Олег Кириллов

Пасмурный полигон

День обычный

(11 октября 1940 года)

1

С самого утра Фридрих Эккерт принимал поздравления. Камердинер принес и сложил аккуратной стопкой пухлую пачку цветных открыток. Эккерт бегло просмотрел их. Шеф отдела прессы Министерства иностранных дел Пауль Шмидт желал «старине Фрицу» дожить до открытия филиалов концерна «Герман Геринг-верке» в Калькутте и Лондоне. Эккерт вспомнил огромную фигуру шефа прессы, его широкое плоское лицо и маленькие буравчики-глазки. В поздравлении Шмидта скрывалась отравленная стрела: согласно высказываниям фюрера, Англия должна пасть не позднее будущего года, а германские войска собирались оккупировать Индию самое позднее в 1943-м… Ах, как щедро выделил Эккерту годы жизни старый приятель… Видно, забыть не может той уничтожающей характеристики, которую дал ему Эккерт в разговоре с Розенбергом — шефом Шмидта.

Несколько убористых строк, написанных четким почерком генерал-майора люфтваффе Карла Штумпфа: «Дорогой Фридрих I. В день твоего пятидесятипятилетия я желаю тебе арийской настойчивости в достижении цели, крепкой руки и любви самой роскошной женщины фатерланда. Целую, всегда твой Карл».

Мелькнули поздравления, начертанные секретаршей доктора Фриче, генерала СС Фогелейна, безграмотный росчерк которого вечно наползал на текст, на служебном бланке размашистая роспись доктора Тодта, главного строителя империи.

Эккерт отложил бумаги. Подошел к зеркалу. На него смотрел худощавый седой человек с жесткими чертами лица, серыми пристальными глазами. Темно-коричневый костюм скрадывал сутулость плеч, в петлице поблескивал золотой значок почетного члена национал-социалистской партии.

Десять часов утра. У подъезда уже стоит «мерседес», и около него медленно прохаживается Пауль Крейчке, шофер и телохранитель. Уже пора ехать на службу.

Камердинер стоял у двери, чуть склонившись, готовый на лету подхватить любое приказание. В доме он человек новый, и Эккерт подозревает, что он прислан сюда не только для услужения, хотя в характеристике, доставленной по запросу из районного штаба трудового фронта, отвечается его «некоторая политическая трусость».

— Это все? — спросил Эккерт и кивнул на стол, где лежали поздравления.

— Есть еще несколько конвертов, но я считал…

— Ваше дело доставлять мне абсолютно всю корреспонденцию, — прервал его Эккерт. — Я не люблю, когда в моем доме рассуждает кто-либо, кроме меня. Немедленно принесите все!

Он, нервничая, прошелся по комнате. Если б не несчастный случай с Эриком, не пришлось бы наставлять ежедневно этого болвана. И потом, его присутствие в доме создает у него, Эккерта, какую-то нервозность. К чему бы? Будто неуклюжесть камердинера — повод к каким-то подозрениям? Чепуха… Однако он позволяет себе слишком долго путешествовать! На лестнице всего лишь восемнадцать ступенек.

Внизу, в холле, послышались голоса. Застучали каблуки, и в дверь вошел порученец рейхсмаршала Геринга гауптман Гроховски. Он козырнул и протянул Эккерту пакет:

— Прошу вас, господин Эккерт… От рейхсмаршала.

Эккерт вскрыл голубой конверт. Цветная фотография рейхсмаршала с золотым тиснением. На обратной стороне надпись: «Истинному немцу Фридриху Эккерту. Надеюсь и дальше пользоваться вашими услугами. Геринг».

Гауптман уходил, громко стуча сапогами. Эккерт видел в окно, как он сел в голубой «оппель-адмирал» и захлопнул за собой дверцу. Машина окуталась чадным облаком дыма и двинулась: мотор работал на синтетическом бензине.

За спиной вкрадчивые шаги.

— Вот эти письма, господин Эккерт…

Камердинер прячет глаза. Надо бы навести о нем справки: не хватало ему в доме человека из коричневого здания на Александрплатц. К тому, что гестапо вскрывает его деловую переписку, он уже привык — это государственная доктрина, а вот к камердинеру-гестаповцу привыкнуть невозможно. Эккерт представил, как по вечерам этот тип садится за уютный столик в бывшей комнате Эрика и начинает своим каллиграфическим почерком добросовестно излагать дневные наблюдения. Фу, мерзость!

Три конверта лежали на краешке стола. Типовые конверты с силуэтом германского солдата на фоне карты Европы.

— Вы свободны, Рихтер…

Камердинер уходит. Эккерт один за другим вскрывает конверты. Извещение об очередном собрании кролиководов-любителей… Не то. Программа новинок кинофабрики «Уфа-фильм». Что у них? А, новая лента «Кара-Тери» с Марикой Рёкк одновременно в двух ролях. Любопытно, но не то… Ага, вот. Фирма «Краузе и сыновья» напоминает своему постоянному клиенту господину Эккерту о том, что «В нашем магазине на Фридрихштрассе имеется шеститомник избранных произведений классиков национальной литературы, а также избранные сочинения Ницше, изданные фирмой Вольф. В случае Вашего согласия мы перешлем весь перечень литературы по Вашему домашнему адресу. Список одобрен Министерством пропаганды рейха. С искренним уважением, Ганс Уншлих, управляющий делами».

Ганс Уншлих, управляющий делами… Ганс Уншлих. Эккерт искал слово «обычно», но не находил его. Этим словом Анжелика сообщала о том, что все в порядке и очередная посылка доставлена адресату. Здесь этого слова не было. Напрягая внимание, он перечитал все письмо снова от слова до слова, разглядел подпись Уншлиха, «добычно» не было. Значит, Игорь не дошел. Значит, его перехватили где-то на полпути к Стокгольму. Недаром ему так не нравилась эта дополнительная проверка документов при посадке на теплоход, о которой рассказывал Пауль… А Игорь еще до конца не выздоровел после ранения во Франции. Документы у него в порядке, но почему он не прибыл в Стокгольм? Его там должны были встретить… Если бы встретили, в письме было бы слово «обычно».

Эккерт прошелся еще раз по комнате от стола до камина. Вспомнил разговор с начальником штаба армейской разведки (абвера) полковником Остером — ближайшим сотрудником и другом адмирала Канариса. Ему было известно, что Остер — руководитель заговора против Гитлера, зревшего в среде бывших кайзеровских генералов, напуганных и шокированных тем, что фюрер так бесцеремонно рвет традиционные связи с западными державами. В течение последних двух месяцев Эккерт чувствовал пристальное внимание к себе со стороны Остера и его окружения. Потом разговор. Было это на званом вечере у начальника криминальной полиции рейха группенфюрера СС Артура Небе, куда неожиданно для себя был приглашен Эккерт. Остер отозвал его в сторону от шумливых гостей, и они стали медленно прогуливаться по аллеям осеннего парка.

— Вам не кажется, господин Эккерт, что дальнейшее развитие событий в рейхе может привести нас к катастрофе значительно более серьезной, чем в Версале? — спросил полковник, закуривая сигару.

— Я вас не понимаю… — Эккерт глянул в лицо собеседника, пытаясь разгадать, что имеет в виду полковник.

— Вы боитесь вести прямые разговоры, Эккерт? Напрасно. Я знаю, что вы тоже не в восторге от поступков фюрера, которые могут нас поссорить с западным миром. Вы говорите с человеком, у которого на этот счет есть сходные с вашими соображения.

Эккерт покачал головой:

— Полковник, вы не знаете, с кем говорите…

Остер остановился.

— Нет, почему же! Я прекрасно знаю вас… Вы знакомы с Герингом еще с 1920 года и личный друг семьи Штумпфов, которая вам покровительствует у фюрера до сих пор. В партии вы с 1925 года, и ваш членский билет пять тысяч восемьсот тридцать. Вы из числа «старых камрадов» фюрера, и ваш пост советника при рейхсмаршале открывает вам доступ во все гостиные. Однако у нас есть данные, что вы обладаете некоторыми странными для верного наци привычками. Вы протестовали против смертных приговоров голландским офицерам, оказавшим сопротивление нашим войскам, вы пытались протестовать против приговоров английскому капитану Бесту и майору Стивенсу, захваченных в Венло, на голландской территории. Мы знаем, что позиция рейхсмаршала по этим вопросам была подсказана ему вами. Так что мы знакомы, господин Эккерт…

— Вы многим рискуете, полковник… — спокойно сказал Эккерт.

— Навряд ли, — коротко ответил Остер. Помолчав, он добавил: — Мы отлично знаем, что вы настроены проанглийски. Что ж, это не преступление. Большевизм — вот главный враг цивилизации. Не в наших интересах атаковать Запад. Сумасшествие фюрера приведет нас к катастрофе. Мне, начальнику Центрального отдела абвера, это известно лучше вас. Я каждый день готовлю сводку для фюрера и знаю, о чем говорю. Итак, я хотел бы знать: с нами ли вы? Такого же мнения, как я, придерживаются многие видные военачальники Германии.

В том, что полковник говорит правду о существовании влиятельных своих единомышленников, Эккерт не усомнился ни на минуту. В гостиных правящей верхушки уже давно поговаривали об оппозиции некоторых генералов армии. Называли генералов Фрича, Вицлебена, Рейхенау и других. Даже фюрер на одном из совещаний истерически прокричал что-то о тлетворном «духе Цоссена», намекая на ставку Генштаба в пригородном местечке Цоссен.

Остер ждал ответа. Они медленно шли по аллее. Эккерт остановился у последней скамейки и взял полковника за рукав мундира.

— Давайте договоримся так. Вы способный офицер. У вас блестящее будущее. Я поступлю не так, как должен был бы поступить. Я забуду о сегодняшнем разговоре. Однако, полковник, я вам не советую вести такие разговоры и впредь. Вы меня поняли?..

Остер пожал плечами.

— Вы делаете большую ошибку, Эккерт. Впрочем, дело ваше. Надеюсь, вы будете джентльменом?

— Вы можете спать спокойно, Остер.

…Через три дня после этого разговора случилось несчастье с Эриком. Из полицай-президиума ему сообщили, что Эрик Сведлунд, находившийся на службе у господина Эккерта, попал в автомобильную катастрофу и в безнадежном состоянии доставлен в больницу. Когда Эккерт приехал туда, ему сообщили, что его камердинер умер, не приходя в сознание. Несчастье, как следовало из полицейского протокола, случилось на Кайзерштрассе. На Эрика, переходившего улицу, налетел армейский грузовик. Шофера, как успокоили Эккерта, отправили в штрафной батальон. А потом в доме появился Рихтер…

Что же случилось с Игорем? Бумаг при нем не было. Все детали «плана Отто» он вез в памяти. У него была удивительная память. Почему «была»? Неужто?.. Нет, если б он был жив и свободен, он сошел бы с теплохода «Принц Альберт». На теплоход его усадил Пауль. Он же и подождал, пока судно не выйдет в море. Значит, Игоря могли взять только на судне, потому что в Стокгольме он не сошел с теплохода…

Эккерт медленно надевал пальто. Камердинер ждал его у входа. Он подал ему трость и шляпу, склонившись в поклоне. Почему он прячет глаза?

Пауль распахнул дверцу автомобиля. Эккерт сухо, как подобает хозяину, поздоровался с ним, молча уселся на сиденье. Машина выбралась с тихой Клюкштрассе и медленно поползла вдоль канала. Эккерт достал записную книжку, написал: «Что-то случилось с Игорем. Я не получил подтверждения. В Стокгольме он не сошел с судна. Подумай. Поговорим вечером на ферме». Пауль прочел, и желваки на его скулах вздулись. Эккерт чиркнул зажигалкой и, перебирая пальцами, глядел, как бледное пламя корчило и сгибало листок.

До самого министерства они не сказали друг другу ни слова. Когда у подъезда Пауль, выбежав из машины, распахнул перед Эккертом дверь, шеф буркнул:

— Быть здесь к шести вечера! — и пошел к часовым, застывшим у подъезда. Его знали и пропуска не спрашивали. Дежурный офицер люфтваффе вытянулся у дверей. По гулким лестницам, застланным коврами, Эккерт поднялся на второй этаж и отпер свой кабинет. Уселся в мягкое кресло, придвинул бумаги.

В дверь постучали. Он разрешил войти. В комнату ввалился Бенпо Шмид, полковник Беппо Шмид, начальник пятого отделения оперативного отдела, любимец Геринга, один из столпов Министерства авиации. Его физиономия сияла.

— О-о, Фриц… поздравляю. Мне только сейчас сказали, что у тебя сегодня великий день. Я думаю, мы это событие спрыснем, не так ли? У тебя нездоровый вид… Я всегда говорил, что тебе надо жениться. Ха-ха…

Шмид сел в кресло у стола, кинул взгляд на бумаги, лежащие перед Эккертом.

— В дерьме копаешься, старина? Ну-ну… И сколько же самолетов может дать в месяц чехословацкая промышленность? Двести? Ничего, в наших руках они будут делать пятьсот. Приличный кусочек выпал фюреру в Чехословакии. Генерал Удет принял около шестисот чешских машин, захваченных в Праге. Он сам их испытал. Говорит, что воевать на них можно. Кстати, ты слыхал, в отделе Гертса находится какая-то директива относительно России? С нас требуют данные об авиации русских. Дерьмовое дело. Возни много… То ли дело с французами и англичанами. Фюрер был просто потрясен, когда оказалось, что наши сведения по авиации французов точнее данных, имевшихся во французском Генштабе.

Договорились выпить по поводу дня ангела Эккерта во второй половине дня. Шмид ушел, выпросив пару коробок гаванских сигар.

Итак, «план Отто» поступил в отдел Гертса, так называемое Третье отделение, где хранились бумаги с шифром «Секретно, совершенно секретно». А копия его, доставленная Эккерту из Генштаба, была надежно спрятана на ферме. «План Отто» — разработки коммуникаций, аэродромов, баз, которые должны были вот-вот начать сооружать у границ Советского Союза. Теперь он поступил для увязки в Министерство авиации. Значит, скоро начнется строительство. Впрочем, некоторые сооружения уже строятся. На отрезке пути между Раушеном и Пальмникеном в Восточной Пруссии возводятся два аэродрома, железная дорога и нитка шоссе. Обе магистрали ведут из глубины провинции к побережью Балтийского моря. Об этом уже знают в Москве. Если б у них были данные о «плане Отто»!

Игорь… Что с ним?

Связаться с Килем? Узнать у полковника Рашке, не было ли каких происшествий во время рейса «Принца Альберта»? Он может и не знать ничего, но зато обо всем будет очень хорошо информировано гестапо. Впрочем, оно, наверное, и так осведомлено неплохо обо всем. Ведь Игоря провожал Пауль. Ниточка к Эккерту. Но знать, что произошло с Игорем, необходимо. Хотя бы для того, чтобы быть готовым ко всяким неожиданностям. В случае опасности можно применить самый последний вариант… «План Отто» должен быть известен в Москве.

А что, если съездить к Артуру Небе, тому самому группенфюреру СС, который пригласил его на раут? Ведь официально Игорь числился коммивояжером и неоднократно проводил оптовые закупки руды в Швеции для концерна «Герман Геринг-верке». Как финансиста его знает и сам рейхсмаршал. Во всяком случае, распоряжения о выплате комиссионных он подписывал собственноручно. Решено… он едет к Небе!

Он приказал подать себе какую-либо из служебных машин министерства. Лучше, если с шифром рейхсмаршала. Пусть Небе поймет, что Эккерт — не просто советник.

В машине он думал о том, что навряд ли случайным было приглашение его к Небе. Скорее всего, группенфюрер СС тоже единомышленник Остера. Что ж, тем легче будет разговаривать с начальником криминальной полиции. Уж у него-то, наверное, давно на столе лежит сводка обо всем происшедшем на «Принце Альберте».

В приемной Небе гауптштурмфюрер с рябоватым лицом долго разглядывал документы Эккерта. Нехотя пошел к кабинету шефа. Оттуда выскочил с внимательным и угодливым лицом:

— Группенфюрер ждет вас, господин советник…

Артур Небе не встал из-за своего стола. Сложив руки перед собой, он глянул на Эккерта, одолевавшего долгие метры ковровой дорожки в кабинете шефа криминальной полиции. Только когда Эккерт подошел вплотную, он чуть привстал и кивнул на кресло перед своим столом.

Эккерт уселся, положив ногу на ногу. Группенфюрер едва заметно поморщился.

— Чем могу служить? — спросил он, передвигая на противоположный край стола стопку серых папок.

— Буду краток… Четыре дня тому назад бесследно пропал коммивояжер Ганс Ульрих, который по заданию рейхсмаршала ехал в Швецию для закупок большой партии руды. Он выехал на теплоходе «Принп Альберт». В Стокгольм он не приехал. Остановок по пути, насколько мне известно, судно не делало…

— А почему вы пришли именно ко мне? — Небе глядел на него мертвыми, немигающими глазами.

Вы сами знаете, почему.

— Любопытно. Так почему же?

— Зачем мы играем в прятки, группенфюрер? Я хочу знать, где Ульрих, вот и все. Дело чрезвычайно важное, и по этому поводу у меня сегодня доклад рейхсмаршалу.

Небе постучал кончиками пальцев по столу, бросил на Эккерта один-два взгляда, словно пытаясь заглянуть в его мысли, потом взял из папки лист бумага.

— Прочтите…

Это был доклад ротенфюрера Зауэра гауптштурм-фюреру Клаусмюллеру о том, что седьмого октября он с нарядом сотрудников политической полиции проверял документы у пассажиров теплохода «Принц Альберт», отбывающего в Швецию. При этом он обратил внимание на одного из пассажиров, который вел себя, как ему показалось, нервозно. Бумаги его оказались в порядке, однако ротенфюрер Зауэр решил еще раз ознакомиться с ними. На сей раз пассажир держался увереннее, однако Зауэр передал агентам, отплывающим с этим рейсом, приказ присмотреться к пассажиру в пути. Агент Лодерер, воспользовавшись тем, что пассажир ушел в ресторан, обыскал его каюту, но не нашел ничего подозрительного. Однако пассажир вернулся из ресторана ранее, чем это предполагалось, и застал Лодерера у себя в каюте. Агент был в штатском, и пассажир, видимо, принял его за грабителя. Он схватил его за горло и пытался повалить. Однако Лодерер обучался в школе СС в Партенкирхене и имел отработанные навыки в борьбе. Он отбил все поползновения пассажира, а когда тот внезапно ослаб — выпустил его. Прибежавший доктор констатировал сердечный приступ. Через два часа пассажир скончался. Его имя и фамилия Ганс Ульрих…

Эккерт отложил листок. Все ясно. Игорь погиб. Он уже давно страдал болезнью сердца и вот теперь… Еще бы! Измученному непосильной работой и каждодневным риском человеку, возраст которого за пятьдесят, да еще с сердечной болезнью схватиться один на один с эсэсовским жеребцом, которого специально обучали убивать людей без оружия. И еще была мысль, которая тревожила Эккерта больше всего: а что если смерть Игоря так же неслучайна, как и гибель Эрика? Что если это — очередной выпад полковника Остера и его друзей? Над этим следовало подумать. И рапорт этот мог быть вторым рапортом, а не первым, рассчитанным на то, что в историю могли вмешаться люди куда более солидные, чем советник рейхсмаршала.

— Хорошо… — сказал Эккерт. — Хорошо. Я обо всем сегодня же доложу рейхсмаршалу. Мне кажется, господин группенфюрер, ваша полиция в данном случае перестаралась. И это уже не в первый раз…

— Вы что имеете в виду? — поинтересовался Небе.

— Гибель моего камердинера Сведлунда под колесами военного грузовика на Кайзерштрассе. Кстати, движение грузовиков по этой и еще ряду улиц было запрещено два года назад. Как же этот самый грузовик мог миновать все полицейские посты, чтобы раздавить моего камердинера? Не правда ли, странно, господин группенфюрер? Я думаю, что мне пора рассказать обо всем рейхсмаршалу, и не только об этом, но и об одном разговоре, состоявшемся после одного не совсем понятного приглашения…

Небе спокойно глядел на него.

— Запомните, советник… Все, что ни делает полиция, делается с согласия и ведома рейхсфюрера СС Гиммлера. Вы хотите сказать, что не согласны с ним? И вообще, я посоветовал бы вам, Эккерт, не мутить воду вокруг всей этой истории. Если все так, как мы думаем, все не так безобидно. И берегитесь обжечь ваши целомудренные крылышки… Не советую шутить с гестапо…

— Благодарю за совет! — Эккерт встал, сухо поклонился. — Все, что мне нужно было, я узнал. Разрешите откланяться?

Он, не оглядываясь, пошел к двери. Когда белоснежные створки мягко сомкнулись за ним, Небе встал из-за стола, подошел к окну. Он видел, как Эккерт садился в лимузин, успел заметить решительное выражение его лица. Задумчиво потрогал редкие рыжеватые а-ля Адольф усики и позвал адъютанта.

— Вот что, Курт… — сказал он. — Стенограмму этого разговора положи в досье господина Эккерта, а копию дай глянуть мне. И пусть эти болваны в Киле еще раз как следует пощупают одежду этого Ульриха. Все его вещички перетряхнуть! Тут что-то должно быть. Не может такого случиться, чтобы я ошибся с этим господином…

2

Геринг принял Эккерта в своей библиотеке, расположенной в правом крыле министерства. Доступ сюда был разрешен близким, самым преданным. Адъютант рейхсмаршала майор фон Браухич провел Эккерта по длинным коридорам мимо охранников, для которых не имели никакого значения всевозможные пропуска: только адъютант Геринга мог провести сюда посетителя.

— Как шеф? — спросил Эккерт. — В каком настроении?

Фон Браухич, племянник главнокомандующего вермахтом генерала Браухича, в прошлом известный автогонщик, пожал плечами:

— Кажется, в неплохом… Но вы же его знаете…

«Наци номер два» разглядывал привезенные из Праги картины.

Увидев Эккерта, он замахал руками:

— Где же ты бродил? Я тебя уже два раза спрашивал. Даже имениннику это не позволено.

— Дела, господин рейхсмаршал… Неприятные новости.

Геринг дернулся всем своим туловищем.

— Ну?

— Как вы знаете, у нас часть заводов работает не на полную мощность. Шведы за руду дерут с нас три шкуры. Миссия Эркварта закончилась бесцельно…

— Да-да, я знаю… — Геринг аккуратно сворачивал полотна. — Этих проклятых шведов давно нужно было оккупировать. Фюрер слишком нянчится с их нейтралитетом. Ну и что?

— Так вот, я послал в Швецию некоего Ганса Ульриха. Он уже дважды выигрывал эту чертову гонку с рудой. И, кроме этого, он прижал финнов с никелем. Он не даром жевал свой хлеб, а комиссионных брал тринадцать процентов. Так вот этого человека четыре дня назад укокошили на теплоходе «Принц Альберт» люди Гиммлера.

— Как? Как укокошили?

— Какому-то ротенфюреру показалось подозрительным волнение Ульриха перед посадкой. Каюсь, я накричал на беднягу перед его отъездом в Киль… Так вот, этот самый ротенфюрер приказал агенту обыскать каюту Ульриха. Тот уходит в ресторан, а возвращаясь, застает в каюте проверяющего чемоданы агента. Ну, естественная реакция: грабитель. Ульрих хватает его за горло, а обученный всем эсэсовским штучкам верзила пускает в ход свои кулаки. И вот результат: пожилой человек с больным сердцем умирает через два часа от сердечного приступа, и я не знаю, кто с таким искусством сможет защищать наши интересы перед этими бессовестными шведскими торгашами.

Геринг подошел к Эккерту вплотную.

— Фридрих, ты рассказал мне все так, как было? Ты не присочинил ничего?

— Все, что я вам рассказал, вы можете сами прочесть в бумаге, которую я только что читал в кабинете группенфюрера Небе.

— Мне нужна эта бумага, Фридрих… Эта бумага должна быть у меня. Через два часа я еду к фюреру. Через час я должен ее иметь на своем столе. — Геринг уселся за стол, придвинул к себе записную книжку в перламутровом переплете. — Этот Гиммлер наглеет с каждым днем. Говорят, у него даже на меня есть какая-то картотека, и недавно он пытался подсунуть ее фюреру. Пора его одернуть… Бумагу, Фридрих, бумагу:

— Нет ничего проще, господин рейхсмаршал. Пошлите кого-нибудь из адъютантов с письмом к Небе, и он не осмелится отказать. — Эккерт стоял перед Герингом, склонившись в полупоклоне.

Министр схватил со стола лист бумаги с личным грифом и, брызгая чернильными кляксами, бегло написал: «Небе, мне нужна та бумага, которую читал у тебя Эккерт. Передай ее немедленно с моим человеком». Размашисто расписался и сунул бумагу в руки Браухичу.

— Пошли туда Вольфа, он служил в СС и знает все их штучки. И пусть без бумаги назад не возвращается.

Когда адъютант бесшумно исчез за дверью, Геринг потер мясистые руки.

— Я ему сегодня устрою… Подумаешь, рейхсфюрер!

— Что бы он значил без Гейдриха и Шелленберга? Они вдвоем с этим чучелом Мюллером уже через неделю засыпались бы… Надеюсь, ты не напишешь на меня докладную, Фридрих? Ты иди, приятель, занимайся своими делами. А я тут немного еще полюбуюсь этими сокровищами. — Он кивнул на холсты. — Когда я вернусь от фюрера, я расскажу тебе обо всем… Иди, иди!

Он почти вытолкал Эккерта за дверь.

В кабинете не сиделось. Спрятав в сейф бумаги, Эккерт вышел на улицу. На всех афишных тумбах еще висели красочные рекламные плакаты, призывавшие берлинцев посмотреть в кинотеатре «Уфа-паласт», что у зоологического сада, кинофильм «Фойер-тауфен», рассказывавший о покорении Польши. Эккерт смотрел этот фильм в кинозале министерства. Сразу после титров авторы предоставляли слово Герингу, и рейхсмаршал долго и хвастливо рассказывал кинозрителям о «подвигах» своих асов над беззащитными городами. Фильм вызвал у Эккерта чувство горечи и гнева. Немецкий народ подготавливался к роли аккуратного исполнителя зловещих планов своего фюрера, и в нем всеми средствами пытались пробудить дух средневековых завоевателей. Чего стоила одна так называемая аллея победы в парке Тиргартен. Она упиралась одним своим концом в фасад новой рейхсканцелярии Гитлера, а другим — выходила на площадь, где красовался аляповатый памятник «Зигесзойле», воздвигнутый в честь германских гренадер, участвовавших в войне с Наполеоном. На аллее, выстроившись в две шеренги, красовались все германские завоеватели, начиная от мифических средневековых курфюрстов до злосчастного Вильгельма Второго. Все это сборище берлинцы иронически называли «Пуипеналлее» (аллея кукол). То и дело по ней маршировали колонны юнцов из гитлерюгенда, и в самый отдаленный уголок парка доносились их крики: «Хайль! Хайль! Зиг хайль!»

И все же Эккерт любил бывать в Тиргартене. Здесь у него была своя скамейка, где он временами посиживал, чтобы под пение птиц подумать о своем, в других местах и при других обстоятельствах запретном.

