские асы не смогли прикрыть высадку морского десанта в тот день. Десант был атакован с воздуха «проклятыми русскими», а те, кто успел высадиться под огнем артиллерии, сдались в плен. Драться насмерть и подрывать себя последней гранатой в американском Корпусе морской пехоты было как-то не принято.

Контрнаступление шло успешно еще и потому, что, говоря официальным языком, «…выполнялся комплекс мероприятий… с целью добывания разведывательных сведений о противнике… для подготовки и успешной организации ведения боя».

Советские разведчики начали свою тихую и незаметную работу. Они стали глазами и ушами советского корпуса ПВО и китайского командования.

Хотя отряд обеспечивал сведениями в основном штаб советского авиакорпуса, подчинялся он разведуправлению морского Генерального штаба [100]. По всему побережью Корейского полуострова появились невидимые с моря и с воздуха наблюдательные посты. Внимательные глаза теперь следили с окружающих сопок и скал за каждым американским аэродромом. Естественно, выходившие в эфир радиостанции сразу же пеленговались.

За разведгруппами начиналась охота. Но у тех, кто гонялся за советскими разведчиками, не было и десятой доли того боевого опыта, который был у каждого из флотских или армейских разведчиков, прошедших Великую Отечественную войну.

Рано утром следящие за морем разведчики увидели катер под звездно-полосатым флагом. Он медленно шел вдоль берега, на который хищно смотрела спаренная автоматическая пушка и два крупнокалиберных пулемета. На палубе находилось отделение морских пехотинцев. Солдаты внимательно осматривали берег, сержант в бинокль смотрел на вершины скал. Какое-то время катер стоял прямо напротив базы разведчиков. Те молча смотрели через прицелы своих «Стэнов». Наконец взревел двигатель, и катер продолжил движение вдоль берега.

— Американский торпедный, типа РТ 103. А здесь не высадились, потому что горного снаряжения и умения нет.

— Как, Федя, клюнут они на твою приманку? — обратился командир к плотному невысокому крепышу с плоским монгольским лицом.

— Клюнут. Вчера вечером, когда мы второй раз в эфир вышли, самолет над нами через пятнадцать минут появился. По кругу ходил. А это место — отсюда три кабельтовых, вполне допустимая ошибка при пеленгации.

— Снегу ночью очень кстати надуло, — подумав, ответил тот.

Между тем катер продолжал идти вдоль берега, периодически сбрасывая ход. Стоящий на палубе сержант оторвал бинокль от глаз и поднял правую руку. Командир катера дал команду в машинное отделение. Двигатель перешел на самый малый ход, а рулевой направил катер к берегу. Уже невооруженным глазом с мостика были хорошо видны следы горных ботинок на снегу. След уходил, петляя за прибрежные скалы. Глубина в этом месте позволяла подойти вплотную к каменистому берегу. Матросы быстро опустили трап.

Первым по нему сбежал сержант, командир поисковой группы. В его правой руке был крупнокалиберный «кольт» [101], в левой он сжимал коробку «Хенди-токи» [102]. Сейчас он очень походил на овчарку, взявшую след. За ним в затылок бежали остальные солдаты с винтовками наперевес. Но далеко им бежать не пришлось. Метрах в десяти от уреза воды нога сержанта наступила на плоский камень, на котором был четкий отпечаток рифленой подошвы.

Воздух содрогнулся от взрыва фугасной противопехотной мины. Падая на обрубок ноги, сержант успел увидеть, как шарахнулись влево и вправо от натоптанной тропинки солдаты. Трое из них задели невидимую под снегом проволоку. Через мгновение вышибные заряды выстрелили осколочные мины кругового поражения на высоту полтора метра. Через секунду, пачкая снег кровью, по камням ползали умирающие. На катере пулеметчик, получив осколок в лицо, мешком свалился в воду. Не выдержали нервы у комендора. Автоматическая пушка ударила по берегу. Снаряды, выпущенные из двух стволов, рвались между камней, осколки с визгом отлетали от скал. Еще через несколько секунд огонь по берегу открыл наводчик кормового пулемета.

— Что у них там, Салават? — командир повернулся к сидящему в наушниках разведчику.

— Полный аврал, командир: десять убитых, трое тяжело раненных. Запросили воздушную поддержку с авианосца и саперов морской пехоты. Еще говорят, что русские ушли в горы.

— Именно русские? — уточнил командир.

— Ну да, «рашенс» — это про нас.

— А ты молодец, Федя. Я ведь, честно говоря, сначала не хотел отпускать тебя одного ночью, да еще на этой твоей малой шлюпке [103]. — Командир хлопнул по плечу минера.

— Бэче три [104] свое дело знает. И стрелять не пришлось. А как учил нас еще в сорок первом капитан Потехин [105], там, где начинается стрельба, там кончается разведка, — улыбнулся тот узкими щелочками глаз.

— Все это хорошо, но сегодня ночью уходим морем на пять миль южнее. Как стемнеет, достаем наш «тузик» [106] и готовимся к выходу. Сворачиваем лагерь, следов не оставлять. Схрон заминируешь. — Командир посмотрел на минера.

— Пока все идет по плану, будем играть в кошки-мышки и дальше.

Радист оторвался от радиоприемника:

— Только вот рыбацкую деревню в отместку они теперь точно сожгут и расстреляют не только выявленных коммунистов.

Все замолчали, глядя на море, над которым с криками носились чайки.

* * *

А войска интервентов стремительно откатывались на юг полуострова. Американские солдаты потеряли боевой дух. Для них непривычно было воевать с теми, кто часто предпочитал смерть плену, с теми, кто насмерть дрался за свою Родину.

Тогда американский главнокомандующий генерал Макартур приказал усилить воздушные налеты. С военной точки зрения это не имело значения — удары наносились по мирному населению и гражданским объектам. Расчет строился на запугивании народа и его армии. Но и это абсолютно не помогало. Тогда генерал Макартур был снят с должности как не справившийся с задачей одержать быструю победу.

Новый командующий, генерал-лейтенант Риджуэй, уже не пытался вести массированные удары с воздуха. При нем в ВВС была создана аварийно-спасательная служба. Основная задача — спасение и эвакуация пилотов, сбитых над территорией противника. Служба впервые массово использовала принципиально новое летательное средство — вертолеты, изобретение русского эмигранта Игоря Сикорского. Экипаж вертолета работал в связке со штурмовой поисково-спасательной группой. И вертолет Н-5, и более тяжелая машина Н-19 показали себя просто великолепно. Только аварийно-спасательная служба пятой воздушной армии за все время войны эвакуировала из-за линии фронта более тысячи летчиков ВВС. В эту статистику не вошли летчики палубной авиации ВМС и Корпуса морской пехоты. Подготовленные асы стоили дорого, поэтому игра стоила свеч. Поэтому если планировалось использование штурмовиков и истребителей, то в этом районе над морем и вдоль линии фронта зависали американские вертолеты. После начала воздушного боя, заметив парашют сбитого летчика, вертолет сразу же подлетал к месту приземления и выбрасывал корзину на тросе. А через несколько минут улетал со спасенным летчиком на базу. Именно на этой войне впервые был применен аэромобильный десант — в тыл китайских войск была высажена рота американской морской пехоты.

* * *

Рано утром 12 апреля 1951 года сорок восемь тяжелых бомбардировщиков Б-29 вылетели с баз в Японии. В небе Кореи их встретили Ф-84 и Ф-86. Целью «Рэмп-Трэмпов» [107] были гидроэлектростанция на реке Ялуцзян и Аньдунский мост. По этому мосту через пограничную реку из Китая в Корею днем и ночью шел поток военных грузов, шли маршевые колонны бойцов НОАК.

В случае уничтожения этого моста прервалась бы основная сухопутная коммуникация снабжения корейских и китайских войск на фронте. Тогда поражение наших союзников было бы неизбежным, а враг относительно легко смог бы захватить всю территорию Корейского полуострова.

В восемь часов утра советские подвижные посты радиолокационной разведки засекли множество воздушных целей. Боевые порядки противника были эшелонированы. Бомбардировщики шли звеньями по четыре машины ромбовидным строем. Звенья были объединены в отряды, идущие на конкретные цели с разных направлений. От «МиГов» тяжелые бомбовозы прикрывали реактивные «Cейбры». Впрочем, каждый «Веселый бродяга» и сам вполне мог постоять за себя. Кроме бомбовой нагрузки в полторы тонны, он имел пять турельных установок со спаренными крупнокалиберными пулеметами по бортам и в хвосте. Кроме спаренных «браунингов» [108], самолет имел 20-мм автоматическую пушку.

Не каждому истребителю была по зубам такая добыча. Экипаж тяжелого бомбардировщика насчитывал двенадцать человек.

Идущие строем бомбовозы атаковали серебристые «миги». Русские пилоты сразу разделились на две группы. Одна связала боем истребители сопровождения, другая вышла на идущие ромбом бомбардировщики. И сразу же сказалось превосходство русских истребителей в вооружении. «Миги» были вооружены не пулеметами, как истребители врага, а автоматическими пушками.

Первые снаряды с проносящихся «мигов», разрывая обшивку «Рэмп-Трэмпов», убивали бортовых стрелков и выводили из строя бортовое вооружение. А уже потом русский истребитель вел прицельный огонь по двигателям горящего бомбовоза.

В небе закрутилась гигантская карусель. Потом на землю начали падать и взрываться сбитые бомбардировщики, а небо побелело от куполов парашютов. И счастье приземлившихся янки, если рядом оказывались советские, китайские или корейские солдаты. Тогда их брали в плен, и самое неприятное, что они могли получить, — это удар прикладом. Но если рядом оказывались работающие на полях крестьяне, а все население входило в отряды самообороны и носило оружие, то о плене можно было только мечтать. В лучшем случае летчиков расстреливали еще в воздухе, под куполом парашюта, в худшем — забивали прикладами на земле.

В тот день янки, можно сказать, повезло. Всех приземлившихся взяли в плен. Набралось около сотни. На земле никто из них даже не пытался сопротивляться, все сразу поднимали руки. Было сбито десять Б-29 и два истребителя Ф-86. Еще с десяток «Веселых бродяг» с дымящими двигателями дотянули до Японии. На аэродромах их встречали санитарные машины, чтобы быстро довезти раненых в госпиталь, а убитых в морг.

Решающий налет явно не задался. Гидроэлектростанция осталась невредимой. Лишь один пролет Аньдунского моста был поврежден 250-килограммовой авиабомбой. Но его тут же начали ремонтировать подразделения инженерных войск. В ход пошли мешки с песком, уложенные на металлическую арматуру и деревянные балки.

В этой воздушной битве советские летчики не потеряли ни одного самолета! Сейчас эту битву в США называют черным днем американской авиации. Воздушное сражение было выиграно советскими летчиками вчистую, и переправы устояли!

В этом бою отличилась эскадрилья под командованием гвардии капитана Шеберстова. Кроме командира, по бомбардировщику сбили летчики Гесь, Сучков, Субботин, Милаушкин. Из других эскадрилий по одному Б-29 сбили пилоты Плиткин, Образцов, Назаркин, Кочегаров и Шебонов. По одному вражескому истребителю сбили летчики Крамаренко и Фукин.

Американское командование охватила легкая паника. Произошел психологический перелом в воздушной войне. Прекратились вылеты тяжелых бомбардировщиков. Их экипажи пребывали в глубокой депрессии.

Враг на какое-то время потерял свое преимущество в воздухе, несмотря на серьезное численное превосходство.

Только через две недели возобновились налеты, причем янки стали использовать новую тактику. Основной ударной силой днем стала штурмовая авиация. Бомбардировщики теперь летали в одиночку и в сложных метеоусловиях. Часто стали применяться ночные вылеты.

Именно таким образом были разрушены плотины на реках Кусонган, Токсанган и Паджоган. Характерно, что до своего «черного дня» звездно-полосатая авиация плотины и электростанции не бомбила. Янки надеялись использовать их после захвата страны.

Разрушение плотин вызвало затопление огромных площадей рисовых и гаоляновых полей. Это вызвало голод в стране, и без того изнемогавшей от воздушного террора.

Немного статистики. Только с июля 1950 года по 1 января 1952 года на КНДР было сброшено 150 тысяч тонн авиабомб и пятьдесят миллионов литров напалма. По два с половиной литра горючей смеси на каждого жителя Кореи. До появления советских истребителей авиация США и Великобритании производила массовые ковровые бомбардировки всей территории страны. В первую очередь города, поселки и железнодорожные станции. Было разрушено восемьдесят процентов промышленной и транспортной инфраструктуры. Три четверти правительственных учреждений, более половины жилищного фонда страны было уничтожено.

Эта война стала первой в истории человечества, где мирных жителей погибло больше, чем бойцов на фронте. Женщины, дети и старики гибли не только от бомбежек. Прибрежные районы Кореи накрывались огнем главного калибра линкора «Айова», огонь британских и американских крейсеров часто велся по рыбацким поселкам и деревням. Таким образом погибли около четырех миллионов корейцев. На фронте погибло 1,6 миллиона солдат. Две трети из них — военнослужащие НОАК. Американцы потеряли 33 тысячи убитыми, 11 тысяч пленными. Марионеточная армия Южной Кореи потеряла убитыми 118 тысяч человек. Потери всех прочих сателлитов США убитыми и пленными неизвестны.

Глава третья. Родина нас не забудет, но и не вспомнит

Посвящается всем советским разведчикам, погибшим в неизвестных войнах XX века

В том, что произошло в небе Кореи 12 апреля 1951 года, была и лепта тех, о ком никогда не упоминают в сводках.

Задачей нашей разведгруппы, в составе которой я был радистом и оператором радиоперехвата, было наблюдение за одним из американских аэродромов. Группа состояла из трех человек. Командир — якут капитан Кейметинов. Сам Иннокентий Иваныч, впрочем, считает себя не якутом, а сахаляром [109]. Он один из нас троих владеет корейским языком и хорошо знает Корею. Поэтому он командир, хотя мы в одном звании. Первая его война была еще на Халхин-Голе. Там он служил снайпером в дивизионной разведроте. За Халхин-Гол он получил свою первую медаль «За отвагу». Я тогда еще учился в школе. А с ноября 1941 года Иваныч служил под городом Ворошиловом [110] в отдельной бригаде[111], вроде нашей омсбоновской. Только подготовлена она была для действий в странах Дальнего Востока. Иннокентий Иваныч работал на оккупированных японцами территориях — в Маньчжурии и Корее. А на нашей стороне вместе с погранцами гонялся по приморской тайге за японскими диверсантами. Знаю, что наград у него не меньше, чем у тех, кто воевал на Западе.

Уже после сорок пятого года старшина Кейметинов окончил спецкурсы и стал офицером. Потом, до начала корейской войны, служил советником в Пхеньяне. Самый молодой из нас по возрасту, да и по боевому опыту, — лейтенант Игорь Хван. Он этнический кореец, родом из Москвы. Кроме родного русского, владеет английским. Поэтому, как я понял, он и попал к нам в отряд. Корейского языка он, увы, не знает. Игорь окончил военно-морское училище во Владивостоке.

Но кое-какой боевой опыт у него есть. Иначе он бы к нам не попал. Приказ товарища Сталина, насколько я слышал, — отбирать только фронтовиков. В августе сорок пятого Игорь в составе батальона морской пехоты высаживался в корейском порту Сейсин. Бои там были тяжелые — японцы отбивались отчаянно. Из роты морской пехоты, где служил Игорь, мало кто остался в живых. На этой войне разведвыход у него первый.

Мы одеты в полуспортивную, полувоенную форму: на голове лыжная шапочка, альпинистская куртка со множеством карманов, широкие брюки цвета хаки, заправленные в яловые сапоги. Под куртку поддет теплый водолазный свитер из верблюжьей шерсти.

Вооружены мы трофейным оружием — американскими автоматическими карабинами М2. Задачу перед высадкой нам ставил наш командир — Виктор Николаевич Леонов[112]. Мы его зовем Батя.

Так звали его бойцы еще во время Великой Отечественной на Северном флоте. Две недели назад мы высадились ночью с подводной лодки на скалистый берег. После изматывающего марша по бездорожью мы оборудовали замаскированный НП километрах в десяти от аэродрома. Он великолепно просматривается с горного хребта, на который мы забрались. На хребте растут сосны и каменные березы. Продукты и запасные батареи сложены в тайнике километрах в трех от нынешней базы. Аэродром, построенный еще японцами, находится в долине. С него на прикрытие бомбардировщиков Б-29 летают «Тандерджеты» [114] и «Сейбры» [115], которые базируются в Японии.

Наша основная задача: обнаружив взлет истребителей, сразу выйти в эфир. Там, над Большой землей, америкосов встретят наши «миги». Здесь у меня не родимый «Север», а новая радиостанция, работающая в режиме быстродействия. Ее запеленговать намного сложнее. Кроме визуального наблюдения, мы прослушиваем эфир поисковым приемником со штыревой антенной. Вообще-то радиоперехват — это моя основная обязанность в группе. Естественно, совмещая свою вахту с наблюдением в бинокль.

Утром 12 апреля, как только на востоке поднялся кроваво-красный диск солнца, я услышал в приемнике характерное покашливание. Это перед взлетом янки проверяют самолетные радиостанции. Игорь быстро разворачивает антенну, и я, отложив приемник, вхожу в связь.

Иваныч лежит на земле и смотрит в сторону тропы, контролируя подход к нашей базе, прикрытой от наблюдения с воздуха маскировочной сетью. На масксеть сверху набросана прошлогодняя листва и сосновые ветки. Вообще-то все пространство нашей базы — это два на три метра между большими камнями. Метрах в двух выше растет сосна, цепляясь большими корнями за скалы. Она хорошо закрывает нас от взгляда воздушных стервятников.

Короткую радиограмму, закодированную по таблице, радиостанция мгновенно выстреливает в эфир. Получив сигнал подтверждения, выключаю станцию и облегченно выдыхаю. Я представил, как на всех наших аэродромах к юрким МиГ-15, похожим на серебристых птиц, уже бегут летчики. Мы свое дело сегодня сделали. Можно спокойно посидеть несколько минут, греясь на солнышке, блаженно прикрыв глаза.

Почему-то вспомнилась высадка. Как будто снова почувствовал хлопок по плечу старшего группы высадки Семена Агафонова.

— Ну, с Богом, малой, — так грубовато прощается со мной Агафонов. Он широкоплечий красавец с крупным русским лицом. Свои светлые волосы зачесывает набок, и сейчас чуб выбивается из-под вязаной шапки. Пронзительный, чуть насмешливый взгляд серых глаз. Я не обижаюсь на его фамильярность, хотя я офицер, а Семен старшина. И не только потому, что он Герой Советского Союза. И даже не потому, что в разведке главное — профессионализм и боевой опыт, а не звание. Он старше меня на семь лет и на флоте начал служить еще в конце тридцатых.

Еще я знаю, что если нас ждет засада, то Семен с двумя своими бойцами останется на берегу и даст возможность нам вернуться на подводную лодку. Не зря же Батя добился, чтобы Агафонова снова призвали во флотскую разведку. Семен потомственный помор. Глядя, как он, невысокий, но коренастый, умело правит нашей резиновой шлюпкой между волнами, я представил, как его предки веками бесстрашно выходили на своих карбасах в студеное море.

Я открыл глаза. Спина, прислоненная к холодному камню, стала мерзнуть. Я, кстати, раньше по простоте душевной думал, что в Корее намного теплее. Огонь разводить мы не рискуем. Спим валетиком, чтобы под курткой товарища согреть замерзшие ноги. От ветра нас прикрывает выложенная из камней стенка. Кроме визуального и радионаблюдения, мы получаем информацию и от наших людей, работающих на объектах врага. В самом их логове.

Сегодня как раз нам с Иванычем предстоит идти ночью к тайнику.

— Иннокентий Иваныч, разрешите обратиться, — полуофициально обращаюсь я к командиру. Он, повернувшись, с интересом смотрит на меня. — Как говорится, война войной, а обед по распорядку. Сегодня нам провести это полезное мероприятие не помешало бы. Гарантирую обед почти как в ресторане. Дыма не будет, Иваныч, — добавляю я.

Чуть подумав, Кейметинов утвердительно кивает. Он продолжает наблюдать за подходом к базе, а Игорь берет у меня наушники от приемника.

В группе я внештатный повар, правда, после высадки готовить буду только третий раз. Раз в сутки мы на костре кипятим чай во фляге. С едой и водоснабжением у нас не очень-то получается. Не всегда удается набрать воду в ручье возле горной тропы, идущей в деревню. Но сегодня ночью получилось. Воду мы набираем во фляги и в большой котел.

Про котел разговор особый. Это изделие наших умельцев — механиков из авиаполка. Из алюминия, сбитого «Сейбра», ровно по размеру рюкзака сделан герметичный, плотно закрывающийся котел. В него помещается пять литров воды, он плотно сидит в моем рюкзаке. Когда мы высаживались с моря, в котле лежали запасные батареи. Сегодня ночью, кроме воды, я принес нежданный подарок — пять больших сморчков [116]. Они появились из земли на лужайке возле трех каменных берез. Грибы будто дожидались меня и были хорошо видны в полнолуние. Днем здесь припекает яркое апрельское солнце. Кроме грибов, я нащипал зеленые ростки молодой осоки [117].

Наш очаг оборудован под каменной кладкой. Сейчас в яму, вырытую ножом в земле, я плотно набиваю бересту. На дно армейского котелка кладу жир из банки с тушенкой. Банку я открыл чуть раньше. Котелок и закрытая фляга с водой над берестой плотно удерживаются камнями. Ими я обложил ямку.

Подношу к бересте зажигалку. Она вспыхивает мгновенно, распространяя приятный запах дегтя. Береста сухая, дыма почти не дает. Лишь маленькая белая струйка змейкой поднялась над очагом. Но это пока береста не разгорелась. Через три минуты бросаю в зашипевший жир грибы. Еще минут через семь Иваныч и Игорь начинают принюхиваться и посматривать на мою стряпню.

А я, размахивая шапкой, раздуваю огонь. Запах от сморчков умопомрачительный. Помешивая ложкой, вижу, что грибы зарумянились и дали сок. Вода в плотно закрытой фляге почти закипела. Рукой в перчатке снимаю шипящий котелок. Снимаю крышку и вываливаю содержимое в большой котел. Котел ставлю на огонь вместо котелка и фляжки. Горячую воду наливаю в котелок и, закрыв крышку, встряхиваю. Потом воду выливаю в котел. В нем мы позже заварим чай. Подбрасываю бересту и спортивной шапкой раздуваю огонь. Минут через пять вода закипает.

Высыпаю в кипящий грибной бульон разломанные сухари. Это Игорь мне немного помог, совместив радиовахту с работой на камбузе. Так он в шутку, по-морскому зовет мой очаг. Я готовлю блюдо сибирских охотников — сухарницу. Как только варево закипает, вываливаю туда банку тушенки. Котел снимаю с огня и ставлю котелок и флягу с водой. Пустую банку сую в огонь. После обжига закопанная банка быстро проржавеет и сгниет. Кроме того, обожженная банка не будет привлекать мух. Они уже появились на солнышке.

Минут через пятнадцать сухарница доходит. От котла исходит аппетитный запах грибов с мясом.

Втянув носом запах, я вспомнил апрель сорок второго года. Тогда я увидел сморчки первый раз в жизни. Ведь на моей степной родине они не растут.

Было это, когда в школу младшего комсостава ОМСБОН приехал старенький профессор из Москвы. Его сын, студент биофака, летом добровольцем ушел на фронт. Поскольку парень имел разряд по парашютному спорту, его отобрали в нашу бригаду. Я знал, что в марте он погиб в немецком тылу.

А тогда интеллигентный старичок около недели читал нам лекции по микологии [118]. Причем теоретические занятия он совмещал с практикой. В столовой нас, курсантов, при этом не кормили. Тогда я научился находить самые ранние сморчки и серно-желтый трутовик [119]. Научился готовить из сморчков тонизирующий отвар. Еще узнал, что красный мухомор не ядовит, а съедобен и довольно вкусен. Надо только перед жаркой его сварить и слить воду. Желательно два раза.

Потом, в июле сорок пятого, когда нашу группу перебросили на Дальний Восток, я через Приморское управление НКГБ нашел толкового учителя биологии. Бывший фронтовик-нивх[120], лет тридцати, с живым умным лицом, комиссованный после ранения на Курской дуге, охотно согласился помочь. Он пару раз ходил с разведчиками в тайгу, хотя ему было явно тяжело наступать на раненую ногу. Он, выросший в поселке рыбаков и охотников, показал и объяснил нам, как находить и готовить то, что растет только на Дальнем Востоке: папоротник орляк, оленьи рожки[121] и грибную лапшу[122]. Школьный учитель прекрасно понял, кто мы и к чему готовимся. Прощаясь, бывший снайпер отсыпал нам из своих запасов вещмешок кедровых орехов. Они на Дальнем Востоке крупные, в несколько раз больше сибирских.