Сейчас скамейка была пуста. Он сел, прислонился спиной к стволу столетнего дерева, покрытому седым мохом. Где-то вдалеке перекликались гудки автомобилей. Донеслись звуки бравурной музыки. А над головой всплескивала голыми ветвями липа. Сытые голуби бродили по аллее, наслаждаясь одним из последних солнечных дней.

Сегодня день пятидесятипятилетия Фридриха Эккерта. Пятьдесят пять лет этому самолюбивому коммерсанту. Где-то далеко, в заснеженной уже России, остался далекий и почти незнакомый Иван Иванович Гомоненко. Третьего декабря ему будет шестьдесят два года. Возраст немалый, пора бы на покой… Иной раз Эккерт всерьез думал, что Гомоненко был для него просто знакомым, хорошо знакомым человеком, о котором он знал все, вплоть до переживаний и забот. Красный командир коммунист Гомоненко. Будто из тумана выплывало перед ним молодое лицо комбрига Кочеткова.

— Что будем делать, комиссар? В строю осталось чуть более двухсот человек, а он все прет и прет, сволочь…

И насмешливая улыбка того, настоящего, Эккерта.

— Ничего, поверьте мне, у вас не выйдет… Вы не коммерсант. Вас сразу раскроют. Коммерции научиться не просто. Для этого нужны годы. А вы, как я понимаю, уже не молоды. И не убеждайте меня, что даже с вашим прекрасным знанием языка вы сможете долго изображать из себя немца. Это глупо, гражданин… простите, не знаю, как вас зовут…

И еще память возвращает его к той жуткой ночи, озаренной сполохами близких зарниц, когда он увидел сына своего, Витальку, с ремнями вперехлест, с офицерскими погонами на плечах.

— Или ты пойдешь со мной, отец, или… Сейчас война, отец, жестокая война… Ты слишком нужная для большевиков фигура, чтобы я отпустил тебя просто так. Я понимаю, это преступление, но живым ты отсюда не уйдешь…

«Не уйдешь… не уйдешь… не уйдешь…» Иной раз эти слова и щелчок выстрела становятся для него набатом. И еще он видел искаженное болью и удивленное лицо сына, когда тот медленно сползал на землю. Кто будет ему судьей, ему, отцу, застрелившему собственной рукой единственного сына? Кто? Теперь, с годами, когда одинокие ночи воскрешают в памяти давно забытые картины, мысли все сильнее давят его. Они становятся пыткой. Как наивен был он, считая, что время залечит старую рану. Память, этот палач и истязатель, вновь заставляет его в тысячу первый раз переживать все сначала.

А неправ был этот самый Эккерт. Неправ. Стал финансистом, стал немцем, стал членом нацистской партии комиссар Гомоненко — и все для того, чтобы лучше служить Родине. Чтобы оберегать ее здесь, где маньяки и авантюристы вовсю разожгли пожар войны. Он здесь, чтобы оберегать от этого огня Россию.

Вот и ушел из жизни Игорь. Как его звали там, на Родине, Эккерт не знает. Десять лет назад, когда Эккерт работал в Гамбургском филиале национал-социалистской партии, к нему пришел человек. Он назвал пароль и передал инструкции от Центра. Когда потом они остались вдвоем, Эккерт рассмотрел посланца с Родины внимательнее. Невысокий, худой, огромные темные глаза и маленькие интеллигентные руки. Он мог все: и печатать на гектографе, и починить сломанный наган, и съездить под видом аргентинского ученого в ставку Франко. Однажды они пошли в цирк, где выступала группа наездников под руководством и при участии бывшего белого генерала Андрея Шкуро. Казаки лихо джигитовали, срывали овации переполненного зала, а потом пели грустные русские песни. После представления Игорь сказал Эккерту:

— Ты знаешь, вот понимаю я, что они враги, многие из них кровью невинной замараны, а песни спокойно слушать не могу. Лучше нет на свете русской песни!

— Так ты не шваль эту слушал. — Эккерт положил ему руку на плечо. — Ты песни слушал. Вот в чем дело, Ганс…

— Не Ганс я… Игорем меня зовут!

Так впервые он сказал свое настоящее имя. А может, и не настоящее, а просто хотелось ему, чтобы в минуты, когда они бывали одни, кто-то назвал его родным русским именем.

Они дружно и слаженно работали десять лет. И вот эта смерть. Нелепая смерть. Она всегда бывает нелепой, когда приходит к человеку, который способен еще многое сделать в жизни.

Когда вермахт атаковал Францию, Игорь выпросился у Эккерта в Париж. В конце мая его привезли в Берлин в поезде с ранеными германскими солдатами. У него было прострелено плечо. Когда Игоря выписали из госпиталя и Эккерт устроил ему допрос «с пристрастием», он признался, что надеялся сражаться на парижских баррикадах. Но Париж пал без сопротивления, и Игорь влез в неприятную историю с освобождением трех французских офицеров, заключенных под стражу в полицейском участке Мон-Валери. Это ему удалось, но ценой собственного ранения. Хорошо, что сумел свернуть все на французов.

Эрик предупредил Эккерта, что Игорь рано или поздно сорвется. Он сильно сдал после ранения. Эрик предлагал отправить «старика» куда-нибудь отдохнуть. Он не понимал, что единственное место, где Игорь мог бы отдохнуть, было далеко, за многими кордонами.

Эрик… Широкоплечий приземистый здоровяк с повадками профессионального боксера. Сын коммуниста-шведа, осевшего в Германии с двадцать пятого года. Комсомолец, потом коммунист. После ухода компартии Германии в подполье Эккерту с большим трудом удалось ликвидировать в гамбургском гестапо досье, заведенное на Эрика. Он стал камердинером и телохранителем Эккерта и в этом качестве был зачислен в охранную полицию. Он был очень неосторожен, этот мальчишка. В тридцать пятом он застрелил в собственной квартире гестаповского следователя Леона Краммера. Полиция и гестапо с ног сбились, отыскивая убийцу, а он в это время мило беседовал с охранниками Гиммлера во дворе особняка генерал-майора авиации Риттера фон Грейма, отмечавшего в тот вечер день ангела своей супруги-летчицы Ханы Ренч. Только через два года Эрик признался Эккерту, что это он навеки успокоил Краммера, подписавшего смертные приговоры сотням гамбургских коммунистов.

Теперь его тоже нет. Остается Пауль, молчаливый, сосредоточенный Пауль Крейчке, человек, на которого Эккерт мог положиться без всякой боязни. Вот уже пять лет он водит машину Эккерта, а вечерами в подвале вместе с хозяином упражняется в стрельбе. Он не промахивается никогда, идет ли речь о стрельбе или о поступках. Его биографию Эккерт знает хорошо, она связана с Доном, Москвой, Высшим техническим училищем имени Баумана и девушкой по имени Рита, которая два года назад вышла замуж за его товарища. Ночами во сне иногда он еще разговаривает по-русски и поэтому живет в пристройке у гаража, на заднем дворе особняка, а с кабинетом и спальней Эккерта его связывает телефон, который он сам провел в обход строгого приказа властей регистрировать все телефонные линии.

Остались Пауль и Анжела, которую Эккерт никогда не видел и которая живет где-то в районе Цоссена и служит в фирме «Краузе и сыновья». И еще тот неизвестный Эккерту человек, который раздобыл копию «плана Отто» и скрывается под мундиром офицера Генштаба германской армии. От него Эккерт вот уже в течение трех лет получает шифровки, которые затем увозил в Швецию Игорь.

Годы сделали свое, и теперь Эккерту все чаще стало казаться, что Пауль чем-то напоминает ему Витальку, не того, которого он видел душной ночью на подступах к врангелевскому Крыму, а другого, каким он знал его всю жизнь до той проклятой ночи, который задавал ему вопрос: почему люди воюют, почему они убивают друг друга? И еще спрашивал он отца: что такое счастье и почему оно не приходит ко всем людям? Иногда он в памяти повторял ту ночь по нескольку раз за час или два, и тогда ему начинало казаться, что пуля его могла пролететь мимо, что какое-то чудо спасло его единственного сына, обманутого дурными людьми. Что он мог понимать в свои двадцать лет? И тогда на следующий день Пауль упрекал его за очередную бессонную ночь.

Однажды Эккерт спросил его: живы ли его родители? Пауль удивленно глянул, помолчал и вдруг улыбнулся: живы.

— Отец — пасечник в колхозе, а мать в детском садике детишкам обеды варит. Давно уже не виделись…

Это была минута. А еще через минуту он вновь глядел хмуро и спокойно, и только голос с трудом терял мягкие интонации, хотя Пауль говорил совсем уже не интимные вещи:

— Вы просили узнать, где живет оберштурмбаннфюрер Крюгер из гестапо. Я дважды подстраивался в хвост его автомобиля, но каждый раз меня оттирала охрана. Он нигде не бывает без охраны, подлец… Но живет он где-то в районе здания Верховного командования вермахта на Бендлерштрассе. Больше я ничего не смог выяснить.

Вчера Эккерт застал своего нового камердинера за несколько необычным занятием. Рихтер стоял у книжной полки и перелистывал страницы последнего сборника английского писателя Олдоса Хаксли. Эккерт поинтересовался:

— Вы знаете английский?

Рихтер смутился, покраснел.

— Что вы… что вы, господин Эккерт! Я просто хотел посмотреть цветные репродукции.

Вероятно, очередное донесение в коричневый дом на Александерплатц будет содержать точные данные о чтении советником английских авторов. На следующий день Эккерт заменил эту и некоторые другие книги на своей полке точно такими же, но с грифом личной библиотеки рейхсмаршала…

А может быть, зря он грешит на Рихтера? Нет, не может быть. За двадцать лет пребывания в Германии он научился чувствовать фальшь в поступках человека. Это было то, что он про себя называл интуицией постаревшего человека.

…Он глянул на часы. Скоро час дня. Пора к себе в кабинет. Скоро явится неугомонный и надоедливый Беппо, и придется с ним идти в ресторан на четвертом этаже министерства, пить французское вино и закусывать сосисками из голландского мяса и польским хлебом.

Надо идти…

На ветвях старой липы сидела рыжеватая белка и с любопытством разглядывала человека. Он почему-то не бросал ей корм, не пытался погладить. Он медленно встал и, опираясь на палку, двинулся к выходу из парка.

3

Геринга в этот день Гитлер принял не сразу. Камердинер фюрера Генц Линге, рослый, белокурый, голубоглазый, в форме майора СС, вежливо, но настойчиво сообщил рейхсмаршалу, что Гитлер в данный момент беседует с фрейлейн Браун, и велел не тревожить себя до половины двенадцатого. Геринг вспылил, но потом подумал о том, что человек, чистящий сапоги фюрера и проветривающий ночные одеяния фрейлейн Браун, — фигура достаточно опасная даже для рейхсмаршала, если учитывать болезненную подозрительность Гитлера и его опьянение военными успехами. Он вышел в приемную, где одиноко скучал адъютант фюрера Гейнц Гюнше, и попросил его сообщить сразу же, как только фюрер освободится.

— Я буду у Бургдорфа, — сказал рейхсмаршал, направляясь к кабинету генерал-адъютанта Гитлера.

Генерал Бургдорф — старший военный адъютант фюрера — перебирал бумаги, поступившие из Министерства иностранных дел и от командования вермахта. Тучную фигуру рейхсмаршала он увидел еще когда тот поднимался по лестнице и встретил его у дверей. Геринг, отдуваясь, плюхнулся в кожаное кресло, звякнув полусотней орденов на жирной груди.

— Проклятые лестницы! Я никогда не прощу Тодту того, что он не установил в здании лифтов. Что нового, Бургдорф?

Генерал услужливо положил перед рейхсмаршалом кожаную папку.

— Муссолини переслал нам копии своих писем к Черчиллю. Ну и его ответы, естественно. Вы же знаете, что они питают друг к другу явную симпатию. Почитайте. Прелюбопытнейшие вещи, особенно в изложении сэра Уинстона.

Геринг взял пачку бумаг. Зарегистрированные в имперской канцелярии, аккуратно размеченные чиновниками, они уже были снабжены всеми входящими регистрационными номерами и готовились занять место в архивах. На одной из бумажек, приклеенной к первому листку, неразборчивым почерком Гитлера было написано: «Ознакомить рейхсмаршала, рейхсфюрера СС Геббельса и фельдмаршала фон Браухича».

Первое письмо было от лорда Черчилля.

«После того как я вступил в должность премьер-министра, мне хотелось бы обратиться к Вам, как к руководителю итальянской нации, с призывом достигнуть взаимопонимания и ликвидировать пропасть, которая все больше разъединяет нас. Неужели упущено время, чтобы остановить поток крови, проливаемой британским и итальянским народами? Конечно, мы можем уничтожить друг друга и окрасить Средиземное море нашей кровью. Если Вы и в самом деле полагаете, что так должно быть, пусть так и будет. Но я заявляю, что я никогда не был врагом итальянского народа, никогда внутренне не относился к нему враждебно и не намеревался повелевать Италией. Предсказывать исход великих сражений, которые начинаются сейчас в Европе, было бы праздным занятием, но я уверен, что бы ни случилось на континенте, Англия выстоит до конца, даже если она останется в одиночестве, как это не раз бывало раньше. Я твердо уверен, что Соединенные Штаты, весь американский континент будет оказывать нам помощь во все возрастающих масштабах.

Прошу Вас, поверьте мне, что я обращаюсь к Вам с этим торжественным призывом, который войдет в анналы истории, не из чувства слабости или страха. Из всех христианских заповедей значение сейчас имеет лишь одна: чтобы наследники латинской и христианской цивилизации не вступили в смертельную схватку друг с другом. Я заклинаю Вас во имя чести: прислушайтесь к голосу разума, пока не прозвучал сигнал ужаса. Но с нашей стороны он никогда не прозвучит…»

Геринг отложил папку в сторону. Бургдорф почтительно кашлянул. Геринг раздвинул в усмешке жирные щеки.

— Старый британский лис завертел хвостом… У него на Средиземном море маленькая эскадра. Ему туго приходится против итальянцев. А на Атлантике его корабли топят парни Деница. Решил пощекотать великодержавное самолюбие римского актера…

Бургдорф тихо заметил:

— Письмо Черчилля произвело большое впечатление на фюрера.

Геринг перестал смеяться.

— Да, конечно, это стратегия… Фюрер видит горизонты, которые нам пока что недоступны. Мир во многие грядущие века будет чтить великое предназначение на этой земле Адольфа Гитлера.

Они обменялись еще парой цитат из репертуара доктора Геббельса.

В дверь тихо заглянул Гейнц Гюнше.

— Господин рейхсмаршал, фюрер ждет вас!

Бурдорф наклонил голову. Геринг секунду поиграл своим маршальским жезлом, тяжело встал.

— До свидания, Бургдорф…

Гитлер ждал Геринга в своем кабинете. Он стоял в позе Марка Антония у гигантского глобуса и перекалывал флажки с побережья Ла-Манша на берега Южной Франции. Геринг знал, что это любимое занятие фюрера, и благоговейно застыл у двери, наблюдая за тем, как Линге записывал стратегические мысли Гитлера в блокнот.

Фюрер еще с минуту делал вид, что не замечает рейхсмаршала, потом обернулся в его сторону и помахал рукой:

— A-а, Герман… Иди сюда. Ты выглядишь великолепно в этом мундире. Может быть, ты скажешь, кто тебе его изготовил? Боже мой, я все знаю! Мне уже уши прожужжали о том, что ты сам конструируешь себе мундиры. Может быть, мы введем такого же оттенка голубые мундиры для генералитета люфтваффе? Ну хорошо, я согласен, чтобы только один человек в рейхе имел такой мундир. Что нового? Как твой Гладиатор? По-моему, он загнал уже всех зайцев в рейхе… Езжай охотиться в Польшу, Герман. Там есть много зверей в лесах…

Фюрер был явно в хорошем настроении. Он не давал Герингу сказать даже слова.

— Сегодня ночью я принял великое решение, Герман… Я приказал Браухичу отменить операцию «Морской лев». Мы не будем высаживаться в Англии, Герман. В конце концов, зачем нам уничтожать цивилизованные народы? С англичанами мы договоримся рано или поздно. Все дело в колониях, Герман… Черчилль не хочет пускать нас в Африку… А ведь я требую немного. Нам нужны колониальные опорные пункты на западном побережье Африки, чтобы Германия могла стать атлантической державой, французская Центральная Африка. Ну и, конечно, мы должны получить наши старые африканские колонии, отобранные у нас в Версале. Я не отдам Норвегии Тронхейм и превращу его в нашу военно-морскую базу. Мы из своих колоний будем вывозить только сырье, лес, растительные и животные жиры. Я не хочу за эти продукты платить германское золото. Голландцам понадобилось двести лет, чтобы их колонии начали действительно доставлять им богатства. Германии такой срок не подходит, Герман. Я хочу получить все сразу, сейчас, когда мои солдаты создают державу, подобную которой еще не знал мир со времени походов Александра Македонского. А чтобы британский боров задумался о своей дальнейшей судьбе, мы заберем у него Гибралтар, Герман. А потом и потопим в Средиземном море флот Черчилля. Тогда он станет сговорчивее.

Фюрер входил в транс. Задергались руки, взмокла челка. Глаза вращались, будто он описывал ими воображаемые круги. Светло-бежевый пиджак и черные брюки фюрера казались сейчас Герингу расплывчатым черно-белым пятном. Гитлер почти бегал по огромному кабинету и срывался на крик. Линге уже стоял навытяжку, не сводя с фюрера восторженных глаз.

— Я верю в свою планиду, Герман, и я твердо заявляю тебе, что раздавлю всех своих врагов, внешних и внутренних! — кричал Гитлер. — Я знаю, что моя миссия трудна, но я готов к ней. — Он подскочил к Герингу и схватил его за отвороты мундира. Перешел почти на шепот: — Я знаю, так предопределено свыше. Еще когда я бедствовал в моем родном Линце, а на последние шиллинги сходил на прием к известной гадалке… я тебе все расскажу, Герман. Она сказала мне, что все мои желания одобрены богом. Она сказала, что когда-то мое имя будет известно всем… Разве она не права, Герман? Я приказал Гиммлеру найти мне эту женщину, так верно увидевшую будущее. И ты представляешь, оказалось, что ее еще в прошлом году ликвидировали его молодцы из венского гестапо. Пришлось наказать кое-кого… И еще одно: она мне сказала, что во взгляде моем вечность… Она сказала, что мне нельзя соврать. Скажи, Герман, правда у меня взгляд древнего германца, перед которым трепетали все? Я тебе верю, скажи мне правду, в нем действительно есть что-то неземное? Борман убеждал меня, что в глазах моих огонь, но я смотрел вчера вечером и ничего не увидел…

Геринг склонил голову.

— Фюрер… эта женщина была права! Я уже давно не могу сказать вам ни одного слова лжи. Ваш взор испепеляет. Вы можете исповедовать даже самых закоренелых грешников: они падут перед вами на колени. Это сверхъестественный дар, мой фюрер.

— Ты слышал, Линге? — Гитлер замахал руками камердинеру. — Герман то же сказал о моем взгляде. А ведь он всегда говорит мне в глаза даже самую суровую правду!

Геринг не мог упустить такого момента.

— Да, мой фюрер, я и сейчас хочу это сделать…

Гитлер встрепенулся:

— Что случилось, Герман? Твой тон меня пугает…

— У вас плохие помощники, мой фюрер! Мне стыдно, что усилия великого человека, не жалеющего себя для блага нации, частично теряют эффект из-за глупости кое-каких высоких должностных лиц.

— Ты опять будешь жаловаться на Риббентропа, Герман? — Гитлер сделал постное лицо. — Я устал уже, Герман… я изнемогаю. Я действительно прикажу всех вас собрать в одну тюрьму — и спорьте там до конца дней своих…

Геринг усмехнулся:

— Речь не о Риббентропе, мой фюрер, хотя и этот не из тех людей, кому вы можете поверять свои гениальные идеи. Речь о Генрихе…

— Ты имеешь в виду Гиммлера? — удивился Гитлер. — Но ведь вы с ним почти друзья…

Геринг сделал грустное лицо.

— Мой фюрер… дружба отступает в сторону, когда видишь, что деятельность друга приносит вред вашему делу. Для меня важнее всего на свете ваша дружба…

Гитлер покачал головой.

— Ты очень хорошо сказал, Герман. Как мало осталось около меня старых камрадов. А они были мне верны в самое трудное время. Иной раз я думаю, что напрасно послушался Гиммлера и отдал ему стольких бывших друзей во время мятежа Рема. Кирхнер, фон Корн, Юргенсон, Бушнер…

Геринг опустил глаза. Ему хотелось напомнить фюреру, что не Гиммлер уговаривал прикончить Рема и его дружков, а фюрер убеждал Гиммлера, что пришло время выбирать между горлопанами, которые перемежают нацистские лозунги с угрозами капиталистам, и капиталистами и генералами, которые дадут взамен голов Рема и компании реальную власть над страной и армией. Хотелось напомнить, но он понимал, что такими вещами с Гитлером шутить нельзя. А раз сам фюрер упомянул Гиммлера… И Геринг рассказал Гитлеру историю с гибелью коммивояжера Ульриха. Гитлер задумчиво разглаживал складки на рукаве пиджака.

— Это был действительно ценный человек, Герман? — спросил он.

— Это был лучший из моих людей, — пылко ответил Геринг, чувствуя, что семена падают на благодатную почву. Еще до начала своего визита он узнал, что у Гитлера вчера был адмирал Канарис и тоже жаловался на Гиммлера.

— Он был членом нашей партии?

— Да… С тридцатого года, фюрер.

— Старый камрад… — Гитлер покачал головой. — Каких людей мы теряем по глупости, Герман. Я не для того создавал СС, чтобы они убивали преданных и нужных людей. Но, может быть, ты неправильно информирован, Герман? Может, это просто навет?

И тут пригодилась бумага, которую привезли Герингу от Небе. Он молча протянул ее Гитлеру.

Гитлер, читая, медленно багровел. Закончив чтение, он ударил кулаком по столу:

— Гиммлера ко мне! Немедленно!

И Герингу:

— Я не поверил вчера Канарису, когда тот говорил об аппетитах рейхсфюрера. Они старые недоброжелатели, Герман, но ты меня убедил… Ты, как всегда, приходишь вовремя, старый камрад… А эти молодые… они не помнят еще тех времен, когда мы с тобой прятались от мюнхенской полиции. Я строго отчитаю его, Герман. Поверь мне… И еще вот что, старина… Я думал о духовном наследнике… мы ведь не вечны… И я колебался между Геббельсом и тобой. Теперь я выбрал. Ты будешь объявлен моим преемником. И не надо благодарностей, Герман. Я знаю, ты достойно понесешь вместо меня тяжкий крест вождя нации… Иди, Герман, а бумагу я оставлю у себя, чтобы прижать хитроумного Гиммлера к стенке. Ты же знаешь, он всегда приходит ко мне с бумагами, и я не могу устоять против аргументов подобного рода. А теперь я его оглушу его же оружием. Пусть теперь поспорит… Кстати, ты не собираешься встретиться с Пэтэном? Я запретил бывать у меня Франсуа Понсэ… Он мне неприятен. Ты мог бы сказать маршалу о нашей новой политике. Может, через Виши мы найдем общий язык с Черчиллем. Намекни ему, что путь германских дивизий скоро проляжет через старые знакомые дороги на Восток! В России мы получим все, что нам нужно. И пусть Черчилль не опоздает к разделу наследства. Он может остаться с носом. Или Британия будет с нами, или я сотру ее с географической карты и разведу на островах овец.

— Мой фюрер, но объявлено о приезде русского министра иностранных дел…

— Ко мне и чешский президент Гаха приезжал накануне выступления наших дивизий против его страны. От этого ничто не меняется, Герман… Наш путь — на восток!

Гитлер снова подошел к глобусу. Повернул его.

— Здесь очень много земли, Герман. Русские слишком долго пользовались раздробленностью Европы. Это несправедливо. Я поправлю историческую ошибку и загоню этот народ в дикие степи. Пусть живут там с верблюдами. А русского министра мы здесь послушаем. Может быть, удастся их натравить на Англию… Это было бы идеально. Но на восток нам предстоит идти, Герман, в любом случае. Кстати, ты знаешь, что представляет собой остров Таити? Такое экзотическое название… Может быть, послать туда пару воздушно-десантных дивизий генерала Штудента: пусть займут остров и тревожат коммуникации англичан, как ты считаешь?

Геринг чуть не расхохотался. И этот сумасшедший стоит во главе рейха… Если б не пес Гиммлер, Германия уже бы наверняка получила другого, более умного фюрера. Мало приятного иметь вождем шизофреника… Но вслух сказал другое:

— Вы гениальны, фюрер… Это блестящая мысль…

— Нужно будет сказать Браухичу и Гальдеру, — бормотал Гитлер, повернувшись узкой сутулой спиной к рейхсмаршалу, — пусть разработают план… Я назову его «Пальмовый лист». Да-да… Две дивизии Штудента обеспечат оборону… И мы ударим Англию по самому чувствительному месту, а там — Индия…

Геринг тихо вышел из кабинета. Когда он надевал плащ, в приемную быстро вошел Гиммлер. Рейхсфюрер СС был встревожен. Увидев Геринга, он подошел к рейхсмаршалу.

— Не ожидал, Герман… не ожидал! Что было бы, если б я стал вмешиваться в сферу вашего министерства? Это нечестно. Я накажу Небе за то, что он выдал секретные документы…

— Вы, как всегда, торопитесь, Генрих… — любезно сказал Геринг. — Вы забываете, что я, кроме всего прочего, еще и председатель Верховного суда рейха. И я вам не позволю расправляться с моими людьми…

— Послушайте, Герман, речь идет о резиденте английской разведки. Вы пригрели его у себя под крылышком…

Геринг побагровел.

— Вы о ком говорите, рейхсфюрер?

— О вашем советнике Эккерте. Он работает на англичан.

— У вас есть доказательства? — ехидно спросил Геринг. — Нет? Тогда я вам вот что скажу: подозревать Эккерта могут только кретины из вашего гестапо. Я знаю его двадцать лет, и за это время он оказал фюреру столько услуг, сколько не окажет за всю свою жизнь десяток ваших шерлокхолмсов… Если раньше я хотел ограничиться жалобой на вас фюреру, то теперь я потребую расследования партийного суда, и берегись, Генрих, вам никто не позволит безнаказанно шантажировать и истреблять правоверных национал-социалистов.

Гиммлер побледнел.

— С вами нельзя пошутить, Герман… Я поверил этому мерзавцу Небе… Ему показалось, что ваш советник ведет себя слишком заносчиво и подозрительно. Но он поторопился, вообразив, что этот Ульрих — связной и везет с собой очередную посылку. А тут еще в Стокгольме появился один журналист, в котором опознали офицера военно-морской разведки англичан, работающего под командованием адмирала Годфри… Я дал разрешение взять этого Ульриха. Но кто знал, что у него сердце… Кстати, мои ребята достали в Париже несколько приличных картин мастеров семнадцатого века. При определенной ситуации я с удовольствием уступил бы их вам… Безвозмездно… Итак, мне прислать вам эти картины?

Геринг усмехнулся:

— Ладно, присылайте… Только смотрите… Если Эккерт пожалуется еще…

— Исключено, Герман… Я скажу, чтобы Небе извинился перед ним. Пусть сам расхлебывает. Вот болван!

Он козырнул Герингу и прошел в кабинет Гитлера. Рейхсмаршал решил еще раз заглянуть к Бургдорфу. Когда он поднимался по лестнице, мимо пробежал Гюкше с какой-то бумажкой в руках. Когда Геринг вошел к Бургдорфу, тот читал записку.

— Ну что нового? — спросил Геринг.

— Фюрер приказал послать опытного офицера в Африку для развертывания там партизанской войны против англичан. — Бургдорф недоумевал. — Вот тут он написал название страны, но я никак не разберу его почерк. — Бургдорф протянул бумажку Герингу.

Рейхсмаршал взял бумагу. Он долго вчитывался в каракули фюрера, пока наконец не догадался, о какой стране шла речь.

— Здесь написано Танганьика…

Бургдорф пожал плечами и начал искать что-то в своих бумагах. Геринг ушел, оставив его в состоянии недоумения и удивления. Сидя в машине, рейхсмаршал думал о том, что завтра фюреру может взбрести в голову высадить десант во льдах Южного полюса, и вся сложная военная машина германского Генштаба начнет претворять эту директиву в жизнь. Если б он был фюрером… Впрочем, сегодня он был уверен, что такой день настанет.

…Выпивка с Беппо затянулась. Вместо спланированных сорока минут Эккерт потерял около полутора часов. Но не жалел об этом. Беппо, хлебнув мартини, стал разговорчивым, и Эккерт узнал от него кое-что, компенсировавшее потерю времени.

Так, Беппо рассказал о странностях характера начальника Третьего отделения оперативного отдела полковника Гертса.

— Он чужд национал-социализму, Фридрих, — разглагольствовал Беппо, — он из либералов. Если б рейхсфюрер не знал его как хорошего летчика времен Первой мировой войны, он бы уже давно был в концлагере, а не работал бы в министерстве. И еще вот что, Фридрих: в тридцатом году Гертс был редактором газеты «Теглихе рудшау», а вы сами знаете, кто там публиковался… Скрытые марксисты… вот кто… А теперь этот человек занимает такой пост. И вообще я считаю что в нашем министерстве слишком много бывших либералов. У меня в отделе работает обер-лейтенант Шульце-Бойзен. До взятия нами власти он был издателем журнала «Гегнер». Я не верю ему… но у него связи… Его поддерживает кто-то из Генштаба. Вот с кем мне приходится работать, Фридрих…

Только около двух часов дня Эккерту удалось отделаться от надоедливого Беппо. Секретарша сообщила ему, что уже дважды звонил группенфюрер Небе и спрашивал, когда будет господин Эккерт. Он просил сразу же сообщить ему о приходе господина Эккерта. Что скажет по этому поводу шеф?

Эккерт разрешил позвонить и сообщить о своем приходе группенфюреру. Буквально через три минуты после долгого телефонного звонка хрипловатый мужской голос вежливо сообщил господину Эккерту, что с ним будет лично говорить группенфюрер Небе.

— Господин Эккерт? — Голос Небе был почти дружеским. — Мы с вами наделали кучу глупостей… Я признаю, что был не прав, и прошу извинить меня. Нам с вами нет смысла терять отношения. Я глубоко скорблю вместе с вами по поводу кончины партайгеноссе Ульриха. Зауэр разжалован и переведен в строевые части СС, а агент Лодерер предстанет перед судом. Я получил нагоняй от рейхсфюрера, но даже и без этого я чувствовал себя виноватым перед вами. Итак, мы с вами ликвидировали недоразумение, не так ли?

— Да, конечно, группенфюрер, я рад миру между нами. Я желал бы надеяться, что это искренне… — сказал Эккерт. — Вы больше ничего не хотите мне сказать?

Он надеялся, что Небе обмолвится хотя бы словом о Рихтере, но группенфюрер молчал. Видимо, гестаповец считал, что эта его карта пока что в игре. Пауза затягивалась, и Небе начал импровизировать:

— Я думаю, о взаимных претензиях мы поговорим в следующий раз, когда вы посетите мой дом… Я полагаю, что это будет скоро, не так ли, господин Эккерт?

Геринг сделал свое дело. Это хорошо. Пусть теперь гестапо считает, что Эккерта голыми руками брать не следует. А улик он им теперь не даст. Конечно, они позаботятся о том, чтобы за ним была основательная слежка. Пусть следят… А извинения Небе… это лишь признание того, что первый раунд гестапо проиграло. И не больше. Теперь они будут хитрее.

Как всегда, без стука вошел гауптман Стоковски.

— Господин Эккерт, рейхсмаршал просит вас зайти к нему…

Итак, Геринг жаждет его увидеть, чтобы поделиться своей радостью. Он рад, он одержал победу в этой схватке с Гиммлером, иначе не звонил бы Небе. И Эккерт пошел следом за гауптманом.

Рейхсмаршал сидел в своем кабинете, окруженный метровыми моделями «мессершмиттов», «юнкерсов», «дорнье». Лицо его было красным и потным, как всегда, когда он хлопнет добрую порцию ямайского рома. Увидев Эккерта, Геринг расхохотался.

— Ты посмотри, Вольф, — сказал он Стоковски, — наш господин Эккерт до сих пор не может отойти от испуга… Его до смерти напугал Небе, грозный начальник крипо… Ах, как несправедлива судьба к бедному Фридриху в день его рождения… Садись, Фридрих, и учти, что тебе нечего бояться до той самой поры, пока ты нужен мне.

Эккерт сел. Геринг махнул рукой Стоковски:

— Вольф, выйди… Нам нужно поговорить о делах, которые мне хотелось бы обсудить в твое отсутствие. Спасибо, дорогой…

Стоковски вышел, и улыбка сползла с лица рейхсмаршала. Он встал, грузно прошелся по кабинету.

— Я очень озабочен твоей судьбой, Фридрих… Ты должен понять меня правильно. Я знаю, что, служа мне, ты кое-что откладываешь и для себя. Мне это понятно… Но ты, старина, должен думать о своих связях… Гиммлер утверждает, что ты резидент английской разведки. Я понимаю, что это глупость, но гестапо нечего не строит на пустом месте. Скажи, в чем ты ошибся? Где ты мог дать гестапо такую ниточку? Может быть, ты встречался с кем-либо из англичан? Мне ты можешь рассказать все без утайки. Я твой друг…

Эккерт коротко изложил свой разговор с Остером. Геринг слушал внимательно, почесывая толстые волосатые пальцы.

— Он так и говорил: сумасшедший фюрер? Любопытный тип, этот Остер… Ну хорошо. Теперь я понимаю, почему Гиммлер дал санкцию на арест этого несчастного Ульриха. Он хотел подложить мне свинью. Воображаю, как он расписал бы все фюреру. Итак, ты не поддался на его удочку, Фридрих. Это хорошо. Это лишний шанс в будущем пощекотать милого друга Генриха. Но ведь Остер — близкий друг Канариса, а у Гиммлера с Канарисом не ладится. Трудно предположить, что Остер, являясь другом адмирала, работает у Гиммлера. Черт знает что… А вдруг они и впрямь что-то задумали, а, Фридрих? Покушение на фюрера или что-нибудь еще? Ты помнишь ту прошлогоднюю историю, когда на торжественном собрании, посвященном годовщине мюнхенских событий, кто-то взорвал бомбу. Фюрер за две минуты до этого покинул зал. Тогда мы обвинили во всем англичан… А вдруг это заговорщики, которые от болтовни перешли к действиям? Я хотел бы знать это досконально, Фридрих…

Эккерт молча склонил голову.

После посещения рейхсмаршала Эккерт прошел в ресторан. Он знал, что в этот час все заведующие отделами и отделениями готовятся к ежедневным оперативным совещаниям. Многие из них предпочитали делать это в ресторане, прихлебывая что-либо из горячительных напитков. Частенько встречал здесь Эккерт и полковника Гертса, о котором ему сегодня рассказывал Беппо. Вот и сейчас полковник сидел в уголке зала и что-то записывал в блокнот в черном кожаном переплете. Это был худощавый блондин лет сорока пяти с узким длинным лицом и карими, какими-то встревоженными глазами.

— У вас свободно? — поинтересовался Эккерт.

Гертс глянул на него, привстал. Он часто видел советника рядом с Герингом и воспринимал его как высокое начальство.

— Прошу вас, господин советник…

Эккерт сел. Гертс спрятал записную книжку во внутренний карман кителя и придвинул к себе чашку кофе.

— Вы вегетарианец? — полунасмешливо поинтересовался Эккерт. — Я думал, что в нашем министерстве все предпочитают более крепкие напитки…

— Я не пью… — вежливо, но суховато ответил Гертс.

— Простите… — Эккерт заказал подошедшей динст-медхен пятьдесят граммов коньяку и лимонный коктейль. — Вы уже давно служите в министерстве, полковник? Ах, восемь лет? Это приличный срок. И как вы ладите с сослуживцами? Да-да… Я понимаю, что мой вопрос вас удивил. Я вам объясню, почему я задал его вам. Дело в том, что сегодня я беседовал с полковником Шмидом из пятого отделения, и мне показалось, что ваше либеральное прошлое его настраивает на недоброжелательное отношение к вам. Я вас уже встречал не раз, и мне нравится ваше лицо… во всяком случае, это лицо честного человека. В наше ужасное время, когда ежедневно гибнут тысячи людей, нечасто встретишь человека с доброжелательным взглядом. Вот поэтому я и решил задать вам этот вопрос… Ну что ж, благодарю за компанию, полковник, я выпил свой коньяк, и теперь мне, пожалуй, пора вернуться к себе в кабинет. Если появится необходимость, заходите, полковник… Я работаю в шестнадцатой комнате на втором этаже… Мне приятно будет с вами поболтать…

Эккерт встал и медленно пошел к двери. Притворяя ее за собой, он увидел, что Гертс продолжает смотреть ему вслед.

В кабинете он постоял у окна, наблюдая, как два солдата в брезентовых фартуках поливали из брандспойта покрытый бетонными плитами двор. На карнизах дрались воробьи, они целыми колониями обсиживали подоконники, суетливо вспархивали, пищали. По двору, лениво уворачиваясь от струй воды, бродили голуби. К железной двери бомбоубежища в парке у министерства несколько женщин в армейских пилотках несли плотно укутанные корзины. Видимо, вечером опять предстояло совещание.

Со стены браво глядел на Эккерта портрет рейхсмаршала: выпученные глаза, сытая улыбка на щекастом туповатом лице, маршальский жезл в толстых пальцах. Геринг был сфотографирован накануне аншлюса Австрии, 12 марта 1938 года. Его увековечил для потомков придворный фотограф Иост, и снимок настолько понравился рейхсмаршалу, что он приказал сделать фотокопии для кабинетов всех сотрудников министерства. Он считал, что в этом варианте он не столь толст и безобразен, как в жизни, и лицо его даже привлекательно. За несколько часов до того как Иост снял его, Геринг приказал арестовать президента Австрии Микласа и канцлера Шушнига. Эккерт присутствовал при том разговоре рейхсмаршала с лидером австрийских нацистов Зейсс-Инквартом.

— Я сейчас отдаю приказ начать вступление войск! — брызжа слюной, кричал рейхсмаршал Зейсс-Инкварту. — И тут уж вы не зевайте, берите власть. Втолкуйте руководящим лицам то, что я вам сейчас скажу: каждый, кто попытается организовать сопротивление, немедленно будет предан нашему военно-полевому суду. Ясно? Включая всех руководящих лиц, какой бы они пост ни занимали. Хотя бы и самого федерального президента… Ведь он не дал вам полномочий, а это тоже сопротивление…

На том конце провода Зейсс-Инкварт правильно понял приказ Геринга, и через несколько часов его черная гвардия арестовала руководителей страны. А утром следующего дня в Австрию вошли германские дивизии. Так исчезло с карты Европы самостоятельное и независимое государство Австрия.

Эккерт ненавидел этого человека. Его потрясла жадность Геринга, его патологическое стремление к наживе: любой ценой, любым методом. Во всех оккупированных странах рейхсфюрер накладывал лапу на ведущие отрасли промышленности и слал туда своих эмиссаров. Сейчас на него работало двести сорок крупнейших в Европе предприятий. А аппетиты его все росли и росли. Недавно Эккерт получил задание определить производительность предприятий, находящихся на территории СССР в районах бассейна Днепра, в Белоруссии, Ленинграде и Донбассе. Сообщение об этом ушло в Москву с последним рейсом Игоря в Стокгольм, который закончился благополучно. Центр приказал тогда Эккерту срочно переслать все, что можно было узнать о военных мероприятиях Германии у наших границ. И вот «план Отто» не доставлен в Москву, где он так нужен. А ведь через месяц сюда, в Берлин, приедет с визитом министр иностранных дел СССР, и было бы великолепно, если б он уже был в курсе всех приготовлений фашистов.

Но как передать сведения? Как?

В ведомстве Риббентропа на Вильгельмштрассе уже обсуждают протокол визита советского наркома. А в Москве до сих пор не знают, что Гитлером утвержден план стратегических сооружений у границ СССР. Там еще не знают, что за ширмой дружелюбных фраз готовится цикл мероприятий, истолкование которых может быть только однозначным.

Со стены нагло глядит Герман Геринг. Если б знал любезный шеф, что исполнительный и вежливый чиновник Фридрих Эккерт, которого он уже в течение двух десятилетий считает своим поклонником и верным слугой, мечтает о дне, когда сможет пустить своему шефу пулю в лоб…

Так как же передать сведения в Центр? Как?

День солнечный

1

Утром к Эккерту вошла секретарша.

— Господин советник, к вам хочет зайти какой-то господин. Имя? Он не говорит. Он требует свидания с вами и говорит, что он старый ваш друг.

— Что он собой представляет? — Эккерт поднял голову от бумаг. — Ну? Я жду вашего ответа, Инга… Женщины всегда так наблюдательны…

Секретарша смущенно опустила глаза.

— Вы знаете, он, скорее всего, по денежным делам… Мой отец работал в банке… я знаю этих господ. Может быть, у вас какие-либо долги?

Эккерт расхохотался.

— Вы прелесть, Инга! Ваша характеристика настолько исчерпывающа, что я, пожалуй, приму этого господина.

Но посетитель не хотел ждать. В тот момент, когда секретарша готовилась выйти в приемную, гость распахнул дверь и втиснулся в кабинет.

— Ты недоступен, как сам господь бог, Фриц… — брюзжащим голосом сказал он и аккуратно отодвинул вставшую на его пути секретаршу. — Не обижайся, крошка, раньше я бы с удовольствием пощупал твои перышки, вот старина Фриц не даст соврать… Годков десяток тому назад я бы показал тебе, на что способен порядочный мужчина в расцвете лет, но вот сейчас… Шестьдесят девятый стукнул! Ох, я не буду ждать твоего приглашения, Фриц, и сяду в это кресло… Отошли, пожалуйста, в свое гнездышко перед твоей дверью эту крошку… Я не выношу таких разгневанных взглядов с той поры, как схоронил свою Хильду.

Это был Штумпф, Зигфрид Штумпф, человек, двадцать лет назад устроивший германское гражданство вышвырнутому революцией из России волжскому немцу Эккерту. Человек, в усадьбе которого Эккерт познакомился с бывшим пилотом эскадры Рихтгофена Германом Герингом, разыскиваемым французскими военными властями за зверские бомбардировки мирных городов Ломбардии. Тот самый Штумпф, чей сын Карл является одним из фаворитов рейхсмаршала Геринга и генерал-майором люфтваффе.

— Ну что ты на меня смотришь, Фриц? — Штумпф потер ладонью изборожденное морщинами красное лицо. — Не узнаешь? Или я постарел так сильно? Ты, я вижу, выглядишь молодцом. Только седой… Да-да… сколько годков мы с тобой не встречались? Да, с тридцать третьего… Семь лет! Ты вон какой шишкой стал и птичку эту у своих дверей держишь… И дорого она тебе обходится? Ну ладно, ладно, не поверю, чтобы ты упустил свое. У нее на груди значок союза немецких женщин, а с правилами этой организации я знаком, сам иногда пользуюсь кое-какими услугами девочек оттуда. Мы же с тобой арийцы, старина… Фюреру нужны солдаты, и совсем необязательно, чтобы они имели узаконенных отцов… ха-ха…

Если бы Эккерт мог позволить себе роскошь завести списки и анкеты на наиболее значительных лиц, с самого начала снабжавших фашистскую партию средствами, то старый Штумпф был бы в этом списке на пятнадцатом-шестнадцатом месте. А в анкете Эккерт написал бы следующее: «Зигфрид Штумпф. Один из владельцев пароходной компании “Штумпф”. Состояние к 1935 году оценивалось в сорок — пятьдесят миллионов рейхсмарок. Колоссальное влияние лично на Геринга. После тридцать шестого года влияние это внезапно упало, и старый Штумпф оказался в немилости у власть предержащих. Восемь лучших судов компании реквизированы для нужд флота. Два из них уже переоборудованы в рейдеры и под названиями “Орион” и “Виддер” готовятся выйти на коммуникации англичан в Атлантику. Правительство наложило арест на вклады компании в гамбургском банке и таким образом лишило Штумпфа третьей части всех средств. Не помогла аудиенция у Геринга. Рейхсмаршал топал ногами и кричал на своего старого друга. За последнее время старый Штумпф перестал даже получать пригласительные билеты на торжества в Нюрнберге, которые устраивала национал-социалистская партия».

Так выглядела бы анкета, которую завел бы на Штумпфа Эккерт, если б имел такую возможность. А сейчас все эти сведения промелькнули у него в памяти за те считанные секунды, когда он обходил стол, чтобы пожать руку старому приятелю.

— Ты держишься молодцом, Зигфрид, — сказал он. — Я бы сказал, что ты выглядишь совсем не похожим на отца тридцатидевятилетнего сына. Рад, очень рад тебя видеть. Ну, рассказывай, как твои дела?

Штумпф махнул рукой.

— Дела… Не устоял я на ногах, Фриц. Плохи дела. Пару недель назад я передал флоту еще два судна… Чего им стоять у причала и гнить? В море их топят англичане, а содержать их слишком дорого. Я был у Карла, советовался, куда вложить наши деньги. Он послал меня к тебе. Ты стал величиной, старина… В твой коридор, как и к Карлу, нужно идти мимо часового. Но Карл солдат, а ты… Ладно, я просто так. Не обижайся. Дал совет старому приятелю. Ты можешь мне не говорить прямо, я понимаю все, но ты намекни… Старый Зигфрид еще не потерял ума. В берлинских коридорах я еще могу заблудиться, но ты меня сейчас спроси про прибыли Мессершмитта или Флика, и я тебе отвечу с точностью до трех пунктов, как на самой лучшей европейской бирже. Мне обидно, старина, что я не могу хлопнуть перед тобой пачкой ассигнаций… Я беден, Фриц, то, что у меня еще есть, — это деньги Карла, я при них просто управляющий.

Штумпф оставался Штумпфом. Старый скряга пытался и сейчас, по своему обыкновению, прикинуться бедняком, чтобы отбить охоту у простоватого Эккерта, натуру которого он уже, как ему казалось, изучил, требовать комиссионных. Ведь получить какие-либо сведения в ведомстве Фрица Тодта было невозможно, а то, что Министерство авиации имеет свою экономическую службу с широко разветвленным статистическим аппаратом, было ему хорошо известно.

Эккерт задумчиво разглядывал свои ногти, слушая пылкую речь «старого друга». Когда Штумпф замолк, Эккерт поднял глаза.

— Вот что, Зигфрид, я хочу знать всю эту историю с тобой. Что случилось, почему полетели твои шансы у фюрера? Для меня все это непонятно…

Штумпф криво усмехнулся:

— Долгая история, Фриц… Я не хотел бы тебе ее рассказывать. Это слишком тяжело для меня.

Эккерт сказал жестко:

— Придется рассказать, Зигфрид. Иначе я не смогу выговорить для тебя у рейхсмаршала одно дельце, которое не только пахнет жирными комиссионными, но и откроет для тебя вновь кое-какие двери… Ты меня понимаешь?

Штумпф оживился:

— Если ты говоришь об этом деле с бельгийским рыболовным флотом, то я согласен… Правда, это рискованная штука, но я готов вновь поточить свои старые зубы…

— Речь не о флоте… Тут кусок пожирнее. Но об этом потом. Я слушаю, Зигфрид…

Штумпф расстегнул ворот рубашки, потер ладонью щеку.

— Ты меня убедил, Фриц. Только я не пойму, зачем тебе нужна эта история?

— Я не хочу, чтобы возражение рейхсмаршала против твоей кандидатуры застало меня врасплох. Я хочу иметь на этот счет свои доводы.

Штумпф закрутил головой.

— Ты прав, ты прав, Фриц… Он будет возражать. Я тебе все скажу. Когда была «хрустальная ночь», ну, ты знаешь, когда били евреев, я прихватил кое-что из имущества банкира Бендлера… Мои парни взяли малость из наличности в его кассе, коллекцию картин… ну, ты понимаешь. Откуда мне было знать, что все это по списку намечено для Геринга? У Карла начались неприятности, а тут еще до фюрера дошло, что мой братец, Альфред, да ты его знаешь… Так вот, этот идиот подался в Испанию и воевал на стороне коммунистов… Хорошо, что не под своей фамилией, это избавило меня от еще больших бед… Ты же знаешь, как фюрера настораживает то, что связано с коммунистами. Мне пришлось потом возвратить Герману… тьфу, господину рейхсмаршалу все эти камешки… Да и картины тоже, но было поздно… Я взял у Бендлера на восемьсот тысяч марок, а у Геринга по описи значилось на миллион и сто тысяч. Мне пришлось вложить свои денежки, Фриц, а после того как началась эта самая централизация и мне пришлось отдать фюреру все свои суда и заводы для их ремонта, я остался нищим, Фриц…

Эккерт вертел в пальцах карандаш. Штумпф замолк. Он тяжело дышал и не сводил настороженного взгляда с лица Эккерта.

Эккерт думал. Уже с первых минут визита Штумпфа у него возник вариант, который сейчас принимал окончательные формы. В Стокгольм должен ехать Штумпф. Уладить вопросы с рудой он не сможет — слишком явно проглядывает в нем желание погреть собственные руки. Да и тонкий это вопрос. Игорь запутал его, как только мог, намекая осторожным шведам на возможную реакцию Англии и США. А вот в качестве курьера его кандидатура самая лучшая. Ведомство Гиммлера не заподозрит ничего. Только под каким предлогом всучить ему пакет? И как сделать, чтобы он доставил его гарантированно, не заглянув в содержание? Как?

Штумпф глядел на него ожидающе. Эккерт достал сигару, срезал кончик ее специальными ножницами, повертел в руке, прежде чем закурить.

— Ты знаешь ситуацию, Зигфрид… Заводы Пензгена, Цангена, Лёзера, Флика и других задыхаются без руды. Генеральный директор объединения «Герман Геринг-верке» Плейгер докладывал рейхсмаршалу, что без нового поступления руды мы не сможем обеспечить рейх и армию новым оружием. А руды более чем достаточно в Швеции, Зигфрид… Ты понимаешь меня?

— Да-да, я понимаю, Фриц… Эти проклятые шведы сидят на руде. И я должен…

— В Швеции работает несколько наших групп. Там есть люди Маннесмана, Круппа, Хеша… Они давят на шведов, как могут, но интересы концерна «Герман Геринг-верке» представлены одним Гаупнером. Там нужен деловой и опытный человек.

— Спасибо, Фриц… — Штумпф растроганно пустит слезу. — Я знал, что ты хороший товарищ. Ты помнишь, что я когда-то сделал для тебя… О-о, ты пошел далеко, старина Фриц, и ты сделаешь для старого Зигфрида хорошее дельце, не так ли?

Эккерт встал.

— Еще не все сделано, Зигфрид… Сейчас я иду к рейхсмаршалу. Разговор будет тяжелый, я знаю… Еще не все в моих руках, ты понимаешь… Этими вопросами ведает доктор Вольтат, я просто анализирую промышленность стран Востока, и все. Так что ты пока не радуйся. Ты можешь посидеть у меня в кабинете, если хочешь, но знай, что я вернусь не раньше чем через час.

Штумпф встал.

— Я пойду к Карлу, старина. Я должен перемолвиться с ним парой словечек. Ты же понимаешь… Старый Штумпф уже совсем ничего не значит в своем доме. Хозяин — Карл. А он занят своими делами, и я выполняю его обязанности. Такова наша участь, Фриц, участь стариков при взрослых сыновьях… Я пойду к Карлу и попрошу твою птичку сообщить мне, когда ты вернешься.

Он торопливо выскользнул из кабинета.

Этого и хотел Эккерт. Он прикрыл за Штумифом дверь, постоял у окна и сел на диван. Игорь вез «план Отто» в голове. Он два вечера сидел над списками названий и цифр. Для его памяти это было трудно, но доступно. А вот как сделать теперь? Давать пакет Штумпфу — сумасбродство. Думай, думай! Ты обязательно должен придумать. Обязательно…

Эккерт вспомнил о сегодняшней встрече с Гельмутом Вольтатом, холеным, молчаливым, с надменным презрительным взглядом. Вольтат занимал в министерстве должность чиновника для особых поручений при Геринге. Рейсмаршал как-то проговорился Эккерту, что Вольтат был его личным посланником в Англии в июльские дни 1939 года. Через него Геринг пытался предотвратить вмешательство Англии в войну между Германией и Польшей. Вольтат провел плодотворные беседы с виднейшими деятелями британского правительства, но успеха не достиг. Тем не менее его обстоятельный доклад о предложениях англичан, подтверждающих их нежелание воевать с фюрером, очень понравился Гитлеру, и Вольтат был удостоен личной аудиенции и беседы. С ним даже стал вежливо здороваться Гиммлер, а это означало многое.

Вольтат пригласил Эккерта заглянуть к нему в кабинет. Они долго сидели друг против друга, потом Вольтат сказал:

— Мне рекомендовали вас как знатока России. Как вы оцениваете ее обороноспособность? Новые заводы в Днепропетровске, Кривом Роге? Производительность предприятий в Никополе?

— Я писал докладную записку рейхсмаршалу. Там все выводы.

Вольтат усмехнулся:

— Я читал ваш доклад. Он тороплив и ошибочен. Рейхсмаршал им недоволен. Вы слишком переоцениваете силу русских. Наши офицеры были на маневрах под Киевом. Ворошилов показывал устаревшие танки. В Испании мы видели их самолеты. Они хуже наших. Наши агенты в Прибалтике сообщают, что эти самолеты на вооружении Красной армии до сих пор. Нужен новый доклад, господин Эккерт. Я знаю, что ваша работа была выполнена очень быстро, это хорошо, но проанализируйте факты еще раз: рейхсмаршал предупредил, чтобы доклад был оптимистическим. Его, возможно, покажут фюреру… Вы понимаете? Вы знакомы с высказыванием фюрера на совещании в Бреннере? Так вот, фюрер сказал, что мы вынуждены будем схватиться с Россией еще до того, как пойдем на Британию. Исходите из этого, подготавливая ваш доклад…

— Я не хочу убеждать кого-то в заведомо неверных мнениях. — Эккерт побледнел. — Я знаю, что потенциал России так велик, что мы не скоро будем готовы к противоборству с ней. Я сообщу все, что считаю нужным сообщить. И лакировать факты я не буду.