Еще мне вспомнилось, что интеллигентный профессор учил нас и более серьезным, можно сказать, страшным вещам — как и какие грибы и растения можно использовать в качестве смертельного оружия. Эти знания один раз умело использовал мой товарищ по школе Ваня Васильев в мае сорок четвертого года в Белоруссии. Отряд, в составе которого он был заброшен летом сорок второго в немецкий тыл, к тому времени разросся до партизанской бригады. Соединение вобрало в себя окруженцев лета сорок первого года и местных колхозников. Был в бригаде и свой семейный лагерь, где от карателей спасали женщин и детей.

Тогда их всех вместе ждала смерть. В преддверии летнего советского наступления фашисты зачищали свои оперативные тылы, проводя масштабную антипартизанскую операцию «Котбус». Сейчас против них действовали не только егеря ягдкоманд [124], охранные и полицейские части.

Весь лесной массив был блокирован снятыми с фронта частями вермахта. А участок леса, где заняли оборону партизаны, днем и ночью подвергался минометному и артиллерийскому обстрелу. Убитых и раненых прибавлялось с каждым часом обстрела. Жить им оставалось до утра. Сначала начнется общий штурм блокированного партизанского лагеря, а потом егеря прочешут лес, добивая уцелевших.

Тогда, вечером, Ваня медленно, по несколько метров в час, полз мимо охранения немецких егерей. Затем пополз уже быстрее. Оказавшись на краю леса, быстро нашел то, что искал по аппетитному запаху. Пролежав в траве около получаса, увидел, как повар немецкой мотопехотной роты отошел в кусты по нужде. Часовой возле замаскированных бронетранспортеров «Ганомаг» мечтательно жмурился, глядя на заходящее солнце. Ему пребывание здесь, в тылу, после ужасов Восточного фронта казалось отдыхом и почти курортом. Тем более что его скоро сменят с поста, а там — плотный ужин и спать. А чего здесь бояться? Перед опушкой леса окопалась и заняла оборону их рота с пулеметами и минометами взвода тяжелого оружия. А за ними позиция ведущей огонь по лесу батареи 105-мм гаубиц. Ни повар, кряхтевший в кустах, ни часовой, ни солдаты в окопах не заметили, как возле накрытой масксетью полевой кухни что-то мелькнуло. А лязг крышки котла заглушил очередной пушечный выстрел.

А Ваня, быстро высыпавший в кипящее варево содержимое мешочка с мелко нарезанными грибами, уже стремительно отползал в лес, полностью сливаясь с травой в своем пятнисто-лохматом маскхалате. Несколько часов назад он второй раз в жизни собирал эти красивые грибы с зеленой шляпкой [125]. Первый раз был два года назад, когда профессор объяснял курсантам, какие бывают виды бледной поганки.

А через пять часов, ночью, партизаны пошли на прорыв. Быстро прорвались через заслон егерей и вышли к опушке леса. В окопах сидели и лежали немцы с остекленевшими глазами и пеной у рта. Идущая впереди штурмовая группа еще расстреливала немецких артиллеристов и минировала орудия, а Ваня уже завел трофейный БТР и выбрасывал из него тела водителя и пулеметчика. Потом стал помогать женщинам загружать в бронемашину маленьких детей. Вырвались тогда партизаны из окружения без потерь и вывезли в лесной массив на захваченных машинах и бронетранспортерах всех раненых.

А рассказывал мне про это Иван осенью сорок четвертого, когда после освобождения Белоруссии и доподготовки служил в моей группе. Иван тогда заменил на должности зама Саню Пинкевича, уехавшего на офицерские курсы.

…От воспоминаний отвлек голос командира:

— Когда есть-то будем, а то раздразнил, понимаешь?

Накладываю полную крышку от котелка и несу Иванычу.

Командир группы должен есть первым. Так принято. Вместо лука сойдут жестковатые стебли осоки. Потом едим мы с Игорем. После сытного завтрака, совмещенного с обедом, по очереди спим до вечера.

Я уже два раза ходил ночью с Иванычем к корейской деревне километрах в пяти от аэродрома. Хорошо помню первую ходку, сразу после высадки.

Идущий впереди Кейметинов поднял руку. Я присел на колено, изготовившись к бою. Капитан подошел к кустам возле двух больших камней. Из кустов шиповника вышел молодой кореец. Одет он был в американский авторемонтный комбинезон. Они коротко обнялись с Кейметиновым. Общались они не более пяти минут. После этой встречи мы знали все рабочие частоты самолетных радиостанций янки. А еще через двое суток мы знали все, что творится на аэродроме. Болтают, понимаешь, лишнее в эфире. Как я понял, этот парень работает в мастерской на аэродроме. Второй раз на этом же месте Иваныч из-под камня достал коробочку и что-то положил под нее.

Сейчас мы идем в третий раз. «Бог троицу любит», — мелькнула в голове поговорка.

Луна освещала все вокруг бело-желтым светом. Но нас это полнолуние не очень радует. Идем по камням, на тропу не выходим. Мало ли что. Когда переходили ручей в зарослях шиповника, из-под ног метнулся заяц.

— Фу ты, черт, — шепотом сказал Иваныч, — чуть не пальнул в него…

Выйдя из-за скалы к знакомым камням, Кейметинов вдруг резко поднял и опустил правую руку. Я мгновенно распластался в камнях, выставив ствол автомата. Что там увидел командир? Еще в начале военной службы мне постоянно говорили, что в русском языке два глагола — смотреть и видеть. И разведчик обязан видеть то, на что лишь смотрят другие.

Бросаю взгляд на место тайника. Все ясно: большие камни возле кустов переставлены. Значит, это сигнал провала.

— Идем другой дорогой, в обход, через шоссе.

— Муна янки взяли, — шепотом произнес Кейметинов.

Обходим эту гору и карабкаемся на другую. Сверху наблюдаем колонну вражеской техники. Светят фары, удара с воздуха они не боятся. Видим новые танки М-48 «Паттон», легкие танки «Чаффи» и «Шерманы». За танками идут самоходки на базе полугусеничного бэтээра М-3. Прошел танковый батальон и дивизион самоходных орудий.

— Вперед, — выдохнул Иваныч.

Перебегаю шоссе, залегаю в камнях, выставив ствол. Теперь я прикрываю командира, который через мгновение залегает рядом. Вообще-то шоссе патрулируется военными полицейскими на джипах.

— Смотри, что это? — слышу шепот.

Повернув голову влево, метрах в семи между камней вижу человеческое тело.

— Проверь.

Забрасываю карабин за спину и с пистолетом в руке на корточках медленно иду по канаве.

От увиденного становится жутковато. Разбросав в стороны руки, лежит молодая кореянка. Труп несчастной совершенно голый. На шее глубокая рана от удара ножом. «От 'Кей-Бара» [126]", — машинально отмечаю я. На шее и груди запеклась кровь. Девушка очень похожа на Айжан — такие же миндалевидные глаза. Это особенно ужасно. Они остались открытыми и удивленно смотрели в ночное небо.

Все ясно. Ее везли в кузове грузовика, и, что с ней творили, тоже понятно. Потом, ударив ножом, выбросили из машины.

Я машинально развернул плащ-палатку с нашитыми полосками ткани и накрыл тело убитой.

— Похоронить бы, командир, — вырвалось у меня.

— Отставить эмоции, товарищ капитан-лейтенант. Вы не кисейная барышня. Забери плащ-палатку и уходим. Следов нам оставлять нельзя.

Делаю глубокий вдох носом и медленно выдыхаю. Сворачиваю плащ-палатку.

— Ты же с сорок первого в разведке, должен привыкнуть, что против нас нелюди, — с надрывом выдохнул капитан.

Через три часа, к пяти утра, мы уже были на месте — на небольшом мысе, с трех сторон омываемом волнами Японского моря. Волны с шумом бьются о каменистый берег, кричат чайки.

Кейметинов составляет радиограмму, и я на рассвете выхожу в эфир. На Большой земле должны знать о провале агента и переброске войск к фронту. Вообще-то с этого места в эфир мы выходим уже третий раз. Пора бы менять место стоянки. Как говорится, на новую радиостанцию надейся, но сам не плошай. Уже потом я понял, Кейметинов должен был встретиться с тем, кто подал сигнал о провале. Вот уже пятнадцать дней нам удается уходить от поисковых групп противника. Выручает горное снаряжение и навыки, которых не имеют наши преследователи.

На четвертые сутки пребывания здесь я несу вахту во второй половине ночи. Опершись спиной на могучий ствол корейского кедра, смотрю на море. На душе тревожно.

Вдруг показалось, что к шуму прибоя добавился посторонний звук. Я приподнялся, всматриваясь в темноту. Через пару минут на фоне поднимающегося солнца я увидел выходящие из-за скал два тридцатипятиметровых десантных судна LCT-5. Их еще иногда называют большим плавающим танком. Корабли врага прошли вдоль скалистого побережья и внезапно появились, как черт из табакерки.

— Группа, к бою! — мой крик сливается с очередью крупнокалиберного «браунинга» [127].

Рядом упала сбитая пулей ветка. Плавающие танки охватывают мыс с двух сторон, подходя к берегу.

Башни на борту извергаются огнем. Пока что разрывные пули секут деревья и камни выше над нами.

— Игорь, навеску [128]! Виктор, хватай рацию и приемник! — кричит капитан, отстреливаясь из карабина. Он бьет короткими очередями.

Правый транспортер уже вылез носом на берег. По откинутой аппарели выбегают морские пехотинцы. В атакующей цепи слышен лай собак.

Рывком забрасываю за плечи рацию и выдергиваю чеку гранаты. Американская граната МК-2, выкрашенная в ядовито-желтый цвет, скатывается на крупную прибрежную гальку, прямо под ноги атакующим.

Взрыв гранаты и меткий огонь Иваныча останавливают атакующих. В грохоте стрельбы слышен душераздирающий крик человеческой боли.

— Командир, слева обходят! — крик Игоря заглушают очереди его автомата.

Я хватаю приемник, вешаю его на шею. Надеваю перчатки, без них веревка сорвет кожу до мяса. Карабин висит на груди.

— Черкасов, пошел. — Крик командира заглушают пулеметные очереди и винтовочные выстрелы. Игорь успел закрепить веревку за плоский ровный камень над обрывом в стороне, противоположной морю. Внизу под нами смешанная роща. На опушке растет каменная береза, в глубине амурский бархат, ясень и маньчжурский орех.

Перекидывая через плечо веревку для спуска дюльфером [129], вижу, как пуля отбрасывает Игоря на камни. На его левом бедре расплывается большое красное пятно.

Спуск метров двадцать занимает не более минуты. За мной следом летит Иваныч. Наверху длинными очередями отбивается Игорь. Потом вниз летит веревка. Это Игорь, увидев, что веревка ослабла, резанул по ней финкой.

Кейметинов хватает веревку в охапку, и мы бежим между деревьями. Наверху уже слышны пистолетные выстрелы из «кольта». Я насчитал восемь выстрелов. Потом тишина, и через мгновение — яростное рычание овчарок, вцепившихся в свою жертву. Еще мгновение, и наверху раздался сдвоенный гранатный взрыв.

Бежим между деревьями. На бегу замечаю, что уже появились первые молодые листочки. Пробежав около пяти километров, мы оказались на берегу ручья. С шумом взлетели две куропатки. Камни здесь заросли мхом, но вода чистейшая. Видно каменистое дно и мелкую рыбешку. Заходим в воду и идем вверх по ручью. Тут уже америкосам собаки не помогут. Останавливаемся передохнуть.

— Перевяжи, — показал мне задетое пулей предплечье Иваныч.

Да, итоги неутешительны. Игорь погиб, рация разбита. Пуля разбила передающий блок и, изменив направление, вышла сбоку, вырвав кусок корпуса. А предназначена была эта пуля мне. Кроме этого, осколок сердечника крупнокалиберной пули прошил сбоку блок питания. Безносая в который раз проходит рядом со мной. Опускаю в ручей разбитую рацию. Сверху закладываю камнями.

А до линии фронта около сотни километров. По молодому подлеску выходим к шоссе. Залегаем в кустах у дорожной обочины. Здесь они пока нас точно искать не будут.

Молча лежим, говорить не хочется. Привыкнуть к чужой смерти невозможно. На душе всегда чувство вины — почему он погиб, а я остался в живых?

Сейчас тело Игоря, его экипировку и оружие рассматривают и фотографируют янки в отделе армейской службы безопасности.

А мы лежим в кустах шиповника и пока не знаем, что делать. Ждем у моря погоды.

Вот уже пять часов мы лежим без движения за кустом шиповника. За это время подсохли мои намокшие в ручье портянки. Но зашло солнце, и резко похолодало. Стемнело. По трассе, идущей на север, периодически видны фары проходящих мимо машин. Два часа назад проехали три джипа военной полиции с пулеметами. Пулеметчики внимательно осматривали близлежащие высотки, покрытые порослью молодых каменных березок. Это по нашу душу. Сколько еще нам здесь лежать и что делать дальше?

Час назад мы съели плитку шоколада — все наши продукты. Наши запасы — тушенка, сухари и круто соленое сало — остались в тайнике. Это километрах в пятнадцати от места нашего последнего базирования. Но идти туда сейчас — безумие. Холодает, я потихоньку начинаю мерзнуть, лежа на земле. Все снаряжение осталось на базе: два спальных мешка, плащ-накидки и рюкзаки. Мне особенно жалко мой горный рюкзак с дюралевым каркасом. Он у меня с осени сорок второго. Производили такие в Германии для высокогорных батальонов вермахта.

Я в нем носил и двухлетнюю дочку Машу, когда мы с Айжан собирали грибы в подмосковных лесах. Было это, помню, летом после третьего курса.

— Как в сказке, медведь Машу несет, — смеялась Айжан.

Сама она несла за плечами плетенный из лыка короб — изделие местных умельцев.

От воспоминаний отвлек приближающийся шум моторов. Появилась голова автоколонны. Мимо нас проходят машины снабжения — «Доджи», везущие боеприпасы, и «Студебеккеры» с цистернами. Головным прошел бронетранспортер охранения М-3.

Колонна сильно растянута. Разрывы между машинами до ста метров. Видимо, они уже немало проехали. Да и неудивительно — дорога петляет между сопками, и установленную дистанцию выдерживать сложно. Мы лежим как раз у очередного поворота.

Колонна останавливается. Из машин выходят водители. Кое-где уже засветились огоньки сигарет. В воздухе повис запах сигарет «Лаки страйк».

Напротив нас останавливается джип с крупнокалиберным пулеметом. Метрах в двадцати впереди остановился наливник. Сзади джипа никого нет. Пулеметчик вылезает из машины и, расстегивая штаны, идет в нашу сторону.

Мы с Иванычем переглянулись. Он молча кивает. Это наш шанс! Пока основная часть колонны стоит за поворотом.

Моя левая рука потянулась к сапогу. Правой рукой бросаю камешек за спину солдата. Он оборачивается и не успевает даже испугаться перед смертью. Лезвие финки вошло в его спину, точно под сердце.

Нахлобучиваю его каску и куртку с эмблемой первой броне-кавалерийской дивизии на рукаве. Работающие вхолостую двигатели машин глушат шум от волочащегося по земле тела. Иваныч утаскивает его за ствол раскидистой березы. А я уже подхожу к водителю.

Он курит, опершись спиной о бампер. Вачинская финка [130], ранее зажатая в зубах, снова в моей левой руке. На наше счастье, нас не видит водитель «Доджа». Он курит справа от своей кабины. Водитель джипа не обратил внимания, как я спокойно подошел к машине. Прыгаю в джип. Правой рукой хватаю американца за край каски, резко дергаю вниз. Финка в левой руке по рукоятку входит ему в горло. Тело обмякает, и я бросаю его в кювет. Утром, конечно, найдут, но сейчас темнота — наш союзник.

Иваныч в чужой каске уже сидит за рулем. Минуты через три из-за поворота появляются машины. Успели! Еще минут через пять впереди три раза моргает фонарь красного цвета, и колонна начинает движение. До линии фронта около восьмидесяти километров.

Судя по количеству машин, едет весь батальон снабжения танковой дивизии. Скорость колонны около сорока километров в час. Дорога идет вдоль гор, которые тянутся вдоль всего Корейского полуострова.

Часа через два подъезжаем к линии боевого соприкосновения. Отчетливо слышна канонада. Где-то рядом бухает пушка. Судя по звуку, это американская 105-мм гаубица. Значит, до позиций китайцев, а здесь именно они держат оборону, километров семь-восемь.

Толкаю Иваныча в плечо. Он понимающе кивает в ответ. Километра через три он сворачивает влево, уходя с шоссе на грунтовую дорогу. Бензовоз, идущий за нами, слава Богу, отстал. В ночном небе хорошо видна Полярная звезда. Она указывает нам путь.

С вражеской стороны здесь турки и греки. Друг друга они исторически терпеть не могут, но под командой дяди Сэма не забалуешь. Будем надеяться, что у них друг с дружкой взаимодействие налажено не очень. Постараемся перейти линию фронта на стыке греческих и турецких частей. Вообще-то в этой труднопроходимой гористой местности сплошной линии фронта нет. Идет цепочка ротных и взводных опорных пунктов на господствующих высотах. Уже понятно, где находятся противники, — по периодически взлетающим осветительным ракетам.

Иваныч съезжает с грунтовки и останавливается возле большого валуна. Все, приехали, дальше придется ножками и по-пластунски. Снимаем американские каски. Под сиденье водителя аккуратно закладываю коробочку противопехотной мины ПМД [131]. Это вам на долгую память, гады!

Лезем по скале, которая идет почти перпендикулярно линии боевого соприкосновения.

Сзади, метрах в трехстах, остались вражеские позиции. На ровных открытых местах ползем. Сидящих в боевом охранении наверху мы обошли по карнизу, идущему ниже. Свободное лазание получилось почти бесшумно. Один раз вниз покатился камень, но шум потерялся в порывах ветра.

То, что это турки, а не греки, я понял по обрывку разговора. Его до нас донесло ветром, ведь тюркские языки сильно похожи — казахский, татарский и турецкий. Чего их сюда-то занесло?

По карнизу выходим наверх. Оттуда спускаемся по веревке. Оказываемся в мертвой зоне для обеих сторон. Снова лезем вверх. Залезаем на площадку метров семь на пять, оказываемся сбоку от двух бойцов. Один резко оборачивается, и я вижу на его шапке-ушанке звезду. Это китайцы. Позиция представляет собой бруствер, выложенный из камней. В сторону противника, через амбразуру, смотрит пулемет «максим».

— Сю ю? — это Иваныч спросил воды.

В воздухе повисло молчание, потом один из бойцов протянул флягу. Капитан жадно пьет, затем начинает что-то объяснять. Недоверие на лицах бойцов проходит. Выглядит Кейметинов как китаец из Маньчжурии и говорит не только на пекинском диалекте. Вообще, языки в Китае — кантонский, шанхайский, пекинский — официально называют диалектами, но друг друга китайцы с юга и с севера не всегда понимают. Кстати, уже светает, и сверху хорошо видны позиции.

Спускаемся вниз по едва заметной тропинке. Нас ведет один из бойцов. Я смотрю ему в спину и вижу висящий на правом плече ППШ. Проходим расположение подразделения. Неполная стрелковая рота, усиленная минометным взводом, отметил я машинально.

Боец подвел нас к входу в землянку, завешенному плащ-палаткой. Яму под землянку в каменистом грунте явно рыли взрывчаткой. Китаец нырнул внутрь. Послышался начальственный голос. Вроде бы даже на кого-то похож. Солдат вышел на улицу и мотнул нам головой. Заходим в землянку, как в погреб. Тусклый свет от подвешенного к потолку электрического фонарика. За столом сидят два человека. Оба в наброшенных на плечи ватниках. У обоих скуластые восточные лица. Я со света не успел толком их рассмотреть, как услышал:

— Витька, ты⁈

Через мгновение я оказался в медвежьих объятьях Баира Доржиева. Он зам по оперативной работе в нашем отряде. Мы с ним знакомы еще с лета сорок пятого. Вместе высаживались на Курилы. Потом, после расформирования восемьдесят восьмой бригады, он служил в разведотделе штаба округа. Когда в прошлом году я прибыл на Дальний Восток, он бывал у нас дома в гостях. Айжан еще тогда бешбармак[132] приготовила. Родом он из Бурятии, с берегов Байкала. Кейметинову он крепко жмет руку.

— Пошли в мои апартаменты, — встает Баир.

Я обращаю внимание, что он обут в мягкие китайские туфли на толстой подошве — улы. Жмем руку китайскому командиру и выходим на улицу из темного жилища, вписанного в каменистый холм. Тропинка, по которой мы идем, петляет между камнями и пригорками. За пригорком вижу три 82-мм миномета. Возле них стоит часовой.

Проходим около километра. Идем мимо полевой кухни под навесом из еловых лап. У кухни возятся два повара. Из-под навеса веет дымком и чем-то вкусным. Да, сейчас все будет вкусным — мы с Иванычем уже сутки не ели.

Метрах в ста от кухни вижу несколько сосен и каменных берез. Туда и ведет нас Доржиев.

Я не сразу понял, что между деревьями рядышком стоят две машины с фургонами. Они с трех сторон обложены кладкой из камней, а сверху накрыты масксетью. Мачта антенны высотой метров десять укутана маскировочной сетью и похожа на раскидистую елку. Она полностью сливается со стоящей рядом сосной. Замаскировано все очень даже грамотно. Не только с воздуха, но и с земли трудно понять, что это развернутая радиостанция на автомобильном шасси — мобильный передовой командный пункт. Отсюда идет управление теми, кто работает во вражеском тылу, и поддерживается связь с Большой землей.

— Товарищ майор, а что вы прямо на линии фронта расположились? — спрашивает Кейметинов.

Они хотя и служили в одной бригаде, но в разных подразделениях и друг друга раньше не знали. Доржиев обернулся:

— Здесь сейчас самое безопасное место. Чем дальше от фронта, тем сильнее натовцы с воздуха долбят. А чуть-чуть дальше в тыл, и — зона действия самолетов с авианосца «Эссекс». А здесь они на артиллерию больше надеются. Так, стреляют по квадратам по расписанию.

— А в тылу их штурмовики гоняются за каждой машиной, да и за людьми тоже.

— Как в сентябре сорок первого под Юхновом, — подумав, сказал Баир и замолчал, потирая шрам на левой щеке от осколка немецкой авиабомбы.

Я знал, что с лета сорок первого лейтенант Доржиев служил в отряде майора Старчака[133]. И только после тяжелого ранения, с учетом боевого опыта и восточной внешности, он был отправлен на Дальний Восток, где формировалась бригада для работы в японских тылах.

Когда мы были метрах в тридцати от машин, над нами вдруг затрещала сорока.

— А это наше боевое охранение, — улыбнулся Доржиев. — На своих ноль внимания, а если кто-то чужой идет… Сами видите, как вас встретила. Мы ее на довольствие поставили, подкармливаем. У нее и гнездо здесь рядом.

* * *

Утро между тем выдалось великолепное. Ярко светило весеннее солнце. Сорока перестала трещать, но, усевшись на масксеть, накрывавшую антенну, поглядывала на нас с явным неудовольствием. Ладно, нам с ней, как говорится, детей не крестить. Зато вокруг был слышен радостный щебет и пение мелких птичек. Я их толком не различаю — то ли малиновки, то ли овсянки. Знаю только, что все они из семейства воробьиных. Им и война нипочем. Солнце между тем начало хорошо прогревать. Весна уже прочно заявляла о своих правах. По ночам, правда, еще бывали заморозки. Особенно в горах.

Кстати, облачность нам бы сейчас не помешала. Мы на войне все-таки. Чтобы сверху на нас ничего не спикировало и не прилетело.

Разговаривая, мы подошли к машинам.

Между ними был проход около метра. Фургоны соединялись кабелем. Как я понял, это электропитание. Дверь второй от нас машины была открыта. В обоих фургонах были открыты маленькие окна. Из ближнего фургона доносился характерный шум работающей радиостанции.

Когда мы втроем подошли к машинам, за нашими спинами внезапно оказался китайский солдат. Его карабин СКС был в положении для стрельбы от бедра. Появился он как бы из ниоткуда и совершенно бесшумно. Мы с Кейметиновым переглянулись, оценив это. Обут китаец был тоже в улы.

— Свои, Петро, — улыбнулся Доржиев.

Боец молча закинул карабин на плечо и так же бесшумно скрылся за маскировочной сетью. Только сейчас я сообразил, что мы в американских куртках с эмблемой броне-кавалерийской дивизии на рукаве и выглядим действительно подозрительно. И оружие тоже не наше.

Подойдя к закрытой машине, Баир легко запрыгнул на лесенку. Коротко отстучал в дверь «пятилетие». Через минуту открылась дверь радийной машины. Нас пронзил внимательный взгляд прищуренных глаз. Вроде еще один китаец: типичное смуглое, слегка вытянутое лицо уроженца Маньчжурии. Через плечо у парня висит деревянная кобура с автоматическим «стечкиным» [135]. Ворот распахнут, видны полоски тельняшки.

— Что у нас сегодня, Тимур? — спрашивает Доржиев.

— Карпаты отработали. Я в центр сразу же их радиограмму передал. Прием подтвердили. Слышимость была на «четверку». А вот Урал молчит, товарищ майор, — отвечает радист, изучающе глядя на нас. Баиру он дает лист бумаги.

Да, Урал замолчал навсегда. Это был наш позывной. Кажется, и радист что-то понял. Баир смотрит на листок. Видно, что он в уме держит все сигнальные таблицы.

— Ладно, все нормально, Тимур, работай дальше и пеленги на турок уточни сегодня, — подумав, говорит радисту Доржиев.

Дверь захлопывается и закрывается на защелку.

Подходим к открытой двери второго фургона. Там на чем-то сидит мускулистый парень в тельняшке и крутит педали. Он вспотел и тяжело дышит. Кстати, лицо у него тоже типично восточное. До меня не сразу доходит, что это ножной электрогенератор. Бывают еще и ручные. В войну такие генераторы шли в комплекте с радиостанцией «РПО-2» [136]. Аккумуляторов у этой рации не было. Один педали крутит, другой на рации работает. Я такое у партизан видел. Но здесь, у нас в отряде?..

— Баир, что у нас, поновее средств связи нет?

Доржиев смеется:

— Да успокойся ты, Витек. Не РПО у нас. Мощная новая радиостанция с блоком засекречивания. И агрегат бензиновый у нас тоже есть. Вон в углу стоит, — показывает он вглубь фургона.

Вся будка вдоль бортов заставлена зелеными ящиками, что там внутри, разглядеть невозможно.

— Сейчас мы аккумулятор заряжаем. А бензин экономим. Ну и нашему Ване это вместо марш-броска. А то он, как конь, застоится, — улыбнулся Доржиев, поворачиваясь к бойцу. — Все, Ваня, пока отбой. Отдыхай. Только сделай сначала доброе дело. Возьми три котелка и сходи на кухню.

Матрос понятливо кивает. Он уже выпрыгнул из машины и стоит рядом с нами. Через плотно облегающую тельняшку видны бугры мышц.

— И еще, Вань. Не в службу, а в дружбу. Попроси у повара «офицерский лимон». Можешь на банку тушенки сменять. Ты же с китайцами умеешь договариваться.

— Ладно, сделаем, товарищ майор, — улыбнулся матрос.

Я благодарен Баиру, что он помнит мои вкусы.

— Нам бы умыться, товарищ майор, — проведя по лицу рукой, спрашивает Кейметинов.

— Да-да, конечно. Вот на той сосне рукомойник и мыло. — Баир показывает на дерево, стоящее метрах в десяти от машин.

На проволочной петле висит кусок фанеры. На нем закреплен рукомойник и полочка с мыльницей. Все это на высоте около полутора метров. Над рукомойником висит маленькое зеркало. Все чин чином, как положено.

Смотрю в зеркало. Вижу физиономию землистого цвета с грязным разводом на левой щеке. А еще я почти не бреюсь, и на подбородке торчат длинные волосы. И усы появились. И у Иваныча отросла жиденькая бородка.

Сзади подходит боец, которого зовут Петр. В руке канистра.

— Товарищи офицеры, вот вам еще вода. Мойтесь, сколько хотите. Если что, я еще с кухни принесу.

Раздеваемся до пояса и плещемся под рукомойником. Периодически доливаем воду из канистры. Зубы я чищу размочаленной березовой веточкой. Да даже просто умыться — это уже счастье. Верхнюю одежду мы не надеваем — тепло. В одних тельняшках, с автоматами на плечах, неся в руках куртки и свитера, мы подошли к открытой двери фургона.

Баир стоял рядом и улыбался.

Внутри уже был накрыт стол. Собственно, стол представлял собой крышку от большого ящика, уложенную на бензиновый агрегат. По бокам стояли три раздвижных стульчика.

— Прошу к столу, товарищи. — Баир отошел, пропуская нас вперед.

На столе стояли три котелка, рядом лежали ложки, наши армейские черные сухари и две пачки галет. Еще три открытые банки тушенки. Говяжья — по запаху определил я. И главный деликатес — посреди стола две очищенные луковицы. Спасибо бойцу, удружил. Баир одну просил, а он у китайского повара две выпросил. Лук и чеснок на войне — это редкость. Поэтому жизненный спутник любой войны авитаминоз, куриная слепота и тому подобные «прелести».

Усаживаемся. В руках Баира появляется обшитая сукном фляга.

— Как насчет разведенного спирта, товарищи офицеры? — Баир вопросительно смотрит на меня.

— Товарищ майор, ну какой же моряк от «шила» [137] откажется, — улыбаюсь я в ответ.

Баир разливает нам с Иванычем по полкружки спирта.

— А себе, товарищ майор? — спрашивает Кейметинов.

— Мне пока нельзя. Я ведь на службе, не то что вы, — отшучивается Доржиев.

Об Игоре мы, не сговариваясь, молчим. Если Доржиев не спрашивает, значит, все знает. У него, кроме нашей группы, и другие источники информации есть.

— Ну, за возвращение!

Задержав дыхание, чтобы не обжечь горло, пью залпом. Запах есть, а вкуса не чувствую. Занюхиваю ржаным сухарем и с наслаждением начинаю есть разрезанную пополам луковицу. Иваныч орудует ложкой, с аппетитом наворачивая чумизу [138] из котелка. Каша обильно приправлена тушенкой. Минут десять-пятнадцать молча едим. Потом, когда голод утолен, откидываемся, облокотившись на ящики. Баир почти не ест. Он просто смотрит на нас и улыбается.

Первым нарушил молчание Кейметинов:

— А я, товарищ майор, сначала подумал, что у вас все бойцы — китайцы.

— Такие же китайцы, как и я, — улыбнулся Доржиев. — Да и у вас, Иннокентий Иваныч, внешность тоже соответствующая. Те, кого вы видели, — казах, шорец [139] и чуваш. Есть еще, правда, два азовских грека и два азербайджанца. Ребята сейчас на скале сидят, эфир слушают.

Я вопросительно взглянул на Доржиева.

— Да, Витя, не только от вас информация идет. Мои «микрофонщики» [140] тоже свой хлеб зря не едят. Мы здесь не только связь держим. Мотаемся вдоль фронта, слушаем, кто там на той стороне — турки, греки или англосаксы. Янки сюда всех своих натовских сподручных собрали. На этом участке фронта каждой твари по паре.

— Давайте по второй, что ли. — Баир снова наливает из фляги.

Иваныч одобрительно кивает.

После выпитого на Иваныча, как говорится, напал жор. Он вцепился зубами в кусок сала, как в чеку от последней гранаты.

— А испанцы здесь есть? — хрустя луковицей, спросил я.

В Отечественную их целая дивизия воевала против нас на северо-западном направлении. В Новгороде с древнего храма Софии они, гады, еще старинный крест сняли и к себе в Испанию отправили. Сейчас Франко [141] под дядей Сэмом ходит, должен и сюда войска прислать. Янки, они народ практичный — всех оприходуют.

Баир задумался.

— Да нет, пока не слышали про испанцев. Бельгийский батальон есть, — отвечает Доржиев. — А что?

— Да друг у меня испанец. В нашей бригаде ведь из испанцев целый отряд «Гвадалахара» был сформирован. Он потом в нашем отряде водолазов служил.

— А почему ты в прошедшем времени говоришь? Он погиб, что ли?

— Не знаю. Его в августе сорок четвертого от нас в ШОН [142] забрали.

Я протянул руку к оставшейся половинке луковицы. Иваныч к луку равнодушен, а Баир толком и не ест.

— Он в Москву ко мне в сорок шестом заезжал. Прощался. Сказать, конечно, не мог ничего, но я и так все понял. Сейчас он где-то там должен быть.

Я неопределенно показываю рукой на открытую дверь.

* * *

Закусывая «шило» ядреной хрустящей луковицей, Виктор Черкасов не знал, что его боевой побратим Луис Вилар в это время готовился к бою. Бою, который должен был стать последним в его жизни.

Никто из них не мог знать, что за океаном в очередной раз рассматривался вопрос о применении ядерного оружия.

Еще прежний командующий американской группировкой в Корее генерал Макартур предъявил 25 марта 1951 года ультиматум командующему китайскими войсками. В случае отказа речь шла о ядерном ударе по советским и китайским войскам. Но генерала Макартура, не сумевшего добиться быстрой победы, сменил генерал Риджуэй, а за дело взялся сам президент Гарри Трумэн. Он поручил Объединенному комитету начальников штабов рассмотреть вопрос нанесения ядерных ударов по территории СССР. Гарри был суров и серьезно настроен на победу. И, видимо, не зря. Он хорошо помнил, как четыре года назад вызвал русского посла Громыко в Белый дом.

— Мистер Громыко, ваши войска должны уйти из северного Ирана, где они находятся с сорок первого года. Срок вам — сорок восемь часов. В случае отказа у вас будет много Хиросим. — Улыбаясь, Трумэн посмотрел прямо в глаза побледневшего русского [143].

Тогда Советы проглотили пилюлю и убрались из Ирана за двадцать четыре часа. Правильно. Нечего им делать возле нефтяных месторождений.

Но Гарри Трумэн не знал, что тогда в Кремле поняли, что слабость страны лишь подтолкнет агрессора к дальнейшим действиям. И стали готовить возможный ответ. Готовило ответ Управление генерала Судоплатова.

А сейчас в США операция планировалась на основе ранее разработанного плана «Тройан». В Корее целями были не только гидроэлектростанция на реке Ялуцзян и Аньдунский мост. В атомном пекле должны были сгореть ненавистные русские с их проклятыми МиГ-15, РЛС и зенитками.

Принятие решения зловеще повисло в вашингтонской тяжелой атмосфере.

В эти дни, когда генералы Пентагона сутками проводили время у оперативных карт, а конгрессмены все громче призывали окончательно выжечь скверну коммунизма, аргентинский бизнесмен, ведущий бизнес в Мексике, Энрике Рамирес вылетел в США.

Самолет из Мехико приземлился в одном из аэропортов Восточного побережья. Энрике интересовал опыт американских фермеров по улучшению мясной породы коров. Пройдя таможенный контроль и получив отметку в паспорте о въезде в страну, Энрике неторопливой походкой серьезного бизнесмена, знающего себе цену, направился к стоянке такси.

Сегодня был понедельник, а в субботу вечером, слушая радиоприемник, Энрике в перерыве между фривольными песенками услышал прогноз погоды. Речь шла о скорости ветра, ожидаемом дожде, а также упоминалась река Рио-Гранде [144].

После этого бизнесмен поднял трубку телефона. Своему управляющему он сообщил, что срочно вылетает в Штаты. Тот не удивился. Босс периодически бывал там, заключая контракты о поставке свежего мяса на трансатлантические лайнеры.

— Пожалуйста, мистер, — с улыбкой произнес по-английски таксист в клетчатой рубахе и ковбойской шляпе, открывая дверь синего «Форда». Чемодан бизнесмена он положил в багажник.

Когда захлопнулась дверца машины, бизнесмен Рамирес почувствовал, что он снова становится «Русо Испано» Луисом Виларом. Еще он понял, почему ему не сообщили пароль. С этим парнем, сидевшим за рулем, типичным представителем южных штатов, Луис вырос в одном детском доме. После школы они вместе работали на заводе и даже ухаживали за одной девчонкой. Кажется, ее звали Верой. В сорок первом их в числе очень немногих отобрали в военкомате в ОМСБОН. Помогли значки ГТО и спортивные разряды. Еще Луис вспомнил, что родом этот парень из Малаги и зовут его Хуан. В отряде «Гвадалахара» про него говорили, что он гений подрывного дела. Их пути разошлись в начале сорок третьего. Его, Луиса, перевели в отряд подводных диверсантов, а Хуана чуть раньше послали на какие-то специальные курсы подрывников.

Минут пять, пока прогревался двигатель, они молчали. Наконец, машина тронулась.

— Слушай внимательно, амиго [145], теперь я твой непосредственный начальник.

Луис сразу даже и не понял, что Хуан говорит по-русски. Он уже отвык от этого языка.

— Из центра получен приказ приготовиться. Поэтому не только тебя выдернули.

Хуан замолчал, переключая передачу.

— К чему приготовиться? — не выдержал Луис.

— Погоди, не лезь поперед батьки в пекло, приедем на место, все узнаешь.

По тому, как это было сказано, и то, что сказано это было по-русски, Луис понял — произошло что-то очень серьезное.

Этим «чем-то» была полученная советской разведкой информация о сборке ядерных зарядов в одном из арсеналов и отправке их в порты на Западном побережье.

Сам арсенал находился в пустынном районе одного из штатов Дальнего Запада.

Отсюда в августе сорок пятого были отправлены бомбы «Толстяк» и «Малыш», уничтожившие Хиросиму и Нагасаки.

В это самое время на другом континенте в Подмосковье оперативно-разыскная группа одного из управлений МГБ вышла на след агента американской разведки. Взяли его в лесу под Подольском.

Старший лейтенант Пинкевич прямо тут же допрашивал захваченного. Как говорится, ковал железо, пока горячо.

Бывший шарфюрер дивизии СС «Галичина» и не думал отпираться. Рассказал, что был выброшен с парашютом в районе Львова, а самолет взлетел с базы ЦРУ в Греции. Что на родной Галичине его встретили бывшие сослуживцы. И вскоре с подлинными документами убитого бандеровцами инженера он выехал в Москву. Здесь, в лесу, оборудовал схрон, где спрятал радиостанцию. Два раза успел выйти в эфир — из-под Серпухова и отсюда.

Морщась от боли в простреленной правой руке, бывший эсэсман подробно рассказал о полученном задании. Оно было довольно необычным:

— Определить, где в городах южнее Москвы больше всего металлических крыш. Вот и все, гражданин начальник. Я ж ничего плохого не сделал. И к советской власти я со всей душой. А они меня заставили, эти американцы.

Задание означало, что угроза ядерной войны вплотную нависла над многострадальной Россией.

Отражающая поверхность металлических крыш была очень важна для радиолокационных прицелов стратегических бомбардировщиков ВВС США.

* * *

Они уже двое суток ехали без остановок. Когда на автостраде за руль садился Луис, Хуан мгновенно засыпал на заднем сиденье.

Два раза они останавливались в маленьких городках, чтобы поесть. Почти в каждом городке на главной площади стоит памятник солдату времен Гражданской войны Севера и Юга.

Часов через сорок пути в придорожном ресторанчике возле такого памятника официантка, она же жена хозяина, принесла им сэндвич с жареной свининой.

А в восточных штатах в придорожных кафе предлагают хот-дог. Почему там сосиски называются горячей собакой, Луис так и не понял.

Подкрепившись барбекю, на выезде из городка, его название Луис так и не узнал, на обочине они увидели парня их лет. Ничего примечательного: смуглое лицо с закрученными усами. На голове мексиканское сомбреро. Типичный пеон [146] с фермы. Увидев их машину, парень поднял большой палец правой руки [147]. Хуан остановился.

В машине Хуан обменялся с незнакомцем крепким рукопожатием.

Проехали еще часов пять по грунтовой дороге, по прерии.

Уже стемнело, когда они подъехали к ферме, огражденной большим забором.

За оградой была обстановка партизанского лагеря. Луису показалось, что остановилось время и он вернулся в свое прошлое. Год этак в сорок третий.

На ранчо их было пятнадцать человек. Четырнадцать мужчин и одна женщина. Все примерно одного возраста — от тридцати до тридцати пяти лет. Говорили на двух языках — русском и испанском. Командовал отрядом Джон, так, по крайней мере, его называли. Крепкий, представительный мужчина лет тридцати пяти. Его жену, привлекательную брюнетку, звали Долорес [148].

Когда Хуан, а здесь его звали Хосе, доложил о прибытии его подгруппы, Луис встретился с Джоном глазами. Тот чуть заметно покачал головой и сказал по-испански:

— Отдыхайте, Долорес вас покормит.

Укладываясь спать после ужина, Луис вспомнил времена, когда Джон уже был его командиром. Только звали его тогда по-другому.

Июль сорок первого года. Они жили в палаточном городке на стрельбище стадиона «Динамо» под Москвой. Упорно занимались боевой подготовкой, но никто не говорил им, когда же на фронт. К чему их готовят, поначалу тоже было непонятно. Всем известно, что новобранцев в любой армии стригут наголо, а здесь командир учебного взвода стричься им запретил. И гонял своих подчиненных на занятиях по физической подготовке будь здоров как.

Еще он преподавал топографию и учил стрелять из всего, что стреляет, — от пистолета до пулемета «максим». Звали тогда их командира лейтенант Михаил Филоненко.

Подрывное дело, медицину, парашютную подготовку преподавали другие инструкторы.

Было это десять лет назад.

Джоном Михаила Ивановича тоже звали только здесь, на ранчо, бойцы его группы. Все они, нелегалы «спящей» резидентуры, разбросавшей свои щупальца от Мексики до Канады.

Сам Джон прилетел из Бразилии, впрочем, там у него было другое имя. В этой южноамериканской стране у него был солидный бизнес. Бежавший из Чехословакии вместе с женой от кровавой коммунистической диктатуры политэмигрант быстро разбогател. Да и немудрено. В странах свободного мира настоящая свобода для предпринимательства. Новоиспеченный латиноамериканский бизнесмен жил на широкую ногу. Испытывая страсть к охоте, собрал большую коллекцию оружия. Имел серьезные связи. На крокодилов часто охотился вместе с парагвайским диктатором Стресснером и его начальником службы безопасности Педро Прокопчуком. Тот всей душой понимал бизнесмена. Тоже ведь пришлось когда-то бежать с родины от «клятых москалей».

Естественно, то, что оружие и личный самолет предназначались для работы в «особый период», кроме семейной четы, знали только в Москве.

Бойцы, кроме двух наблюдателей со снайперскими винтовками, собрались в большой гостиной. На полу с раздвинутыми сошками стояли два пулемета «Бар» и лежали две базуки [149].

— Товарищи, друзья, — заговорил командир. Он говорил по-испански, и это прозвучало: «компаньерос» и «амигос». — Сейчас руководство США рассматривает планы нанесения атомного удара по нашей стране. В СССР три года назад создали атомное оружие, но средств доставки у нас нет. До американского континента нашей авиации не достать. Поэтому наша задача — вывести из строя боеприпасы врага и, если получится… — при этом он взглянул на Хосе. Тот молча кивнул, — уничтожить место сборки зарядов. Слушаем задачу, амигос.

Он повернулся к висевшей на стене большой схеме местности.

— В трех цехах завода Роки-Флетс [150] сейчас идет сборка ядерных зарядов. Их ждут в одном из портов Западного побережья. С завода до железной дороги идет узкоколейка. Засаду устраиваем вот на этом повороте. — Джон винтовочным шомполом указал на низину между двумя холмами. — Состав должен состоять из двух вагонов. Первый с охраной, второй наш. Подгруппа минирования останавливает тепловоз. — Он опять посмотрел на Хосе. — Снайперы оборудуют позиции здесь и здесь, вместе с расчетами базук. — Он указал на холмы. — Снимают охранников в тамбурах. По вагону с охраной работаем из гранатометов. Далее подгруппа огневой поддержки держит круговую оборону на господствующих высотах. — Он опять повернулся к схеме. — Выдвигаемся к месту засады ночью от грунтовой дороги. Туда доезжаем на грузовике. — Джон опять провел шомполом по схеме. — Конкретную задачу доведут командиры подгрупп. Вопросы есть?

— Когда начинаем работать? — раздался голос возле Луиса.

— Не знаю, компаньерос, ждем сигнал из центра.

Потом Луис получил любимое оружие американских гангстеров — пистолет-пулемет Томпсона. Их подгруппа минеров сидела в заросшей плющом беседке. Слушали Хосе и чистили оружие.

— Энрике, — обратился он к Луису, — твоя первая задача — тепловоз. Поднимаешь его электрическим способом. Сработать нужно аккуратно. Остановить тепловоз, чтобы состав не сошел с рельсов. Далее. Дверь в вагон «открываем» огневым способом — накладным зарядом. Заряды к двери крепим магнитами. — Он взглянул на Луиса. — Энрике, рассчитаешь заряд. — Луис кивнул. — Используем большие тротиловые шашки. Дверь бронированная. Толщина брони — от пяти до десяти миллиметров. Массу заряда рассчитывай по максимуму. У нас для этого все есть.

Луис снова кивнул. Вроде ничего сложного. Способ крепления сосредоточенного заряда к металлическим конструкциям он отрабатывали еще на Химкинском водохранилище. И в воде, и на берегу. Было это в мае сорок третьего. А кажется, прошла целая вечность. К нескольким тротиловым шашкам, обернутым в мешковину и обвязанным бечевкой, привязывалась пластина мощного магнита. На берегу мешковина заменялась бумагой. Они тогда учились подрывать понтоны и опоры пирсов.

— Теперь слушайте внимательно. — Хуан на мгновение замолчал, вспоминая какие-то подробности.

Луис и еще два бойца их подгруппы приготовились слушать.

Хуан, как все уроженцы юга Испании, говорил на языке предков быстро, проглатывая отдельные слоги:

— В атомной бомбе взрыв достигается цепной реакцией деления ядер урана. Полное деление всего лишь 75 миллиграммов урана выделяет столько же энергии, что и взрыв тонны тротила. Однако уран нельзя просто так подорвать. Взрыв произойдет лишь в том случае, если масса урана станет критической. В этих бомбах идут путем быстрого соединения нескольких кусков расщепляющего материала. Масса каждого куска меньше критической, а в сумме превышает ее. На закрепленный подкритичный образец урана по направляющему стволу силой взрыва обычного ВВ [151] обрушивается другой подкритический образец. Обе части заряда имеют форму полусферы [152]. Далее. Наши два изделия весьма нежные. — При слове «наши» Хосе усмехнулся. — В процессе хранения ядерный заряд надо постоянно охлаждать. Ядерное топливо постоянно расщепляется. При этом идет нагрев. Причем разница между центральной частью заряда и его поверхностью достигает 80 градусов Цельсия. Поэтому бомбу и собирают только перед применением. Понятно?

Он обвел глазами минеров подгруппы.

— Поэтому твоя задача, Диего, — обратился он к жилистому худощавому парню со шрамом на щеке, — рассчитать накладной заряд на изделие. Франциско — твой помощник.

Третий боец подгруппы понятливо кивнул.

Помолчав, Хосе добавил:

— После захвата вагона-рефрижератора мы должны инициировать изделие.

Вдруг он, перейдя на русский, резко спросил:

— Задача ясна? Вопросы есть?

— Никак нет, — по-русски вырвалось у Луиса.

Для него все встало на свои места. Две атомные бомбы — это два уничтоженных вместе с людьми больших города. Тренированный мозг разведчика быстро проводил анализ.

Если транспорт отправляется с Западного побережья, значит, прибудет в Японию. На одну из баз, где базируются «летающие крепости» Б-29. Скорее всего, на Окинаву. И, значит, целями будут Владивосток и Хабаровск. Их пятнадцать жизней — не такая уж большая цена, чтобы помешать этому. Даже если просто разрушить бомбы накладными или кумулятивными зарядами. Луис уже знал, что у Диего мать и брат погибли в Испании под бомбами самолетов немецкого легиона «Кондор». В Союз его эвакуировали на одном из последних советских судов вместе с раненным на фронте отцом, бойцом республиканской армии. Жили они в Ростове, где Диего окончил школу, а отец работал на заводе. Погиб его отец летом сорок второго под Таганрогом.

Не только у Диего, но и у каждого в их группе погибли близкие. Или в Испании, или на их новой Родине. Поэтому они остро почувствовали, что остановить наследников Гитлера нужно здесь и сейчас. Этим наследникам, как всегда, опять мешала Россия, поднимающаяся из руин после Отечественной войны.

То, что Диего сумеет, обязан суметь инициировать заряд, Луис понял, взглянув в его глаза. Это значит, что в атомном пожаре сгорит арсенал, где собирают бомбы, которые огненными грибами должны подняться над русской землей. Сорвется атомный блицкриг. В живых останутся Витька и Айжан Черкасовы где-то в военном городке под Владивостоком или в Находке.

Луису вдруг вспомнился разговор с русским падре [153] в партизанском отряде в Карелии. Он еще тогда объяснял им дорогу к финским береговым позициям. А закончил свой рассказ, водя пальцем по топографической карте, он тогда словами:

— Не бойтесь смерти, ребята, блажен тот, кто положит жизнь свою за други своя.

Тогда, семь лет назад, эта фраза прозвучала непонятно и загадочно. Но сейчас, снаряжая патронами магазин своего автомата, Луис четко осознал ее смысл.

А на ранчо эти дни шли в страшном нервном напряжении. Джон и Долорес по очереди дежурили в своей спальне у радиоприемника. Как шутил Джон, в радиорубке.

А в Пентагоне в это время Комитет начальников штабов уже просчитал результаты ядерного удара по СССР. Аналитическая группа под руководством генерал-лейтенанта Хэлла начала работу еще до «черного дня» американской авиации. Вероятность достижения поставленных целей — 70 %. Это хорошо. Уничтожены миллионы русских и разрушены крупные города.

Но у Советов крупнейшая военная группировка в Восточной Германии. Потери бомбардировщиков Б-29 планировались в 55 %. А русские танки, пройдя всю Западную Европу, как нож сквозь масло, уже были бы на берегу Ла-Манша.