Вольтат с любопытством глянул на него.

— Мне вас жаль, Эккерт, — спокойно сказал он. — Вы поймите одно: фюрер уже все решил. Все, Эккерт. На восток уже перебрасываются войска… Идите и подумайте, Эккерт.

Через несколько минут Эккерт вызвал Пауля. Шофер явился немедленно. На клочке бумаги Эккерт написал: «Немедленно свяжитесь с Анжелой. Любыми способами. Гитлер принял решение напасть на нашу страну. Подробности потом. Информация от личного советника Геринга фон Вольтата. Согласен на запасной вариант. Пусть кто-либо свяжется с неким Штумпфом в Стокгольме, где он будет находиться в промежутке между двадцатым и двадцать пятым октября, назовется Лейфом Рюдигером, шведским коммерсантом, и примет посылку для Центра. Штумпф ни о чем не подозревает. Рюдигер — агент по сбыту руды».

Эккерт глянул на лицо Пауля. Он стоял бледный, настороженный. Эккерт подождал, пока Пауль прочтет несколько раз записку. Вот он кивнул головой. Эккерт чиркнул спичкой и сжег листок.

— Идите, — строго сказал он. — Я прошу вас приготовить мне машину на завтра. Проверьте мотор. Может быть, нам придется ехать в Гамбург…

И вот сейчас ему нужно идти к Герингу. Уговаривать послать в Стокгольм Штумпфа. Впрочем, если бы Эккерт обратился к нему с просьбой послать туда кого-либо другого, рейхсмаршал был бы насторожен. Ведь только что состоялся его разговор с Гиммлером относительно частых контактов Эккерта со Стокгольмом. А вот Штумпф… этот будет вне подозрений!

А может быть, Вольтат что-то перепутал? Ведь в ноябре ожидается визит советского наркома. Его пригласил Риббентроп. Правители Третьего рейха закупили кинофильм «Петр Первый» и показывали его в зале рейхсканцелярии. Присутствовали Гитлер, Геринг, Геббельс… Лицемеры. Они еще аплодировали. Нет, теперь задача номер один получить точные данные по поводу сказанного Вольтатом. Подтвердить или опровергнуть… Такими вещами не шутят. А к чему тогда «план Отто»? Ведь это первый этап подготовки. А отмена операции «морской лев» — высадки в Англии? Значит, все верно?

Эккерт прикрыл глаза. Вчера на приеме, посвященном прибытию в Берлин представителя советских торговых организации, показывали несколько выпусков советской кинохроники. Чистые улицы Москвы, милиционеры в белых гимнастерках, смеющиеся ребятишки, кормящие голубей у стен Кремля… Родина. Любимая, единственная на всем свете… Как тяжело без тебя, без твоих полей, без русских березок над волжскими водами… Как тяжело одному из первых твоих часовых!

2

Геринг отодвинул в сторону бумаги.

— Это плохо, Фриц… Плохо. Ты ведь старый, опытный волк. Я тебя не узнаю. Твой доклад произведет самое неприятное впечатление на фюрера. Я знаю, что ему нужно, Фриц… Ты заблуждаешься. Ты пасуешь перед гигантизмом России. Ты знаешь, как назвал ее однажды фюрер? Колосс на глиняных ногах. Это очень метко. Россия хотела бы, чтоб мы остановили наши дивизии. Но ты скажи мне, Фриц, для чего создаются армии? Разве не для того, чтобы воевать?

— Я ничего не понимаю, господин рейхсмаршал… От меня требуют анализа. Я двадцать лет специализируюсь на России, на изучении ее экономики, вы же знаете это сами… — Эккерт судорожным движением придвинул к себе папки, принесенные для доклада. — Я считаю, что мы потерпим поражение в первые же две недели. Мои анализы точны как никогда… Это гибель — выступать против России. Это сумасбродство.

— Фридрих, ты переходишь грани… Даже друзьям не позволено такое. Гиммлер за эти слова содрал бы с тебя шкуру. Замолчи! В России мы возьмем сырье, земли, богатейшие земли Европы. Мы устроим там рай, Фридрих… И ты вернешься туда губернатором, ну, скажем, какого-нибудь Нижнего Новгорода. Ты хочешь быть гаулейтером? Вижу — хочешь. Так вот, я тебе обещаю этот пост, если ты будешь выполнять то, что тебе приказано. А мне нужно вот что: цифры и данные, которые бы подтвердили позиции фюрера и убедили наших трусливых генералов, что Россию можно сокрушить. Сколько тебе нужно времени для этого доклада?

— Две недели.

— Отлично. Считай, что ты их получил. Что еще?

— Я хотел бы знать, насколько все это серьезно. С Россией… Есть директива фюрера?

— Есть приказ фюрера. Директива Генштабу будет после визита русского министра. Мы попробуем повернуть дивизии Сталина на англичан.

Эккерт задумчиво пожевал губами.

— Я понял, господин рейхсмаршал… Я все сделаю.

Геринг прошелся по кабинету.

— Я тебе верю, Фридрих. То, что я сказал сейчас, это государственная тайна. Но двадцать лет, которые я тебя знаю, убедили меня, что тебе доверять можно. Я очень огорчен, Фриц, очень. Мы сделали глупость, что связались с англичанами. Да и Париж не так уж нужен был нам… Я сделал все, что мог, чтобы предотвратить вмешательство англичан и французов в наши польские дела. Я послал накануне войны в Лондон фон Тротта, ты помнишь того офицерика, который учился вместе с лордом Астором в Оксфорде? Да-да, ты его видел на совещании у Мильха, он в таких интеллигентских очках… Так вот, фон Тротт побывал в Кливдене, в усадьбе Астора. Там он встречался и беседовал с лордами Галифаксом и Лотианом, с министром Томасом Инскипом. Потом он встречался даже с самим премьером Чемберленом. Он говорил им, что дорога вермахта проляжет только на восток. Он предложил, чтобы англичане пригласили в Лондон Мильха или Удета, чтобы познакомиться с английской авиацией и договориться кое о чем… Да что там фон Тротт! Я сам на одном из приемов уговаривал французского военного атташе Стэлэна не вмешиваться в эту польскую заварушку. Я вернул Стэлэну отобранный у него личный самолет, чтобы он мог быстро сообщить о моих словах этому ублюдку Даладье. А генерал Боденшатц, по моей просьбе, сообщил Стэлэну, что мы к первому сентября будем с Францией и Англией в состоянии войны, если они не одумаются. Ты помнишь, Фриц, мы им сообщили фактическую дату нападения на Польшу. Мы хотели узнать: вмешаются ли они? Я знал, что до этого в Париже без приглашения побывал польский военный министр Каспржиск. Я знал, что Даладье и Боннэ шарахались от него как от чумного. Все было за то, что ни Чемберлен, ни Даладье не влезут в эту польскую историю. Но они струсили перед угрозой быть сброшенными со своих постов и отдали роковые приказы… И мы вынуждены воевать на два фронта. А ведь если б они были поумнее, мы бы сейчас уже были около Урала. А теперь Сталин перевооружает армию. Ид-диоты…

— Когда мы выступим против русских?

Геринг усмехнулся.

— Ты слишком много хочешь знать, Фридрих… Тебе это ни к чему. Сохраннее будет голова, если она не хранит таких тайн. Однако скажу тебе, что для подготовки такой кампании понадобится не менее трех-четырех месяцев… У нас нет нефти. В год нам нужно не менее двадцати трех миллионов тонн нефти, а у нас в наличии около трех миллионов… Нам нужны нефть и руда, Фриц. Много нефти и много руды…

Геринг сел в кресло, чтобы не лишать себя удовольствия время от времени краем глаза поглядывать на себя в огромное зеркало, занимавшее половину противоположной стены. Сегодня он был в баварском охотничьем костюме и шерстяных гетрах: рейхсмаршал ждал Гиммлера, с которым они уговорились поохотиться в государственном заповеднике. Рейхсфюрер должен был скоро прибыть.

— Кстати, Фриц, если хочешь, я тебе расскажу прелюбопытную историю о том, как наш грозный Генрих еще раз сел в лужу. Он предъявил фюреру какую-то бумагу, в которой доказывалось, что Мильх, генерал Мильх, мой ближайший помощник, имел в своем роду не то бабушку, не то дедушку еврея. Я его срезал сразу тем, что сказал: «В моем штабе я сам решаю, кто еврей, а кто нет». И ты знаешь, фюреру понравился мой ответ. Он отдал Гиммлеру его бумагу и засмеялся… Ты глянул бы на физиономию нашего грозного рейхсфюрера…

Эккерт неохотно улыбнулся. Геринг воспринял это как страх перед именем грозного главы гестапо.

— Фриц, ты можешь спать спокойно до тех пор, пока я за тебя. Скоро фюрер издаст декрет о провозглашении меня своим преемником и тогда… тогда… Кстати, моя жена уже спрашивала, почему ты перестал бывать в нашем доме.

— Я глубоко благодарен фрау Эмме… — Эккерт склонил голову. — Столько работы… Кстати, господин рейхсмаршал, я все же предлагаю направить нашего человека в Стокгольм. Мы можем потерять многое, если не поспешим. А ваше имя в Швеции еще помнят с той поры, как вы показывали в девятнадцатом шведским пилотам навыки германского аса… О, ваше имя в Швеции знают очень хорошо.

Геринг покачал головой.

— Ты льстец, Фридрих… За это качество тебя и боготворят женщины. Моя Эмми от тебя просто без ума. Твой такт ее всегда потрясает. Однако кого же ты предлагаешь? Уж не себя ли? Гиммлер сразу закричит, что ты повез англичанам все наши стратегические планы… Кстати, Фриц, а может, ты и впрямь работаешь на дядю Джона, а? Говорят, адмирал Годфри очень неплохо платит своим агентам… Так что, старина, может, я прав? — Он расхохотался, довольный своей шуткой.

Эккерт изобразил на лице ужас. Геринг захохотал еще сильнее.

— Боже мой, только идиот мог подумать что-либо подобное об этом человеке. А Гиммлер все время хвастается своими криминалистами… Ладно, ладно, Фриц, не буду больше так шутить. Ты слишком труслив для этой опасной роли, старина, и эта трусость убеждает меня больше всего в твоей невиновности. Так кто же твой кандидат?

— Вы его хорошо знаете, господин рейхсмаршал. Это старый Зигфрид… Он умен, может обвести любого и дока во всех делах, связанных с куплей-продажей.

Геринг настороженно глянул на Эккерта.

— Сколько тебе дал этот мошенник, Фриц? Вот уж с кем я не хотел бы иметь денежные дела. Он меня ограбит. И потом, он слишком нечистоплотен, Фриц…

— Зато против него ничего не будет иметь господин Гиммлер.

Геринг покачал головой.

— Фриц, ты работаешь у меня, а не у Гиммлера. Мне плевать, если ему что-то и не нравится.

Эккерт возразил:

— А он опять напишет какую-либо бумагу и пойдет к фюреру. Зачем вам лишние разговоры? Уж Мильха-то он вам не простит. После Фрича у него аппетиты разгорелись.

Геринг промолчал, из-под толстых, покрасневших век разглядывая Эккерта.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен. Но только тринадцать процентов от той суммы, которую он сумеет выговорить у шведов. Тогда он будет драться как лев. Я знаю его, Фридрих. Скажи Вольтату, чтобы оформил на него бумаги.

Эккерт встал. Геринг глянул на него еще раз, словно пытаясь заглянуть в его мысли, потер ладонью лоб, махнул рукой.

— Минуту, Фриц… Ты не забыл еще русский язык?

У Эккерта мгновенно стал влажным лоб. Ответил, стараясь быть спокойным:

— У меня давно не было практики, господин рейхсмаршал.

Геринг листал настольный календарь.

— Все равно… Тебе не надо будет произносить речи. Здесь у нас русская военная делегация. Они принимали наших генералов у себя, а теперь мы должны платить им тем же самым. Конечно, пока… У нас же с ними пакт о ненападении и торговый договор. Так вот, сегодня они поедут на один из полигонов Мессершмитта. Мы им показываем наши машины. Я хотел бы, чтобы ты был в числе сопровождающих. Там будут люди Гиммлера, Браухича, Риббентропа. Я должен быть представлен там тоже. Наблюдай, чем они интересуются. Старайся слушать их разговоры между собой. Я хотел послать туда Удета, но он в последнее время сильно пьет. А потом, мне не стоит с ним заводить такие разговоры… Странный человек, не правда ли, Фриц? Итак, ты едешь с русскими к Мессершмитту. Среди них три авиационных генерала, один из них был в Испании. Не помню его фамилию… он лысый, невысокого роста. Полковник Эмбах говорил, что в одном бою он срезался с ним, но потом их развел бой… Русский, по словам Эмбаха, приличный пилот. Есть там еще несколько инженеров. Эти будут интересоваться оружием… Итак, потом ты мне доложишь обо всем. Что-то нет господина Гиммлера…

И будто дождавшись этих слов, распахнулась дверь. Гауптман Стоковски заглянул в кабинет.

— Рейхсфюрер СС Гиммлер! — И вытянулся.

Гиммлер быстро вошел в комнату. Лениво махнул перчаткой. Кольнул взглядом Эккерта. Герингу протянул руку.

— Извини, что задержался. Непредвиденные обстоятельства. Мы засекли рацию, которая вышла в эфир полчаса назад. Кто-то работает в самом центре Берлина. Передача была три минуты. Мы записали ее, и парни Кюммеля сейчас расшифровывают эту весточку… — Он кивнул Эккерту: — Очень приятно вас видеть здесь, господин советник. Надеюсь, вы были здесь и полчаса назад? О-о, Герман… прости меня! Что поделаешь, служба! Я обязан подозревать всех. Представь себе, иногда я не доверяю даже собственной жене. Мы окружены врагами. У англичан здесь осталось слишком много друзей, не правда ли, господин советник?

Эккерт вежливо поклонился. Он впервые видел Гиммлера так близко. Невысокого роста, маленькая голова, оттопыренные уши, лицо покрыто нездоровыми красноватыми пятнами, зрачки глаз расширены, как у кокаиниста… На нем был серый плащ, под которым тускло поблескивали петлицы черного мундира.

— Я могу быть свободен? — спросил Эккерт у Геринга. Тот качнул головой.

— Ты пугаешь моих людей, Генрих… — сказал он Гиммлеру. — Фриц боится не только твоего присутствия, но и имени. И этого трусливого бюргера ты выбрал в английские шпионы?

Гиммлер еле заметно усмехнулся.

— Я рад, что это мнение оказалось ошибочным. До свиданья, господин Эккерт… Я надеюсь, мы с вами увидимся еще?

Геринг затряс огромным животом в приступе беззвучного смеха.

— Генрих, ты лишаешь бедного Фрица сна… Он теперь будет думать о том, что ты собираешься его арестовать…

Гиммлер похлопал Эккерта по плечу.

— Успокойтесь, господин советник… Пока я этого делать не собираюсь… Пока. Вы можете идти… Кстати, ведь вы живете на Клюкштрассе? Недалеко от канала… Все. Теперь вы свободны…

Отмеряя шагами ковровые половицы, Эккерт думал о том, что Пауль очень сильно рисковал. Неужто он не мог передать текст откуда-либо из пригорода? Что за мальчишество! Он уехал в половине десятого, а сеанс связи в одиннадцать. Он мог за это время добраться до Потсдама… Ну, расшифровать текст им не удастся И до шифра не доберутся. Они сейчас шарят во всех сборниках английских поэтов… Откуда им знать, что в стихах великого русского поэта Пушкина есть великолепные строки:

…Мороз и солнце, день чудесный,

Еще ты дремлешь, друг прелестный…

Именно здесь ключ в шифру. Но они ищут где-нибудь в стихах Бернса… Пусть ищут…

Штумпф уже сидел у дверей его кабинета. Он вскочил, увидев Эккерта.

— Старина… ты заставил меня помучиться… Вместо часа тебя не было целых два… Меня тут развлекала фрейлен. О-о, Фриц… я одобряю твои вкус…

Инга покраснела, склонилась над своим столом.

Эккерт молча пропустил вперед Штумпфа, плотно закрыл за собой дверь. С минуту он прохаживался около окна, глядя себе под ноги. Потом сел в кресло.

— Вот что, Зигфрид… Ты у меня в должниках. Мне удалось сделать невозможное… Наш кредит в Стокгольме, я имею в виду фирму «Герман Геринг-верке» — на шесть миллионов марок. Условие: если тебе удастся добиться льгот — тринадцать процентов сбереженной суммы твои…

Штумпф кивал головой. Щеки его покраснели еще больше.

— Ты настоящий друг, старина Фриц… Я этого не забуду… Поверь мне…

— Ситуация такова, — продолжал Эккерт, — королевское правительство Швеции и сам король пытаются сохранить нейтралитет, а значит, и не продавать нам руду… Но у рейха там есть могущественные друзья, которым можно доверять. В нашем посольстве тебе расскажут, кто они и как их имена. Надеюсь, обо всех деталях сделки и об этих людях ты подробно расскажешь по приезде мне. Мы же должны знать имена своих друзей. Ну и их слабости, конечно… И еще вот что… Я дам тебе письмо к нашему человеку Лейфу Рюдигеру… Это человек, знающий подступы к королям руды… Я ему напишу рекомендацию. Ты ее передашь. И слушайся его советов… Он дока в этих делах. Я сейчас распоряжусь, чтобы тебе приготовили все бумаги, и завтра утром ты должен быть в Киле, чтобы сесть на теплоход «Принц Альберт». Рюдигер разыщет тебя в гостинице… У тебя есть вопросы? Нет? Желаю удачи, Зигфрид… Твоя удача будет удачей рейха. Твое имя вновь услышит фюрер…

Штумпф не торопился уходить. Он усиленно тер подбородок, бросал на Эккерта быстрые взгляды.

— Я слушаю тебя, Зигфрид…

Штумнф поддернул галстук.

— Фриц, я надеюсь, что с меня ты возьмешь не больше двух процентов, — почти жалобно сказал он, — я разорен и не могу дорого платить за услуги… Ты же друг…

Эккерт хотел бы ему сказать, что если он доставит письмо Рюдигеру без всяких происшествий, то он, Эккерт, готов ему сам заплатить приличную сумму… Понимал, что если он откажется от денег, это вызовет подозрение не только Зигфрида, но и его сына Карла… А это было бы опасно. И поэтому Эккерт наклонился над столом и сказал полушепотом:

— Ты хотел сказать — три процента, не так ли, Зигфрид? Три… Всего лишь три из тринадцати, старина… Это не так уж много. Ты заработаешь прилично, я уверен…

Штумпф, уже без особого энтузиазма, подтвердил его слова кивком головы.

Эккерт протянул ему руку.

— Сегодня вечером мой шофер доставит тебе письмо для Рюдигера… Или нет. Он вручит тебе его в Киле, у него там будут дела. Кстати, я могу предложить тебе свой лимузин, чтобы добраться туда. Пауль и посадит тебя на судно. Я оставлю конверт с письмом Рюдигеру открытым, чтобы ты смог ознакомиться с письмом, но перед посадкой мой шофер запечатает его моей печатью… Ты понимаешь, старина, это коммерция, и я не хотел бы вмешивать в нее посторонних людей. Итак, рано утром жди моего шофера, он отличный парень. А сейчас, прости, я должен уехать. Документы получишь в пятой комнате… Дождись обязательно. Иди, Зигфрид, иди… Я надеюсь, ты вернешься с победой.

Штумпф ушел немного разочарованный. Эккерт не такой уж дурак. Свое не упустит. Видно, последние годы научили его многому. Лучше б уж принес ему кое-что сразу… Может быть, тогда он не стал бы требовать этих трех процентов. У Германа много не сорвешь… В толстяке неожиданно проснулся заурядный скряга, а маршальский мундир придал ему наглости. А ведь старый Штумпф сколько раз ссужал ему денежки в трудные времена. Забыл про все. Правда, Карл пошел в гору, В тридцать третьем, когда Гитлер пришел к власти, Геринг сразу сделал Карла полковником возрождавшихся люфтваффе. Потом назначил начальником оперативного отдела министерства и присвоил генеральский чин. На этом посту, правда, Карл пробыл недолго, его перевели в войска, но все равно генеральский чин стоит всех подачек, полученных и невозвращенных Герингом.

Эккерт созвонился с пресс-бюро министерства, чтобы узнать, где сейчас советская делегация. Оказывается, русские обедали у себя в посольстве. Через полчаса за ними шли машины. Эккерт предупредил, что он, по распоряжению рейхсмаршала, должен сопровождать гостей. Шеф пресс-бюро равнодушно буркнул:

— Хорошо, господин советник. — И положил трубку.

Итак, через час он увидит соотечественников. Как трудно это будет… Главное, сдержаться… А вдруг это проверка? Никаких эмоций. И никаких признаков, что он знает русский язык. Иначе…

Так почему же Пауль вышел в эфир из центра города? Что заставило его пренебречь правилами безопасности, к которым он всегда был склонен?..

3

В половине десятого Пауль покинул кабинет шефа. «Мерседес» рванулся с места на большой скорости, и солдат у шлагбаума еле успел отскочить в сторону. Вглядываясь вперед, Пауль лихорадочно думал о том, каким образом связаться с Анжелой. До связи оставалось полтора часа, и счет шел уже на минуты. Ехать в Цоссен было бы неразумно. Мало ли где его могли остановить по дороге. Да и на месте ли Анжела?

Память подсказывала номер телефона. Найти будку автомата и позвонить? А что это изменит? По телефону не передашь, а время потеряешь… И все же позвонить надо. Вот и будка. Никого нет поблизости…

«Мерседес» бесшумно причалил к тротуару. Пауль выскочил из кабины, на ходу закурил. Прикрываясь рукой от ветра, глянул по сторонам. На углу одиноко скучал полицейский, равнодушно разглядывая пробегающие мимо машины. Два служителя у ворот конторы рекламного бюро Хауша вывешивали новые объявления. Мальчуган в клетчатом коротком пальто тянул за собой на медной цепочке взвизгивавшего, упиравшегося всеми четырьмя лапами щенка.

В трубке — ровное гудение. Мягкое щелканье аппарата, набирающего цифры. Потом далекий мужской голос:

— Вас слушают!

— Мне фрейлен Анжелу… — чужим голосом сказал Пауль.

— Фрейлен уехала в Гамбург еще вчера вечером, — любезно пояснили на том конце провода. — Ей что-либо передать?

— Передайте, что звонил Франц. Скажите, что я очень соскучился и хотел бы ее видеть. Я позвоню позже…

— Я передам…

Все прошло так, как и полагалось. Анжела будет знать, что ей звонили по важному делу. Но она не сможет уже выйти в эфир. Остается один выход…

«Мерседес» ринулся на Клюкштрассе.

На углу, недалеко от дома Эккерта, под тополями стоял синий «оппель». Раскрыв капот мотора, над ним склонился белобрысый парень в кожаной куртке. Два пассажира на заднем сиденье… Пауль, не выключив мотор, забежал во двор. Открыл свою каморку, достал из-под пола коричневый фибровый чемоданчик. Когда бежал по двору, в одном из окон мелькнуло бледное лицо Рихтера.

«Мерседес» лихо развернулся и рванулся в сторону Потсдаммерштрассе. Пауль торопился выехать за город. Уже возле Тиргартена он заметил бегущий следом синий «оппель». Сделал один, другой поворот. «Оппель» не отставал. Более того, он приблизился. Тогда Пауль резко сбавил скорость, надеясь, что преследователи пойдут на обгон. Но нет, «оппель» тоже пошел медленнее.

В потоке машин у Бранденбургских ворот Пауль сумел выскочить на площадь первым. Оглянувшись, он увидел, что «оппель» пытался проскочить на обгон возле тротуара, но был остановлен полицией. Белобрысый выскочил из кабины и что-то закричал полицейскому. И тут же «оппель» рванулся к проезду на площадь…

Теперь сомнений не было. За ним следят. Как за Эриком. Он тоже за два дня до гибели говорил, что за ним организована слежка. И вот теперь очередь его, Пауля… Они хотят оставить Эккерта одного, заставить делать ошибки и потом накрыть…

«Оппель» идет сзади, метрах в пятидесяти. Сейчас будет Александерплатц. Теперь от преследователей не уйти. Они будут мотаться за ним по всему городу. А время идет…

Впереди огромное, похожее на массивную коричневую глыбу здание. Гестапо. Дом Гиммлера, как называют его берлинцы. Что же делать?

У южной стены здания окруженная тонкой цепочкой на металлических никелированных стоиках автостоянка. Въезд в нее охраняют два шуцмана с белыми повязками на рукавах.

Пауль затормозил. Один из полицейских подошел к машине. Пауль протянул ему разрешение на право стоянки на всех площадках города. Шуцман долго разглядывал разрешение, потом махнул рукой.

— Заезжайте. Стоянка не более часа.

Пауль зарулил к стенке, в самый уголок.

«Оппель» заметался. Проскочив до конца квартала, он развернулся и медленно прошел вдоль самой цепочки. Пауль откинулся на спинку сиденья и сделал вид, что дремлет. «Оппель» остановился невдалеке, и белобрысый подошел к мирно беседовавшим полицейским. Он что-то спросил их, глянул на часы и вернулся к машине. «Оппель» пыхнул синим дымком и медленно покатил к Бранденбургским воротам.

Было без двадцати одиннадцать. Уложив чемоданчик в ноги, Пауль достал листок с шифром и быстро перенес на бумажку текст радиограммы Эккерта. Проверил настройку. Все в порядке. Отключил рацию и стал ждать. Без пяти одиннадцать он лениво выбрался из машины, обошел ее, постучал носком сапога по скатам. Забрался снова и задернул заднюю ширмочку. Прижав наушник к борту и полуприкрыв глаза, он стал ждать. Со стороны можно было бы подумать, что шофер в ожидании начальства дремлет, склонив голову набок и опустив на колени руки.

Наконец в эфире прозвучали позывные «Маяка». Где работала эта рация, не знали ни Пауль, ни Эккерт. Может быть, в Бельгии, может быть, в Польше. До Москвы было далеко, и мощности передатчика не хватало. И вот под угрозой гибели два раза в неделю, в одно и то же время уже три года подряд выходил в эфир «Маяк». То, что он находился под угрозой гибели, у Пауля не вызывало ни малейшего сомнения. Ведь рация работала на территории, занятой фашистскими войсками. А служба радиопеленгации в немецкой армии была поставлена совсем неплохо. Иногда Пауль просто так включался и слушал позывные «Маяка»: «ДДА, ДДА, ДДА…» Через минуту они повторялись еще раз: «ДДА, ДДА, ДДА…» Если ответа не следовало, «Маяк» уходил из эфира.