А после «черного дня» на базах Б-29 в Японии уже идет брожение, граничащее с мятежом! Все налеты на КНДР прекратились. Командование не рисковало отдавать боевые приказы. Американские солдаты, всегда готовые убивать за мировое господство, умирать за это господство уже не собирались. Ведь речь шла об уничтожении всех штатовских военных баз в Старом Свете. И в Вашингтоне пошли на попятную.

И вскоре через свои источники информации об этом узнали в Москве.

Это решило судьбу офицера советской разведки Луиса Вилара, его боевых товарищей и всего человечества.

Через десять дней Долорес приняла закодированный сигнал «отбой». Гора свалилась с плеч.

Естественно, капитан-лейтенанту Черкасову знать это было не положено, да и не нужно.

* * *

Баир взглянул на часы:

— Так, братцы, я ненадолго отлучусь. Вы тут без меня хозяйствуйте. Пейте, ешьте. Я скоро буду.

Он рывком поднимается и, не ступая на лесенку, спрыгивает на землю. Слышно, как он подходит к двери радийной машины и отстукивает цифру пять — «пятилетие».

Пить мы без него не стали. А вот насчет еды — отъедались. Мы умяли всю чумизу и тушенку. Иваныч открыл еще банку говяжьей тушенки и уже лениво выбирает кусочки мяса пшеничной галетой. А для меня самым вкусным была свежая луковица.

Баир возвращается минут через тридцать. Лицо у него немного бледное. Он молча разливает нам по кружкам спирт. Наливает немного себе. Потом поднимается над нашим импровизированным столом. Лицо его серьезно. Руки немного подрагивают.

— Теперь давайте помянем Игоря и Муна. Пусть земля им будет пухом.

Мы с Иванычем тоже встаем.

Коротко выдохнув, пью залпом. Потом занюхиваю черным сухарем.

Доржиев наливает еще.

— Там не только Мун погиб. Янки почти всю резидентуру взяли. На них опять старые кадры работают.

— Ты армейскую службу безопасности имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Про кэмпентай слыхал? И про методы их работы? — Баир в упор взглянул на меня.

— Конечно. Японская военная жандармерия вроде немецкой тайной полевой полиции.

— Вот-вот. Бывший начальник уездного отдела кэмпентай здесь объявился. Служит официально в АСБ под другим именем. Числится корейцем. Японцев сейчас здесь хватает. Кроме бывших жандармов, много бывших офицеров Второго отдела Генерального штаба. Все они сейчас под другими именами служат в американской или южнокорейской армиях. Задействовали всю свою прежнюю агентуру.

Он замолчал, ни на кого не глядя. Потом, посмотрев вверх, продолжил:

— Японцы работают не только в АСБ. Работают они уже и по нашей территории. Причем не только по Корее. — Баир многозначительно посмотрел на нас. — Вербовка перспективных марш-агентов для дальнейшей отправки на север под легендой беженцев. Естественно, из тех, кто сотрудничал с японцами во время оккупации и повязан кровью. А те уже на нашей территории занимаются вербовкой стационарной агентуры. Причем задачи не только по разведке. Ставятся задачи по диверсиям на советских аэродромах [154]. Знаете, что янки мечтают заполучить наш МиГ-15. Ну, это ладно. Этим пусть наша военная контрразведка вместе с китайцами и корейцами занимается. Теперь еще насчет этого деятеля из кэмпентай. Хирота Кока его настоящее имя. Гад, каких мало. Он еще с конца тридцатых в оккупированной Маньчжурии служил. Там резидентуры кэмпентай работали совместно с ЯВМ [155]. Про работу полковника Кэндзи Доихара[156] знаешь?

— Конечно, мы все это в институте изучали. Как он создал в Китае сеть нелегальных резидентур. Только они не секреты добывали, а китайцев травили наркотой. Еще и прибыль с этого имели.

— Вот то-то и оно, что к классической разведке это никакого отношения не имеет. — Баир тяжело посмотрел на меня. — Знаешь, как и с чего Доихара начинал? — Не дожидаясь ответа, Баир продолжает: — Начал он с бесплатной раздачи лекарств людям, больным туберкулезом. Правда, в пузырьках не лекарство было, а опиум. В Японии для этих же целей наладили выпуск сигарет «Золотая летучая мышь». В самой Японии продавать их было запрещено. В сигаретах находились небольшие дозы опиума. Шли они только в оккупированные страны. Человек, купивший пачку этих сигарет, постепенно становился наркоманом. Еще все публичные дома Маньчжурии Доихара превратил в опиумные притоны. Что характерно, даже свою агентуру японцы подсаживали на опиум.

Баир на мгновение замолчал, потом продолжил:

— Хотя все это не японцы придумали, а англосаксы. В прошлом веке англичане в Индии начали вместо риса выращивать опиум и завозить его в Китай в огромных количествах. В Индии голод начался, а в Китае люди гибли от этой отравы. А прибыль шла не только колониальной Ост-Индской компании, но и английскому королевскому дому. А когда китайцы спохватились и попытались прикрыть эту лавочку, то получили две опиумные войны. В этом и есть, как говорят англичане, «бремя белого человека».

— Ладно, товарищ майор, будет вам, успокойтесь.

Но, обычно спокойный, Баир прямо завелся. Спирт, что ли, на него так подействовал? Или радиограмма с «той стороны»? Скорее, и то и другое.

Иваныч молча слушает, не вмешивается в разговор.

Доржиев опять тяжело посмотрел на меня:

— Витя, ты, слава Богу, этого вживую не видел. Как люди от этой отравы погибают. Вообще, наркотики и наркоторговля — это один из самых изуверских методов ведения войны. Только в этой войне, кроме тела, еще и душу убивают. Знаешь, как они делали? — Он опять в упор смотрит на меня. — В Маньчжурии, где действовали китайские партизаны, мы тоже работали. Так вот, японцы постепенно подсаживали на опиум все взрослое население. И вскоре от нормальных людей оставались одни тени. Потом эти люди за дозу готовы были продать кого угодно. Хоть мать родную. Не только нас, советских разведчиков.

— Хорошо, что немцы до этого не додумались, — вырвалось у меня.

— Теперь насчет наших там. — Он неопределенно мотнул головой в сторону двери. — Ничего янки толком пока не узнали. Взяли только трех связных и двух содержателей явок. А Мун…

Он замолчал, что-то обдумывая.

— Когда в аэродромную радиомастерскую пришли его брать, он все сразу понял. — Баир на мгновение замолк. — Отвертку себе в горло вогнал. Да и не Мун его звали, — добавляет Доржиев.

— Откуда информация, Баир? — спрашиваю я.

— Много будешь знать, плохо будешь спать. А при нашей работе еще и до старости не доживешь, — несколько раздраженно отвечает майор. И уже мягче добавляет: — Я же не сказал, что всю резидентуру взяли. Я сказал «почти всю». Извини, но больше вам знать не положено.

Я молча киваю. Понимаю, что сдуру спросил лишнее. В нашей профессии нужно знать только то, что касается тебя. Самому же легче будет, если что…

Да, попади Мун, или как там его звали, к американцам, мы бы с Иванычем здесь уже не сидели. Сила воли и прочее на допросе не всегда помогают. «Сыворотка правды»[157] — это страшная штука. Хочешь не хочешь, а можешь расколоться.

Я сидел почти трезвый, хмель не брал меня. В голову пришла мысль: «А смог бы я вот так? — и ответил сам себе: — Не знаю. Ладно гранатой, как Игорь, а так…»

— А мне в церкви еще в детстве объясняли, что самоубийство — это самый страшный грех, — задумчиво говорит Кейметинов.

Его узкие глаза превратились в щелочки — так было, когда он о чем-то раздумывал. Я знаю, что Иваныч всегда с собой носит нательный медный крест. Даже когда идет «на ту сторону». Сейчас он у него зашит в тельняшку. Вообще-то, это противоречит нашему основному принципу — вражеские контрразведчики по внешности разведчика, его экипировке и оружию не должны определить его национальность и ведомственную принадлежность.

— Жизнь — это не твоя собственность, тебе ее дали. Не тебе самому ее у себя и забирать. Это и есть страшный грех. А как же нашему брату быть? — спрашивает он, ни к кому не обращаясь. — А если остаться в живых и всех сдать, разве это не более страшный грех?

Мы все замолчали. Об этом вообще-то у нас говорить не принято.

За столом повисла тишина.

Мне вспомнилось стихотворение, переписанное на тетрадном листочке в госпитале:

Мой товарищ в смертельной агонии,

Не зови понапрасну друзей,

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони, ты не маленький,

Ты не ранен, а просто убит…

Дай я лучше сниму с тебя валенки,

Нам еще наступать предстоит… [159]

В этих стихах вся жестокая изнанка войны. Кстати, написал это наш брат — разведчик, воевавший на Кавказе.

— А что у вас с рукой, Иннокентий Иваныч? — прервал молчание Баир, кивнув на перевязанную руку Кейметинова.

— Да так, ерунда. Осколком чуть-чуть задело.

— Да нет, это не ерунда. — Голос Доржиева стал строже. — Пойдемте на батальонный медпункт. Там вам перевязку сделают и противостолбнячный укол. У нас в отряде капитана Старчака от такой вот ерунды в октябре сорок первого под Малоярославцем парень в мучениях умер. Через пару суток после ранения.

Кейметинов, взглянув на непреклонного Баира, соглашается.

— Готов, как юный пионер. Идемте, товарищ майор.

Встают и уходят. Я остаюсь один за столом. Мысленно возвращаюсь к разговору. Хотя в моей голове после выпитого все перемешалось. Японские жандармы, опиумные войны, английская королева Виктория. И — Игорь, вернее, Игорь с Муном.

Что бы сейчас, интересно, сказал про грех самоубийства на войне один из моих преподавателей — Роман Николаевич Ким[160]. Профессор-японист имел энциклопедические знания и при этом был глубоко верующим православным человеком. По воскресеньям вместе с женой посещал храм Иоанна Воина на Якиманке.

К слову сказать, глубоко верующими были все пожилые преподаватели нашего Военного института иностранных языков. Те, кому было под шестьдесят и больше. Все они начинали службу еще в царской военной разведке при генерале Потапове[161]. С ними все было понятно. Но Роман Николаевич — ровесник века. И в Гражданскую, на Дальнем Востоке, на территории, оккупированной японцами, он начинал в большевистской разведке.

Позже, в начале тридцать седьмого, старший лейтенант госбезопасности [163] Роман Ким за работу по «японской линии» получил орден Красной Звезды. Тогда этот боевой орден был редкостью. Это в Великую Отечественную он стал массовой наградой.

Еще знаю, что в апреле тридцать седьмого Роман Николаевич был арестован. Как тогда говорили, «попал в ежовые рукавицы». Чудом тогда не расстреляли как японского шпиона. Спас его, как и многих, Лаврентий Павлович Берия, став наркомом после Ежова. Знания у Романа Николаевича были феноменальные. Японский для него как родной русский. Причем не просто японский. Он не просто на слух отличал уроженцев Хонсю от жителей Хоккайдо. Он сам прекрасно говорил на этих диалектах. А со своей корейской внешностью легко мог представиться японцем.

На внешность он обращал особое внимание. Этого же требовал от слушателей и курсантов. Я на всю жизнь запомнил, на каких островах живут японцы тохокского типа. Это метисированный тип с большой примесью европеоидных айнов. Которых, кстати, японцы почти полностью истребили.

— А другие, кинайского этнического типа, похожи на нас, корейцев, — говорил Роман Николаевич.

— Кстати, японцы тохокского типа вполне могут сойти за русских, ваших земляков, — добавил он, глядя на меня. — Товарищ Черкасов, вы читали повесть Куприна «Штабс-капитан Рыбников»?

Я поднялся из-за парты:

— Никак нет.

— Напрасно, батенька. Настоятельно рекомендую. Так вот, там показан японский разведчик под личиной русского офицера. А другой герой повести, глядя на его лицо, думает: «Сколько вот таких типов среди уральского и оренбургского казачества… а может, это обычный распехотный пропойца».

— Я не пропойца, — обиженно вырвалось у меня. Все в аудитории засмеялись.

— Я этого и не говорил, — улыбнулся преподаватель. — А Куприна, батенька, обязательно почитайте. Прекрасный русский язык. И еще в Русско-японскую войну японских разведчиков часто выдавал ритуальный поклон «рэй-го». Просто наклоняться, как мы, у потомственных самураев не получалось.

* * *

Еще Роман Николаевич вел у нас семинар по синоби [164] — японской традиции шпионажа. Рассказывал довольно доступно и увлекательно. Часто на примере обучения в Никано-рикугун-гакко, элитной разведывательно-диверсионной школе в пригороде Токио.

— И у японцев представителям нашей профессии есть чему поучиться. У них шпионаж с их традицией тайных обществ возведен в культ. В Японии часть национальной традиции — следить друг за другом и особенно за иностранцами. А вот на что они мало способны — это ведение ближнего боя. Несмотря на разрекламированное японское джиу-джитсу и входящее в моду окинавское карате. Правильно я говорю, товарищ Черкасов? Помните, как вы имели дело с самураями лицом к лицу?

— Так точно, помню.

Еще бы не помнить. Благодаря итогу этого «общения лицом к лицу» мне и разрешили поступать сюда после войны.

* * *

В августе сорок пятого наш сводный разведотряд высадился с мотоботов на один из островов Курильской гряды. Задача — захватить шахту, где японцы добывали что-то редкоземельное. Вроде иридий. Сложность состояла в том, что шахта была заминирована и подготовлена к взрыву.

Наш командир отряда капитан Иринчеев уже скрытно высаживался сюда три месяца назад и знал систему охраны.

К воротам на территорию шахты мы подошли строем. Все были в японской форме. Командовал Баир тоже по-японски. Подошли вплотную к КПП.

После выстрела из базуки [165] в амбразуру броне-колпака Баир крикнул: «Вперед!» Наш снайпер завалил пулеметчика на вышке. Когда мы пронеслись пятьдесят метров до входа в шахту, навстречу нам из стоящей рядом казармы выскочили японцы. Мы столкнулись с ними лицом к лицу. Их было около сотни — вся рота охраны. Нас двадцать четыре человека.

Помню только озлобленное лицо японского офицера с катаной [166]. Еще помню, как я, закинув ППШ за спину, выхватил ножи. Все разведчики оказались разобщены, и каждый из нас дрался сам за себя в толпе японцев.

Я «снял» удар сабли, работая по кругу. Рядом, в луже крови, уже валялись два японца. И тут через несколько минут боя оказалось, что японцы пятятся от нас задом и что сделать они толком ничего не могут. После первых мгновений рукопашного боя японские солдаты падали, еще не получив удара ножом [167]. Да и их винтовки с примкнутыми штыками в ближнем бою оказались малопригодны.

Минут через десять все было кончено. Оставшиеся в живых японские солдаты стояли с поднятыми руками. Мы тогда захватили сорок девять пленных. Провод управления к подрывным зарядам успели перерубить еще в начале боя. У нас было только трое легкораненых. И еще. Тогда мои руки с десантными ножами были буквально по локоть в крови.

После возвращения во Владивосток наш непосредственный начальник Наум Исаакович Эйтингтон, обняв меня, сказал:

— Ну, Витя, проси, чего душа желает.

Ну, я и попросил направить меня на учебу. Я уверен, что в нашей работе главное — знать язык, культуру и историю других народов. Только тогда начинаешь понимать настоящее и сможешь предвидеть будущее. Именно этому в первую очередь и учил нас Роман Николаевич Ким.

Кстати, внешне он был типичным московским интеллигентом. Всегда в тщательно выглаженном костюме с бабочкой. Его речь была изысканно вежливой. Временами несколько старомодной. Запоминался его внимательный ироничный взгляд миндалевидных глаз за стеклами очков.

При всем этом Роман Николаевич был в великолепной физической форме. Причем он был не просто тренирован. Он сам показывал элементы силового задержания и захвата «секретоносителя». Показывал, как это делают японцы.

— Знать вам это, ребята, необходимо. Хотя бы потому, что сейчас многие японские инструкторы учат наших заокеанских коллег. А вот владеть нужно нашей русской боевой системой. Ее эффективность доказана саблями и штыками наших предков. А их джиу-джитсу… Не зря же оно и называется единоборством. Это в их истории заложено. Понятно?

— Поясните, пожалуйста, подробнее Роман Николаевич, — попросил кто-то.

Преподаватель кивнул:

— Как известно, Япония — это цепочка островов. И в Средние века она была закрыта для иностранцев. Как мы, русские, насмерть японцы никогда не воевали. Все их средневековые войны — это межклановые распри князей. И сражения шли по одной схеме. Выходили на поединок два самурая, а их слуги ждали, чем все это закончится. Поэтому дальневосточные боевые искусства и называют единоборствами. То есть всегда один на один.

Кстати, все эти броски, заломы и удушения Ким демонстрировал в основном на мне. Иногда на моем товарище, гибком, цыганского вида старшем лейтенанте Алексее. Тот раньше служил в Смерше.

Хорошо помню, как мы с Алексеем, набравшись смелости, подошли к Киму после занятий. Было это уже после двух лет нашего общения. Мы стояли теплым майским днем возле учебного корпуса. Сбивчиво спросили о Боге и как вообще он, офицер госбезопасности, стал верующим.

Роман Николаевич, улыбнувшись, окинул нас лукавым взглядом:

— Это все намного проще, чем вам кажется, ребята. Православная вера — это основа мировоззрения для нас, русских. Не делай зла ближнему, живи по совести. Если надо, положи жизнь за други своя. Если человек так живет, то любой в России становится русским. Как в поговорке: «Папа немец, мама грек, а я — русский человек». Я эти принципы исповедую сознательно, соблюдая десять заповедей и посещая церковь. Ну а вы, товарищи офицеры, исповедуете то же самое, только, так скажем, подсознательно.

— Так ведь все люди так живут, вернее, должны жить, — поправился я.

— Ошибаетесь, батенька, — улыбнулся Ким. — Должны, да не живут. Есть народы вроде бы даже христианские, но крайне далекие от этих нравственных норм. Они четко делят людей по цвету кожи, социальному положению.

— Это вы про американцев? — спросил Алексей.

— Не только. Это вообще свойственно всей западной цивилизации. Вам, кстати, товарищи офицеры, не только язык, но и душу народа нужно знать. Я сейчас про японцев говорю.

Помолчав, он продолжил:

— Знаете, что, согласно самурайской традиции, вам нужно сделать, чтобы освоить крайне быстро то, что знает и умеет ваш покорный слуга?

Мы с Алексеем недоуменно переглянулись.

— Так вот. Меня нужно убить и съесть мою сырую печень. Она, согласно убеждениям японцев, является источником жизненных сил [168].

— Вы шутите, Роман Николаевич, — вырвалось у меня. — Разве такое возможно?

— Роман Николаевич, а вы сами такое видели? — ляпнул сдуру Лешка.

Ответом был тяжелый красноречивый взгляд. Алексей смешался, поняв, что сказал не то. Хотя мы знали, что Киму приходилось быть на нелегальной работе и видеть всякое. В том числе и стоять у расстрельной стены под дулами японских винтовок.

— Кстати, японцы и китайцы вообще не могут понять, что такое грех как нарушение заповедей Божиих. Для них самое страшное — это потеря лица. В их культуре вообще нет понятия Бога-Творца. Ну и следующее. Вернемся к нам. Православие — это то, что объединило, вернее, создало Россию, русский народ. Идея, которая объединила самые разные народы — финно-угров, славян и тюрок. Почему этноним «русский», то есть «какой», — это прилагательное? Всех этих славян, чудь, мурому [169] и, судя по вашей фамилии, ваших далеких предков — торков и берендеев[170]. Да, батенька, все казаки как субэтнос русского народа — это метисированные потомки степняков, исповедующих христианство несторианского толка[171]. Поэтому и мой батюшка, бежав с оккупированной японцами Родины, принял в России крещение. Поэтому и меня после рождения крестили в Успенском соборе города Владивостока. Теперь следующее, — продолжил профессор. — Западный капитализм тоже имеет религиозную основу. Основан он на протестантизме, западной версии христианства. Если это вообще можно назвать христианством. У протестантов все очень просто: если ты богат и удачлив, значит, ты богоугоден. Даже если ты торгуешь рабами из Африки или истребляешь индейцев, очищая от них территорию. Кстати, нацизм — это тоже производная от этой идеи. Теперь вспомните «Капитал» Маркса. Ростовщичество и ссудный процент. Это все появилось на Западе. Все-таки идея первична, товарищи. Кстати, в исламском праве ссудный процент запрещен. Да и у нас это занятие даже до революции уважением не пользовалось. Вот в чем разница между нами и ими. Рекомендую книгу Данилевского «Россия и Европа» [173] почитать. В нашей библиотеке она есть. И еще, товарищи офицеры, — Роман Николаевич снял очки и задумчиво посмотрел куда-то вдаль, — хотел бы коснуться философского вопроса веры.

Мы опять непонимающе посмотрели на профессора. А он продолжал свою речь:

— Наша профессия — самая неблагодарная из всех воинских профессий. Поэтому никогда не ждите награды за хорошо сделанную работу. Каким бы сложным и рискованным ни было выполненное вами задание. Знать про нас никто не должен. Не собирайте себе богатств на земле, где моль и ржа ест их, а собирайте богатства на небе, — процитировал он какой-то текст. — Не зря ведь на Руси у воинов была не работа, а служение сродни монашескому. А сейчас не забивайте себе голову, ребята. Когда будет нужно, все это сами поймете. Вернее, когда время придет.

И, посмотрев на наш озадаченный вид, добавил:

— Я сам это только в камере внутренней тюрьмы НКВД понял. От сумы и от тюрьмы на Руси не зарекайся. — Он улыбнулся. — С этим нужно просто жить и воспринимать это как должное.

Еще через месяц после сессии Роман Николаевич пригласил меня с женой в гости. Потом Айжан близко сошлась с Любовью Ивановной, супругой профессора, и часто с Машей ездила к ней в гости.

* * *

— Как ты тут? — слышу откуда-то голос Баира.

Я отрываю голову от стола и непонимающе смотрю в проем двери.

— Да он спит уже, товарищ майор, — доносится другой голос.

Я открываю глаза. Не могу толком ничего понять.

— Сегодня ночью вместе едем домой, — говорит Доржиев.

Услышав это, я вообще перестаю что-либо соображать. Куда домой? В Чкалов или во Владивосток? Или в Москву?

Баир трясет меня за плечо:

— Пошли в землянку к радистам, тут рядом. А мы к маршу будем готовиться. Радиограмму сейчас получили.

Потом меня под руки ведут два бойца. Куда-то спускаюсь и заваливаюсь на широкий топчан возле теплой печки-буржуйки. Рядом уже похрапывает Кейметинов. Улегшись, сразу проваливаюсь в сон. Полностью отключаюсь, даже не чувствуя, как с меня стягивают сапоги.

* * *

Канул в лету 1951 год. Тяжелая кровавая война в Корее продолжалась. Но шла она уже не по заокеанским планам. Натовцы не смогли добиться победы, опираясь на свое полное господство в воздухе.

А ведь советская авиация действовала только севернее 38-й параллели. Но не помогли американцам и их сателлитам ни техническое превосходство, ни мощные огневые средства. Ведь даже командир американского пехотного взвода мог вызвать огонь поддерживающей артиллерийской батареи.

Любая палка, как известно, всегда о двух концах. Для действий танков, артиллерии и мотопехоты нужен постоянный приток боеприпасов и ГСМ. Да и сами механизированные части вне дорог действовать не способны. Поэтому янки оказались жестко привязаны к дорогам, идущим через труднодоступные горные районы Кореи. Естественно, на этих дорогах начинали свою работу северокорейские разведывательно-диверсионные группы. Пылали колонны наливников, взлетали на воздух, подрываясь на минах и погибая от гранатометов, машины со снарядами для артиллерии и минометов.

В очередной раз подтвердилось, что действия группы профессионалов во вражеском тылу могут срывать вражеское наступление на фронте.

Главнокомандующий северокорейской армией хорошо понимал это. Еще с тех времен, когда сослуживцы звали его Юрой [174], а сам он был офицером Красной армии.

На линии боевого соприкосновения, в горно-лесистой местности, китайские части постоянно маневрировали. Скрытно для вражеской воздушной разведки совершали ночные марши. Все тяжелое вооружение: минометы, безоткатные орудия и пулеметы — бойцы несли на себе. Всегда неожиданно для натовцев концентрировали силы на определенном участке фронта. А потом внезапно для врага начиналась ночная атака.

Маневренностью и индивидуальной подготовкой китайцы компенсировали отсутствие тяжелой артиллерии и воздушной поддержки. Днем китайские бойцы маскировались и отдыхали, а ночью вели боевые действия. Это была партизанская тактика общевойскового боя. Ночная атака китайцев всегда начиналась внезапно, без артподготовки. А если удавалось без шума снять вражеское боевое охранение, то после просачивания через линию фронта начиналась атака опорных пунктов врага еще и со стороны его тыла.

Так за одну ночь была разгромлена и почти полностью уничтожена английская бронетанковая бригада.

С нашей стороны это была война инициативных ротных и взводных командиров.

Натовцы не могли реализовать свое огневое и техническое превосходство. И, как всегда, вымещали злобу на мирном населении.