Вот и сейчас среди какофонии звуков, переполнявших эфир, запищали далекие звуки морзянки: «ДДА, ДДА, ДДА…»

Пауль подождал паузу. Сейчас «Маяк» слушает эфир. Он поудобнее пристроил ключ и послал свои позывные: «В эфире Джонни… В эфире Джонни…»

«Маяк» откликнулся сразу. «Перехожу на прием! Перехожу на прием!» — забилась, запульсировала морзянка.

Пауза. Пауль застучал ключом. Там, на «Маяке», сидел великолепный радист. Он принял все без единого уточнения. «Пойдет экспрессом», — сообщил он и ушел из эфира.

Пауль осторожно смотал антенну, убрал рацию. Чемоданчик запрятал под сиденье. Теперь нужно уезжать. Как можно быстрее. Он видел, как на угловой башенке здания гестапо медленно вращаются круглые металлические обручи. Промчались две закрытые зеленые машины. Вдруг они засекли?.. Но что-то подсказывало ему: «Подожди, не торопись…» Он посидел еще минут десять. Из ворот гестапо вырвались две блестящие машины в сопровождении эскорта мотоциклистов, за ними еще одно громоздкое чудовище с обручами на крыше.

«Теперь ищите», — подумал Пауль, медленно выбираясь на трассу после колокола, возвещавшего, что машины должны немедленно покинуть стоянку. В случае чего пусть ищут его в этом потоке. На стоянке ведь было свыше трех десятков машин…

У Бранденбургских ворот его ожидал синий «оппель». Гестаповцы ждали его появления и, пропустив вперед, сразу же заняли место сзади.

Теперь Пауль не торопился. Он поколесил около Тиргартена, потом выбрался на Вильгельмштрассе, с полчаса постоял у зоопарка, разглядывая цветные полотна, опоясывающие металлическую ограду. Через каждые пятьдесят метров ветер развевал нацистские флаги. То там, то здесь висели желтые ящики «союза фронтовиков», около которых прохаживались мордастые «уполномоченные», требовательным голосом предлагавшие немногочисленным прохожим пожертвовать от щедрот своих.

На Клюкштрассе Пауль приехал около трех часов дня. К этому времени гестаповцы уже начали нервничать. У них срывался обед, а объект наблюдения все еще бесцельно мотался по городу. Раза два или три синий «оппель» проскакивал вперед, и тогда Пауль видел напряженные лица своих преследователей.

Когда «мерседес» бесшумно вкатился во двор, к Паулю подошел Рихтер, щуря бесцветные глаза.

— Если хотите, можете пообедать, — предложил он. — В гостиной накрыто. Хозяин звонил, что не будет… Почему бы нам не воспользоваться случаем, а?

— Я не против… — Пауль достал из багажника тряпку и стал протирать крылья машины. — Минут через десять я буду… Надо вот старушку привести в порядок. Завтра куда-то ехать… Не то в Гамбург, не то еще куда…

— Я приготовлю… — Рихтер заговорщицки подмигнул. — У меня для вас есть кое-что из выпивки… Редкость, русский шнапс… Я для шефа купил в министерском магазине. Поторопитесь, Пауль… Сегодня на обед баварские сосиски с капустой. О-о, я знаю, шеф очень любит наши национальные блюда.

Пауль привел в порядок машину, залил горючего, отнес и спрятал рацию. Когда он вошел в дом, Рихтер уже сидел за столом и разглядывал на свет бутылку водки с розовой наклейкой. Пауль сел за противоположный конец.

— Ну что ж, пусть шеф почаще отсутствует… Я за этим столом сижу второй раз в жизни. Господин Эккерт не любит есть за тем же столом, что и шофер…

Рихтер усмехнулся:

— Господин Эккерт — настоящий джентльмен. Он курит сигары, пьет ром и водку… Он, наверное, любит английскую кухню? Я не стал спрашивать… Ведь я мог бы заказывать ему английские бифштексы. Выпьем, Пауль, вы отличный малый… Если мы с вами будем дружить, вам может кое-что попадать от меня из вкусных вещей… А потом, слугам господина советника нужно всегда быть за одно, как вы считаете?

Пауль хлебнул глоток водки, поперхнулся.

— Это не для меня, старина… Пусть черти в аду пьют такую отраву… Я не хочу поджечь свой бедный желудок.

Рихтер выпил стаканчик, закусил.

— Я уже привык… В Берлине есть ресторан, где русская кухня. Там подают шнапс… Как жаль, что закрыли ресторан «Лондон»… Теперь знатокам английской кухни приходится туго… Кстати, наш шеф хорошо знает английский язык? Хорошо? Я так и думал… Вы уже служили у господина Эккерта, когда он был в Гамбурге… Это было в тридцать седьмом году… Служили? Ага… Вы не смогли бы припомнить, он не был на встрече с английским адмиралом Годфри, который приезжал туда с визитом? Там еще были многие важные лица… Ах, был… И вы присутствовали в зале? Нет? А потом в машину к вам не садился кто-либо из господ англичан? Не помните? Вот как? Садился? И кто же? Имени не знаете. И еще другой господин? Кто же? Молодой… веселый… Ага… Блестящие черные волосы… Чуть шепелявит… Отлично. И англичанин как его называл? Господин Шелл… Великолепно… Ага. Англичанина звали господин Джорж? Вы умница, Пауль… Ешьте сосиски, мой друг, их много, а господин сегодня будет обедать в другом месте. Я не хотел бы выбрасывать их… Сейчас с едой не так уж хорошо… Я слышал, вам платят не такую уж хорошую награду за труд… О-о, я могу вам порекомендовать одно место, где вы смогли бы подработать… Лишние три сотни марок, надеюсь, не помешали бы, а, старина?

Пауль хохотнул.

— Добрые старые рейхсмарки… Кому они помешают, господин Рихтер? Я люблю, когда эти птенчики чирикают в моем кошельке… Тогда жизнь становится веселее, а девчонка охотнее показывает тебе свое одинокое жилье… Я люблю жить в обществе, когда в бок упирает полный кошелек… Только что за дело, господин Рихтер? Я не хочу терять место у господина Эккерта. Меня здесь не очень обременяют работой… Хотя хозяин, конечно, мог быть и пощедрее. Денежки у него водятся…

Рихтер пододвинул к Паулю бутылку шнапса.

— Пейте… Это хорошая вещь… Тут важно с самого начала не струсить… А работа, Пауль, работа чепуховая. Вы свободны в большинстве случаев днем… я знаю. Так вот, час-два поездите с одним человеком. О-о, он платит замечательно… Ну, так как?

Пауль глядел на Рихтера поблескивающими глазами.

— Если он не скупердяй, мы с ним столкуемся А кто он, этот ваш приятель? Если он, как и вы, служит за полторы тысячи марок, у нас разговора не будет. И еще, если он промышляет чем-то таким, что нельзя знать полиции… Я уважаю власти, господин Рихтер.

Камердинер засмеялся.

— О-о-о, тут вам беспокоиться не к чему, Пауль. Все по закону. И мой приятель не такой уж скряга…

Кстати, я могу вас с ним познакомить. Вы только разрешите, я позвоню… Он живет рядом…

— Зовите… только если его застукает шеф, он будет недоволен.

— Шеф далеко, Пауль… Он уехал к Мессершмитту. Будет поздно вечером… Итак, я бегу звонить…

Рихтер вышел в соседнюю комнату. Пауль взял бутылку, плеснул из нее в цветочный горшок, стоящий рядом со столом, и положил голову на руки. Когда Рихтер вернулся, Пауль поднял взлохмаченную голову.

— Это вы?.. Я тут без вас попробовал эту штуку… — Он кивнул на бутылку. — Извините, больше я пить ее не буду. Дерьмо. Ну что ваш приятель? Он был в восторге от того, что ему придется поделиться со мной своими марками? Ну-ну…

Рихтер взял бутылку, приподнял ее, прикинул на глазок.

— Это прогресс, Пауль. Ваши первые глотки были куда более робкими. А приятель вот-вот придет. Вы столкуетесь, Пауль…

Они молчали. Рихтер улыбнулся таинственно, будто знал какую-то тайну, но сообщать ее не собирался.

Когда в прихожей звякнул звонок, он молча поднял палец и вышел. Через минуту он вернулся с коренастым человеком в сером плаще. Незнакомец сбросил плащ на диван, обвел комнату взглядом и только потом кивнул Паулю:

— Зауэр… Я работаю в магистрате.

Он подсел к столу, взял придвинутую Рихтером тарелку, молча начал жевать.

— Ну, парень, ты, я слыхал, любишь марки? Сказать, что ты оригинал, я не могу: сам иметь их не прочь побольше. Если ты научишься вести себя умницей, тебе хватит и на девок, и на кое-что другое. Ну, как?

Теперь Пауль узнал его. Это был тот самый гестаповец, который проверял документы у Игоря перед посадкой на «Принца Альберта». Только тогда он был в мундире ротенфюрера.

— Ха! — Пауль сморщил лоб. — Я не знаю ваших условий, господин. Если вы предложите мне сотню или в две, а будете занимать машину полдня, мы не столкуемся. Хозяин и так ругает меня. А что я сделаю, машина старая…

Зауэр налил себе стаканчик, хлебнул глоток, глянул на Пауля насмешливыми глазами.

— Мне твоя машина не нужна. У меня к тебе другой разговор. Давай не морочь мне голову, парень… Я вижу, ты узнал меня. Липа с магистратом не прошла. Да, я из дома Гиммлера, и с нами шутить не надо. Ты получишь в четыре раза больше, если будешь разумным. Я ж знаю, что тебе платит этот скряга Эккерт. Ты делаешь то, что я тебе скажу, и я еженедельно выплачиваю сам или через Рихтера пятьсот марок. Пятьсот! У нас такую сумму получают старые заслуженные солдаты, а ты щенок… Но твой хозяин погорел на своих финансовых махинациях, и нам нужно кое-что уточнить…

— Что надо делать? — коротко спросил Пауль.

Зауэр и Рихтер переглянулись.

— Та-ак, а ты сообразительный! — Зауэр достал какую-то бумагу. — Вот подпиши, а потом будем говорить.

Пауль взял лист. Это было отпечатанное типографским способом обязательство служить тайным осведомителем гестапо. Пауль прочел его внимательно, повертел в руках.

— Не пойдет. Нашли дурака. Обещать пятьсот марок, а тут нигде не написано. Потом скажешь, что передумал или начальство приказало…

Зауэр взял листок, достал ручку.

— …Хорошо. Здесь я напишу, что мы обязуемся еженедельно выплачивать тебе пятьсот марок…

— Шестьсот… Вы ошиблись, господин Зауэр. Вы мне предложите такую работу, что, если хозяин об этом узнает, я вылечу на улицу. Я должен подумать о себе…

Зауэр покачал головой.

— Ты или парень-хват, или играешь со мной опасную комедию. Избави тебя бог от этого, Крейчке. Ну ладно, я пишу, вот видишь, шестьсот марок… Теперь подпиши. Я заполню остальное.

Пауль взял ручку, черкнул. Зауэр облегченно вздохнул:

— Тебе повезло… Если б разговора не вышло, тебя бы через два часа нашли на улице или в канализационной трубе, как того шведа… Он попал в такую же автомобильную аварию, как я во дворец японского императора. Он сидел на этом же месте, где и ты, и разговор вели с ним я и Рихтер… Вот такие дела, малыш. Ну ладно, теперь о деле… Ты должен доносить о всех встречах и разговорах своего шефа. О всех… Донесения писать не реже двух раз в неделю. Передавать Рихтеру. О срочном — сообщать ему немедленно. Все! И еще вот что: теперь, когда ты подписал бумагу, тебя не защитит от нас никто. Одно подозрение — и тебя нет на белом свете. А если будешь умницей… у нас карьеру делают быстро. Такие, как ты, парни очень быстро становятся у нас следователями. Только нужно уметь держать нос по ветру. Если понадобится — вот мой телефон. Но это в самом крайнем случае. Ясно?

— Чего уж яснее… — пробурчал Пауль. — Мне бы сейчас пару сотен марок. Я хотел себе костюм новый купить. Как раз две сотни и не хватает…

Зауэр покачал головой.

— Круто берешь! Ну ладно, вот возьми… Это в счет твоего заработка. Получишь четыре сотни, а не шесть. Я не хочу содержать такого субъекта за свой счет. Мне и так за эту лишнюю сотню нагорит…

Он сунул в руки Паулю две бумажки. Встал, допил из стакана водку.

— А ты крепко помотал нас сегодня. Я уж так надеялся за все твои штучки отыграться сейчас… Ну ладно, поработаем пока. Там видно будет. Рихтер, проводи меня.

Он накинул на плечи плащ.

— Пока, парень. Поглядим, какой ты в деле. — Насмешливо хмыкнул. — А ведь ты не такой дурак, как показалось Рихтеру. Не дурак… Либо далеко пойдешь, либо…

Он еще раз хмыкнул, крутнул головой, вышел из комнаты. О чем-то пошептался с Рихтером в прихожей. Потом стукнула дверь, Рихтер вернулся, убрал со стола бутылку.

— Ну вот что, Крейчке, хватит! Иди к себе. Мне надоело с тобой цацкаться. Теперь ты мой подчиненный. Когда никого из посторонних нет, обращайся ко мне: «Господин штурманн». Я ефрейтор войск СС и тарелки за тобой таскать не буду!

— Иди ты к черту… — Пауль встал, завернул в бумажку несколько сосисок. — Я тоже теперь служу в вашей конторе, и мне начихать на твое ефрейторство. Я, может, завтра ротенфюрером буду. Так-то, господин Рихтер. А сейчас я пойду спать, потому что мне все это надоело. А потом я пойду покупать себе костюм. Я не хочу, чтобы эти цветастые птенчики долго пылились в моих карманах. — Он потряс кулаком с зажатыми в нем бумажками.

Рихтер с кривой усмешкой глядел на него.

— Дурак ты, Крейчке. Но я сделаю из тебя человека.

Пауль придвинул к его носу кулак.

— А вот это видел? Нет? Так гляди мне… Я, коли что, и пришибить могу…

Он, покачиваясь, двинулся к двери. Вышел во двор, постоял у машины, направился к гаражу. Рихтер глядел, как он, загребая ногами, доплелся до своей каморки, как долго шарил по карманам, отыскивая ключ. Потом он вошел и захлопнул за собой дверь. Рихтер постоял еще с минуту, потом медленно двинулся убирать со стола.

Пауль лежал на узкой железной кровати. Все произошло, как и предполагал Эккерт. Они пошли на вербовку. Рихтера им мало. Большая половина дня Эккерта им неизвестна. Теперь они будут вербовать или уже завербовали эту самочку Ингу. Это им не составит особых трудностей. И тогда, по их мнению, Эккерт будет обложен, как зверь, со всех сторон. Плохо будет, если они попытаются узнать в Дрездене, откуда десять лет назад взялся Пауль Крейчке. До того как пять лет тому назад он появился в качестве шофера у Эккерта, он четыре с лишним года работал в той же должности на электростанции Клингенберг.

Нет, он не трусил. Но сегодня там, на стоянке, когда сыпались из-под ключа точки и тире, он понял, что схватка с фашизмом становится смертельной. Он понимал, что вокруг, в личине равнодушных прохожих, он смог бы найти друзей. Но как это сделать? Как?

Где-то живет Анжела. Где-то тот самый человек с «Маяка», который два раза в неделю рискует жизнью, чтобы передать их радиограммы дальше…

Как он передал? «Пойдет экспрессом…» Товарищ дорогой! Увидеть бы тебя, поговорить, просто пожать руку. Однажды он видел издали группу корреспондентов советских газет, когда они осматривали берлинское метро. Он сел с ними в один вагон. Молодые парни в спортивных куртках. Один из них, в очках, негромко сказал своему соседу — пожилому рыжеволосому человеку:

— Гляньте, Аркадий Васильевич… Вон в углу сидит дылда. Глядит на нас, не отрываясь. Не иначе как из охранки. Давайте выйдем сейчас…

Они вышли на следующей остановке. А ему было почему-то совсем не обидно. Усмехнулся: бдительность! Романов начитались. В Германии охранки нет, есть гестапо. Это пострашнее. И почему-то радовался даже — будто побывал дома…

4

В половине третьего из пресс-центра министерства Эккерту сообщили, что он может присоединиться к группе сопровождающих русскую делегацию официальных лиц. У подъезда министерства стояли три черных «мерседеса» с личным грифом Геринга. Два были заполнены, а около третьего стоял высокий горбоносый человек с блестящими черными волосами. Он опирался на богато инкрустированную палку.

— Сюда, сюда, господин советник, — сказал он, увидев, что Эккерт колеблется, и распахнул дверцу машины.

Эккерт сел. Горбоносый тронул кончиками пальцев плечо молчаливого шофера, и «мерседес» двинулся к воротам.

— Простите, с кем имею честь? — поинтересовался Эккерт, глядя на неожиданного попутчика. — Вы кого представляете?

Горбоносый засмеялся.

— Ах, господин советник… Мне так трудно ответить на ваш вопрос! В данном случае волею лиц, власть предержащих, я представляю Министерство пропаганды. Ну а вообще… Моя фамилия Деспотули… Владимир Деспотули. Я редактор газеты «Новое слово».

Итак, судьба или чья-то воля предложила в спутники Эикерту одного из «фюреров» русской белой эмиграции. Крымский грек Владимир Деспотули был, пожалуй, самым лютым недругом Советской России. Он и ответственный чиновник Министерства пропаганды Маурах, тоже бывший белогвардеец, стояли во главе целого объединения, поставляющего для германской прессы самые дикие сплетни о жизни Страны Советов. Центральное правление при редакции «Нового слова» рассылало инструкции для эмигрантских колоний Франции, Англии, стран Латинской Америки. Когда Литва, Латвия и Эстония воссоединились с остальными республиками Советского Союза, в состав «новословского объединения» влилась большая группа прибалтийских буржуазных националистов во главе с бывшим литовским послом в Берлине Шкирпой. Когда после заключения пакта о ненападении между Советским Союзом и Германией все германские газеты вынуждены были прекратить враждебные выпады против России, «независимое» «Русское слово» буквально исходило желчью, угрожая «устроить суд истории» над большевиками.

— Вы удивляетесь, почему я доволен соседством с вами? — Деспотули пригладил редеющие волосы, смазанные чем-то жирным. — Я вас знаю как крупного знатока России. И, кроме того, вы авиационный специалист, а мне, может быть, понадобятся ваши консультации. Если, конечно, это вас не затруднит…

Эккерт натянуто улыбнулся:

— В силу моих скромных познаний…

Машины мчались по шоссе к Потсдаму. По дороге Эккерт узнал от Деспотули, что Мессершмитт будет принимать гостей у себя в усадьбе. Потом на полигоне состоятся показательные стрельбы. Вечером — ужин.

— Говорят, будто с русской делегацией приехали незначительные, второстепенные лица, — доверительно сообщил Деспотули. — Однако, по нашим сведениям, там, как минимум, два крупных специалиста: инженер Михайлов и генерал Кочетков. Я надеюсь, им не будет показана новейшая германская техника?

Эккерт промолчал. Деспотули пошарил в портфеле и достал пачку газет.

— Вот вырезки из западной периодики. Послушайте, что пишут об инженере Михайлове: «Это один из способнейших русских авиационных инженеров. Он специалист в области моторостроения. По нашим данным, он недавно завершил разработку мотора для нового русского истребителя». А вот что пишут о генерале Кочеткове: «Этот человек, начиная с двадцать третьего года, участник всех столкновений на земном шаре. Его видели в качестве советника у маршала Фэн Юйсяна в Китае, он помогал маркизу Сиснеросу создавать республиканскую авиацию в Испании, он первый сбил в боях над Валенсией Me-109 германского аса майора Эмбаха. На своем стареньком И-16 он был грозой франкистских пилотов и часто побеждал, сражаясь один против четверых!» Представляете, господин советник, а сейчас бывший майор, ныне полковник Эмбах, — в числе сопровождающих русскую делегацию. У господина полковника есть возможность решить на земле все не выясненные с генералом Кочетковым вопросы…

Кочетков… Не тот ли комбриг Кочетков, с которым когда-то стояли они в одном окопе на окраине Аскании, вглядываясь в накатывающиеся на красные позиции волны казачьей конницы? Да нет, навряд ли… Кочетков — пехотинец. Об авиации даже не мечтал. Мало ли на русской земле Кочетковых. Комбриг сам рассказывал, что у них в тамбовском селе половина жителей прозывалась Кочетковыми, а половина — Редькиными. И все же он будет рад взглянуть на этого генерала. Для него эта поездка, видно, тоже не из легких. Вон каких сопровождающих ему выделили! Один вражина хлеще другого…

А Деспотули болтал и болтал:

— У меня есть парень один в редакции — Гоман… Ч-черт, а не парень! Умудрился снять всех большевиков на приеме в вашем министерстве. Ну, правда, ему никто особо не мешал. Вот репортер! Эти снимочки нам еще пригодятся. Как вы считаете, господин советник, мы будем воевать с Россией?

— Эти вопросы вне моей компетенции, — сухо ответил Эккерт.

— Это понятно… — Деспотули медленно закрыл свой портфель. — И все же я думаю, Германия должна помочь нам освободить Россию от большевизма. Вы сейчас — самая реальная сила в Европе. И вас ведет великий гений фюрера… И мы, сколько есть у нас сил, мы поможем вам! Я недавно встречался с его превосходительством генералом Шкуро. Он сказал мне, что, если бы вы начали войну с Россией, он немедленно выехал бы туда и сформировал бы из преданного ему казачества добровольческую армию. Вы не знаете, что значит имя генерала Шкуро для казаков Дона и Кубани… Это не то, что имена банкротов Деникина и Врангеля. Стоит генералу появиться в Ростове или Екатеринодаре — он получит в свое распоряжение тысячи добровольцев. Вот что такое популярность, господин советник…

Эккерт глядел в окно. Мелькали куцые рощицы с выстриженными газонами травы, дорожные плакаты, призывавшие молодежь вступать в ряды СС. Окруженные высокими изгородями и рядами колючей проволок» дымили короткими трубами мастерские мелких владельцев, срочно переоборудованные для выпуска военной продукции. У одного из поворотов в лес стояла группа полицейских. Идущие впереди машины затормозили и нырнули на еле видимый проселок, загороженный полосатым шлагбаумом. Проехали еще несколько километров, и из-за песчаного бугра показались крыши нескольких домиков. Мимо застывших часовых машины скользнули к крайнему домику, почти нависшему над глубокой затуманенной долиной. Шофер выскочил и распахнул дверцу перед пассажирами.

Эккерт вышел, щурясь от яркого солнца. Бурые с желтыми пятнами прошлогодней листвы леса опоясывали долину. Внизу, на дне ее, видимо, были когда-то лесопосадки. Теперь вся земля здесь была изрыта круглыми воронками, и только кое-где чудом уцелевшие после взрывов бомб и снарядов серыми полосками темнели на желтом песке кучки молодых деревьев.

К Эккерту подошел гауптман Стоковски. Сухо поклонившись, сказал:

— Идемте, господин советник. Сейчас здесь покажут свое искусство ребята полковника Эмбаха. Русские уже на веранде.

Эккерт почувствовал, что его дыхание сбилось с привычного ритма. Будто кто-то невидимый на секунду взял и прикрыл ему рот и нос. Сердце застучало сильнее, глуше. Он молча шел за Стоковски, рядом еле поспевал Деспотули и шептал советнику почти в самое ухо:

— Вот тот, молодой, в очках, — инженер Михайлов. А Кочетков левее, с биноклем в руках… Вот видите, он совершенно лысый.

Стоковски что-то шепнул переводчику. Тот мельком глянул на Эккерта, обратился к русским:

— Господа… Разрешите вас познакомить с представителем рейхсмаршала Геринга господином советником Эккертом. Господин советник просит прощения за опоздание.

Все русские были в штатских костюмах. Переводчик шел рядом с Эккертом и представлял их:

— Господин Уваров… господин Эккерт. Господин Михайлов… господин Эккерт. Господин Клименко… господин Эккерт…

Эккерт почти автоматически наклонял голову. Он, не отрываясь, глядел в лицо невысокого человека в темном костюме, с неумело завязанным галстуком, седоватыми бровями и гладкой, совершенно лысой головой. Человек тоже глядел на него, и в глазах его росло нескрываемое удивление, будто он увидел что-то совершенно необычное. Так продолжалось несколько секунд, потом человек, видимо, взял себя в руки и обратился с каким-то вопросом к Вилли Мессершмитту, высокому, худому, небрежно одетому, постоянно вертящему в руках проспекты своей фирмы, отпечатанные на самой лучшей канадской бумаге.

Переводчик подошел к лысому. Тот медленно повернулся лицом к Эккерту.

— Кочетков, — опережая переводчика, сказал он. — Кочетков… Вы про меня, конечно, слыхали… — добавил он, и его глаза были спокойны.

Эккерт вопросительно глянул на переводчика. Тот перевел слова русского генерала.

— Да, — сказал Эккерт. — Мы с вами незнакомы, но я слышал о ваших подвигах в Испании.

Генерал пожал плечами.

— На земле так много мест, где человеку так и не приходится побывать, — равнодушно сказал он. — Испания относится к числу мест, где мне до сих пор не пришлось путешествовать. А очень хотелось бы там побывать… — И к Вилли Мессершмитту: — Итак, сейчас мы увидим стрельбу по наземным целям. Не так ли?

Личный переводчик зашептал Мессершмитту на ухо. Тот закивал головой.

— Да-да. Первым пойдет полковник Эмбах, вы его помните, господин генерал, я знакомил его с вами вчера. После стрельб он приедет сюда. Он летает на машине под номером тринадцать. Он не суеверный человек. Полковник воевал добровольцем на стороне генерала Франко и сбил восемь самолетов противника. На его машине в Испании тоже был тринадцатый номер. Говорят, враги бросались в разные стороны, когда он взлетал. О-о-о! Эмбах, Удет, Мельдерс — это славные имена. Лучшие летчики Германии. А что поделывает ваш ас господин… Чкалов?

— Он погиб, — коротко ответил Кочетков.

— Жаль, очень жаль. — Мессершмитт сокрушенно покачал головой.

Эккерт стоял невдалеке от Кочеткова. Да, постарел комбриг. Но глаза остались теми же, строгими, испытующими. Только морщинки змейками разбежались под глазами. Конечно же он узнал в Эккерте бывшего своего комиссара… Узнал. И голос дрогнул, когда он протянул руку.

Встреча через двадцать лет… Голову можно потерять от такого. Как тесен мир…

На веранде молчали. Из-за леса взлетели две красные ракеты. Послышался гул моторов. Все приникли к биноклям. Тройка Ме-109 вынырнула из-за вершин деревьев и взметнулась к облакам. Грохот моторов сотряс небо. Самолеты взбирались все выше и выше, описывая крутые петли. Вот один из них, накренившись, сорвался в пикирование и понесся к земле. Мелькнули скошенные крылья, и дробной скороговоркой застучали пулеметы. На земле, в долине, вспыхнуло змейкой и запылало пламя. Самолет с ревом прошел над самой крышей домика и ушел в высоту.

Пошел в пикирование второй. Снова грохот мотора, треск пулеметов и новый взрыв пламени. Оставался последний.

Мессершмитт что-то шепнул переводчику. Тот по-русски сказал Кочеткову:

— Господин генерал… Сейчас пойдет в пике полковник Эмбах.

На веранде зашевелились. Кочетков не отрывался от бинокля. Одинокий самолет карабкался все выше и выше. Вот он забрался к самым дальним облачкам и вдруг сорвался вниз. Он начал описывать «мертвую петлю». Все ниже и ниже опускался он, переворачиваясь с крыла на крыло и вдруг, взревев мотором, бросился вниз. Никто не смог уловить тот момент, когда он из падения перешел в пикирование… Стук пулеметов — и в долине пылает третий костер.

На веранде заговорили оживленно и весело. Кочетков глянул в лицо Мессершмитту и спокойно улыбнулся.

— Хороший летчик полковник Змбах… Но и в нашей армии найдется немало таких пилотов… Уверяю вас… Вот машина у вас хороша. Но ничего, и наши конструкторы тоже работают.

Мессершмитт развел руками.

Стали усаживаться в машины. Стоковски подошел к Эккерту.

— Я сказал, чтобы русского генерала посадили вместе с вами и переводчиком. Я тоже буду рядом… Постарайтесь завести разговор о новых машинах, которые созданы у них… Это очень интересует рейхсмаршала.

Деспотули, льнувшего к Эккерту, в машину с советником не пустили. Редактор «Нового слова» обиженно махнул рукой и побежал усаживаться в машину Министерства пропаганды.

Кочетков сел на заднее сиденье. Рядом с ним уселся неотступный переводчик, затем Эккерт. Впереди Стоковски.

— Как вам понравились наши самолеты, господин генерал? — спросил Эккерт.

Кочетков глянул на него.

— Хорошие машины. Маневренные, скоростные… Только вот зачем с них пушки сняли? — Он усмехнулся. — Вот это для меня непонятно. А вы в какой сфере служите, господин советник?

— Я к военному делу никакого отношения не имею, господин генерал, я финансист, делец и, как там еще у вас называют, человек мирной профессии…

— Понятно… — Кочетков чуть приподнял брови. — Погода сегодня хорошая, господин советник… Солнышко. Солнечные деньки сейчас редкость. Осень…

— Да… я уже давно не помню солнечных дней, — глухо сказал Эккерт.

— Ничего… жизнь — она полосатая, господин советник… У меня когда-то давно был хороший друг… Умница. Вместе прошли с ним самые трудные дороги. И бывало так, что, когда туго становилось, он подойдет, положит руку на плечо и скажет: «Ну ладно, командир… Все образуется. Только не кисни… Вот когда скиснешь, тогда все беды к тебе гурьбой кинутся».

И что же вы думаете? Помогало. С той поры, когда туго приходится, всегда про дружка вспоминаю…

Переводчик шептал Эккерту на ухо слова Кочеткова, переведенные на немецкий, а он слушал родную русскую речь, чуть прикрыв глаза. Стоковски уже раза два поглядывал на него, будто поторапливая, — начинайте же разговор о русских самолетах… Но Эккерт молчал.

Так в молчании доехали до дачи Мессершмитта, где должен был состояться ужин в честь русской делегации.

Во дворе, возле аккуратно вскопанных цветников, стоял зеленый «оппель-капитан» полковника Эмбаха. Знаменитый немецкий ас стоял тут же в небрежно наброшенной на плечи кожаной куртке, из-под которой виднелись два Железных креста и испанский орден. Он прямо пошел к Кочеткову.

— Ну, господин генерал? Что вы скажете?

Кочетков усмехнулся:

— Здесь вы выполнили петлю отлично, полковник… А вот как в боевых условиях?

Эмбах скривил в усмешке тонкие губы:

— Вы хотите сказать, что тогда, в Испании, я позволил вам зайти себе в хвост? Это была ошибка, генерал… Больше я такого вам не позволил бы…

— Вы что-то путаете, полковник… Я не был в Испании. — Кочетков закурил папиросу, поискал, куда бы бросить спичку. Не нашел и аккуратно затолкал ее обратно в коробок. — Но вот если бы я был вашим противником и находился в воздухе в этот момент, на такой петле я вас все-таки подловил бы…

Эмбах засмеялся:

— Вы шутите, генерал… У вас это не вышло бы. Если б вы не были гостем господина Мессершмитта и рейхсмаршала, я предложил бы вам небольшую игру в воздухе…

Кочетков взял Эмбаха под руку.

— Когда-нибудь такая возможность нам с вами представится, полковник… А сейчас идемте… Протокол есть протокол… Кстати, вы не идете с нами, господин советник?

— К сожалению, я должен вас покинуть, господа, — откланялся Эккерт, — у меня очень много дел…

Эмбах удивился.

— Сейчас начинается самое интересное, Эккерт. Не сходите с ума… Угощает Мессершмитт… Вы же знаете, какие у него вина, Эккерт…

— У меня есть дела…

Эмбах махнул рукой.

— Идемте, генерал… Этих штатских не переубедишь. Так вы считаете, что вы меня прихватили бы на выходе из петли?

Кочетков уходил, не оборачиваясь. На каменной лестнице особняка его уже поджидал Мессершмитт. Эккерт повернулся и медленно пошел к машине.

Его нагнал Деспотули.

— Господин советник… Вы уезжаете? Но почему? Я хотел вместе с вами попасть на ужин… Вы же знаете, нас не приглашали. А с вами… Дело не в еде и выпивке… Я хотел бы из этого вечера извлечь что-либо для своей газеты… Ведь тут шанс даже на передовую… Вдруг кто из русских скажет что-нибудь… знаете…

— У меня дела…

Эккерт, не обращая внимания на суетящегося рядом Деспотули, сел в машину. Когда она тронулась, он прикрыл глаза: лицо Кочеткова стояло перед его мысленным взором.

— Спасибо, друг… — тихо прошептал Эккерт. — Спасибо…

— Вы что-то сказали, господин советник? — вежливо спросил шофер.

Эккерт глянул на часы. День кончался. Солнце садилось, и серую ленту шоссе, убегающую вдаль, бороздили длинные тени.

— Нет, ничего… — ответил он шоферу. — Я просто вспомнил о своей жизни… Когда уже стар, все чаще начинаешь думать о прожитом…

Когда машина Эккерта выезжала со двора усадьбы Месеершмитта, к Деспотули подошел один из его сотрудников, сутуловатый человек лет сорока, в помятом сером костюме и не первой свежести рубашке.

— Кто это, шеф? Кто этот человек, с которым вы сейчас разговаривали?

Деспотули, еще не отошедший от вспышки гнева, рожденной нетактичным поступком Эккерта, оглядел своего фотокорреспондента с ног до головы.

— А в чем дело, Гоман?

— Я хочу знать, кто этот человек.

Деспотули глянул на покрасневшее лицо Гомана, на его подрагивающие губы.

— В чем дело? Ты можешь мне сказать, Виталий? Ну?

— Я где-то его видел… — сказал Гоман. — Я где-то его видел, шеф, и я хочу знать, как его имя…

— Это советник рейхсмаршала Эккерт… — Деспотули успокоился, подумав про себя, что скоро, видно, Гоману конец — много, очень много пьет… Вон и руки дрожат… Надо бы поискать другого фотокора… Жаль, оперативный малый. На ходу подметки рвет…

— Эккерт… Эккерт… — повторял Гоман, сжимая в руках камеру. — Не может такого быть… Почему он здесь? Он же… он же там… Да-да… Он с детства знал немецкий язык. Он отлично знал немецкий язык. Если это он… — Жилы на его шее напряглись, лицо побагровело… — Если это он…

К нему подошел один из охранников.

— Билет есть?

— Откуда?.. — мрачно спросил Гоман. — Гнать будешь?

— Посторонним здесь нельзя… — Эсэсовец взял его за плечо и повел к воротам. Другой подталкивал в спину Деспотули. Редактор нервничал, что-то доказывал, но эсэсовец, здоровенный детина с гривой рыжих волос, торчащих из-под пилотки, толкал его и толкал, пока не выгнал за ворота.

День тревожный

1

Рано утром, перед тем как ехать за Штумпфом, Пауль зашел к Эккерту. Еще было темно, но в кабинете шефа уже горел ночник. Эккерт подписывал письмо Рюдигеру. Накануне поздно вечером Пауль сам разводил цафру, чтобы Эккерт мог вписать в письмо Рюдигеру симпатическими чернилами основные данные «плана Отто».

О делах говорить в доме было опасно. Рихтер здесь оставался целыми днями. Может быть, «специалисты» из коричневого дома уже установили везде микрофоны. Вечером, ведя незначительный разговор о покупке более новой машины, Пауль набросал на клочке бумаги изложение вчерашних событий. Эккерт прочел, подняв брови, подчеркнул карандашом те строки, где говорилось о гибели Эрика. Написал наискосок: «Что-то их торопит. Идут ва-банк. Держался правильно. Смотри, не переиграй. Там тоже не дураки». Сжег бумагу, задумался… Не понравился его вид Паулю да и настроение за последние два дня. Устал старик. И ведь все время среди такого зверья, с которым ухо держи востро.

Конверт с письмом, которое должен увезти в Стокгольм Штумпф, Эккерт оставил открытым. Пауль знал, что это письмо он должен запечатать после того как его прочтет старый мошенник. Личную печать Эккерта Пауль запрятал в тайничок под пряжкой ремня. Небольшой плоский перстень с грифом, парящим в воздухе, уже не раз кочевал с Паулем по дорогам страны.

Эккерт пожал руку Паулю, качнул головой. Кончиками пальцев легонько подтолкнул к двери.

— Иди!

Когда Пауль садился в машину, к нему подбежал Рихтер.

— Куда?

— Везу в Киль старого Штумпфа. Папашу генерала Штумпфа. Вот нудный старик…

Рихтер махнул рукой.

— Ладно, потом расскажешь…

…Штумпф долго разглядывал Пауля.

— Вы служите у господина Эккерта? У господина Фридриха Эккерта? Я вас не знаю… Раньше у него был другой шофер.

Пауль вежливо объяснил:

— Я у господина Эккерта всего пять лет. Нам нужно торопиться, господин Штумпф. Теплоход уходит в половине двенадцатого, а севернее Берлина движение часто прерывается из-за бомбежек этих проклятых англичан.

Штумпф, недоверчиво сопя, влез на заднее сиденье.

— Вы мне должны дать одно письмо, молодой человек… Вы привезли его?

Пауль протянул конверт.

— Прочтете его, когда рассветет. Сейчас мы должны ехать.

Штумпф, двумя руками придерживая пузатый портфель, что-то еще ворчал.

Через два часа, когда они были почти у Этцдорфа, впереди, на дороге, замаячили фигуры солдат. Уже светало. Пауль чуть сбавил скорость, чтобы объехать группу людей, стоящих прямо на асфальте, как вдруг офицер замахал ему руками, требуя остановиться. Пауль нажал на тормоза.

— В чем дело? — спросил он у подошедшего первым плечистого детины с автоматом на груди.

— Кто такие? Куда едете?

Пауль протянул документы. Солдат, не заглядывая, передал их офицеру. Тот долго копался в бумагах.

— У нас есть данные, что вы везете контрабандный груз для переправки в Швецию. Прошу выйти из машины для обыска…

Штумпф затряс головой:

— Вы, мальчишка… Вы знаете, что собираетесь делать? Я буду жаловаться фюреру! Мой сын — генерал люфтваффе!

Офицер промолчал. Солдаты придвинулись ближе.

— Я выполняю приказ… Советую не шуметь. У меня есть распоряжение: в случае необходимости применить оружие.

Штумпф полез из машины. Один солдат выхватил у него портфель, раскрыл его. Офицер стал проглядывать бумаги. Двое солдат шарили в машине.

Пауль стоял в стороне под охраной двух молчаливых штатских. Один из них профессионально осмотрел его карманы, прощупал куртку.

— Оружие есть?

— Я же не знал, что мне придется иметь дело с бандитами.

— Ну-ну, полегче, парень… — угрожающе предупредил второй.

— Я скажу вам одно, ребята. — Пауль спокойно закурил. — Эта ночка крепко испортит вам карьеру. Я не знаю, кто отдал вам такой приказ, но тут просто шумом дело не кончится. Мое мнение такое…

На этот раз штатские промолчали.

Из кармана Штумпфа один из солдат вынул письмо Эккерта. Показал его офицеру. Видимо, это было то, что искали налетчики. Офицер бегло просмотрел бумагу, спрятал ее в свою сумку и распорядился отпустить задержанных. Ругаясь, Штумпф потребовал у офицера сообщить свою фамилию. Тот грозно рявкнул:

— Уезжайте, а не то…

Пауль шепнул старику:

— Будем возвращаться… Мы должны сообщить господину Эккерту… Мало ли что еще они придумают?

Солдаты освободили шоссе; Пауль завел мотор, включил скорость и вдруг резко развернул машину назад, в сторону Берлина. Офицер замахал руками, схватился за кобуру. Пауль прибавил газа, и «мерседес» пулей промчался мимо оторопевших солдат. Когда машина сворачивала вправо, Пауль успел заметить, как на асфальт выполз армейский грузовик и солдаты торопливо усаживались в него.

— Теперь уж не догонят.

До самого Берлина Пауль почти не сбавлял скорость. Посмотрел на часы — половина одиннадцатого. Эккерт уже в министерстве. Значит, нужно ехать туда. У ворот министерства Пауль оставил взбешенного Штумпфа добиваться пропуска, а сам прошел прямо к Эккерту. Шеф сидел в недоумении: полчаса назад ему позвонил полковник Остер и сказал фразу, которая обеспокоила и насторожила Эккерта.

— Я хотел бы попросить вас ничего не предпринимать до моего приезда к вам, — сказал полковник. — Поверьте мне, я советую это от доброго к вам отношения… Итак, мой дружеский, искренний совет: что бы ни было сообщено вам в ближайшие два часа — не предпринимайте никаких действий.

Пауль коротко рассказал шефу о происшедшем на дороге. Эккерт покачал головой.

— Это Остер и Небе. Им нужно было это письмо.

Он глянул на Пауля, и в этом взгляде можно было прочесть то, что недосказано: прочитать письмо не составляет никакого труда. Вернее, найти тайнопись, проявить ее. А уже одно это говорит о многом. Переписка шифром? Зачем она коммерсанту? Другое дело — для агента… Вот эту улику и хотели обнаружить Остер и Небе. А может быть, и Гиммлер? А если они раскроют шифр? Тогда все станет предельно ясным. Там детали «плана Отто».

— Я советую тебе, Пауль, пойти и рассказать все одному из твоих новых знакомых, — сказал Эккерт. Его рука вывела на листке одно слово: «Зауэр».

Пауль недоуменно уставился на него. Эккерт подписал еще: «Это дело Рихтера. Он выполняет и поручения Остера. Иначе откуда они знали бы о письме? Сообщи это Зауэру. Он не простит этого Рихтеру. Они (гестапо) враждуют с ведомством Канариса, а Рихтер завербован еще и абвером. Понял? Пусть уберут эту гестаповскую сволочь. Кроме этого, ты вызовешь у них доверие».

Пауль придвинул листок и дописал: «А как же вы?»

Эккерт пожал плечами, снова взял карандаш: «Повоюем… Гестапо наверняка не знает об этом трюке. Во всяком случае, Гиммлер. Ему сейчас невыгодно ссориться с Герингом. Но он с удовольствием подсунет свинью адмиралу Канарису. Попробуем на этом сыграть. Кроме этого, Остер сейчас придет торговаться. До тех пор пока я о ним торгуюсь, он не захочет пускать письмо в ход. А ты донеси в гестапо о нападении и обыске, акцентируя на том, что все это было направлено против Штумпфа. Пусть вмешивается и сынок старого пройдохи. Для него это честь мундира. Для Зауэра самым интересным будет то, что Рихтер работает еще и на Канариса».

Когда Пауль уходил, Эккерт жег бумажку, на которой был зафиксирован этот безмолвный разговор.

Спускаясь по лестнице вниз, Пауль увидел худощавого светловолосого полковника, идущего навстречу. Полковник придерживал левой рукой темно-синюю папку с золотым тиснением.

— Алло, Остер! — окликнул его кто-то из офицеров. — Вы какими судьбами сюда? Как поживает адмирал?

Остер ответил что-то, но Пауль уже не слышал его слов. Так вот какой он, полковник Остер, плетущий интриги против Эккерта и успешно использующий свои знакомства и дружбу с гестаповцами. Не мешало бы запомнить его получше.

Из телефонной будки недалеко от Александерплатц Пауль позвонил Зауэру.

— Я слушаю… — Пауль сразу узнал голос гестаповца.

— Говорит Крейчке. Мне нужно с вами встретиться.

— Что-нибудь интересное?

— Да. Для вас, наверное, это будет большой новостью.

Зауэр промолчал. Потом спросил:

— Ты где? Близко так? Хорошо. Я выйду, возьмешь меня в машину. Там поговорим. Жду у западных ворот.

Пауль, обогнув Александерплатц, подъехал к западному крылу «дома Гиммлера». Зауэр уже стоял там. Он почти на ходу втиснулся в кабину.

— Ну что у тебя? Рассказывай.

Он молча выслушал все, что сообщил ему Пауль.

— Это нужно записать. Давай станем у Тиргартена, и ты набросаешь в основных чертах все, что мне рассказал. — Зауэр вынул из сумки лист бумаги и ручку. — Вот скотина, а? Доит двух коров! Ну ладно, я с ним поговорю. А ты, парень, молодец. Считай, что те двести марок, которые ты получил от меня, — твоя премия. В среду ты получишь не четыреста, а шестьсот. Ты рад? Ну и ладно. Давай-ка пиши. Этому дубине Рихтеру и впрямь не в гестапо работать… Ну и ты тоже хорош. Ты что, не знал, что тогда, в машине, когда приезжал Годфри, вместе с твоим шефом и англичанином ехал обергруппенфюрер Шелленберг? А мистером Шеллом называл его англичанин по старой привычке, они вместе учились в университете. Не знал? Гляди, шельма… Хорошо, что я помню эту историю и донесение дурака Рихтера не попало на стол обергруппенфюреру. А то… он очень не любит в нынешние дни вспоминать о встречах с британцами. Да аккуратнее пиши, твое донесение будет читать сам группенфюрер Мюллер, шеф гестапо.

Перечитав донесение и спрятав его в карман, Зауэр откинулся на спинку сиденья.

— Ладно, считай, что с Рихтером покончено. Что будем делать дальше? Нужно, чтобы твой Эккерт был все время под надзором. Может, пристроить около него смазливую бабенку? Это нередко срабатывало. У нас есть кадры и такого рода.

Пауль покачал головой.

— Торопиться не надо. Тут надо умно. Старик не так уж и глуп… Недавно он мне сказал, что физиономия Рихтера не внушает ему доверия. Идиот… не мог прямо смотреть в глаза. А это настораживает. Пока я в доме — вам беспокоиться нечего.

— Ну-ну… — Зауэр глянул на Пауля, будто оценивая его. — Поглядим, парень. Ты шустрый и сразу хочешь много. Может, это и хорошо, но я хочу тебя увидеть в деле. Рихтер получает деньги от Канариса, чтобы морочить голову гестапо. А, может, ты получаешь деньги от своего шефа, чтобы морочить голову мне? Я уж кое-что смыслю в жизни, парень, и меня провести непросто. Хотя может такое статься, что ты говоришь правду. Пока приглядывай сам. Вещички Рихтера можешь взять себе. Я его сейчас вызову, и больше к вам в дом он не вернется. У него есть кое-что из тряпок… Да не бойся, он не спросит с тебя их. Насколько я знаю своего шефа, ему уже завтра не придется ничего и ни у кого спрашивать. Если найдешь золотишко или камешки — не вздумай прикарманить. Рихтер скажет обо всем, что у него есть. Так что хитрить не советую. Все принесешь мне. Ну ладно, отвези меня к тому месту, где взял…

Пауль высадил Зауэра у тех же ворот. Эсэсовец кивнул на прощание и торопливо направился во двор. Пауль поехал к своему дому.

Рихтер лежал на диване в прихожей и читал какой-то роман. Увидев Пауля, встал.

— Ну, выкладывай! Что нового?

— Ничего. Съездил.

Рихтер сглотнул слюну.

— Благополучно? За дорогу ничего не произошло?

Пауль взял из вазы апельсин, стал сдирать с него кожуру.

— А что может произойти? Машина в порядке. Довез, посадил на пароход…

Рихтер выхватил у него из рук апельсин.

— Не для тебя приготовлено. Иди к себе в гараж. В доме убрано.

Пауль сел в кресло.

— Скотина ты, Рихтер… И как тебе такому доверяют, не знаю.

Камердинер взвизгнул:

— Молчать! Я тебе не Рихтер, а господин штурманн!

Зазвонил телефон. Рихтер бросился к аппарату.

— Да! Слушаюсь… Так точно, господин ротенфюрер! Сейчас буду. — Он положил трубку на рычаги, застегнул ворот рубашку. — Ты много воображаешь из себя, Крейчке. Когда я вернусь, мы с тобой поговорим по-другому. Сейчас меня вызывают по службе, и я, к сожалению, не смогу показать тебе кое-какую разницу между нами. Но я скоро вернусь, Крейчке…

Он схватил плащ, висевший на вешалке, и вышел. Пауль подождал, пока он не скрылся за углом, закрыл дверь на внутренний замок и вынул из кармана связку ключей. Замок в бывшую комнату Эрика он вставлял когда-то сам и теперь без труда отпер его. Шторы в комнате были опущены, и Пауль включил свет. На столе лежало несколько книг. Посмотрел их — ничего примечательного. Рихтер любил читать романы вроде «Графа Монте-Кристо» и во многих местах книги оставил свои пометки. Фразы вроде «Богатство дает власть и свободу» он подчеркивал дважды, выделяя созвучные собственным мыслям.

В ящике стола оказалась тетрадь в голубом переплете. Большинство ее листов было аккуратно вырезано. На одном из них Пауль прочел: «С утра восьмого октября Эккерт потребовал карты Западной Франции. Я доставил ему имеющуюся в доме карту Ломбардии и Нормандии. Он потребовал, чтобы я сегодня же купил ему крупномасштабные карты западного и северного побережий Франции, а если будет возможно, то и карту южных графств Англии…»

Дальше была клякса, и, Рихтер, видимо, зная, что его доносы читает сам группенфюрер Мюллер, решил переписать очередную кляузу. Перелистав несколько страниц, Пауль нашел строки, имеющие прямое отношение к нему самому: «Крейчке — тип туповатый, исполнительный. Эккерт держит его в черном теле. Разговаривает с ним презрительным голосом, и шофер, может быть, озлоблен на своего хозяина. Платит он Крейчке в два раза меньше, чем мне, и шофер всегда ходит в одном и том же пиджаке».

Если б знал Рихтер, что эти слова, полные презрения и насмешки, прозвучали для Пауля лучшей похвалой! Он еще раз перечитал их, на этот раз вслух, рассмеялся. Рихтер сам проложил дорожку к своей будущей бесславной кончине.

Еще один черновик: «Я не знаю, что происходит в спальне Эккерта. Он часто вызывает туда шофера, и они ведут какие-то разговоры. А я не могу услышать. Предлагаю взять спальню Эккерта, а также гостиную, где он может вести беседы с друзьями и сослуживцами, под техническое наблюдение. Тогда мое присутствие в этих комнатах будет необязательным. В спальне для установки аппарата вполне пригодна люстра, а в гостиной — массивный стол, который не двигают годами».

Теперь было ясно, что подозрения Эккерта относительно гестаповских возможностей были полностью обоснованны. А ведь он, Пауль, вначале думал, что старик по-глупому страхуется. А что было бы, если б не эта страховка?

Комнату и вещи Рихтера следовало конечно же осмотреть не торопясь. Пауль отложил эту процедуру до вечера. Они сделают это вдвоем с шефом. Он закрыл стол, сложил по-старому книги, аккуратно запер дверь.

Теперь, в отсутствие Рихтера, в доме стало как-то спокойнее. Пауль будто почувствовал это. Раньше каждый скрип половицы вызывал в его душе настороженность. Теперь тишина была глубокая и мирная.

…На улице перед домом стоял сутулый человек в распахнутом плаще и разглядывал забор, окна, пытался заглянуть во двор. Пауль притих у окна, наблюдая за поведением незнакомца. На плече у человека висела коробка, в которой Пауль без труда узнал камеру. Что это еще за новости? Шпик? Вряд ли. Больно топорно действует. Гестапо сейчас поумнее. Тогда что же это за фигура?

Человек подошел поближе, и Пауль смог разглядеть его лицо. Длинные седоватые волосы, лохматые брови… Щека чуть подергивается, видимо, человек очень волнуется. Вдруг незнакомец отпрянул от забора и, насвистывая, пошел на противоположную сторону. Пауль ничего не понимал… Увидеть его за окном человек не мог. Ага… вдоль забора проплыла блестящая каска полицейского… Человек остерегается полиции… Может быть, это воришка?

Пауль осторожно вышел из комнаты. Через дверь, ведущую во двор, он вышел к гаражу. Перемахнул через забор и пошел к переулку, ведущему к Клюкштрассе. Он вышел на улицу в тот момент, когда незнакомец вновь занял свою позицию у окон дома Эккерта. Пауль тихо подошел к нему сзади и положил руку на плечо. Незнакомец вздрогнул, резко обернулся. Увидев, что перед ним один человек и тот не в форме, он немного успокоился.

— Чего надо?

По-немецки он говорил с очень заметным акцентом.

— Что вам нужно у этого дома? — строго спросил Пауль. — Ваши документы!

— А вы кто такой? — Незнакомец пытался сбросить руку Пауля.

— Я сотрудник полиции. Документы!

Человек нехотя вынул книжечку, протянул ее Паулю. «Гоман Виталий… сотрудник редакции газеты “Новое слово”».

— Итак, господин Гоман, что вам нужно у этого дома?

Гоман стушевался. Щека задергалась еще сильнее. Глаза покраснели.

— Я хотел поговорить с хозяином.

— Хозяин на службе. Вы знаете, где он работает?

Гоман кивнул.

— Почему же вы не зайдете к нему туда?

— У меня конфиденциальный разговор. Там нельзя…

— И вы думаете, что господин Эккерт, важное лицо, примет вас, какого-то эмигранта, у себя дома? Вы ведь русский?

— Да! — Гоман поднял голову и вызывающе поглядел на Пауля. — Он примет меня, будьте уверены. Он обязательно примет…

— Вот как? — Пауль отпустил плечо Гомана. — Может быть, вы мне объясните, в чем дело? Я заинтригован. Что может быть общего у человека с вашими доходами… — он глянул на потертую одежду Гомана, на его поношенные ботинки, — между вами и господином Эккертом, человеком достаточно влиятельным и состоятельным? Уж не скажете ли вы мне, что у вас совместные деловые вопросы? А может быть, вы хотите с вашей камерой втравить имя господина Эккерта в какую-либо грязную историю? Берегитесь… Вам тогда не миновать подвалов Александерплатц.

Гоман молча глядел на него.

— Чего вы это выспрашиваете у меня? Для полиции всего, что я сказал, достаточно…

— Я шофер и охранник господина Эккерта, и мне того, что вы сказали, совсем недостаточно. Я требую правды.