Линия фронта стабилизировалась где-то на 50 километров южнее 38-й параллели. Война приняла позиционный характер.

* * *

Выйдя из кают-компании, как мы в шутку называли столовую, я пошел к казарме. Там, на втором этаже, размещался наш кубрик, где жила моя группа и я, ее командир. Кстати, капитан Кейметинов из отряда ушел. Сейчас он служит советником у китайцев. Двухэтажное кирпичное здание казармы построено еще японцами. Вообще, весь наш маленький военный городок на морском побережье — это три здания и гараж для машин, огороженные забором с колючей проволокой.

Расположение отряда охраняется нашими матросами срочной службы из подразделений технического и тылового обеспечения. Внешне эти ребята ничем не отличаются от китайцев или корейцев.

Мы все одеты в китайскую или корейскую форму без знаков различия. Только на ногах у меня родные яловые сапоги. Зимой здесь они в самый раз.

Установить место базирования нашего отряда заокеанским коллегам весьма проблематично. Что-то может определить только их радиоразведка по пеленгам и засечкам, и то вряд ли. Наши связные машины, если работают на передачу, постоянно перемещаются. На базе только приемный радиоцентр. Все наши постройки удачно вписаны в сосновую рощу и накрыты масксетями. От атак с воздуха нас прикрывает наша зенитная батарея.

— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите обратиться? — рука матроса лихо, по уставу, взлетает к китайской шапке-ушанке со звездочкой. На меня направлен внимательный взгляд черных глаз.

— Ладно, Тимур, не тянись, не на плацу. Говори, чего там?

Мы с ним земляки. К тому же этот парень — высококлассный радист, побывавший в серьезных переделках на линии фронта. Причем он побывал не только под обстрелами и бомбежкой. Знаю, что на своей машине они выходили из окружения. Это тоже сближает нас, несмотря на разницу в званиях. Это чувство близости, знакомое каждому, побывавшему под огнем.

— К Бате вас вызывают, Виктор Васильевич. — Матрос уже опустил руку.

— Понял, спасибо, Тимур.

— Значит, опять вам туда. — Матрос мотает головой, показывая на юг, куда ветер несет крупные пушистые снежинки.

* * *

— Разрешите, товарищ командир. — Я захожу в кабинет на первом этаже.

— Заходи, тезка, присаживайся, — так один на один зовет меня Батя.

Он одет в теплый светло-коричневый свитер из верблюжьей шерсти. В зубах у него трубка. Он отпустил бороду и сейчас похож на шкипера торгового флота. Нет, наверное, на капитана китобойного судна.

Усаживаюсь перед большим рабочим столом. Мельком вижу висящую на стене справа карту.

Леонов молча глядит на меня. Потом, медленно, взвешивая каждое слово, начинает говорить:

— Там, в Москве, срочно понадобился новый американский вертолет. Операция уже фактически началась. Группа из Москвы уже здесь. Операция проводится совместно двумя ведомствами [175]. Понял?

— Не совсем, Виктор Николаевич. Мы-то здесь при чем? Москвичи приехали, ну и пусть берут этот чертов вертолет. У нас своих задач выше крыши. — Я смотрю прямо в лицо командира.

— А вот тут-то и собака зарыта, тезка. Мы должны обеспечить проведение операции. Их командир завтра приезжает к нам. А пока давай вдвоем подумаем, что и как можно сделать.

— Сил и средств обеспечения будет достаточно. Флот и авиация помогут. Сделают все, что возможно.

— Кстати, в этой группе спецы что надо. Кроме разведдиверсионной подготовки и знания языков, все могут управлять самолетом, планером, вертолетом.

— Виктор Николаевич, а где же они успели вертолет освоить, если он даже у янки секретный?

— Не знаю. Не спрашивал. Сам понимаешь, в нашей работе лишних вопросов не задают. Смотри сюда. — Леонов подходит к висящей на стене карте. На ней нанесена обстановка — положение наших сил и противника. — Смотри, тезка, — Леонов ткнул в карту чубуком трубки, — это тридцать километров от линии фронта. Вот здесь, на побережье, взлетно-посадочная площадка для вертолетов поисково-спасательной службы. На площадке постоянно находятся два вертолета. С моря побережье охраняется патрульными катерами, а на берегу зенитная батарея. Зенитки калибра девяносто миллиметров могут прекрасно работать и по морским целям. Рядом расположена РЛС разведки воздушных целей. Вот посмотри еще аэрофотоснимки. — Леонов достал из стола конверт.

Глядя на снимки, я понял, что над этой базой недавно пронесся наш «миг» с фотоаппаратурой.

Батя замолчал, пытливо наблюдая, как я смотрю на плановые и перспективные снимки. Трубку он опять сунул в рот. Командир знает, что я табачный дым на дух не переношу, поэтому и не курит при мне. Вообще-то я считаю, что настоящий разведчик не имеет права курить — здорово снижается обоняние. Это мое глубокое убеждение.

— То, что у них полное господство в воздухе, понятно. Поэтому парашютное десантирование группы исключаем. Самолет эта РЛС еще на подходе засечет. Да и местность — сплошные горы, а сейчас, зимой, там постоянный ветер с материка. У земли метров десять в секунду, а то и больше. Тут без всякой войны разобьешься. Да и группу в любом случае разметает, — говорит командир. — Значит, высадка с моря. С подлодки, катер тоже отпадает. Но… — Он, немного помолчав, вытащил трубку изо рта. — РЛС данного типа универсальна. В зависимости от высоты поднятой антенны она работает по воздушным и по надводным целям. Так что всплывшую подлодку они обнаружат сразу и возьмутся всерьез. Как высаживаться, если мы ничего не знаем? График прохода патрульных катеров — это, ладно, радиоразведка определит. Янки в эфир всегда вовремя выходят. А вот что на берегу?

— Система охраны, график патрулирования, инженерные заграждения. Без знания всего этого, без доразведки объекта группу высаживать нельзя! Это безумие!

— И об РЛС, кстати, тоже надо позаботиться.

Сказав это, он многозначительно посмотрел мне в глаза. Шевельнулись его кустистые черные брови. Сейчас, со своей шкиперской бородкой, которую он периодически отпускает, Батя похож на капитана пиратского брига. Особенно когда яростно грызет свою трубку.

— Твое мнение, тезка? — Виктор Николаевич требовательно посмотрел мне в глаза.

Я смотрю на карту. Вдоль берега тянется горный хребет. Высота — около полукилометра. От хребта до берега моря по карте — километр или чуть меньше. Вертолетная площадка с казармой для технарей, летчиков и подразделения охраны почти у подошвы горы. Да, отсюда им удобно летать на север вдоль берега моря. А вот со стороны хребта они точно никого не ждут.

— Есть идея, Виктор Николаевич. Прыгать надо вот сюда. — Я ткнул отточенным карандашом в низину между хребтом и отдельной высотой. — Участок метров сто в длину и пятьдесят в ширину. Прыгать нужно с У-2[176] с двухсот метров. Опытный летчик пройдет за хребтом на малой высоте. Эрэлэска на малых и сверхмалых его никак не увидит.

Леонов мельком смотрит на карту и говорит со мной, как с маленьким:

— Витя, если тебе жить надоело, — это одно. Но здесь речь идет о серьезной операции. Москва-матушка бьет с носка. Им срочно этот вертолет понадобился. — Вздохнув, добавляет: — Мы в Отечественную прыгали на горы в Норвегии. Часто бывало, что кто-то ломался. Да и похлеще было. В сорок четвертом командир группы капитан третьего ранга Лобанов погиб. А его группу всю разметало по побережью. Вот так, брат, при ветре-то прыгать.

— Виктор Николаевич, выслушайте меня, пожалуйста, — перебиваю я командира.

— Ну, говори. — Он опять пытливо смотрит на карту.

— Виктор Николаевич, вы слышали, где и как приходилось десантироваться нашим ребятам из сорок второго полка НКВД?

— Нет. Первый раз об этой части слышу. Это ведь не ваша бригада? Давай поподробнее, — на жестком лице Леонова требовательно шевельнулись брови.

— В сорок третьем НКВД разделили на два наркомата. Потом нашу бригаду переформировали в Отдельный отряд НКГБ. Задачи стали только по оперативным и стратегическим тылам немцев и их союзников. Каждый парашютно-десантный батальон минеров был нацелен на свое направление. Нас, правда, водолазов-минеров, везде кидали.

— А вот в НКВД свою десантную часть сформировали. У меня друга, замкомандира группы, осенью сорок четвертого туда забрали. В этот полк он уже после курсов младших лейтенантов прибыл.

— А зачем в НКВД такой полк, у них ведь задача — охрана тылов?

— Про бандеровцев знаете, Виктор Николаич?

Леонов утвердительно кивает.

Я продолжаю:

— Немцы их прекрасно вооружили, и запасов у них в схронах хватало на долгую войну. Тяжелого вооружения хватало — пушки, минометы, зенитки «Эрликон». Даже наши, захваченные немцами, самолеты У-2 у них были. В общем, создали немцы свой второй фронт в нашем тылу. Так вот. Сорок второй мотострелковый пограничный полк взаимодействовал с местным авиаполком НКВД. Саня Пинкевич мне подробно рассказывал, как группы наведения десантировались в горно-лесистой местности на парашютах. Как они нарабатывали приземление при сильном ветре. Как прыгали с малых высот с парашютом ПЛ-1 [177]. Еще они десантировались по-штурмовому с низко летящих над землей самолетов. Это когда заслоны на пути отходящих банд высаживали, — поясняю я.

— Это как? — с интересом спросил Леонов. Он явно этим заинтересовался.

— Говоря языком физики, Виктор Николаевич, это перевод поступательного прямолинейного движения во вращательное. Самолет идет на высоте метра два-три. Здесь главное — шагнуть из люка и коснуться земли с выдохом. Тренированное тело само в кувырок уйдет. Сила инерции гасится несколькими кувырками. Это, кстати, мы еще в ОМСБОН нарабатывали.

— Так ты что, без парашюта прыгать собрался? — с интересом спрашивает Леонов.

— С парашютом, Виктор Николаевич, с парашютом. Родной ПД-41–1[178] как раз подойдет. С «кукурузника» с двухсот метров. А вот приземляться буду, как мой друг в Карпатах. А не как у нас в десантных войсках учат.

Спокойно поясняю свои расчеты. Леонов, подумав, соглашается.

— Жив друг-то твой? — внезапно спрашивает он меня.

— Жив, только после тяжелого ранения в этот полк уже по состоянию здоровья не вернулся. Сейчас под Москвой служит.

Я не стал подробно рассказывать, как после приземления Саня наводил звено Р-5 [179]. Те эрэсами [180], бомбами и пулеметным огнем уничтожали банду, пытавшуюся уйти за кордон. А Пинкевич тогда был тяжело ранен осколками своего же реактивного снаряда.

— Так, с твоей высадкой определились. Теперь давай думать дальше. Выход в эфир исключен. — Тяжело вздохнув, Батя, добавляет: — В этом районе уже погибла наша группа. Только один раз в эфир сразу после высадки и вышли. Здесь, на Корейском полуострове, радиоконтрразведкой в интересах АСБ [181] занимаются три батальона и пять отдельных рот. Очень грамотно у них расположена пеленгаторная сеть. Подлодка, кстати, тоже с трудом смогла уйти из района высадки. Ее преследовали эсминцы и катера, забрасывали глубинными бомбами, — добавляет Леонов.

— Виктор Николаевич, а если связь будет односторонняя?

— Поясни. — Леонов опять задумчиво смотрит на карту. Вижу, что он рассматривает батарею и РЛС на побережье.

— Я беру поисковый приемник. Вы должны передать сигнал о начале работы в определенное время на определенной частоте. Я веду визуальное наблюдение. Свой НП вот где-то здесь оборудую, — показываю на вершину хребта прямо напротив вражеской базы. — Приемник заодно поможет радиосеть янки слушать. Когда получаю сигнал, начинаю работать по РЛС и встречаю группу на берегу. Сигналы фонариком подаю. Ночью, кстати, по берегу патруль должен проходить. Это, я так понимаю, тоже моя задача, кроме РЛС.

— Разумно, — соглашается Леонов.

Потом мы еще около часа обговариваем время сеансов связи, составляем сигнально-кодовую таблицу. Обговариваем все мои действия в различных ситуациях.

— Давай чайку попьем и со свежей головой еще раз все обмозгуем, — произносит Леонов.

— И то верно. Часа три уже сидим возле этой карты.

Батя выходит из кабинета, отдает команду. Через несколько минут вестовой в два захода приносит горячий чайник, стаканы в красивых подстаканниках, вазочку с сахаром и красивый фарфоровый заварной чайник. Это Бате подарок от китайцев.

Минут сорок молча с наслаждением пьем крепкий черный чай. Он хорошо прочищает мозги, после него думать намного легче.

На крепких белых зубах Леонова хрустит крупный кусковой сахар. Выпиваем весь чайник. После того как матрос уносит посуду, Батя говорит:

— Слушай еще, Витя. На этом аэродроме могут быть не только летчики и технари, но и наши с тобой, так сказать, коллеги. Про летчика из сто девяносто шестого авиаполка слышал?

Я отрицательно мотнул головой.

Леонов, вздохнув, продолжил:

— Американское командование довело до подчиненных приказ. Захватить в плен хотя бы одного советского военнослужащего. Тому, кто возьмет в плен русского, причитается круглая сумма в долларах. У них вообще так положено — все делают за деньги. А то обидно стало. У нас тысячи их пленных. Одних только летчиков за один день в апреле прошлого года больше сотни взяли. Кроме американцев, еще англичане, австралийцы, новозеландцы. Да, еще и турки с греками. Поэтому вертолеты, кроме поиска и спасения сбитых летчиков в нашем тылу, начали высаживать группы разведчиков и диверсантов. Вот на такую группу наш летчик Евгений Стельмах после приземления и нарвался. Его сбили, он приземлился вроде бы на свою территорию. А тут его уже ждали… Ну, не именно его, а вообще кто из наших будет сбит, — поправился Леонов. — Отстреливался из пистолета до последнего. Последний патрон для себя оставил.

Он чуть помолчал, потом тяжело выдохнул:

— Его в Порт-Артуре похоронили, на русском кладбище. Про диверсантов известно то, что на своей базе в Пусане они носят береты зеленого цвета [182]. Еще известно, что говорят между собой не только по-английски, но и по-немецки. Шесть дней тому назад такую группу засекли на подходе к нашему аэродрому. Блокировали, но они сумели грамотно прорваться и уйти. Эвакуировались вертолетом.

— Виктор Николаевич, это знакомая публика. Зеленые береты коммандос [183] английской морской пехоты носят. Видел я их в мае сорок пятого на острове Борнхольм. Даже общались. Правда, через переводчика. Я тогда английский еще не знал. Никаких выдающихся операций за всю войну за ними не числится, — подумав, говорю я.

— Погоди, не перебивай. Англичане с американцами так себя не ведут.

— Один остался прикрывать отход группы. Отбивался до последнего, сдаваться не стал.

— На, фотографии посмотри. — Леонов достал из стола конверт.

На первой фотографии я увидел обнаженную верхнюю часть тела. Татуировка под мышкой правой руки. Группа крови, в СС эту татуировку кололи каждому, кстати, группа, как у меня, — третья. На следующей фотографии — его одежда: горный свитер, двухцветная горная куртка с капюшоном. Такие были у немецких егерей. С одной стороны она белая, с другой вывернешь — серо-защитная, под цвет скал. Еще была шапка-ушанка. На третьей фотографии было оружие врага — наш советский ППШ с рожковым магазином. На следующей — застывшее мертвое лицо, светлые волосы. Ему на вид лет двадцать пять.

— Это у него в кармане было. — Леонов протянул мне холщовый мешочек.

Я посмотрел и понюхал:

— Это смесь орехов лещины, изюма и миндаля, знакомая мне вещь, Виктор Николаич.

— Этим питались разведчики дивизии СС «Норд» в нашем тылу. Понял, тезка, с кем опять дело имеем? — Леонов пристально посмотрел мне в глаза. — Видимо, воспитанники Скорцени [184] из «Ягдфербанда» [185]. Они все через «испытание смертью» проходили. Знаешь, как у них поставлено все там было?

— Конечно, Виктор Николаевич, мы же все это изучали. Чтобы бить врага, надо знать его оружие. — Я начал цитировать по памяти отчет курсанта учебного подразделения из Фриденталя: — «Наше учебное отделение построили на полигоне в одну шеренгу. Между нами интервал около пяти метров. В руках у каждого малая пехотная лопатка. Под ногами песчаная почва, поросшая травой. По команде на каждого из нас начинает медленно ехать танк. Мы орудуем лопатками, как одержимые. Пот ел глаза, сердце бешено колотилось. Танки все ближе. Окоп или могила? Такого страха я не испытывал за всю войну. Бросаясь на дно ямы в самый последний момент, я увидел прямо перед собой огромные звенья гусениц. Совсем рядом раздался чей-то предсмертный дикий крик, в нос ударили выхлопные газы. Потом я узнал, что танки раздавили насмерть двоих из нашего десятка. Один не выдержал и бросился бежать. Его потом отчислили и отправили в вермахт. Погибших, а к ним еще прибавились и из других отделений, похоронили с воинскими почестями».

— Молодец, память у тебя что надо, — сказал одобрительно командир.

Оружие, которым пользовался этот диверсант, напомнило мне прошлое. И, главное, этот сухой паек. Не он ли ушел от нас, от меня тогда, восемь лет назад?

Память перенесла в морозный март сорок четвертого года. Оперативные и тактические тылы Карельского фронта. Реки и озера тогда были скованны льдом. Наша группа была прикомандирована к Управлению Смерша Карельского фронта. Из водолазов мы превратились в лыжников. Работали в основном в своем тылу.

Летом сплошной линии фронта в этой болотистой местности не было. И у нас, и у врага была цепочка опорных пунктов на проходимой местности. Но зимой морозы сковывали непроходимые болота, а снег присыпал минные поля.

Диверсионные группы из разведывательного батальона горнострелковой дивизии СС «Норд» просачивались в наш тыл. Проводили засады на транспортные колонны, пытались осуществлять налеты на штабы и узлы связи. Действовали они достаточно профессионально. Уходя с места проведения диверсий, всегда минировали свои лыжные следы. Мы и смершевцы такие фокусы хорошо знали, а вот в частях Красной армии подрывов хватало.

Бойцы частей НКВД по охране тыла сутками лежали в засадах и секретах на наиболее опасных направлениях подхода диверсионных групп. Очень часто ребята серьезно обмораживались.

Но всю зимнюю тайгу ведь не перекроешь.

Тогда, в марте, вражеским диверсантам удалось незаметно пройти в наш тыл и уничтожить большую транспортную колонну на льду замерзшего озера. Погибло много наших бойцов, в том числе командир лыжного батальона. Жалко было и неприхотливых лошадок монгольской породы. Эсэсовцам удалось еще взять «языка». Тогда не мы, а бойцы батальона НКВД обнаружили и блокировали уходящую группу противника.

Минометы, которые лыжники из батальона по охране тыла тащили на санках-волокушах, начали обстреливать залегших между елями вражеских разведчиков.

А нам была поставлена конкретная задача взять «языка». Командовал нами капитан-смершевец.

Трем фашистам тогда все-таки удалось прорваться и уйти! Потом мы узнали, что в числе убитых был их командир — гауптштурмфюрер Хартман. Ему осколок мины угодил прямо в голову.

Пока мы, перебегая за деревьями, отвлекали на себя с фронта оставшегося прикрывать немца, капитан прополз через кустарник молодых елочек и оказался от немца сбоку. Вскочив, прыгнул вперед, уходя в поперечный кувырок [186].

Короткая автоматная очередь сбила несколько веток там, где мгновение назад был капитан. В воздухе запахло смолой.

Выходя из кувырка, капитан с колена двумя короткими очередями из ППС обезручил врага. Стрелял он метров с пятидесяти.

Когда я, Луис и еще двое ребят добежали до немца, тот в горячке боя простреленными руками пытался поднять автомат — наш ППШ с круглым диском. Удар прикладом отбросил его на снег.

— Быстро перевязку ему и обезболивающий укол, — скомандовал капитан.

Санинструктор нашей группы, вспоров финкой рукава меховой куртки, запачканной кровью, быстро и умело сделал свое дело.

Одет пленный был в двухцветную теплую куртку анорак, вывернутую белой стороной наружу. Его теплые белые штаны были также обильно политы кровью. Обут он был в горные ботинки с лыжными креплениями. Его лыжи забрал капитан. На руках были теплые рукавицы с дополнительным указательным пальцем, позволявшим вести огонь, не снимая рукавиц. Поверх куртки с капюшоном был надет ремень с белыми подсумками к ППШ. На голове у немца была завернутая шерстяная маска-чулок с прорезями для глаз. Естественно, никаких знаков различия на обмундировании не было.

Полуторка быстро домчала нас до расположения подразделения Смерша в тыловом районе дивизии.

Я присутствовал на допросе в жарко натопленном блиндаже. Допрос вел командовавший нами капитан. Переводчик, тоже младший лейтенант, как и я, писал протокол допроса, стенографируя вопросы и ответы.

Пленный оказался не немцем, а норвежцем. Давать какие-либо военные сведения он отказался сразу. Но в том, что касалось лично его, был достаточно откровенен.

Ему был задан вопрос, почему он, норвежец, воюет за гитлеровскую Германию, оккупировавшую его родину. После того как переводчик перевел, на лице пленного появилась снисходительная улыбка. Я уже достаточно сносно понимал немецкий, и его ответ понял без перевода.

— В наших частях СС служат добровольцы из всех стран Европы: Норвегии, Швеции, Дании, Голландии, Бельгии, Франции и Швейцарии. Мы сражаемся не за Германию, а во имя торжества западной цивилизации.

Услышав в числе стран Швецию, я поначалу усомнился. Со шведами [187] нам приходилось иметь дело.

Пленный был примерно моим ровесником. Светловолосый, голубоглазый, атлетически сложенный, он походил на рыцаря из фильма «Александр Невский».

— Вся Европа противостоит большевизму, а Германия — ее авангард в этой священной борьбе.

На лице капитана заходили желваки, шрам побелел. Он повернулся к младшему лейтенанту:

— Спроси его, а как же эти благородные молодые люди из СС сжигают деревни вместе с людьми, убивают детей?

Лицо пленного немного дернулось, видимо, кончалось действие обезболивающего укола. Он заговорил, тяжело дыша, временами останавливаясь и кусая губы:

— Война на Востоке — это схватка между культурой и варварством. Ваш большевизм — это восточное варварство. То, что Америка и Англия вместе с вами, это временно. Это — страны западной цивилизации, они скоро выступят против вас. А до конца варварство можно уничтожить только вместе с его носителями.

— Спроси, кем он был до войны, — приказал капитан переводчику. Тот повторил вопрос по-немецки.

Уже морщась от боли, эсэсовец ответил, что учился в университете на историко-философском факультете. Последние слова он произносил уже с трудом.

Обмякшего пленного увели под руки два бойца из роты охраны. Какое-то время мы все трое молчали. Первым заговорил капитан. Его лицо продолжало подергиваться. Я знал, что у него в блокадном Ленинграде погибла вся семья — жена и двое детей.

— Видишь, младшой, с кем дело имеем. Мы для них «унтерменши», недочеловеки, от которых нужно освободить жизненное пространство. Вот они этим и занимаются. Последние лет семьсот как минимум, со времен крестоносцев.

Он тяжело посмотрел на нас с переводчиком, затем перевел взгляд куда-то вдаль.

— Я после прорыва блокады Ленинграда в поселке Вырица был. Это шестьдесят километров от города. Там детский лагерь смерти располагался. Из маленьких детишек кровь выкачивали для таких вот истинных арийцев. Штабеля маленьких замерзших трупов. — Он опять посмотрел мне прямо в глаза. — Знаешь, как войска СС переводятся? — Я отрицательно мотнул головой. — Шутцштафель, охранные отряды национал-социалистической партии, идеологические, так сказать, войска. А то у нас многие думают, что это просто отборные части вроде десантников или вашей бригады. Нет, брат. У них и задача была в сорок первом соответствующая. Это уже потом они на фронте воевать стали, после поражения под Москвой. И служат в СС только добровольцы, исповедующие расовую теорию. Что замолчал, о чем задумался, тезка? — вернул меня в действительность голос командира.

Я положил на стол фотографию:

— Знаете, Виктор Николаевич, как про них мне один человек сказал?

— Ну, говори.

— Вера у них есть, а вот благодати нет. А тот, кому они служат, и их погубить хочет.

— Мудрено сказано. Это кто, не поп ли так сказал? — с интересом спросил Леонов.

— Да, он самый.

— Где это ты с ним беседовал?