Гоман подумал.

— Если вы шофер его… А чем вы это докажете?

Пауль вынул удостоверение. Гоман прочел его, вернул обратно. Он все еще колебался.

— Вы давно работаете у господина Эккерта?

— Давно. А что?

— Вы уверены, что… что он — немец?

Пауль вздрогнул. Впился взглядом в лицо Гомана:

— Я вас не понимаю…

— Скажите мне, у него есть дети?

Пауль делано насмешливо рассмеялся:

— Конечно, есть. Сыну двадцать три года, дочь недавно замуж вышла. Ей лет двадцать семь. Она очень похожа на него. А ее муж — ответственный чиновник гестапо.

— Двадцать три… двадцать семь… Не может быть, чтобы я ошибся! Такое сходство и такой голос… Я сойду с ума. Это ужасно, если я ошибся… — Гоман потирал руки, поправлял галстук. — Нет, такого быть не может… Я же не мог не узнать родного от… Что вы на меня так смотрите? Что я сказал? Я просто так… вы не слушайте меня…

Пауль прикоснулся к карману.

— Вот что, парень, ты сейчас пойдешь со мной. Скоро вернется шеф, и мы поговорим все вместе. Ну, иди, иди… Не заставляй меня применять силу. — Он подтолкнул Гомана в плечо, нарочито разговаривая с ним в манере Зауэра. Парень не из дураков, он должен понять в Пауле силу и власть. Иначе… иначе он может уйти, и тогда новые беды грозят старику, а значит, и ему, Паулю… Да что он? Лишь бы старик был в порядке. Такая голова!..

Гоман медленно шел к калитке. Пауль, засунув руку в карман, распахнул дверцу. Пропустил вперед журналиста. Решил вести его в свою каморку: это единственное место в доме, где наверняка нет гестаповских микрофонов. Придется теперь Гоману посидеть до вечера. А там, может… Если это провокатор или враг, отсюда он не уйдет. Слишком нехорошее сочетание выходит: сотрудник эмигрантской газеты, который набивается в сыночки к Эккерту. Даже если это липа — сочетание опаснейшее…

Пауль включил свет, кивнул Гоману на стул.

— Садитесь. Вам придется здесь подождать прихода хозяина. Лучше будет, если вы расскажете все это дело мне.

Гоман, видимо, пришел в себя по пути в гараж, вдруг вскрикнул тонким голосом:

— Не скажу! Ничего я вам не скажу, понятно? Я сумасшедший. Меня мой шеф уже давно психом зовет… Если вы верите мне — это напрасно…

Он заплакал.

2

Остер вошел в кабинет Эккерта с очаровательной улыбкой человека, уверенного в себе и знающего, что он получит то, за чем пришел. Он положил папку на подоконник, снял фуражку.!

— У вас здесь очень уютно, господин советник. И мебель — все прочно и удобно! Однако нам, пожалуй, лучше пройтись по свежему воздуху. Как вы смотрите на Тиргартен? Я с машиной.

— Ну что ж, я согласен. Только без машины. Посидим в парке, если не возражаете…

Остер с любопытством поглядывал на советника. Его смущало спокойствие Эккерта. Опытный разведчик, Остер привык с уважением относиться к людям, не делающим необдуманных шагов в трудной ситуации, однако поведение Эккерта было уж слишком обычным, хотя он знал, что ему предстоит нелегкий разговор.

Вышли. Вышагивая рядом с Остером, Эккерт поинтересовался:

— А вас не беспокоит то, что вы идете рядом со мной? Когда-нибудь это может принести вам определенные сложности.

Остер усмехнулся.

— Я не думаю, что ваше общество когда-либо будет для меня нежеланным. Наоборот, когда нашего милого фюрера заставят капитулировать, вы спасете мою репутацию. Не так ли, Эккерт?

— Вы, как всегда, торопитесь, полковник, — задумчиво сказал Эккерт. — Если ваши методы всегда таковы, как в эпизоде со мной, то я удивлен: почему вы до сих пор на свободе?

В Тиргартене уже царила осень. На дорожках сторожа мели кучи желтой намокшей листвы. Перекликались встревоженные сороки. Общипанный воробей, склонив голову, разглядывал огромного пушистого кота, возлежавшего в плетеной корзине по соседству с пышнотелой дамой, увлеченной чтением модного романа. Собеседники остановились у одинокой скамьи.

— Итак… — усаживаясь первым, сказал Эккерт.

Остер сел рядом.

— Итак, господин Эккерт, я пришел, чтобы сообщить вам, что ваше донесение у меня в руках. Вот в этой папке.

— Я это знал, Остер. Зачем вам понадобилась вся эта инсценировка?

— Вы доставили мне много хлопот, Эккерт. С вами пришлось повозиться. Теперь мы можем разговаривать на равных.

— Вы уверены?

— Да. Вы не захотите иметь дело с Гиммлером.

— И для этого вы убиваете моего человека, натравливаете гестапо на мои следы. Это не методы друга, полковник. Это методы врага.

Остер постучал пальцем по коже папки.

— Это риторика, Эккерт. Мы, разведчики, привилегированный народ. Мы можем себе позволить быть людьми выше так называемой морали и даже порой выше логики. Кроме меня вами очень интересуется господин Мюллер, и все убийства на его счету. Я же просто пытаюсь уверить вас в своих лучших намерениях.

— Зачем это вам нужно, Остер?

— Я враг Гитлера. Вы это знаете. Я борюсь с ним имеющимися у меня средствами. Но я хочу, чтобы моя борьба была целенаправленной. Мне нужно, чтобы вы передали своим шефам желание группы высших и средних офицеров вермахта устранить Гитлера. Мы это можем. У нас есть силы, у нас есть средства.

Эккерт достал сигарету, специальными ножничками срезал ее кончик. Остер протянул ему зажигалку.

— Дело совершенно не терпит отлагательства. У нас есть план. Вы мне верите?

— Хорошо, Остер. Но почему вы считаете меня сотрудником британской разведки?

— А разве я не прав?

— Я не хочу давать никаких заверений. Выкладывайте ваши карты.

— Хорошо. Я сделаю это. Вы помните двух английских офицеров, Беста и Стивенса, захваченных на территории Голландии в Венло? Это было еще до того как мы начали военные действия против этой страны. Так вот, этих офицеров английской разведки первым допрашивал я. Да-да! Они сказали, что в окружении Геринга есть их человек. Его данные: один из советников рейхсмаршала, человек, близкий к окружению Круппа. Больше они ничего не знали. Материалы допроса больше никуда не пошли. Я их храню в надежном месте. Мы начали щупать всех советников Геринга и вышли на вас. В вас слишком много англофильского: во икусах, в манерах, в образе жизни. Может быть, это и бесит Гиммлера. Вы демонстративно курите сигары…

— Это чепуха, Остер. Сигары курит и рейхсмаршал.

— Согласен, это чепуха. Но ваши частые встречи с сэром Айвором Кларком накануне начала войны… Сэр Кларк — полковник британской разведки.

— Мы оба любили играть в бридж.

— Хорошо, пусть так. В начале июля наша служба радиоперехвата засекла работу английского агента. Это некто Винсенто Гомес, по документам мексиканский подданный. Четвертого июля его взяли в Дрездене. Его последней радиограммой было сообщение, переданное за три часа до этого. Наши шифровальщики смогли записать и расшифровать только концовку передачи: «…это подтверждает и Эккерт. Сент.». Что вы скажете на это? А, господин советник?

— Любопытно. — Эккерт думал о том, что вот когда, почти через четыре месяца, узнал он о гибели Сережи Андреева. Вот почему Центр дважды запрашивал о его судьбе. Сережа выехал в Швейцарию, чтобы оттуда перебраться в Болгарию… Но, видно, что-то случилось… — Чем я вам могу помочь, Остер?

— Ну, слава богу, вы мне поверили… Я хочу получить для наших генералов заверение, что в случае устранения Гитлера Великобритания признает наше правительство и окажет ему помощь.

— Против кого?

— Вы или наивны, Эккерт, или притворяетесь таковым.

— И все же?

— Интересы Германии — на востоке. В России. Там мы должны искать будущее великой Германии. Нам не нужны ни английские колонии, ни острова. Вы верите мне? Скажу вам более того, что, будь вы агентом Москвы, я бы ни секунды не думал над тем, чтобы передать вас гестапо…

— Вы убедили меня, Остер.

— Мы вынуждены были идти с вами на риск, Эккерт. Вынуждены… Иначе я не начинал бы этого опасного для меня разговора. У нас все готово, но мы должны получить заверения лорда Черчилля в лояльности к тем, кто избавит его и Европу от Гитлера. У нас есть еще один канал, через Ватикан, но он в последнее время закрыт, а нам так дорого время. В делах вашей разведки должно быть донесение бывшего голландского военного атташе полковника Хейсбертюса Саса о беседе с высокопоставленным офицером вермахта, в которой этот офицер предупредил Саса о предстоящем нападении Германии на его страну. Это было восемнадцатого марта. Если вы хотите знать, этим офицером был я. Архивы голландской разведки перевезены в Лондон, и ваше руководство очень легко может проверить правдивость моих слов. Или пусть затребует подтверждение Саса. Он ведь тоже в Лондоне. Вот так, господин Эккерт. И, чтобы окончательно развеять ваше недоверие, я сообщу вам нечто, касающееся вас лично: ваш камердинер выполняет наши поручения.

— Не только ваши, но и господина Мюллера.

Остер удивился.

— Это для меня новость!

Эккерт пожал плечами.

— Меня это не удивляет. Вы делаете много глупостей, полковник.

Остер вспыхнул и только усилием воли заставил себя засмеяться.

— Все мы люди, Эккерт. Итак, вы поможете нам?

— Мне нужно подумать. Два раза подряд вы мне переходите дорогу, Остер. Где письмо?

Остер раскрыл папку, вынул листок. Между строк письма толпились зеленые цифры.

— Вы проявили? Оперативно, полковник, оперативно… Но с расшифровкой дело не двинулось? Не так ли?

— Это не было моей целью.

— Однако фотокопию вы себе оставили? Ну, будьте честны, полковник…

— Да.

— Ну что ж… напишите вот здесь свой телефон и ждите моего звонка дня через четыре-пять. Я должен еще кое-что уточнить. Может быть, мне понадобится ваша помощь. Надеюсь, в положенное время вы сможете передать по радиостанции Цоссена или из другого места мою шифровку?

— Да. Только я должен знать, когда это будет. И содержание радиограммы.

— С первым условием я согласен. А вот второго не обещаю. Вы слишком многого хотите, Остер… Вам желательно, чтобы я выложил на тарелочке свои код? Странное желание…

Остер засмеялся:

— Вы меня убедили. Не надо содержания, Эккерт. Волну, время передачи, текст… пусть зашифрованный.

— Это я вам сообщу потом.

— Еще вот что, Эккерт… В Генштабе сейчас разрабатывается план захвата Гибралтара. Ведутся исследования рудного газа. С помощью людей генерала Франко нашим ребятам удалось выяснить, что структура гибралтарской скалы насыщена галереями и штольнями. Есть план заполнить с испанской территории через скважины эти полости рудничным газом и взорвать всю скалу вместе с укреплениями и гарнизоном. Передайте эту новость вашим шефам, и пусть они постараются избежать той участи, которую готовят для них Гитлер и компания. Итак, помните главное: мы с Западом против Гитлера, но на Востоке у нас руки должны быть развязаны…

— Ждите звонка, Остер…

Они разошлись в разные стороны. Эккерт вынул из кармана вернувшийся к нему доклад Центру и здесь же, в аллее, чиркнул спичкой. Такую бумагу носить с собой было слишком опасно.

…Инга встала навстречу Эккерту.

— Господин советник… В вашем кабинете… он пришел и сказал, что будет вас ждать. Я не разрешила, но он сказал, что все равно будет вас ждать. Я ничего не могла сделать…

Эккерт поморщился: конечно, это неудавшийся коммивояжер Штумпф. Пришел плакаться. Сейчас его в Швецию пускать нельзя. К нему придет человек за посылкой, а ее нет. И в то же время вторично так рисковать вряд ли стоит. Теперь уже гестапо может устроить подобного рода ловушку. Хватит с него Остера…

Эккерт резко распахнул дверь. В кабинете сидел полковник Гертс.

— Я к вам, господин советник… Вы удивлены?

Эккерт не торопился с ответом. Он снял плащ, повесил его на вешалку, пригладил волосы.

— Откровенно? Да, я удивлен, господин полковник.

— Мы квиты, господин Эккерт. Тогда, в ресторане, был удивлен я. — Гертс усмехнулся. — Странные времена пошли, не так ли, господин советник? Я чувствую, что вы разделяете мое мнение. Я долго думал, прежде чем пришел к вам… Мне показалось, что вы, как и я, не очень удовлетворены жизнью. Мы, немцы, не успеваем отдохнуть от войн… Честолюбие наших вождей безмерно… Вы мне не верите? А тогда, в ресторане, я вам не поверил…

Эккерт встал.

— Если вы не возражаете, Гертс, мы погуляем в холле… там больше простора.

Он тоже не терял времени в эти дни. От сослуживцев узнал, что Гертс посещает гадалку Краус в берлинском районе Штансдорф, что муж этой гадалки Иоганн Грауденц представляет вуппертальскую фирму «Блюмгард», изготовляющую шасси для самолетов, и в молодости посещал коммунистический кружок. Сам полковник представлялся Эккерту кем-то вроде масона, во всяком случае, о нем говорили как об убежденном христианине с квакерскими наклонностями.

Они шли по гулкому пустынному холлу, задрапированному роскошными коврами. Эккерт спросил:

— Полковник, вы разве не знаете о существовании в министерстве службы гауптмана Больца?

— Вы имеете в виду систему подслушивания? Я отлично знаю. Однако вы принадлежите к категории служащих, не имеющих доступа к стратегическим документам, и у вас в кабинете нет технических средств. Я знаю…

Эккерт покачал головой.

— Я знаю даже, где они установлены, Гертс… Один микрофон в коробке для карандашей, она вмонтирована в стол наглухо, второй — в подлокотнике кресла в углу кабинета. Я, правда, еще не заглядывал в книжный шкаф.

Гертс потер тыльной стороной ладони чисто выбритую щеку.

— Плевать на Больца. Он не посмеет доложить обо мне рейхсмаршалу. А если решится, то Геринг знает о моих взглядах. В каждом из нас слишком мало сейчас христианства, Эккерт. Мы стали язычниками. Да-да, цивилизованными язычниками. Мы забываем порой молиться, а это уже все… Мне почему-то кажется, что вы умный человек, Эккерт. Я не могу вам сказать ничего, но мне становится жутко. Куда мы идем, Эккерт?

— Вы просто фрондируете, Гертс. Вы знаете, что рейхсмаршал не накажет вас в память о прежней совместной службе. Но то, что позволено вам, не позволено мне. Для меня даже поддержка ваших взглядов означает конец, Гертс. Поймите меня.

Полковник глянул на Эккерта чуть насмешливо:

— Вы боитесь, Эккерт. А судьба страны? Ладно, я не буду больше говорить ничего. Одного удерживает боязнь морального падения, другой боится физических болей. Люди столь разны… Я не обижаюсь на вас, Эккерт. Нет. До свидания. А я хотел найти в вас если не единомышленника, то, по крайней мере, человека, который на все вопросы может дать ответ. Так характеризуют вас сослуживцы. Видимо, и они ошиблись.

Эккерт придержал Гертса за рукав.

— Мы еще поговорим, полковник. Обязательно поговорим. До встречи… — Он глянул ему в глаза. — И не думайте обо мне плохо, Гертс. Вы правильно сказали: сейчас сложное время…

Гертс сухо козырнул и пошел в сторону своего кабинета. Эккерт сел в мягкое кресло под пыльными, желтеющими пальмами. Он был недоволен собой. Если к нему тянутся люди с выражением своих антипатий к режиму, значит, он неверно себя ведет. Это повлечет установление за ним слежки, наблюдения. Это создаст, в свою очередь, большие затруднения в его деятельности. Сколько срывов было за последние дни? Дальше так нельзя. Нельзя! И дело не в том, что такая ситуация грозит ему самому; дело в том, что она мешает-его работе. А ведь он… он на передовом крае! Он не может рисковать в интересах дела. Если с ним что-либо случится — Центр перестанет получать так необходимую ему информацию…

Интересно, как пошли дела у Пауля? Надо бы покрепче привязать его к гестапо. Так безопаснее для него. В случае чего, он уцелеет. Стар ты уже стал, Фридрих Эккерт. Уже не те нервы. Хорошо, что хоть понимаешь: ты уже практически вышел из игры. Когда о разведчике говорят столько людей — он выходит из игры. Только после сообщения Пауля и визита Остера он понял, что это конец. Остер, этот вдохновитель дворцового переворота, — это враг. Их временная дружба — следствие ошибки. Ошибки, которая может разъясниться в любой момент. И тогда Остер, как заявил он тогда, в Тиргартене, сам выдаст его гестапо. Теперь за ним круглые сутки будет следить как гестапо, так и абвер.

Где найти курьера? Человека, который смог бы переправить в Стокгольм «план Отто» и запись всех данных, которые получил Эккерт из разных источников? Это важнейший материал, и он должен быть в Москве до начала визита советского наркома.

Иногда ему казалось, что следует рискнуть и послать Пауля куда-либо к бывшей польской границе, поближе к Москве, и дать задание сообщить все по радио. Но это означало верную гибель помощника. А кроме этого, вероятно, и гибель человека на «Маяке». Да и получат ли в Центре его данные? Уж слишком многими обстоятельствами обусловливалась вся эта операция.

Курьер… курьер… Сейчас за возможность передать данные Эккерт готов был пожертвовать чем угодно. Кто же может выехать в Стокгольм? Если б можно было сделать это самому. Но его не выпустят. Это точно. Более того, если бы он заикнулся об этом, что-либо обязательно заподозрил бы Геринг. И тогда он выдал бы своего советника Гиммлеру. Или, что еще более вероятно, Эккерта где-либо тихо убрали бы, чтобы не дать Гиммлеру козырей против рейхсмаршала.

Эккерт медленно пошел по коридору. Интересно, сколько дней выдержит Остер? Надежда заполучить его радиограмму и таким образом попытаться раскрыть его код должна стимулировать его терпение. Но за его спиной генерал Ольбрихт, группенфюрер Небе, а может быть, сам Канарис… Даже наверняка. А генерал Ольбрихт — это штаб резервной армии, расположенной во многих городах Германии гарнизонами. Так что сейчас против Эккерта самые могучие силы в рейхе — гестапо, абвер и пеленгаторы резервной армии. Но ведь Остеру нужна связь с англичанами… Что ж, и об этом будет сообщено Центру… Может быть, придется и впрямь рискнуть и воспользоваться услугами радиостанции абвера…

Интересно, что привело в стан заговорщиков эсэсовца Небе? Хотя да, он еще до прихода Гитлера к власти был одним из крупнейших криминалистов прусской полиции. По заданию Геринга он устроил «несчастный случай» на охоте с Грегором Штрассером, ближайшим сподвижником фюрера, который мог обойти толстого Германа, и в награду за это рассчитывал на быстрое выдвижение, однако как был, так и остался начальником криминальной полиции, должность которого он занимал и до того. Каково было Артуру Небе глядеть, как делают головокружительную карьеру другие! Незаметный лейтенант флота Гейдрих стал всесильным боссом СД, а его бывший командир, капитан первого ранга Канарис, — всесильным адмиралом и руководителем абвера. Авантюрист Розенберг, которого Небе не раз держал в тюрьмах за мелкие подделки, стал идеологом рейха. Да сколько таких… Взять того же доктора Геббельса. Уродец, промышлявший на сочинении бездарных романов, которые не хотели печатать даже самые нетребовательные издатели, — рейхсминистр пропаганды! Когда-то Небе читал его роман «Михаэль». Вернее, пытался прочесть, но ничего не получилось. Об этом начальник крипо во всеуслышание заявил в тридцатом году, когда нацисты были еще преследуемыми, а не хозяевами страны. Ах, как, должно быть, пожалел потом Небе об этом неразумном высказывании! Как он тогда говорил: «В этом романе бред пополам с мистикой обильно сдобрен желанием безумного автора мстить кому-то за что-то…» Хорошо сказал когда-то начальник крипо… И вот теперь он в оппозиции. Да в оппозиции ли он? Болтовня — это еще не действие. А Остер и компания пока что просто болтают. А может быть, они делают это по заданию гестапо?

Позвонил Штумпф-младший. Он долго кричал в трубку, что не позволит так издеваться над отцом, требовал содействия Эккерта в розыске преступников. Эккерт обещал, но к его эмоциям и планам отнесся пессимистически.

— Что мы в силах, Карл? А если это было сделано по приказу рейхсфюрера? Разве мы можем поступать вопреки воле великого человека? — Эккерт не забывал о микрофоне перед собой и об офицерах Гауптмана Вольца, стенографирующих разговоры. Карл кричал все сильнее и сильнее, пока не выдохся. Потом он спокойно сообщил Эккерту, что его отец отказывается от поручения, предложенного Эккертом, так как не хочет попасть в еще одну переделку.

— А эта дорожная история — безобразие, Фриц. Я бы на твоем месте пожаловался рейхсмаршалу, — посоветовал он.

Эккерт отказался:

— У него очень много работы, Карл. Он так похудел…

Штумпф-младший хихикнул. Не далее как два дня назад он ужинал вместе с Герингом и мог заметить, что толстяк Герман еще больше раздался вширь.

Эккерт глянул на часы — четвертый час. После сегодняшних передряг не хотелось больше копаться в бумагах. Он стал собираться домой.

— Инга, я пойду отдохну, — сказал он секретарше. — Если кто будет звонить — я дома. А лучше, если меня сегодня никто не будет беспокоить.

Секретарша наклонила коротко стриженную голову.

3

У ворот дома заурчала машина. Пауль выглянул в окно, встал, сказав притихшему Гоману.

— Сидеть тихо. Я вас закрою. Не делайте глупостей, Гоман, я найду вас где угодно. Можете располагаться на этой кровати и спать. Вам ничего не угрожает.

Он замкнул дверь и пошел к воротам. У калитки стоял знакомый синий «оппель». Белобрысый шофер возился с мотором, а рядом, вглядываясь в окна дома, стоял Зауэр. Увидев Пауля, он изобразил улыбку на своем одутловатом лице.

— Алло, парень… Я так и знал, что ты дома. У меня к тебе дело. — Он подошел поближе и спросил: — Твой старик еще не появлялся? Очень хорошо. Мне надо осмотреть комнату этого скота Рихтера. Проводи меня.

Они вошли в дом. Зауэр вынул из кармана ключ от комнаты, отпер ее. Постоял секунду, обернулся к Паулю.

— Ты сюда не заходил?

— Я хотел вечерком… Вдруг Рихтер вернулся бы. И из гестапо ведь люди возвращаются.

Зауэр ухмыльнулся:

— Это бывает редко, малыш. И никогда не бывает, если речь идет о таких, кто работает на нас и подводит… Учти это, парень. Ну что ж, посмотрим… — Он достал из кармана бумажку, заглянул в нее. — Ну и почерк у этого слюнтяя! Ничего не поймешь. Итак, тетрадь в столе… Ага, он не закрыт. Та-ак, вот тетрадь. Ясно. — Зауэр мельком глянул в нее, свернул, положил в сумку. — Дальше… чемодан. Ну-ка, тяни сюда его, парень. Вот ключ. Отпирай.

Пауль отомкнул крышку чемодана. Зауэр бесцеремонно оттолкнул его, стал ворошить рубашки, галстуки. Вынул холщовый мешочек, развязал узел стягивающей его веревки. Сыпанул содержимое на ладонь. Посыпались золотые монеты.

— Видал, Крейчке? Это он прихватил коллекцию одного еврея. Ее потом искали две недели, пустили в расход одного парня, на которого я погрешил… А этот хорек прибрал монеты себе. Ты правильно поступил, что донес на него. Он мог бы продать всех и всем. Он продавался за деньги, скотина! — Зауэр сунул мешочек в сумку и извлек со дна чемодана пухлую пачку рейхсмарок. Выпрямился, подумал. Отобрал три сотенные бумажки, протянул Паулю. — Бери, Крейчке, я всегда был для своих парней хорошим начальником, если они понимали меру. Тряпки возьми себе. Он был чуть короче тебя, но брал на номер больше и штаны, и рубашки. Он любил наряжаться, сукин сын. Сегодня вечером ему уже не понадобятся никакие одежки…

Зауэр оглядел комнату еще раз, приметил на вешалке теплый пуховый шарф, пощупал его пальцами.

— Впрочем, я возьму эту штуку. Ты не в обиде? Ну и ладно. Подпиши эту бумагу…

Он протянул Паулю лист с отпечатанным на машинке текстом. Это была опись вещей, найденных у Рихтера. Всего три пункта: монеты, тетрадь, деньги. Зауэр подумал и вычеркнул третий пункт.

— У него не было никаких денег, не так ли, малыш? — спросил он Пауля. Тот кивнул головой. Подписал внизу. Зауэр глянул краем глаза, похлопал Пауля по плечу. — Будь здоров, Крейчке. Я поеду к себе. У нас все должно быть документально оформлено, Крейчке. Эта бумага — смертный приговор Рихтеру. Его подписал ты. Он был сукин сын, этот Рихтер… Ты доволен моей наградой? Доволен, отлично. Каждый должен знать свое место, парень. Рихтер хотел взять больше других… — Зауэр засмеялся, поддел ногой упавшую на пол книгу. — Он читал про графа Монте-Кристо, этот пигмей. Он хотел быть крезом. Его судьба должна научить тебя, Крейчке. Я пошел…

Во дворе он постоял секунду, острым взглядом скользнул по строениям.

— У твоего хозяина водятся денежки. Если ты сработаешь с ним как надо, ты получишь в десять раз больше монет, чем за Рихтера, парень. Имей это в виду.

Пауль по-солдатски вытянулся.

— Я сделаю все, что смогу, господин ротенфюрер.

— Унтершарфюрер, Крейчке. Я уже унтершарфюрер…

— Поздравляю вас с повышением, господин унтершарфюрер!

— Спасибо, Крейчке. Мне надо ехать. Если что — звони. Я крепко надеюсь на тебя, парень… Побудь пока один. На днях я что-нибудь придумаю. Но чтобы я прислал сюда еще кого-либо, нужно, чтобы твой шеф подал заявление или позвонил в штаб «Трудового фронта». Если ему понадобится баба, я пришлю ему такую кухарку, что подобных даже у Мессершмитта видать не приходилось. А уж тот угодник… У него везде бабы, и одна лучше другой.

Зауэр уселся в «оппель», задернул шторки. Белобрысый дал газ.

Пауль зашел в дом. Ему захотелось поглядеть, как же осуществляли свое намерение гестаповцы. Поднялся в кабинет Эккерта. Искать долго не пришлось: один из микрофонов обнаружил в японском торшере, около которого любил читать шеф. Обследовал стену. Одна из розеток оказалась чуть сдвинутой в сторону. Просто, если приглядеться, виден был крошечный просвет между нею и штукатуркой. Хотел развинтить ее, но потом раздумал: гестаповцы могут понять по специфическим шумам, что микрофон обнаружен.