— Когда в немецком тылу, вернее, в финском, работали. Все просто, Виктор Николаевич. В июне сорок четвертого готовилась Тулоксинская десантная операция. В устье реки Тулоксы, в финском тылу, была высажена отдельная морская стрелковая бригада [188]. Ну а наша задача, сами знаете, это, как всегда, обеспечить высадку десанта. В общем, береговую батарею финнов надо было из строя вывести и сделать проходы в противодесантных минных заграждениях. Финны там очень плотно охраняли берег. Патрули с собаками чуть ли ни на каждом метре. Поэтому нас выбросили на парашютах в их тылу. Там нас встретили партизаны и по болотам за пять суток вывели к устью реки. Одним из двух партизан был этот батюшка. Батя его партизаны называли, как и вас, товарищ командир. Вообще-то он в отряде завхозом и поваром был. Оружие в руки не брал. Хотя у него за германскую два Георгиевских креста было. Болота, тропы — все знал великолепно. Ориентировался и карту читал не хуже нас с вами.

— Где же он этому так научился? — с интересом спросил Леонов.

— В Первую мировую в отряде капитана Леонтьева служил. Там ведь не только казаки были. Я вам рассказывал раньше про пластунов.

Мне самому вспомнился невысокий кряжистый дядька, лет под пятьдесят. Весь заросший рыжей бородой, он походил на лешего из русских сказок. Одет он был колоритно: в ветхий подрясник, из-под которого виднелись немецкие мелко-пятнистые брюки, обут в стоптанные финские сапоги. Чем-то неуловимо похож на Егора Иваныча Подкидышева.

Помню, как, прощаясь, он обнял и перекрестил каждого из нас. Отдельно что-то сказал Луису.

А у нас тогда все прошло как по маслу. И у меня первый раз в жизни мелькнула мысль: не по его ли молитвам? У нас ведь даже раненых в группе не было. И десантники тогда с ходу высадились и захватили плацдарм на берегу, несмотря на белые ночи.

О своих мыслях и догадках я, естественно, никому не говорил, а командиру сказал про другое.

— Еще каждому из нас батюшка вручил пару лаптей. Они нам тогда тоже здорово помогли.

— А это еще зачем? — с недоумением спросил Леонов.

— Лыко выделяет специфические вещества. Собака след человека в лаптях не берет. Да и след остается непонятно бесформенный. А сапоги мы тогда приторочили к рюкзакам, где было наше водолазное снаряжение. Это была наша последняя операция на Ладоге. После того наступления, составной частью которого и был оперативный десант, Финляндия вышла из войны. А нас отправили на Черное море.

— Ладно, тезка, давай, иди отдыхать, вроде все обговорили, — подводит итог командир.

* * *

Наш легкомоторный По-2 взлетел ночью с аэродрома под Вонсаном. Аэродром был удачно вписан в окружающие сопки. Защищенный даже от бомб крупного калибра, ангар для самолетов был спрятан в глубоком туннеле в глубине горы.

Подземный ангар имел два этажа. На нижнем находились мастерские, технические склады и жилье для младших авиаспециалистов. Верхний этаж занимала стоянка для самолетов. Отсюда через час после полуночи выкатился, а потом и взлетел наш ночной разведчик.

Сейчас мы идем берегом моря на юг. Вообще, Вонсан — большой приморский город и порт в юго-западной части Восточно-Корейского залива Японского моря. Сейчас Вонсан полностью разрушен американской авиацией, как и все корейские города. Железная дорога и шоссе связывают город со столицей, Пхеньяном, и оккупированным Сеулом.

Железная дорога и шоссе — это наш надежный линейный ориентир. Управляет самолетом опытный летчик. Он начинал еще в сорок втором в авиазвене ОМСБОН. Перелетать линию фронта ему приходилось и над горами, и над лесами, и над морем.

Самолет прошел над заливом, вдающимся в Корейский полуостров, около ста километров и, оказавшись над сушей, повернул на запад. Линия фронта осталась севернее, километрах в сорока от нас.

Еще минут через десять внизу стали видны железнодорожные пути. Луна, выглядывая из-за туч, помогает не сбиться с курса.

Пилот поворачивает самолет на север. Сейчас, даже если нас засекут вражеские наблюдатели, сразу могут и не сообразить, кто мы — свои или чужие? Хотя засечь юркий По-2 ночью практически невозможно. Как пошутил летчик перед полетом: «„Кукурузник“ настолько устарел, что намного опередил свое время». Это точно. Маленький фанерный самолет, идущий на малой высоте с малой скоростью, имеет минимальную отражающую поверхность. Он не виден на экране РЛС воздушной разведки. Вражеские ночные истребители с большой скоростью проносятся намного выше. Они даже увидеть сверху не смогут маленький камуфлированный тихоход. Знаю, что, пытаясь сбить По-2, уже разбились два «Сейбра», врезавшись в горы.

Когда мы еще шли над морем, над нами пронеслась пара «Сейбрджетов».

Вообще, наш работяга По-2 не столь уж и безобиден, как кажется. Это не только разведчик, не зря он в свое время наводил ужас на фашистов. С малой высоты он может класть бомбы в конкретный окоп, в конкретный офицерский блиндаж. Здесь, в Корее, кроме бомб, под крыльями биплана подвешивают эрэсы. В варианте ночного штурмовика «кукурузники» наводят ужас на натовцев.

В июне прошлого года звено По-2 ночью сожгло девять F-86 на авиабазе в Сувоне. Натовцев можно понять, когда в ночной тишине на тебя в упор обрушивается град реактивных снарядов. Американцы прозвали По-2 «Чарли, срывающий с кровати».

А вот летать на По-2 очень даже некомфортно. Особенно зимой, как сейчас. Я сижу на месте штурмана, мое лицо обдувает сильный морозный ветер. Мои глаза прикрывают летные очки. Одет я в теплый летный комбинезон. Сверху белый маскхалат. За спиной парашют. На ногах американские прыжковые ботинки — «коркораны». Они жестко фиксируют голеностопный сустав, что для меня сейчас крайне важно. На голове шапка-ушанка с завязанными под подбородком тесемками. Фал моего парашюта карабином пристегнут к самолету, и кажется, что он связывает меня, как пуповина новорожденного младенца с матерью. «Запаски» нет, прыгать буду с минимальной высоты.

На мгновение летчик поворачивается ко мне. Он что-то говорит, но из-за шума мотора я его не слышу. Понимаю только, что мы вышли на финишную прямую. Железная дорога осталась слева от нас. Справа и слева идет цепочка сопок, переходящая в горный хребет. Самолет сейчас идет между горами. Временами даже на уровне гор. От летчика требуется все его мастерство.

Вспоминаю карту. Сейчас самолет должен ювелирно пройти между хребтом и большой горой. Мы подходим к линии фронта с другой, вражеской, стороны.

Гора возникает внезапно. Самолет метров на двадцать ниже нее. Мне три раза мигает зеленая лампочка. Все, приехали! Встаю с кресла и вываливаюсь из самолета. Через секунды ощущаю динамический рывок парашюта. Упершись в свободные концы, осматриваю купол. Все нормально. У меня на все про все несколько секунд. Правой рукой отщелкиваю карабин мягкого контейнера. Небольшой рывок, и на фале подо мной зависает грузовой мешок белого цвета. Раскрываю грудной зажим подвесной системы, ремень сдвигаю под зад. Темно-белая земля быстро приближается. Висящий транспортник уже коснулся земли, когда я расстегнул ножные зажимы. Еще мгновенье, и мои ноги касаются земли.

Резкий выдох через рот, тренированное тело само уходит в длинный поперечный кувырок. Оно само чувствует неровности на пути, обтекая их. Перекатом меня пронесло около пяти метров. Выходя из кувырка, я оказался на ногах. Два раза подпрыгнул на месте, осмотрелся. По земле дует сильный ветер. Парашют ветром протащило еще метров двадцать, и он застревает между камнями.

Местами проваливаясь по колено в снег, подхожу к парашюту. Отстегиваю от подвесной системы мешок и надеваю на спину. Ножом отрезаю купол и забрасываю на плечо. Он мне еще пригодится. То, что осталось от парашюта, заваливаю камнями.

Метель мне сейчас очень даже на руку. Скоро мои следы полностью заметет. Но нужно торопиться. Летчик — молодец, сбросил меня тютелька в тютельку. Но это пока только половина дела. До рассвета мне нужно еще залезть на вершину хребта и оборудовать замаскированный НП.

Лезу вверх по камням. Склон не очень крутой, но снега хватает. Подошвы «коркоранов» пару раз соскальзывают с покрытых снегом камней. Падаю, встаю и снова карабкаюсь. Хватаюсь за согнутую ветром небольшую каменную березку. Кроме двух березок, склон зарос шиповником. Пару раз цепляюсь за колючки.

На относительно ровную площадку на хребте я вылез, весь мокрый от пота. Бросаю на снег купол, снимаю мешок и в изнеможении заваливаюсь. Сейчас главное, чтобы меня не продуло. Простывать мне сейчас никак нельзя.

Передохнув, встаю и осматриваюсь. Внизу подо мной обрыв. Еще ниже периодически шарит луч прожектора. Отлично! Я точно на месте. Нужный объект почти прямо подо мной.

Из мешка достаю дюралевый футляр с радиоприемником, бухту веревки и валенки. Из одного валенка достаю свернутую белую масксеть. Из другого — ночной бинокль в футляре и продукты. Брусок сала, котелок, в который плотно уложены пачка черного чая, пачка масла и шоколад.

Снимаю «коркораны», растираю начинающие замерзать ступни. Надеваю сухие шерстяные носки, наматываю зимние байковые портянки и натягиваю валенки.

Ботинки сую в мешок, может, еще пригодятся. Начинаю оборудовать свое лежбище.

Слева площадка ограничивается большим камнем метра полтора в высоту. Маскировочную сеть одной стороной укладываю на этот камень, прижимаю булыжниками. Другой ее край, сильно натянув, привязываю к торчащим из земли острым камням. Мой шатер до полутора метров в высоту. Расстилаю на земле купол парашюта. Мне предстоит пролежать здесь пару суток, а может, и больше. И если с пролетающего вертолета заметят что-то подозрительное, то жить мне остается не так уж и долго. За своей спиной, откуда я вылезал на площадку, я уложил под плоские камни две гранаты Ф-1 с выдернутой чекой. Обойти их невозможно. Камушки я присыпал снегом, хотя ветер и так заметает следы. Это хорошо. Американцам сейчас и в голову не придет, что при таком ветре можно прыгнуть с парашютом.

Уже полностью остыв, я укладываюсь на сложенный парашют. Из моря уже поднимается красный диск — восход солнца. Сейчас пользоваться биноклем нельзя — блеснет на солнце.

Ладно, война войной, а обед по распорядку. Вскрываю ножом банку сгущенки. Выпиваю ее в три глотка. Сгущенка сейчас — самое то. Съедаю еще плитку шоколада. Пустую банку не выбрасываю, она мне еще пригодится. А вот чай или вода мне сейчас противопоказаны. Весь день, до темноты, мне нужно будет лежать без движения, и о туалете можно будет только мечтать. После плотного завтрака я решил поспать. Утро вечера мудренее. А когда солнце во второй половине дня будет за моей спиной, тогда и займусь своим делом.

Бросаю взгляд на часы на правой руке. Восемь часов семь минут. Все, отбой.

* * *

Проснулся я ровно в час, без всяких будильников. Тело во сне само свернулось в клубок — лежа на боку и поджав колени к груди. Затекла левая рука. Я немного замерз, пробивала мелкая дрожь. Я застегнул висящую на животе кобуру с «наганом». Два «нагана» с «Брамитом» — мое оружие. Не считая, конечно, двух ножей и гранат. Хотя сейчас мое главное оружие — скрытность.

Мне почему-то приснился Загорск [189]. Наша семейная поездка в Троице-Сергиеву лавру. Было это летом четыре года назад. Я с Машей на руках и Айжан выходим из поезда. А съездить в лавру нам рекомендовал преподаватель военной истории.

Помню, что в монастыре я больше интересовался толщиной стен, от которых в XVII веке рикошетили польские ядра. Прикидывал сектора обстрелов бойниц.

Церковная служба в Троицком соборе монастыря меня как-то не тронула. Я больше скучал, не понимая церковнославянского языка.

Зато Айжан с Машей туда ездили еще несколько раз. А через пять месяцев после нашей поездки они с Машей крестились в лавре. Ее крестильное имя Анна. Позже она по воскресеньям ходила в церковь вместе с четой Ким.

Я тряхнул головой, сбрасывая остатки сна. Достал из кармана летной куртки стеариновую свечу, вставил в пустую консервную банку и зажег. Где-то минут через двадцать в моем укрытии стало вполне тепло. Температура поднялась примерно до плюс пяти. А за бортом сейчас тоже пять градусов, но со знаком минус.

Где-то надо мной появился рокочущий звук. Я понял, что это и есть вертолет. Сейчас будет проверка моей маскировки. Если засекут, то все закончится очень быстро. Несколько пулеметных очередей, и все. Абсолютно ничего героического. Это не кино про разведчиков. Слышу вертолет прямо над головой. Рокочущий звук бьет по ушам. Еще мгновение, и звук уходит. Пронесло! Моя маскировка сегодня выдержала экзамен.

Достаю бинокль и осторожно, через масксеть, начинаю наблюдение. Обзор с горы просто великолепный! Наблюдение веду от себя к морю, сливающемуся с горизонтом. Сначала осматриваю ближнюю к моей высоте зону.

В пятистах метрах от меня идет проволочное заграждение — три ряда колючей проволоки. Расстояние я определил по шкале бинокля. За четырехугольником, огражденным колючкой, находится то, что мне нужно. Объект площадью пятьдесят на сто метров. Внутри, справа возле ограждения, стоит длинная сборно-щитовая казарма, там же примостилась будка туалета. Ближе к середине объекта, тоже возле проволок, стоит наблюдательная вышка. На ней вижу прожектор и за крупнокалиберным «браунингом» голову в каске. Пулемет смотрит в мою сторону.

В противоположной от казармы стороне — небольшое здание, примыкающее к ограждению со стороны моря. Оттуда доносится монотонный звук работающего дизеля. Рядом с бараком две наполовину вкопанные в землю цистерны для горючего. Возле цистерн еще небольшой сарайчик. Возле казармы, на флагштоке, развевается звездно-полосатый флаг.

Посередине всей этой загородки стоит вертолет. Его опорные балки закреплены на металлическом покрытии. Раз вертолет один, значит, это его собрат только что пролетал надо мной. Вижу мачту радиостанции у ближнего ко мне торца казармы. От электростанции тянутся силовые кабели на столбах.

Перевожу взгляд на дальнюю зону. Так, от колючки до берега моря — где-то двести метров. Справа, на морском берегу, высота чуть ниже моей. Там вижу два орудия на поворотном круге. У них круговой сектор обстрела, калибр 90 мм. Это универсальная артсистема. Работает и по морским, и по воздушным целям. Левее от орудий — еще одна высотка. На ней стоит автомобильный прицеп с антенной РЛС. Слева от РЛС еще одна высотка, на ней расположено еще одно орудие. РЛС расположена на берегу бухты, вдающейся в берег.

Орудия получаются на противоположных берегах. Все понятно. Это батарея прикрытия плацдарма из дивизии морской пехоты. Вся техника доставлена сюда морем на десантном судне и может быть быстро переброшена на другой участок побережья. Вращается антенна РЛС, похожая на раму из металлической сетки. Кроме того, ближнюю морскую зону еще должны патрулировать катера.

Перевожу взгляд на орудия. Вижу только наблюдателя с биноклем. Он один. Значит, расчеты сидят в теплой казарме. Да, расслабились вы тут, ребятки. Хотя чего им бояться? В воздухе постоянно патрулируют истребители. В море патрулируют сторожевые катера.

Так, вроде бы все ясно. Что еще я не увидел? Перед колючкой должны быть противопехотные мины. С учетом рельефа, мины, скорее всего, стоят с трех сторон — с моей стороны и с торцов прямоугольника. Ночью по берегу должен ходить патруль. РЛС должна работать в основном ночью. Еще должны быть собаки, но сейчас их что-то не слышно и не видно.

Словно почуяв мои мысли, между казармой и туалетом появились две собаки. Они призывно махали хвостами. К ним подошел высокий негр и что-то бросил каждой. Те начали есть. Потом к высокому негру подошел толстый коротышка того же цвета кожи. Они вытащили из казармы тачку, вооружились лопатами и пошли к сарайчику. Понятно. Там у них угольный склад. А кухня и столовая находятся с торца казармы. И здание отапливают, и пищу готовят одновременно.

Негры около часа возили уголь. Собаки периодически бегали за ними, составляя компанию.

Собак я рассмотрел хорошо. Это не овчарки, а обычные дворняги. Для меня они большой опасности не представляют. Если, конечно, не переть на них прямо по ветру.

А насчет негров… Мне их даже жалко стало. Они там, у себя в Штатах, ведь люди второго сорта. Там как в Германии при Гитлере: отдельно для белых, отдельно для черных. Черные там, как мы были для гитлеровцев, — недочеловеки. Вернее, это Гитлер все, как в Америке, перенял.

А эти двое зачем сюда приехали? Мировое господство для своих белых хозяев устанавливать? Хотя… Я вспомнил разведсводки. В изнасилованиях, грабежах и убийствах мирного корейского населения отличались в основном военнослужащие-негры.

Ну, эти-то понятно, в хозобслуге служат.

Наверху появился гудящий звук. Я инстинктивно сжался. Потом посмотрел через масксеть. Со стороны моря в небе появилась черная точка. Она все увеличивалась в размерах, пока не превратилась в заходящий на посадку вертолет.

После приземления из вертолета вышли три летчика и направились в казарму. Оттуда, наоборот, вышли трое, как я понял, авиатехников и начали обслуживание машины. После осмотра двигателя, минут через двадцать, они протянули толстый гофрированный шланг к одной из бочек с горючим. Послышался звук работающей мотопомпы. Началась заправка винтокрылой машины.

Да, техобеспечение у них что надо. Наши технари ручным насосом бы качали. И очень долго.

Я перевел взгляд на берег. Где-то в миле от него медленно проходит патрульный катер. Антенна РЛС перестала вращаться. Так, видимо, у станции основная задача днем — контроль своей авиации. Этих вот вертолетов и, возможно, палубной авиации авианосцев. Вечером опускают антенную колонку и ночью контролируют подходы с моря. Значит, оператор ночью еще поддерживает радиосвязь с патрульными катерами. Да, все толково у них.

А поиск наших самолетов и выдача целеуказания зениткам — это уже постольку поскольку. Наши сюда не летают. А у них и так полное господство в воздухе. Но для того, что мне, то есть нам, предстоит, эта РЛС более чем опасна.

После шести вечера солнце начало заходить за гору. Так, подводим итоги наблюдения. Со стороны хребта янки ничего опасного не ждут. Все внимание — в сторону моря. Это очень даже хорошо.

Из трубы над крышей казармы повалил черный дым. Ужин, значит, будут готовить. Что ж, минут через сорок и я тем же займусь.

Как только стемнело, я вылез из своего логова. Спустился вниз по склону очень аккуратно, помня о гранатах. Не хватало еще на своих же подорваться. Облегчил мочевой пузырь, потом пятно от мочи тщательно присыпал снегом. В нашей работе, наверное, самое тяжелое и неприятное — когда не можешь нормально сходить в туалет.

Минут десять-пятнадцать я попрыгал на месте, разогревая затекшие мышцы. Лежать на холоде, не двигаясь, — это более тяжелое занятие, чем кажется.

Присыпав свои следы снегом, залезаю под масксеть. Достаю из карманов припасенную бересту. Набиваю ей пустую консервную банку. Снизу у банки я пробил несколько отверстий. Поджигаю, сверху ставлю котелок с подтаявшим снегом. Снег в котелок я набрал еще утром. Мой костерок достаточно сильный и почти бездымный. Греюсь, совмещая полезное с приятным. От очажка распространяется приятный дегтярный запах.

Вода закипает через несколько минут. Бросаю в котелок щепотку соли, кусочек масла и засыпаю чай. Готовлю сытный и сильно бодрящий зимой напиток. Американцы, кстати, чай пьют только холодный.

На высокогорье Памира этот напиток зовут «шер-чай». После закипания провариваю еще минут пять, внешне напиток выглядит как кофе. Пью горячий чай мелкими глотками из крышки от котелка.

После чая становится внутри тепло, даже жарковато. Теперь можно и поесть. Достаю кусок сала и головку чеснока. Режу сало квадратиками и поедаю его с дольками чеснока. После сала и тепло, и сытно. Весьма калорийный продукт зимой на любом морозе. Так питались в степных дозорах мои предки — оренбургские казаки. Чтобы наесться, сала много не надо. Хлеб мне вообще не нужен. В моей ситуации это совершенно лишний продукт, только занимающий место в поклаже.

Кстати, янки такое не едят. Помню, прошлой зимой я в качестве переводчика участвовал в допросе пленного американца. Это был капрал из первой дивизии морской пехоты. Крепкий светловолосый парень из Оклахомы лет двадцати пяти. Их полк попал в окружение в районе Чосанского водохранилища. После допроса ему дали поесть. Отрезали кусок сала и дали ржаной сухарь. После того как капрал откусил аппетитный кусок сала с мясной прожилкой, на его лице появилась гримаса отвращения.

— Ноу, ноу, — услышали мы от него.

Подумал, наверное, бедняга, что русские специально ему какую-то гадость дали.

Немцы, кстати, тоже едят сало только с хлебом. Без хлеба они не могут.

Плотно поев, достаю ночной бинокль и начинаю наблюдение. Как я и предполагал, в темное время по берегу ходит патруль — четыре человека. Вооружены винтовками М-1. Одеты в зимние шинели, на головах каски. Почему патруль четыре человека, а не два, как обычно?

Я вспомнил, что где-то здесь, в этом квадрате, погибла наша группа.

От казармы на маршрут патрульные проходят через калитку в ограждении. Ходят от высоты с двумя орудиями, проходят метрах в пяти от РЛС. Она посередине их маршрута.

Медленно идет время. Проходит смена патруля и часового на вышке. Меняются по четным часам.

Без пятнадцати два ночи разворачиваю антенну приемника. Надеваю наушники и ровно в два часа слушаю эфир. Четкая слышимость. Записываю карандашом восемь цифр сигнала. Расшифровываются они просто: «Следующий сеанс связи завтра в 24 часа».

В два ночи начинает работать РЛС. Я продолжаю наблюдение в ночной бинокль, пока над морем не появляется диск солнца.

Осторожно вылезаю из укрытия, разминаюсь. Потом возвращаюсь под навес и плотно ем. Но спать не ложусь. Дождавшись подъема на базе, я наблюдаю в бинокль. Его линзы я обернул платком и осторожно смотрю на стоящих в строю солдат. Их девятнадцать человек. Командует смуглый худощавый тренированный парень с нашивками штаб-сержанта на рукаве. Чем-то похож на Луиса. Видно, что он из тех, кого в Штатах зовут «латинос».

Я начал считать. Один орудийный расчет — это восемь человек. Восемь умножаем на три — итого двадцать четыре. Расчет РЛС — это еще человек пять. Но сейчас еще темно, и по берегу ходит патруль. Это четыре человека. Часовой на вышке, дежурный связист, дежурный оператор и внутренний наряд — это еще шестеро. Летчики и техники на построение и зарядку, естественно, не выходят. Это белая кость. Негры и повар тоже отсутствуют, занимаясь своим делом. Дежурный дизелист тоже возле своих агрегатов. Итого, получается, на батарее около сорока человек. Ее командира я еще не видел.

Сержант начал проводить зарядку. Из казармы вышли еще два человека и присоединились к остальным. Их звания я сразу рассмотреть не смог, но понял, что это комбат и старший офицер батареи. Молодцы! Настоящий командир всегда командует по принципу «делай как я».

Я стал внимательно смотреть, чем занимаются американцы. А сержант мне даже начал нравиться. Толково руководит и показывает. После короткой разминки на месте, как я понял, вместо бега солдаты начали отрабатывать элементы рукопашного боя. Сержант показывал, как защищаться от ножа. Это техника джиу-джитсу. У нас, в Советской армии, последователи Ощепкова [190] ее называют самбо. Против нашей казачьей работы двумя пластунскими ножами эта система абсолютно бесполезна.

А с этим парнем с сержантскими нашивками я бы с удовольствием пообщался, если бы не война. Эх, если бы да кабы…

Вообще, чем принципиально отличается американская армия от нашей? Тем, что подготовкой личного состава всегда занимаются сержанты, а не офицеры, как у нас.

Сержант занимался в паре с офицером. Я рассмотрел его звание — второй лейтенант [191].

Зарядка закончилась, солдаты быстро забежали в казарму.

Через час, ушедший на умывание, заправку кроватей и завтрак, американцы построились на развод. На этот раз в строю были и летчики, и техники. Развод закончился поднятием звездно-полосатого флага. В общем, все как в любой армии мира. После развода личный состав разошелся по своим делам, а я, свернувшись калачиком, завалился спать.

Просыпаюсь опять в час дня. Ярко светит солнце. Облаков и ветра нет. Растираю лицо снегом. Затем ем сало и шоколад и весь день смотрю на жизнь американских военных. Возле орудий тренируются расчеты. Оба вертолета стоят на площадке. Возле них крутятся техники. Негры опять таскают уголь и топят печь.

Спокойная размеренная жизнь в тылу, где нет вражеских обстрелов и налетов авиации. Нам бы так. Как всегда, когда лежишь без движения, в голову начинают лезть всякие мысли. Как далеко зайдет эта война? Будут ли еще удары по советской территории?

Для меня эта война началась на аэродроме Сухая Речка. Так я, по крайней мере, считаю. Ощущение такое, что это продолжение Великой Отечественной. Как тогда, в сорок втором, на Кавказе. В самый тяжелый, критический для страны год. Я понимаю, что чем больше этих гадов ляжет в землю Кореи здесь, тем меньше шансов, что они дойдут до нашей границы.

И почему они нас опять хотят уничтожить — стереть с лица земли своими атомными бомбами? За что они нас так ненавидят веками?

Перед глазами опять встал аэродром Сухая Речка. Шеренга трупов на плащ-палатках. Еще вспомнилось, как летом сорок шестого мы с Айжан и Саней Пинкевичем ездили в Белоруссию. У меня тогда были каникулы после сессии, а у Сани отпуск после тяжелого ранения. Мы поехали в деревню к его родне. Айжан была беременна, на шестом месяце, и ей надо было хорошо питаться. Как раз насчет этого председатель колхоза Петро Иваныч очень даже пообещал. Бывший партизан, с деревяшкой вместо левой ноги, организовал охоту на кабана. Оружия после войны здесь хватало, и мясо матерого секача, заваленного Саней из дядькиной трехлинейки, стало основой нашего рациона. Саму тушу мы спустили в глубокий погреб-ледник. Айжан тогда еще всех накормила непривычными для здешних мест пельменями. Благо муку мы привезли с собой из Москвы.

Мы с Саней каждый день ходили на рыбалку, приносили на уху карасей, ершей и подлещиков. Я, правда, не будучи любителем рыбалки, больше ходил в лес за грибами и ягодами. Хотя меня и стращали, что лес заминирован. Но жене нужны были витамины, вот я и ходил по черничным местам.

А насчет мин… Я все-таки сам минер. Еще точнее — водолаз-минер. Так что не так страшен черт, как его малюют. Мину, нашу ребристую ПОМЗ, я увидел только один раз. Наверное, партизаны поставили. Опустившись на колени, я достал из кармана гвоздик. Пара штук у меня всегда с собой. Вставил его во взрыватель МУВ вместо предохранительной чеки и спокойно разрядил мину. Взрыватель забросил в болото. Работа была сделана не зря. На этом месте, лазая по мху, я собрал полную корзинку черники. Правда, комары тогда меня поели здорово.

А вот от того, что мы с Айжан увидели уже перед отъездом, ей стало плохо. Урожай пшеницы был уже собран, и землю пахали под озимый ячмень. Мы как раз вышли за деревню. От увиденного Айжан остолбенела — пахали на людях! Две женщины, впрягшись, тянули соху, именно соху, а не плуг. И это сейчас, в XX веке! Третья женщина налегала на сошники, покрикивая на товарок. Все-таки в нашей Чкаловской области увидеть такое невозможно.

— А вы чего ожидали? — хмуро спросил Иваныч, сворачивая самокрутку. Он стоял рядом с нами на краю вспаханного поля. — С лета сорок первого мы под немцами были. А здесь вообще латыши и эстонцы стояли. Это чистые нелюди. С немцами и договориться иногда можно было. Они не все фашисты были. А эти… Всех коров и лошадей если не забирали, то просто убивали в стойлах. А мужиков у нас, сами видели, пять человек на всю деревню. И то такие, как я. — Он хлопнул ладонью по своей деревяшке.

…Я мотнул головой, отгоняя воспоминания. Взял бинокль и стал смотреть в сторону моря. Да, день ясный. Даже видны чайки, кружащие над берегом. Сколько мне еще тут лежать? Скорее бы ночь и сеанс связи. Сейчас я его жду как манну небесную. Кажется, физически чувствую напряжение, повисшее в воздухе. Понимаю, что моя, вернее, задача группы будет только итогом того, что делают сейчас те, кто прослушивает радиосети врага, вскрывая систему охраны побережья. Те, кто по ночам на экранах подвижных РЛС, выдвинутых к линии фронта на берегу моря, следит за патрульными катерами противника.

Скоро вся эта сжатая пружина должна разжаться, выстрелив в эфир сигнал для меня.

Вечером мое внимание привлекла возня возле фургона РЛС. Присмотревшись, я понял, что заклинила антенная колонка. Мачта не хотела опускаться вниз. Электропривод не мог опустить антенну. Наверное, на холодном ветру замерзла смазка в редукторе. В бинокль я наблюдал, как на крышу фургона залезли трое солдат. Один был с кувалдой, у второго был молоток. Крепкие тренированные ребята. На крышу они вылезли без шинелей, в одних куртках. Только на головах зимние шапки-ушанки. У одного с головы сдувает шапку сильным порывом ветра. Но неисправность уже устранена, и солдат ловко слезает, подбирая шапку с земли. Затем все трое заходят в фургон.

Глядя на их слаженную работу, я понял, как просчиталось наше командование при подготовке предыдущей высадки. Вроде бы у наших моряков раньше всегда была хорошо поставлена радиотехническая разведка [192]. А тут…

Гибель ребят из нашего отряда на совести начальства. Это, как минимум, их непрофессионализм. На базе эта группа занимала соседний с нашим кубрик. Высаживалось их двенадцать человек. Я их группу почти не знал. Только с их командиром капитаном Юлдашевым пересекался в Восточном Туркестане. Знаю, что все в группе в войну служили на Дальнем Востоке. Армейские и флотские разведчики с серьезным боевым опытом. Дунгане [193], киргизы, корейцы. Никого из них америкосы не смогли взять живым. А те, кто планировал их высадку, явно не учли, что ночью РЛС работает не по воздуху, а по морю.

Глядя в бинокль, я начинаю ненавидеть этот железный ящик и этих троих. Кто из них, интересно, засек высадку группы и выдал тогда целеуказание?

«Так, отставить, товарищ капитан-лейтенант», — даю себе команду. Делаю резкий вдох носом, задерживаю дыхание и медленно выдыхаю. Вроде успокаиваюсь. Как говорил мне Роман Николаевич Ким, чтобы победить врага, его нужно полюбить. Кажется, сейчас я начинаю понимать, почему он, профессиональный разведчик, стал глубоко верующим православным человеком.

А у тех, кто сейчас на той стороне, против меня? У них ведь тоже своя вера. Это я про эсэсовцев, про фашистов. Они ведь сейчас против нас не только здесь воюют. Но и на Западной Украине, и в Прибалтике. Не немцы, а они — самые убежденные нацисты — хотят взять реванш за май сорок пятого года. Только теперь у них новые заокеанские хозяева.

А насчет этого оператора… На войне как на войне — или ты, или тебя. А он всего лишь профессионально сработал. Как говорят казаки: «За удаль в бою не судят». А в современном бою почти все оружие групповое. И сейчас я точно убежден, что высадившуюся группу расстреляли на берегу вертолеты. И в эфир они, видимо, не успели даже выйти. Здесь дело не в радиоконтрразведке. Явно тогда электронные щупальца этой вот радиолокационной станции коснулись рубки всплывшей подводной лодки. Хотя и это не совсем обязательно. Разрешающая способность этой станции позволяет увидеть шлюпку и катер.

Да, современная война — это война электроники, моторов и ядерного оружия. Именно радиолокационная разведка позволила американцам и англичанам выиграть битву за Атлантику во Второй мировой войне. К сорок третьему году рубка каждой всплывшей немецкой подводной лодки высвечивалась на экране РЛС. Союзниками тогда была развернута сеть береговых постов, а морские участки бороздили корабли с работающими РЛС. А главное — в воздухе почти постоянно висели самолеты базовой патрульной авиации. И как только оператор на борту видел на экране светящуюся отметку, на всплывшую подводную лодку сразу же начиналась охота. Так уничтожились волчьи стаи немецких подводных лодок. Глубинные бомбы сыпались на них с кораблей и с самолетов. Да, здесь англосаксы были молодцы.

Хотя я все-таки считаю, что на этой войне победит тот, кто сумеет всю эту технику использовать вместе с боевым искусством наших предков.

Без десяти двенадцать ночи, выпив котелок горячего шер-чая, сижу в наушниках у радиоприемника. В указанное время три раза морзянка повторяет восемь цифр. Расшифровываю сигнал: «Обеспечьте высадку группы в указанном квадрате в три ноль-ноль».

Быстро собираюсь. Масксеть не трогаю. Пусть остается на память штатовским контрразведчикам. Завтра они тут землю носом рыть будут. Нет, вернее, уже сегодня. Оставляю продукты. Я вообще не могу есть при сильном нервном напряжении. Так уж мой организм работает. Не всегда это хорошо. В мешок укладываю «коркораны» и приемник в футляре. Из-под камней осторожно достаю гранаты и, вставив чеку, кладу их в гранатные подсумки на поясе. Своим заокеанским коллегам «сюрприз» не оставляю. Хотя вряд ли они оценят мое благородство. Надеваю мешок, два раза прыгаю на месте. Все нормально, ничего не звенит.

Спустившись чуть ниже гребня, прохожу вдоль хребта метров сто вправо. Потом опять поднимаюсь наверх. Объект остается снизу и слева от меня. Полная луна хорошо освещает его в ночном безоблачном небе.

Закрепляю веревку булинем за плоский валун. Спускаюсь дюльфером. Прожектор периодически светит в мою сторону. Но сейчас он мне больше помогает, как ориентир.

Я медленно ползу по прямой. Ориентируюсь на высотку с орудием. Минное поле, примыкающее к колючке, остается слева. Я за эти почти двое суток все хорошо изучил. Знаю, где проход через проволоку. Ползу очень медленно, ведь человеческий глаз реагирует только на движение. Но сейчас в белом маскхалате меня не увидят даже в ночной бинокль. Ножами я прощупываю дорогу перед собой. Кто его знает, может, и здесь мин понатыкали. Эти триста пятьдесят метров я полз два часа. Мин, слава Богу, не встретил.

Оказавшись возле бруствера из мешков с песком, снимаю маскхалат. Снега здесь нет — его сдувает ветер с моря. Патруль только что прошел. Медленно, на корточках, иду вслед за ними. Оба «нагана» в моих руках. На стволы надеты «Брамиты». Так дохожу до будки с вращающейся антенной. Прижимаюсь к стене, сжимаясь в комок. Смотрю на часы. Что там у нас со временем? Два часа тридцать четыре минуты. Минут через восемь патруль, обойдя орудия, пойдет обратно. Их маршрут я уже знаю поминутно.

С моря завывает ветер. Сейчас это очень даже хорошо. Наконец появляются патрульные. Идут гуськом. Пропускаю их вперед и, выскакивая из-за прицепа чуть вправо от тропинки, стреляю из двух «наганов». Чавкающий звук пуль, разрывающих человеческую плоть. Двое валятся как подкошенные. Прыжок вперед. Первый патрульный, обернувшись, срывает с плеча винтовку. Еще два выстрела в упор, и с патрулем покончено.

До будки РЛС где-то три метра. Прыжок на лесенку, дергаю ручку двери. Успевая рассмотреть лицо оператора. Он повернулся в мою сторону. Медленно пережевывает жевательную резинку. Выстрел в голову отбрасывает его назад, а на индикатор падает шапка-ушанка с опущенными коричневыми «ушами».

Шапка с эмблемой Корпуса морской пехоты, земной шар с якорем на красной подкладке, лежит на индикаторе кругового обзора. На нем, высвечиваясь, бегает по кругу электронный луч. На стекле краской нанесена карта морского побережья. Стреляю в шапку, прямо в эмблему. Звон разбитого толстого стекла. Выпрыгиваю из прицепа и, не таясь, бегу к берегу. Так, время без восьми три. Нормально, успеваем! Достаю фонарик и, выждав три минуты, начинаю подавать сигналы.

Еще перед вылетом мы втроем — я, командир группы и его зам — обговорили все варианты высадки. От часового на вышке я сейчас закрыт высоткой со стоящей на ней РЛС. Мой фонарик ему тоже не виден.

* * *

Уже тринадцать минут я высвечиваю три точки. Наконец мне ответили. В море заморгал фонарик. Просигналили цифру «семь». Я в ответ сигналю «тринадцать». В сумме получается двадцать. Еще пятнадцать минут, и к берегу подходит резиновая шлюпка. Всплывшую на несколько минут подлодку я так и не заметил. Два бойца, не дожидаясь швартовки, прыгают с носа по колено в воду. Через несколько секунд они залегают на берегу. У одного в руках СВТ [194] с «Брамитом» и снайперским прицелом, у другого — пулемет РПД [195].

Обмениваюсь взглядом с командиром группы. Кто он по званию, я так и не знаю. Но, судя по возрасту, а ему около сорока, звание не меньше полковника. Его зам того же возраста.

Прижимаюсь к прицепу РЛС, ввожу его в курс дела. Поясняю, где стоят мины, объясняю, где проход в проволочном заборе.

— Товарищ командир, поторапливаться надо. У них в четыре часа смена. Сейчас патрульные и часовой в казарме уже оружие получают.

Кивок головой в вязаной шерстяной шапке. Я помню, что он полностью седой.

— Успеем. Как раз на выходе из казармы их и встретим.

— Еще часовой на вышке, — добавляю я.

Он коротко ставит задачу двум снайперам. Они тоже вооружены бесшумными винтовками. У одного на винтовке закреплен большой ночной прицел.

— Веди к проходу.

Идем в колонну по одному. В группе восемь человек. Одеты все в горные куртки с капюшоном, на головах вязаные шапки. Обуты в яловые сапоги. Все невысокие крепкие ребята. Возраст у всех — около тридцати.

Все, кроме пулеметчика, вооружены «светами».

Почему используется именно это оружие, мне понятно. Для нового автомата Калашникова еще не создали глушитель и патроны с уменьшенным пороховым зарядом. А нам шуметь сейчас не с руки.

Мы залегаем у проволоки. Вовремя: из казармы выходит пятерка вооруженных солдат в касках. Построились в шеренгу. Через минуту на крыльцо казармы выходит еще один человек. Он в шапке, а не в каске. Видимо, дежурный сержант. Он не успел сказать своим подчиненным то, о чем всегда говорят сержанты всех армий мира: о бдительном несении службы, о том, что нельзя курить на посту.

Командир группы кивнул. Заработали снайперы. Солдаты и сержант попадали на землю перед казармой. Часовой на вышке завис на прожекторе.

А через проход уже бежали замкомандира с двумя бойцами. Они бежали по металлическому покрытию к вертолетам. За ними побежал боец занять позицию на вышке. Пулеметчик остался у прохода на случай опасности с моря.

Мы вчетвером пошли в казарму, выставив стволы «елочкой». Двое влево, двое вправо. Перед входом в казарму два бойца достали ножи, зажали их в зубах. Их винтовки заброшены за спину, а в руках пистолеты «вальтер» с глушителем. Я иду замыкающим. Подошли к освещенной двери казармы. Лампа тускло горит над входом.

Командир кивает двум бойцам. Один резко распахивает дверь, другой влетает с двумя бесшумными пистолетами в руках.

— Тебе задача: все шифроблокноты, таблицы сигналов — в общем, всю документацию по связи давай в свой мешок.

— Товарищ командир, еще дежурный дизелист должен где-то быть. Про него не забудьте.

— Уже не забыли. Делай что сказано.

Зайдя в казарму, я чуть не споткнулся о тело дневального. Он лежал, уткнувшись лицом в пол. Из-под его головы уже натекла лужица крови. Один из разведчиков стоял с пистолетами в руках в проходе между спальным помещением и отдельными комнатами. Двери комнат были открыты. Из одной вышел командир. В руке у него был авиационный планшет. Я понял, что это была комната вертолетчиков.

— Радиостанция здесь. — Он пистолетом показал на одну из открытых дверей.

Захожу в радиорубку. На большом столе попискивает приемник. Там же, на столе, телеграфный ключ и микрофон. От него отходит провод, как я успеваю понять, к авиационной радиостанции. Слева полка с документацией. Какая-то толстая тетрадь, видимо, аппаратный журнал. Ручки и карандаши лежат на столе. Возле перевернутого стула, подогнув ноги, на боку неловко лежит радист. Я отодвинул стул, снял из-за спины мешок и схватил все, что лежало на полке.

Пистолетный выстрел прогремел как гром среди ясного неба.

Капитан-лейтенант Черкасов совершил страшную ошибку в своей жизни. Он не произвел контрольного выстрела, оставив за спиной врага, пусть даже и без признаков жизни.

Выстрел в спину бросил его на полку с документацией. Падая, он успел заметить, как дернулось от двух выстрелов тело американца.

Это было последнее, что он успел увидеть перед тем, как потерять сознание. Он уже не чувствовал, как его на одеяле донесли до вертолета. У того уже работал двигатель и вращался винт. Когда американский вертолет с советскими разведчиками на борту поднялся в воздух, внизу раздалось несколько взрывов, и высоким факелом в воздух взметнулось пламя. Пылал вертолет на стоянке и емкости с горючим.

Уже в полете Черкасову сделали перевязку и противошоковый укол.

Виктор очнулся на своем аэродроме, когда его переносили из вертолета в санитарную машину. Так для капитана-лейтенанта Черкасова закончилась самая известная из неизвестных войн.

* * *

Официально на этой войне, полыхавшей у наших границ, погибли 315 советских военнослужащих. Из них 168 офицеров. В воздушных боях было сбито 335 «мигов». Все погибшие и умершие от ран были похоронены в Китае, на русском воинском кладбище Порт-Артура (ныне Люйшунь), рядом с могилами погибших на Русско-японской войне.

Но свои жизни они отдали не зря. Враг так и не решился применить ядерное оружие в Корее. И не рискнул нанести ядерный удар по советским городам.

По данным Генерального штаба ВС России, наши летчики сбили 1106 самолетов врага, еще 212 самолетов сбили зенитчики. Каждый сбитый натовский стервятник — это сотни, а то и тысячи спасенных жизней. И не только корейских. В числе вражеских потерь над корейской землей нет еще одной «летающей крепости». Она была сбита над советской территорией. В июне 1952 года в Приморье над бухтой Валентин парой МиГ-15 был сбит Б-29. Он упал в Японское море. Бомбардировщик шел один, без прикрытия истребителей, так же, как и в августе сорок пятого, когда на японские города были сброшены атомные бомбы. Аналогия более чем настораживает. Вполне вероятно, что смертоносный груз «Веселого бродяги» до сих пор покоится на морском дне.

Воздушные бои шли с 24 ноября 1950 года по 27 июля 1953 года, до подписания перемирия между двумя Кореями. Но даже официальные цифры наших потерь неполны. Кроме летчиков и зенитчиков, на земле Кореи воевали и погибали представители всех родов войск: танкисты, артиллеристы, мотострелки. Нужно вспомнить и моряков.

Но ни один из советских военнослужащих не был захвачен в плен.

И, естественно, мы никогда не узнаем имен тех, кто погиб во вражеском тылу. О тех, кто никогда не имеет права на известность и славу.

Естественно, в список американских потерь не вошел и вертолет, улетевший в Советский Союз. Только в начале XXI века кое-что было рассекречено, и об этих людях сейчас стало возможно говорить.

За умелое руководство при проведении специальной операции по захвату американского вертолета в районе Вонсана 7 февраля 1952 года полковник Глухов был награжден орденом Ленина. Орденом Красного Знамени был награжден полковник Смирнов.

Все восемь бойцов группы захвата, в званиях от младшего лейтенанта до майора, также были награждены орденами.

Дважды Герой Советского Союза Виктор Николаевич Леонов был награжден высшей наградой Северной Кореи — орденом КНДР.

После прихода в СССР к власти Хрущева и коренного изменения во внутренней и внешней политике об этой советско-американской войне и ее героях старались не вспоминать.

Наградите автора лайком и донатом: https://www.litres.ru/serii-knig/boevaya-hronika-romany-o-pamyatnyh-boyah/

Примечания

1

ДШК — 12,7-мм крупнокалиберный пулемет.

2

Отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД СССР. Первое в нашей истории соединение специального назначения. Базировалась в Москве и Подмосковье. В описываемый период, после апреля 1943 года, когда НКВД был разделен на собственно НКВД и НКГБ, соединение было переформировано в Отряд особого назначения НКГБ. Подразделение водолазов-минеров в НКВД изначально создавалось для диверсий на внутренних водоемах (реках, озерах, водохранилищах) оккупированной части СССР в отличие от подобных подразделений ВМФ. Самая известная операция (в узких кругах) — подрыв моста через Днепр.

3

Рота особого назначения разведотдела штаба Балтийского флота, первое в нашей истории подразделение водолазов-разведчиков.

4

«Штурмгевер» — штурмовая винтовка (автомат) StG-44. Отдаленно похож на автомат Калашникова.

5

«Треха» (жарг.) — трехлинейная винтовка с прицелом ПЕ.

6

«Брамит» — прибор бесшумной и беспламенной стрельбы. Применялся с 1941 г.

7

«Фаустпатрон» — немецкий одноразовый противотанковый гранатомет «Панцерфауст».

8

Узел — миля в час. Миля — 1,852 км.

9

4-е (разведывательно-диверсионное) управление НКВД-НКГБ.

10

Подполковник Дмитрий Багратионович Намгаладзе.

11

Павел Николаевич Судоплатов — легендарный советский разведчик. В годы войны начальник 4-го управления НКВД-НКГБ.

12

Отряд «Гвадалахара» в ОМСБОН был сформирован из испанцев. В основном действовал на северо-западе против частей испанской дивизии.

13

Аппарат замкнутого цикла «ВИА-2» использовался в годы ВОВ.

14

Катер типа КМ. Длина — 13,9 м. Водоизмещение — 6,5 тонны. Благодаря малой осадке часто использовался для высадки разведывательных и диверсионных групп.

15

Радиолокационная станция.

16

Заглубленный, замаскированный тайник для имущества и боеприпасов.

17

Грунтовая дорога.

18

Переносная радиостанция «Север» применялась разведгруппами.

19

Малая подводная лодка. Две подлодки применялись на Ладожском озере для высадки разведгрупп.

20

НП — наблюдательный пост.

21

Самосброс — способ спуска, после которого вытягивается веревка.

22

ТВД — театр военных действий.

23

Григорий Поженян — известный советский поэт. В 1941–1946 гг. служил в разведке Черноморского флота.

24

Письменное извещение семье военнослужащего о гибели их родственника в ходе боевых действий (на войне).

25

Военно-морские силы Германии в годы Второй мировой войны.

26

Кабельтов —1/10 часть мили. 185 метров.

27

Элемент русского рукопашного боя. При «съеме» удар противника не останавливается, а продолжает движение, меняя направление.

28

Немецкая наступательная граната М-39. Имела круглую форму.

29

Пистолет-пулемет Судаева. Имел откидной приклад. Предназначался для разведывательных и десантных частей.

30

Schutzmannschaft Bataillonen — территориальные охранные части из восточных добровольцев под немецким командованием. Основу батальона составляли три стрелковые роты.

31

Роман Шухевич — кадровый офицер абвера. В последующем командующий УПА. Национальный герой Украины.

32

Абвер — военная разведка в гитлеровской Германии.

33

Кнехт — опора для швартовки судна.

34

СКТ — сигнально-кодовая таблица.

35

Осоавиахим — Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству. Организация, занимавшаяся допризывной подготовкой. Предтеча ДОСААФ.

36

Нагайбаки — субэтническая группа оренбургского казачества. Тюркский народ православного вероисповедания. Сейчас в основном компактно проживает в Нагайбакском районе Челябинской области.

37

Партизанский, рейдовый разведотряд разведотдела штаба Юго-Западного фронта. Состоял в основном из оренбургских казаков.

38

Капитан Леонтьев — в 1914 году офицер 14-й артиллерийской бригады. В этом же соединении в 1812 г. служил будущий партизанский командир — капитан Фигнер. Добровольно перевелся в разведку. Погиб в ночь на 15 ноября 1915 г. при проведении налета на село Невель. При этом был захвачен командир 82-й пехотной дивизии ландвера генерал Фобариус. Посмертно награжден орденом Св. Георгия 3-й степени.

39

Сторонник установления советской власти на Южном Урале.

40

Традиционный русский боевой нож не имеет гарды (упора). Система «нож-ножны» идеальна для боевого ножа. Фиксация ножа за счет трения очень жесткая. При этом нож выхватывается мгновенно и бесшумно. На Руси имел название «засапожник». В преступном мире имел термин «финка». Был запрещен в СССР. В руках профессионала очень эффективен. Держат его пластунским хватом, когда рукоять ножа упирается в торец ладони.

41

Гельсингфорс — название Хельсинки до 1917 г.

42

Пластунский нож мастера Силина — наградной вариант боевого ножа. Награждались казаки-пластуны за восемь «языков» из числа офицеров. Производился в городе Златоусте.

43

Первую подводную диверсию провел не военный моряк, а оренбургский казак, старший урядник Илья Рябчиков. Он был награжден Георгиевским крестом.

44

«Троечки» и «хлесты» — название ударов в рукопашном бое, практикуемом казаками-пластунами.

45

Нижний маятник — общее название группы движений, приемов и уверток, выполняемых на поверхности (в нижней плоскости).

46

НР-40 — армейский нож с гардой. Состоял на вооружении РККА. Носился на поясном ремне, застегивался на заклепку.

47

Контрразведка Смерш Народного комиссариата обороны. Образована 19 апреля 1943 г. Считается самой эффективной спецслужбой в мировой истории.

48

Семен Гудзенко — крупный советский поэт. В 1941–1946 гг. служил в специальных частях НКВД-НКГБ. Летом 1942 г. в немецком тылу был тяжело ранен. Умер в 1953 г.

49

Пеший переход линии фронта (жарг.).

50

«Шпринг» (нем.) — лягушка. Неофициальное название выпрыгивающей мины SMI 35. Почти полной ее копией была советская мина ОЗМ-4.

51

Кирилл Прокопьевич Орловский — ветеран военной разведки и органов госбезопасности. Герой Советского Союза, Герой Социалистического Труда.

52

Дивизия оперативного назначения внутренних войск НКВД (сейчас Росгвардия).

53

Склон с обратным уклоном.

54

Владимир Хохлов — известный советский тренер по плаванию. В годы ВОВ — водолаз-разведчик ОМСБОН. 4-е (разведывательно-диверсионное) управление НКВД-НКГБ.

55

После 1943 года отдельная мотострелковая бригада особого назначения НКВД была переформирована в Отряд особого назначения НКГБ. Отряд состоял из отдельных парашютно-десантных батальонов минеров.

56

Духовное училище для мусульман.

57

Научное название — пармелия. Представляет собой интересный симбиоз двух организмов. Один из которых относится к группе грибов, а другой к земельным водорослям. В годы ВОВ врач военного госпиталя в г. Уральске Свиридов применял пасту из порошка пармелии вместо пенициллина. Было спасено много раненых с гноящимися ранами.

58

Контрольно-пропускной пункт.

59

Первоначальное название соединения специального назначения.

60

С апреля 1943 года существовали три независимые военные контрразведки. Самая известная — это Смерш Народного комиссариата обороны. Кроме того, были Смерш Военно-Морского Флота и Смерш НКВД, отвечавший за контрразведку в войсках НКВД.

61

Данный отдел в Смерше НКО занимался диверсионными операциями во вражеском тылу.

62

Ныне Синцзян-Уйгурский автономный округ Китая.

63

Герой Советского Союза. В годы ВОВ командир отряда в ОМСБОН НКВД.

64

Самозарядная винтовка Токарева.

65

Федор Петрович Кирилов — участник финской кампании. В годы ВОВ командир взвода РОН. В 1950 г. награжден орденом Красной Звезды, в 1955 г. — орденом Красного Знамени. Уволен в запас в 1960 г. в звании майора.

66

В XVIII веке во главе с офицерами взбунтовался экипаж фрегата «Баунти». Моряки не выдержали постоянных издевательств и изуверских физических наказаний со стороны капитана.

Сейчас потомки английских моряков и полинезийских женщин проживают на острове Питкерн в тропической части Тихого океана.

67

К сожалению, об этих событиях написана всего одна книга — «Корсары Ивана Грозного».

68

Слова коменданта Корпуса морской пехоты США генерала Батлера.

69

Чага — плотный древовидный гриб, растущий на березе. Отвар используется для лечения многих заболеваний, в том числе онкологических. В Сибири и на Дальнем Востоке население употребляет отвар как обычный чай.

70

Соединение специального назначения абвера «Бранденбург-800». По задачам соответствовали российскому спецназу ВДВ. Захват и удержание важных объектов в советском тылу до подхода механизированных частей вермахта в период наступления.

71

Традиционный боевой нож народа гуркхов. Уже двести лет представители этого народа, проживающего в Непале, служат в элитных частях британской армии. Имеют оригинальную систему рукопашного боя.

72

Основой подготовки этих частей была казачья воинская традиция и подрывное дело. В это сейчас трудно поверить, но в наградных документах встречаются следующие формулировки: «За уничтожение в рукопашном бою двадцати пять солдат противника».

73

Ныне город и порт Свиноуйсце Республики Польша.

74

Такую ошибку допускали в абвере при изготовлении фальшивых советских документов. На советских документах скрепки ржавели.

75

На фальшивых орденах Красной Звезды красноармеец изображался в ботинках с обмотками. На советских орденах боец был обут в сапоги.

76

Минный универсальный взрыватель. Его различные модификации применяются и в настоящее время.

77

Стой! Матросы, Германия капитулировала (нем.).

78

Соответствует званию капитана 3-го ранга в советском ВМФ.

79

«Мошка» (жарг.) — производная от аббревиатуры МО — «малый охотник». Катер, предназначенный для поиска и уничтожения подводных лодок.

80

Город и порт на западном побережье острова Борнхольм.

81

Его внук — патриарх Алексий II (Редигер).

82

В нацистских государствах все население делится на категории в зависимости от расовой чистоты. В Третьем рейхе — это рейхсдойче (немцы из Германии), фольксдойче (немцы из других стран) и расово близкие народы. К последним на территории СССР относилось исповедующее нацизм население Западной Украины, Латвии и Эстонии. Сейчас население данных стран в основном также исповедует нацистскую идеологию.

83

Это не фантазия автора, а статистика немецких спецслужб.

84

Кроме латышей, там были французы из дивизии СС «Шарлемань».

85

Классические формирования армейского спецназа, предназначенные для диверсий на вражеских коммуникациях. Созданы на основании приказа от 17 августа 1942 года. Соответствуют нынешним подразделениям специального минирования бригад армейского спецназа.

86

Решающая роль в этой стратегической операции осени 1944 года отводилась 181-му разведывательно-диверсионному отряду штаба Северного флота.

Высадившись на вражеском побережье и совершив тридцатикилометровый марш по заснеженному горному хребту, разведчики захватили вражескую береговую батарею на мысе Крестовом. Батарея контролировала пролив, через который должны были пройти наши корабли с десантом. Но начался шторм, и корабли не смогли выйти в море. А у разведчиков, державшихся около суток, закончились боеприпасы. И это поняли немцы. Как вспоминал позднее командир отряда Виктор Леонов: «Не маскируясь, на нас бежала толпа егерей. Боезапаса нет. Ребята начинают нервничать, и, лишь когда я даю команду: „Оружие отложить, рукава засучить“, — все успокаиваются. Фашисты видят, что мы бросаем оружие. Со свистом, улюлюканьем, звуками губных гармошек они без единого прицельного выстрела надвигаются на нас. Нам только этого и надо… В рукопашной схватке мы работали, демонстрируя мастерство и владея без промаха холодным оружием… Фашисты взлетали и падали с криками, стонами и проклятиями. Их слышали те, кто был сзади, но помочь передним не могли. Гитлеровцы не выдержали поединка. Понимая, что одолеть нас в рукопашной нельзя, они повернулись и побежали к оконечности мыса. Кончилось все тем, что 127 егерей стояли с поднятыми руками, а это гораздо больше всей численности нашего отряда. Потом весь день они собирали своих убитых и хоронили их».

После 1953 года данный боевой эпизод был засекречен, и все, что связано с казачьей методикой обучения ближнему бою, было запрещено в Вооруженных силах.

87

Пластунские ножи были сняты с вооружения, хотя неофициально использовались и используются до сих пор практикующими профессионалами.

88

Коренное население Камчатки.

89

В китайском городе Нанкин в годы Второй мировой войны было за один день убито более 200 тысяч мирных жителей. Экономя патроны, японские солдаты закалывали людей штыками.

90

Антисоветская военная организация с центром в Лондоне. После вступления частей Красной армии на территорию Польши занималась диверсиями в советских тылах.

91

Автор книги «Москва и москвичи», описывал уголовный мир Москвы.

92

Русский и советский генерал. Автор книги «Пятьдесят лет в строю».

93

В 1986 году об этом был снят советско-северокорейский художественный фильм «Секунда на подвиг».

94

Управление стратегических служб. Предтеча ЦРУ.

95

Прибор для определения расстояний на карте.

96

Корейская народная армия.

97

Пересыльные и стационарные лагеря для пленных советских военнослужащих в годы ВОВ.

98

Германская Демократическая Республика. Аннексирована ФРГ главой СССР Михаилом Горбачевым.

99

Чрезвычайно распространенное оружие в армиях стран Британского Содружества и НАТО до конца 60-х годов прошлого века. «Стэн» отличался высокой надежностью и широко использовался в частях коммандос. Кроме того, имел калибр, аналогичный немецким пистолетным боеприпасам, которых много осталось на местах боев Великой Отечественной. Поэтому после начала холодной войны «Стэнами» очень часто вооружались разведывательные и диверсионные группы, забрасываемые западными спецслужбами на территорию СССР. К описываемому времени достаточное количество «Стэнов» было захвачено в боях с поляками из Армии Крайовой на западе Белоруссии и прибалтийскими нацистами. Это оружие широко использовалось во время корейской войны.

100

В сталинскую эпоху, как и при царе, существовало два военных министерства. Министерство обороны и Военно-морское министерство. Соответственно были два Генеральных штаба.

101

Пистолет «кольт» М-1911 калибра 11,43. Основное оружие офицерского и сержантского состава ВС США.

102

УКВ-радиостанция SCR-536 (жарг.).

103

Гениальное изобретение бойцов роты особого назначения разведотдела Балтийского флота. Индивидуальные шлюпки изготавливались из двухслойной прорезиненной ткани со сбитых аэростатов. Шлюпка весила около трех килограммов и помещалась в противогазной сумке. Удерживала на плаву груз около 150 кг и надувалась ртом до рабочего состояния в течение пяти минут. Известны два случая, когда разведчики возвращались на них после проведения операции. В одном случае 18 км, во втором 8 км. Оба раза в водах Финского залива.

104

БЧ-3. На боевых кораблях советского ВМФ минно-торпедная боевая часть.

105

В годы Великой Отечественной войны командир разведотряда штаба Балтийского флота. Отряд действовал на Невском направлении. В описываемое время Георгий Владимирович Потехин был командиром первой воссозданной после ВОВ части морского спецназа.

106

Надувная резиновая шлюпка (жарг.).

107

«Веселый бродяга» — прозвище Б-29 в американских ВВС.

108

12,7-мм крупнокалиберный пулемет Браунинга.

109

Сахаляры — потомки от браков русских с якутскими женщинами.

110

Ворошилов — ныне г. Уссурийск Приморского края.

111

Легендированное наименование — 88-я отдельная стрелковая бригада, сформирована летом 1942 года из интернированных китайских и корейских коммунистов активных участников партизанского движения в Северо-Восточном Китае против японских оккупантов. На инструкторских и частично на командных должностях в бригаде служили советские военнослужащие — представители коренных народностей Дальнего Востока. Командиром 1-го (корейского) батальона был Ким Сон Чжу. Будущий лидер КНДР Ким Ир Сен. Сформированное соединение насчитывало 800 человек. Вся боевая подготовка бригады была направлена на отработку разведывательных и диверсионных задач. Все бойцы прыгали с парашютом, изучали подрывное дело и радиосвязь. С 1942 г. по август 1945 г. разведгруппы бригады забрасывались на оккупированную территорию Китая и Кореи. Разведчики бригады к августу 1945 г. полностью вскрыли систему японских укреплений Квантунской армии. В живых остались 429 военнослужащих соединения. После разгрома Японии китайский и корейский состав бригады убыл на свою родину. Весь личный состав был награжден советскими орденами и медалями.

112

Виктор Николаевич Леонов (1916–2003). С 1937 г. в ВМФ. Служил на подводной лодке «Щ-402» Северного флота. С июля 1941 г. служил в 181-м разведывательно-диверсионном отряде Северного флота. Прошел последовательный путь от матроса до командира отряда.

В 1945 г. старший лейтенант Леонов — командир 1-го гвардейского морского разведывательно-диверсионного отряда. В 1945 г. уже был дважды Героем Советского Союза. Окончил Каспийское высшее военно-морское училище в г. Баку. Западная пресса называла его «самым результативным морским коммандос Второй мировой». После начала агрессии США и их сателлитов против КНДР находился в Корее. По результатам боевой деятельности награжден высшей наградой КНДР.

После возвращения в Союз учился в военно-морской академии. Успел окончить два курса.

113

В 1956 г. по политическим мотивам министром обороны Жуковым уволен из Вооруженных сил.

114

«Тандерджет» — реактивный истребитель F-84.

115

«Сейбр» — реактивный истребитель F-86.

116

Время плодоношения сморчков с апреля до начала июня. Гриб считается деликатесным. Распространен по всей Евразии и Северной Америке. Растет в зоне умеренного климата. В горах на высоте до 2600 м. Кроме изысканного вкуса, гриб содержит вещества, укрепляющие мышцы глаз. В Китае гриб используют для регуляции энергии тела. В Гималаях местные народности используют как общеоздоровительный тоник. В русской народной медицине использовался для лечения легочных и желудочно-кишечных заболеваний.

117

Повсеместно распространенное растение. В городах выращивается на газонах. В молодых побегах содержится много витамина С.

118

Микология — раздел биологии, изучающий грибы.

119

Серно-желтый трутовик — гриб, растущий на деревьях лиственных пород. Распространен в Западной Европе, где выращивается промышленно, и в Центральной России. В русской народной медицине используется как природный антибиотик и тоник. Достаточно вкусен, в жареном виде напоминает рыбу (на вкус автора). Плодоносит с конца апреля до начала лета.

120

Нивхи — малочисленный коренной народ Дальнего Востока. Проживают на Сахалине и в Приморском крае.

121

Оленьи рожки — ежовик коралловидный, — гриб кустистый, коралловидно-разветвленный, цвет белый. Вырастает до 30 см в поперечнике. Мякоть белая, с приятным вкусом и запахом. В жареном виде напоминает спагетти (на вкус автора). Произрастает на Дальнем Востоке, хотя с изменением климата начал продвижение на запад. Используется в традиционной китайской медицине.

Содержит вещества, стимулирующие факторы роста нервных клеток. Используется для лечения болезни Альцгеймера.

122

Грибная лапша — ежовик гребенчатый. Растет на стволах лиственных деревьев. Мякоть беловатая, мясистая. Имеет вид свисающих вниз тонких игл.

123

Плодовое тело размером до 20 см и весом до 1,5 кг. Растет на Дальнем Востоке, в предгорьях Кавказа. По вкусу напоминает вкус омара и креветок. В китайской медицине применяется для восстановления центральной нервной системы, как стимулятор роста и регенерации отростков нервных клеток.

124

Ягдкоманды — части антипартизанской войны.

125

Смертельно ядовитый гриб. В отличие от целого ряда других ядовитых грибов ни сушка, ни термическая обработка не устраняют токсического действия ядов бледной поганки. В результате некроза печени и острой сердечно-сосудистой недостаточности в случае употребления в пищу наступает смертельный исход. В данном случае описана растущая в лесу зеленая форма бледной поганки.

126

«Кей-Бар», или «Ка-Бар» — штатный нож Корпуса морской пехоты США.

127

12,7-мм крупнокалиберный пулемет М-2НВ конструкции Браунинга.

128

Навеска — совокупность всех элементов, образующих опору, за которую крепится веревка (сама веревка и карабин).

129

Дюльфер — способ спуска, при котором веревка перебрасывается через тело и ногу.

130

Неофициальное название ножа, состоявшего в годы ВОВ на вооружении спецподразделений НКВД-НКГБ. Производился в г. Ваче Горьковской (ныне Нижегородской) области. Подобный нож с 2013 г. производится в г. Златоусте. Неофициальное название — финка НКВД.

131

Противопехотная мина деревянная. Фугасная мина нажимного действия. Не обнаруживается индукционным миноискателем.

132

Казахское национальное блюдо.

133

Только на аэродроме в Юхнове базировался отряд специального назначения ВВС Западного фронта. Эта часть была создана по инициативе генерал-майора Худякова. Основная задача авиационного спецназа — целеуказание бомбардировщикам во вражеском тылу, разведка погоды и управление высадкой десанта. Исходя из этого, тяжелого вооружения у разведчиков не было и быть не могло. Но командир отряда майор Иван Старчак самостоятельно принял решение занять оборону на реке Угре. Разведчики заминировали мосты и подступы к реке. На танкоопасных направлениях выставили управляемые фугасы. Немцы приняли подрывы бронетехники за огонь артиллерии. Данный участок фронта отряд удерживал пять суток. Через двое суток подошли курсанты подольских училищ с артиллерией и танками. Из 430 разведчиков в живых осталось 59.

В художественной литературе данный эпизод не отражен.

134

Майор Старчак после тяжелого ранения зимой 1942 года и долгого лечения в госпитале служил впоследствии в войсках НКВД.

135

АПС — автоматический пистолет Стечкина.

136

РПО — радиостанция партизанских отрядов.

137

Спирт (морской жаргон).

138

Разновидность проса. Выращивается на севере Китая и в Корее.

139

Коренной тюркоязычный народ Восточной Сибири.

140

Операторы радиоперехвата, работающие в радиотелефонном режиме.

141

Испанский диктатор.

142

Школа особого назначения. Учебное заведение разведки НКВД-НКГБ. Сейчас Академия СВР.

143

Сейчас об этом эпизоде в США стараются не вспоминать.

144

Река на границе США и Мексики.

145

Амиго (исп.) — друг.

146

Сельскохозяйственный рабочий в странах Латинской Америки.

147

Так в США голосуют на дороге.

148

Анна Федоровна Камаева (1918–1998). В годы ВОВ радистка отряда 4-го управления НКВД. С 1944 г. работает в качестве разведчики-нелегала. В 1961 г. месте с мужем вернулась в СССР, где супруги Филоненко продолжили службу в 1-м Главном управлении КГБ.

149

Ручной противотанковый гранатомет.

150

Завод принадлежит Министерству энергетики США. Расположен в 34 километрах к северо-западу от г. Денвера, штат Колорадо. С 1951 по 1989 г. там собирались ядерные заряды для ВС США.

151

Взрывчатое вещество.

152

Описана так называемая пушечная конструкция. Использовалась в первых атомных бомбах.

153

Католический священник в Испании.

154

Результаты работы японских разведчиков стали проявляться вскоре после описываемых событий. В 1953 году лейтенант авиации Северной Кореи Ким Сок Но перелетел на Миг-15 к американцам.

155

Японская военная миссия. Органы Второго отдела Генерального штаба (разведка) в оккупированных странах.

156

Впоследствии стал генералом, возглавив военную разведку. Казнен как военный преступник.

157

«Сыворотка правды» — наркотические препараты, подавляющие волю человека.

В годы Второй мировой войны практически во всех спецслужбах применялись такие вещества.

158

Допрос советского разведчика в гестапо с использованием «сыворотки правды» хорошо показан в советском художественном фильме «Где ты был, Одиссей?».

159

Автор стихов Ион Деген.

160

В 2016 г. в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга Александра Куланова «Роман Ким».

161

Руководитель Главного управления Генерального штаба Русской императорской армии. Кадровый разведчик. С 1916 г. тайно сотрудничал с «большевиками-имперцами» (Сталин, Дзержинский), представлявшими Военную организацию РСДРП(б). Более половины его подчиненных участвовало в создании РККА и советских спецслужб. Благодаря им Красная армия победила в Гражданской войне. Позже благодаря им Сталин победил «левых глобалистов», сторонников мировой революции — Троцкого, Рыкова и т. п.

162

Никто из этих людей никогда не был репрессирован! Но всегда они держались в тени.

163

Специальное воинское звание, соответствующее майору РККА.

164

В настоящее время более известна под термином «нинзюцу». Первую работу на эту тему в СССР Р. Н. Ким написал для НКВД.

165

Американский реактивный гранатомет М-20. В конце войны поставлялся в СССР по ленд-лизу.

166

Японская самурайская сабля. Часто ошибочно называют мечом.

167

Данный боевой эпизод не выдуман, а списан из воспоминаний дважды Героя Советского Союза В. Н. Леонова.

168

В годы Второй мировой войны среди старших японских офицеров встречались поклонники ритуального каннибализма.

169

Финно-угорские народы, жившие на территории нынешней Центральной России. После принятия православия переняли русский язык и ассимилировались со славянским населением. Их потомки — это большая часть населения Центральной России.

170

Тюркские кочевые народы православного вероисповедания. Предки запорожских казаков — черкасов.

171

Несторианство — течение, отколовшееся от догматического православия в V веке. Распространилось в Центральной Азии и на Среднем Востоке. Более половины тех, кого называют собирательным термином «монголы», в XIII веке были христианами. В 1314 году хан Золотой Орды Узбек приказал всем кочевникам принять ислам под страхом смертной казни. Вспыхнула степная гражданская война, длившаяся до 1318 года. После окончания которой проигравшие христиане, часть которых ушла по реке Яик (с XVIII века река Урал), были вынуждены бежать в разные русские княжества, входившие в состав Золотой Орды. В основном в Рязанское и Владимирское. И хотя сменивший Узбека хан Джанибек прекратил религиозные преследования (в русских летописях его называют «добрый царь Джанибек»), дети этих людей, принявшие уже каноническое православие, навсегда остались на своей новой Родине. Живя в привычном для себя степном и лесостепном пограничье и охраняя рубежи русских княжеств, они стали воинским сословием. А уже внуки беглецов в 1380 году вышли на Куликово поле в полку погибшего в битве Андрея Черкиза из рода Чингизидов. Село Черкизово под Москвой являлось родовой вотчиной Черкизовых.

172

В эти времена в русском языке и появилось, а позже широко распространилось тюркское слово «казак». «Каз-ак», «гусь белый», то есть вольная птица, свободный человек.

173

Русский мыслитель XIX века. Ввел понятие «цивилизация как религиозно-этническая общность». В XX веке эту мысль разовьют Тойнби и Гумилев.

174

Так звали Ким Сон Чжу русские сослуживцы в 88-й отдельной стрелковой бригаде РККА. Более известен под именем Ким Ир Сен.

175

Имеется в виду Бюро № 1 МГБ (разведка и диверсии) и 5-е управление ГРУ ГШ.

176

Легкомоторный самолет конструкции Поликарпова. После смерти конструктора переименован в По-2. Широко применялся в годы ВОВ и корейской войне.

177

Людской парашют с принудительным раскрытием купола. Основной парашют в годы ВОВ.

178

Парашют летчика. Имел площадь купола 42,2 м. Это позволяло прыгать с высоты всего 60 м.

179

Самолет-разведчик. Применялся в боях против бандеровцев. В десантном варианте Р-5 поднимал в подвесных кассетах 10 десантников.

180

Реактивные снаряды. Подвешивали под крыльями.

181

Армейская служба безопасности.

182

Части специального назначения армии США.

183

Военнослужащие разведывательно-диверсионных подразделений.

184

«Ваффен СС Ягдфербанд» — истребительное соединение войск СС, созданное летом 1944 г. специальное формирование для проведения диверсионно-террористических и разведывательных операций в тылах армий стран антигитлеровской коалиции. Руководил соединением оберштурмбаннфюрер СС (подполковник) Отто Скорцени.

185

В замке Фриденталь находился штаб «Ягдфербанда». Замок находился в нескольких километрах от г. Ораниенбург. В непосредственном подчинении штаба находились 600-й парашютно-десантный и 502-й егерский батальоны войск СС.

186

Данный тактический элемент, используемый при ведении огневого контакта, прекрасно показан в популярном фильме «Белое солнце пустыни».

187

Юридически не участвуя в войне, Швеция отправила на советско-германский фронт добровольческую пехотную бригаду. Соединение действовало на северо-западном направлении в составе финской армии. Шведы понесли большие потери осенью 1941 г. при штурме г. Лодейное Поле в Ленинградской области.

188

Морские стрелковые бригады в отличие от частей морской пехоты ВМФ организационно входили в состав Сухопутных войск. В данном случае 70-я ОМСБР входила в состав 70-й армии Карельского фронта. Во втором эшелоне высадилась 3-я отдельная бригада морской пехоты Балтийского флота.

189

Так назывался Сергиев Посад до 1990 года.

190

Василий Сергеевич Ощепков (1892–1937). Учился в Японии. Первым из русских получил черный пояс по дзюдо. Все нынешние российские адепты дзюдо и самбо являются продолжателями его школы. Служил в русской, а затем советской военной разведке. Преподавал японскую самозащиту в РККА. Был репрессирован, но, несмотря на это, его последователи продолжили работу в Красной армии. В отличии от РККА в органах и войсках НКВД практиковалась русская казачья система ближнего боя. Между последователями японских традиций из РККА и специалистами из НКВД всегда шла скрытая борьба. После антисталинского военного переворота, летом 1953 года, «восточники» окончательно победили в советских силовых структурах.

191

Звание, соответствующее лейтенанту в советских Вооруженных силах.

192

Радиотехническая разведка занимается пеленгованием и определением параметров РЛС противника.

193

Китайцы, исповедующие ислам. Из-за религиозных гонений с XIX века проживали на территории Российской империи.

194

Самозарядная винтовка Токарева. На жаргоне винтовки называли «светами».

195

Ручной пулемет Дегтярева. Имел ленточное питание. Калибр 7,62 × 39.

Content

Сергей Петрович Кольцов.
Багровая параллель

Введение

Глава первая. Встреча в тумане

Глава вторая. Сухая речка

Глава третья. Родина нас не забудет, но и не вспомнит

Примечания