В спальне микрофон обнаружил в спинке дивана. Видимо, у молодчиков Зауэра было сколько угодно времени, потому что они сняли часть обивки дивана, вырезали круг из деревянной спинки и пристроили микрофон среди пружин. Они понимали, видимо, что это не самый лучший вариант: когда на диван кто-то садился, подслушивающие должны были выдержать целую какофонию звуков, но зато здесь были шансы услышать самые доверительные разговоры.

Пауль вышел на улицу и стал искать провод. Он нашел его продернутым сквозь вентиляционную трубу. Провод был замаскирован шаровой краской и почти сливался со стеной.

Крепко поработали гестаповцы. Но теперь стопроцентной удачи им ждать не приходилось. А ведь были такие шансы у них. Пауль был готов сейчас признаться, что именно он мог доставить нм эти шансы на блюдечке. Сколько раз, входя в кабинет к Эккерту, он говорил вслух: «Есть новости, шеф…» И готов был все рассказывать, но Эккерт поднимал палец и пододвигал к нему бумажку…

Пауль подошел к окну каморки. Заглянул. Гоман, склонив голову на руки, дремал. А может быть, притворялся. Ишь, родственничек отыскался. Видимо, гестаповская штучка. Если, конечно, не псих. Во всяком случае, рассчитано на дураков. Кого на дешевку вздумали поймать? Эккерта? И все же предупредить старика надо. Может быть, в переулке Гомана уже поджидают дружки. На всякий случай надо поглядеть…

Он вышел на улицу, глянул на серое беспросветное небо. Собирался дождь. Начали подергиваться рябью утренние лужи. Худенькая девушка в длинном пальто с хозяйственной сумкой в руках шла с противоположной стороны улицы. Пауль узнал ее — это динстмедхен колбасника Рюмана, живущего в угловом доме. Нелегко ей приходится. Пауль знал Рюмана — худого, носатого старика с желчным подозрительным взглядом. Такой служанку замордует по пустякам. А она вон еще улыбается. Пауль ответил девушке такой же вежливой улыбкой.

Больше на улице никого нет. Он вернулся во двор, посидел на лавочке под безлистым каштаном. Нет, не похоже, что Гомана кто-то прислал. Он в доме уже несколько часов. Если б он был не один — приятели уже заволновались бы и как-то заявили о своем присутствии.

Длинно просигналил автомобиль. Шеф. Пауль бросился к калитке, распахнул ее. Эккерт вылез из машины, махнул рукой шоферу. Пауль взял у него из рук портфель, зонтик.

— Зайдем к тебе, — тихо сказал Эккерт. — Нужно поговорить.

— Ко мне нельзя. У меня гость. — Пауль глянул на спокойное лицо Эккерта, пояснил: — Пришел тут один… К вам в родственники набивается. Стал спрашивать, кто вы и есть ли у вас дети. Пришлось наплести с три короба. Решил показать его вам. Молодчик из «Нового слова»…

Эккерт вздрогнул, сдавленным голосом сказал:

— Я должен его увидеть первым. Идем!

Пауль заглянул в окошко. Гоман по-прежнему сидел, положив голову на руки. Может быть, спит?

Зашли тихо. Эккерт едва успел стать за занавеску у кровати Пауля, как Гоман поднял голову. Настороженно глянул на Пауля.

— Почему вы меня не выпускаете?

— Вы сами просили свидания с хозяином этого дома. — Пауль сел напротив него. — Я решил, что это свидание не следует откладывать. Сейчас вы увидите господина Эккерта…

Гоман встал, одернул куцый пиджак. Потер ладонью небритый подбородок.

— Он уже приехал?

— Да. — Пауль ждал, когда же наконец выйдет Эккерт. И вдруг занавеска всколыхнулась, и он услышал что-то похожее на стон. Гоман испуганно оглянулся.

Пауль бросился к занавеске. Эккерт сидел на кровати, прижав руку к сердцу. Лицо его было бледным.

— Это он, — прошептали его губы. — Это он… сын. Я сейчас, Пауль… я сейчас… Только секунду еще. Иди к нему.

Гоман подозрительно глядел в сторону занавески.

— Там кто-то есть?

— Сидите… — Пауль пытался привести свои мысли в порядок. Вот ситуация! Только этого еще и не хватало! Объявился сыночек. Да в такой момент! И вообще: кто он есть, этот… Но старик-то! Пауль никогда не видел его таким.

Занавеска резко отдернулась. Эккерт стоял перед Гоманом. Лицо его было обычным: брови нахмурены, губы крепко сжаты, только руки, теребившие застежки плаща, чуть вздрагивали. Эккерт глядел на Гомана строго, чуть насмешливо.

— Вы хотели меня видеть? Я вас слушаю…

Гоман сделал шаг-другой, дернулся… его глаза впились в лицо Эккерта.

— Ну? — сухо спросил шеф. — Я вас слушаю…

Пауль не сводил с него восхищенных глаз. Вот это характер! Минуту назад он видел раздавленного, растерявшегося человека. Теперь перед ним стоял обычный, чуть насмешливый, с полупрезрительным взглядом Эккерт, совершенно другой Эккерт, не тот, что не мог прийти в себя после увиденного.

Гоман тоже ожидал, видимо, не такой встречи. Его глаза потускнели.

— Я хотел… Я понимаю, вам все это покажется странным, господин советник… Я хотел бы… Не сочтите мою просьбу за дерзость… — Он плутал в словесных дебрях, боясь выбраться на прямую дорогу, и этим самым давал возможность Эккерту окончательно прийти в себя. Наконец он, видимо, решился и, сделав еще шаг, выпалил: — Я хотел бы глянуть вашу руку, господин советник… Вашу правую руку у локтевого сгиба. Да-да, только один взгляд, господин советник.

Эккерт удивленно пожал плечами.

— И ради этого вы хотели увидеть меня? Разъясните свое поведение, милейший, иначе я вынужден буду позвать полицию. Ваши речи меня не убеждают, а странность ваших просьб настраивает на определенный лад. Согласны со мной?

Гоман дернулся еще раз, вцепился рукой в лоб, помотал головой, будто пытаясь освободиться от навязчивого кошмара, почти простонал:

— Я понимаю… Все это дико! Но дело в том, что вы очень похожи на… на одного моего близкого родственника. Я хотел бы убедиться…

— Что я не ваш любимый дядюшка? — насмешливо перебил его Эккерт. — Полноте, молодой человек. Мне неприятно быть объектом подобных шуток. Впрочем, чем же я похож на вашего любимого дядюшку?

Гоман сел на стул, опустил голову.

— Я прошу прощения. Я ошибся. Разрешите мне идти?

Эккерт подсел к столу.

— Нет, почему же. Говорите. Я предполагаю, что вы хотели этим трюком выманить у меня некоторую сумму денег. Ваш метод настолько необычен, что я готов гарантировать вам удачу вашего замысла в обмен на откровенный рассказ о себе. Итак?..

Гоман молчал. Потом поднял голову.

— Отпустите меня. Я ничего не сделал…

Эккерт постучал пальцем по столу.

— У вас есть семья?

— Да… Жена и сын.

— Где они живут?

— В Рейникендорфе. Это на окраине Берлина.

— Вы имеете квартиру?

— Нет, мы снимаем комнату у господина Шепке.

— Кто ваша жена?

— Она телефонистка на международной линии.

Эккерт удивленно поднял брови.

— У нее неплохое место. Ведь она тоже эмигрантка?

Гоман покачал головой.

— Она немка.

Эккерт глянул на Пауля. Потом вновь обратился к Гоману:

— Ваша жена сейчас работает?

Гоман глянул на часы.

— Да. Она до восьми…

Эккерт кивнул Паулю.

— Включи аппарат в городскую сеть. — И к Гоману: — Сейчас вы позвоните вашей жене и скажете ей, что в ближайшие два дня не сможете быть дома. И еще скажете, что нашли срочную работу и высылаете ей по почте полторы тысячи марок. Вам придется дня два-три пожить здесь, в этой комнате…

Гоман вскочил.

— Отпустите меня! Я ничего вам не сделал… Я просто узнать… Ну что я вам сделал? — Слезы текли по его щекам.

Эккерт постучал ладонью по столу.

— Успокойтесь. Поставьте себя в мое положение. К вам приходит какой-то человек и представляется черт знает кем. Вы работаете в такой сфере, которая вызывает нездоровый интерес многих людей. Что вы обязаны в такой ситуации делать? Ну? Наверное, проверить, что представляет собой человек, который пришел к вам? Я и собираюсь это сделать. И пусть это вас не беспокоит, мои расследования ни в коей мере не повредят вашей репутации… Более того, мой шофер сегодня же вышлет вашей жене сумму, которую вы не заработаете и за месяц. К чему же все эти ваши переживания?

Гоман с опаской поглядывал на Пауля.

— Ваш человек… Он очень плохо ко мне настроен.

Эккерт сказал сухо:

— Каждый выполняет свой долг. Итак, вот вам телефонная трубка. Набирайте номер сами.

Гоман посидел с минуту, тупо глядя на телефонный аппарат, потом начал набирать цифры. Ему ответили.

Он глянул на Эккерта, на застывшего в напряжении Пауля и заговорил как можно спокойнее:

— Эльзхен… Я… Понимаешь, я не смогу сегодня прийти домой. Подвернулась работенка. Да, стоящая. Полторы тысячи марок я вышлю по почте сегодня. Хорошо, конечно. Ты заплатишь наконец этому живодеру Шепке и купишь Андрею зимнее пальто. Может быть, милая, может быть… Работа несложная, но мне придется дня два-три не приходить домой. Может быть, и позвоню, если мне… — Он глянул на Эккерта, хотел сказать «разрешат», но потом передумал: — …если выдастся такая возможность. На работу сообщи, пусть не торопятся выгонять меня. Я вернусь и все объясню…

Он положил трубку и вновь согнул сутулые плечи. Пауль отключил аппарат от городской сети. Эккерт поинтересовался:

— На какие страны работает ваша жена?

— На Скандинавию. Швеция, Дания, Норвегия… Она знает языки.

Эккерт вновь глянул на Пауля. Тот разглядывал свои руки.

— Ну вот что, Гоман. Вы живете в этой комнате. Ничего не трогать. Никуда не выходить. Считайте, что вы временно под домашним арестом. Через полчаса Пауль принесет вам бланк почтового перевода, вы его заполните своей рукой. От вас требуется только одно: сидеть тихо и выполнять все, что вам говорят. Иначе вам придется испытать на себе, что такое гестапо. Может быть, там от вас узнают что-либо относительно целей и намерений, которые привели вас ко мне.

Эккерт встал, глянул на Пауля.

— Идите за мной. А вы, Гоман, подумайте над моими словами. До свидания…

Он вышел. Пауль пошел за ним. Замкнув дверь, он догнал Эккерта. Они сели на лавочке под каштаном.

— Я так и знал, что он уцелел, — шептал Эккерт. — Я так и знал. Все эти годы я чувствовал, что он жив. Вы слышите, Пауль? Это мой сын. Я считал его погибшим. Это великая радость для меня, Пауль… Простите, я понимаю, что мои восторги выглядят в ваших глазах неуместными. Я понимаю, что мы сейчас в серьезном положении и появление сына усугубляет его… Но поймите и меня, Пауль… Вы сами когда-либо будете отцом, и вам тоже когда-нибудь стукнет шестьдесят два года. И не дай бог вам к этому времени оказаться одиноким, одному на белом свете. Это страшно, Пауль. Это самое страшное, что может ожидать человека. Сегодня я нашел сына, Пауль. Пусть он запутался, пусть он чужой нам, может быть, завтра я сам приму решение о его устранении, но сегодня я хочу быть с этой радостью…

— Я не знаю, как мы смогли бы его использовать, — тихо сказал Пауль. — Убейте меня, если я представляю, что мы будем делать, когда выпустим его.

Эккерт покачал головой.

— Я тоже ничего не знаю, Пауль. Ни-че-го! Но нам нужно что-то придумать. Есть ниточка: его жена работает со Швецией. Это надо обдумать… Это надо крепко обдумать, Пауль.

Помолчали.

— В вашей спальне микрофон вмонтирован в диван. — Пауль закурил. — В кабинете опасайтесь торшера и, как я предполагаю, еще один в люстре. Провод выведен через вентилятор.

Эккерт смотрел в одну точку.

— Я сегодня рискнул, Пауль. Я очень рискнул, друг мой. Я начал подыгрывать Остеру. Если они что-то заподозрят или решат закончить игру, они выдадут меня Гиммлеру. Я думаю о запасном варианте. Вы должны стать в гестапо своим человеком. Вы должны ликвидировать все их сомнения относительно вас. Если со мной что-либо произойдет — вы должны уцелеть. Да-да, и не думайте возражать мне. Так надо.

Пауль смял сигарету, бросил ее под ноги.

— Нет, так не будет. Вы, наверное, самый ценный для Центра человек в Германии. Нужно что-то придумать…

Эккерт засмеялся. Пауль уже очень давно не слышал его смеха. Наверное, несколько месяцев.

— Вы чудак, Пауль. Я — самый ценный для Центра человек? Нет, вы ошибаетесь. Я просто одно из звеньев связи, вот моя роль. Если я что-то смогу еще, я буду считать, что выполнил задание Родины. Я просто поверенный в делах крупного мошенника, именуемого рейсхмаршалом Герингом, и в этом качестве иногда слышу то, что полезно нам знать; но есть люди, имена которых мы не знаем и которые делают в тысячу раз больше. Разве мы сделаем столько, сколько сделал тот человек, что раздобыл «план Отто»? Не думаю, что для него это было легким делом. Для людей нашей профессии, Пауль, очень важно знать истинную свою роль и не переоценивать ее. Тогда все будет очень хорошо.

Дождик накрапывал все сильнее и сильнее. Эккерт встал.

— Идите, Пауль. Я тоже пойду. Надо многое продумать. Надо полагать, господин Рихтер больше не придет?

Пауль засмеялся:

— Нет. Я уже получил в награду его одежду и двести марок.

Эккерт поглядел на часы.

— Они платят тебе больше, чем я. Ну, до завтра. И смотрите за ним, — он кивнул в сторону гаража. — Смотрите внимательно. Обыщите его перед сном, мало ли что… Вы будете с ним в одной комнате? Лучше ночуйте в машине. На окнах решетки, он никуда не уйдет. Дверь запирается надежно.

— Я подумаю, — сказал Пауль.

Эккерт вынул из кармана бумажник. Отсчитал пятнадцать бумажек.

— Пойдите в почтовое отделение и возьмите там переводной бланк. Когда он его заполнит, отошлите деньги. Только из какого-либо другого района. Где-либо в районе Моабита пошлите. Мало ли что! И еще вот что, Пауль. Будьте внимательны к нему, но не обижайте зря. Видимо, эти годы дались ему нелегко…

Пауль стоял посреди двора и глядел, как шеф поднимается по ступенькам крыльца. Он шел походкой уставшего, постаревшего человека, мечтающего о чашке кофе и отдыхе в любимом кресле. Пауль знал: ни того ни другого у Эккерта сегодня не будет.

4

Окна особняка на Тирпицуфер в этот вечер были завешены особенно тщательно. Несколько раз на тротуар выходил дежурный офицер охраны и приглядывался к светомаскировке. В самом конце дня в распахнутые ворота особняка почти бесшумно скользнул длинный черный «кадиллак», во дворе послышались слова команд, и вновь все стихло.

В дом на Тирпицуфер приехал его хозяин — начальник военной разведки вермахта адмирал Вильгельм Канарис.

…Маленький человек в длинном темном плаще и морской офицерской фуражке вошел в кабинет. Два адъютанта приняли его одежду и портфель. Из-под нависших бровей он глянул в лица им маленькими сверлящими глазами, прошелся по толстому ковру, погрел руки у камина.

— Позовите ко мне полковника Остера…

Он остался один. Сел в огромное кресло, над которым было развернуто знамя со свастикой, холеными пальцами полистал страницы альбома, всегда лежавшего на одном и том же месте. Здесь были фотографии хозяина кабинета во все периоды его жизни. В созерцании их он находил особое удовольствие, будто перелистывал свою собственную жизнь…

В Первую мировую войну «маленький грек», как насмешливо называл его рейхсфюрер СС Гиммлер, имея в виду то, что отец Канариса был выходцем из Греции, командовал подводной лодкой в кайзеровском флоте. Однако по заданию шефа германской разведки тех времен полковника Вальтера Николаи он выполнял и кое-какие довольно щекотливые поручения. Приход нацистов к власти застал Канариса на должности командира крейсера «Берлин». Канарис был одним из немногих высших офицеров флота, приветствовавших фюрера телеграммой в эти знаменательные для него дни. И бывший ефрейтор не забыл громких званий поздравивших его офицеров. Вскоре все они резко пошли на повышение.

Для Канариса выпала еще одна счастливая карта: служивший на его корабле кадет, а затем лейтенант флота Рейнгард Гейдрих, офицер, не отличавшийся абсолютно никакими способностями, вдруг сделал потрясающую карьеру: стал начальником СД. Гейдрих и способствовал назначению Канариса начальником абвера.

Странные взаимоотношения сложились между этими людьми. Бывший капитан первого ранга Канарис больше всего на свете боялся своего бывшего подчиненного. Тот тоже относился с подозрением к бывшему шефу, считая его опасным либералом. Однако они поддерживали друг друга, понимая, что падение одного было бы падением другого.

Первые годы власти Гитлера были для Канариса сплошным праздником. Сыпались чины, награды. Однако со временем положение стало меняться. Гитлеру надоели прожектерство маленького адмирала и его провалы в работе. Начал пакостить Канарису и Гиммлер, разумно предположив, что союз набирающего силу Рейнгарда Гейдриха и сухопутного адмирала сулит ему мало приятного. И вот понемногу всесильного адмирала все реже допускали до руки Гитлера. Каждый вызов к фюреру Канарис воспринимал как вызов для нагоняя. И это было именно так. Ни на кого из своих приближенных Гитлер не обрушивал такие оскорбительные эпитеты, как на Канариса. Адмирал терпел, преданно глядя в глаза фюреру. А вернувшись к себе, отводил душу со своим старым другом Остером. Оба мечтали о диктатуре армии, о мире с англичанами и французами, о походе на Россию.

Именно Остер по поручению Канариса сообщил о начале наступления на западе. Однако это чуть не кончилось провалом как для Остера, так и для его шефа. Радиограммы бельгийского посла в Ватикане, информировавшего свое правительство о высокопоставленном офицере вермахта, сообщившем сроки начала нападения на Бельгию, были перехвачены и расшифрованы службой радиоперехвата Министерства авиации. Канарис получил от Гитлера личный приказ разыскать предателя. Это и спасло заговорщиков.

Чего же хотел адмирал Канарис? Обиженный Гитлером, он думал о том, чтобы устранить от руководства государством как максимум пять человек: Гитлера, Геринга, Риббентропа, Гиммлера, Геббельса. Всю систему, включающую в себя даже СС с системой концлагерей и тюрем, всю армию, нацистскую партию, — все это он хотел оставить для того, чтобы еще разок попытать счастья для германского оружия на востоке. В качестве диктаторов он видел генералов Браухича, Гальдера, Бека ну и, конечно, себя…

Канарис умело маскировался. Он нигде не вел никаких разговоров о своих замыслах. Он предоставлял это Остеру. Он никогда и ничем не рисковал: о его замыслах знали в штабе два-три доверенных человека. Право рисковать он предоставлял Остеру…

Итак, маленький честолюбец, чье воспаленное воображение уже давно создало ему высочайшее самомнение, ждал своего ближайшего соратника. Иногда он задумывался: а что случилось бы, если бы фюрер вернул ему свое расположение? Он не давал себе ответа на этот вопрос, но в глубине души допускал мысль об аресте своих теперешних единомышленников и передаче их в руки диктатора. Даже Остера…

Полковник вошел неслышной походкой. Если бы не колыхнувшаяся портьера, Канарис даже не догадался бы о его приходе. Адмирал молча кивнул Остеру, указал на стул.

— Ну, какие новости?

Остер пожал плечами.

— Наши дешифровщики работают… Сложный шифр. Даже Мурер бессилен. А ведь он раскрыл шифр английского адмиралтейства.

Канарис закрыл альбом.

— Как себя вел этот… Эккерт?

Остер улыбнулся.

— Это крупная фигура, господин адмирал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Но я его скрутил. Он свяжется со своими шефами. Возможно, нам придется передать его депешу со своей радиостанции. Конечно, у него есть связь, но он хочет получить еще одно доказательство. Я дал согласие, рассчитывая заполучить еще одну шифровку. Тогда будет легче работать Муреру и его людям.

Канарис молча курил. Остер смотрел на спокойные пальцы адмирала, поглаживающие обшлага мундира.

— Я сказал ему о Гибралтаре… По-моему, это его заинтересовало. Если Гитлер получит по носу в осуществлении этой своей затеи, это будет совсем не лишне. Может быть, тогда нам удастся привлечь на свою сторону испугавшегося Гитлера. Сейчас изо всех сохраняют выдержку и спокойствие только Бек и Герделер. Остальных потрясли бесконечные победы ефрейтора. А без них наш замысел…

Канарис стряхнул пепел на ковер.

— Ваш замысел, Ганс, ваш. Я не столь честолюбив.

— Конечно, мой замысел, господин адмирал. Но я осуществляю его ради вас.

Канарис подумал и сказал несколько фраз, которым суждено было потом занять место в протоколах его допроса и вызвать бешенство Гитлера:

— Если Гитлер выиграет войну — это будет означать наш конец и конец Германии. Если же Гитлер ее проиграет, то и это будет концом Германии. И даже если нам удастся осилить Гитлера, мы вызовем этим не только крушение его, но и наше, ибо за границей уже никто не станет нам доверять. Вы поняли меня, Ганс? Делайте еще одну попытку, и после этого мы прекращаем работу. Мы пойдем с Гитлером.

Остер склонил голову.

— Эккерт — верная карта, господин адмирал. Важно, чтобы он не только нам поверил, но и убедил в своей правоте англичан. Я успокоил его на счет русских: Черчилль должен знать, что наши армии пойдут не на запад, а на восток — древней дорогой германских легионов.

— Да-да… на восток, — думая о чем-то своем, сказал Канарис. — Именно на восток, Остер. Вы вот лучше скажите мне, а не может ли этот ваш Эккерт оказаться русским шпионом? В сущности, все наши домыслы — это только домыслы. А я люблю работать с тем или иным человеком только тогда, когда передо мной раскрытые карты. Ну хорошо, пусть не русским шпионом, пусть он работает на кого-либо из наших союзников: на Муссолини или японцев. Даже в этом случае мы сделаем непоправимую глупость, Остер.

— Нет, это исключено. — Остер даже руками замахал. — Это исключено, господин адмирал. Все связи Эккерта подтверждают мою позицию.

Канарис пожевал губами.

— И все же мне нужны данные о жизни этого человека, Остер. Где он родился, кто его предки, чем он дышал — все-все… Я хочу иметь в руках карты, Остер. Сколько вам нужно времени, чтобы дать мне все эти факты? Неделю? Великолепно! Через неделю я жду вас с жизнью господина Эккерта в руках. Именно с жизнью, а не с фактами. Все должно быть осмыслено, Остер, систематизировано. Я должен по вашим бумагам увидеть живого человека со всеми его привычками.

— Все будет хорошо, экселенц, я просто не поверю, что толстый Геринг мог взять к себе в свиту непроверенного человека. Ведь он долгое время был министром прусской полиции. А там, в этом ведомстве, самые лучшие досье в Европе. Сейчас, правда, их прибрал к рукам Гиммлер… — Остер вытер платком вспотевшее лицо, оглянулся на завешенное окно. — Сегодня Руммлер целый день предупреждает об английской бомбежке, и в кабинетах ужасно душно. Я совсем запарился.

Канарис чуть пошевелился в своем кресле.

— И все же бомбежка будет сегодня ночью, Ганс. Я знаю англичан. Как только в Берлин приезжает кто-то из иностранных гостей — их самолеты тут как тут. Черчилль считает это лучшим способом контрагитации против убеждений Гитлера. А сегодня в Берлине испанский министр Суньер, мерзкая личность, но без него Франко не удержался бы в своем кресле. Да-да, Ганс, испанцы нам пока что нужны. Если б не трусость Франко, мы бы уже давно пощекотали колониальные мозоли мистера Черчилля и стали бы с ним друзьями. Я представляю себе, какой концерт устроют над Берлином англичане, когда с визитом прибудет русский министр. Не так ли, Ганс? Что там еще нового?

Это было в манере Канариса: вести речь об одном и вдруг задать вопрос абсолютно из другой оперы, логически не связанный с предыдущими словами. Остер уже не удивлялся таким внезапным переходам своего шефа с одной темы на другую. Говорят, таким образом он ставил в трудные ситуации многих своих собеседников.

— Я жду, Ганс, — напомнил Канарис.

Остер отложил пачку бумаг, которую держал перед собой.

— Генерал-фельдмаршал Вицлебен и генерал фон Фалькенгаузен прервали со мной все контакты. На них нет абсолютно никакой надежды. Они отказались от участия в нашем сообществе.

Канарис все свое внимание обратил на тщательно вычищенные ногти.

— Надеюсь, Ганс, вы не сказали им, что я принимаю участие в этом так называемом сообществе? Благодарю вас. Я ни на минуту не усомнился в вашем благоразумии…

Адмирал подавил зевок. Остер понял, что наступила пора покинуть его. Встал.

— У меня есть работа, экселенц… Если вы не возражаете, я вернусь к ней.

— Да-да, Ганс, — равнодушно сказал адмирал, — возвращайтесь. Когда вы на посту, я знаю, что в моем ведомстве не будет праздношатающихся по коридорам офицеров. Идите. И помните, что через неделю я спрошу вас об Эккерте…

По узкой лестнице Остер поднялся к себе на третий этаж. Зажег в кабинете свет. Достал из сейфа желтую папку, раскрыл ее. Здесь были документы, касающиеся Эккерта. Их пока что насчитывалось три. Донесение офицера абвера, прикрепленного к Министерству авиации, об усилиях, предпринятых Эккертом в 1939 году для спасения английских офицеров разведки Беста и Стивенса, захваченных гестапо в Венло, на голландской территории, донесение дрезденского филиала абвера о захвате агента по имени Венсенто Гомес. Он вышел в эфир точно в то время, когда выходила на связь раскрытая полмесяца назад резидентна английской разведки Анна Брателли, арестованная и расстрелянная дрезденским гестапо. Последнюю радиограмму Гомеса тоже не удалось расшифровать, за исключением последнего слова «Сент», переданного открытым текстом в те мгновения, когда люди абвера ломились в двери квартиры. Им достался лишь труп агента. Но слово «Сент» сыграло на Эккерта.

И третий документ — зашифрованное письмо в Стокгольм. Одна из трех фотокопий, снятых по приказу Остера с оригинала, лежала в этой папке. Вторая была у дешифровщиков, третья — у Канариса.

Мало, очень мало для того, чтобы крепко держать в руках Эккерта. А это сейчас очень нужно Остеру. Очень.

Англичане, конечно, потребуют программу. Они всегда были буквоедами. Придется передать им меморандум, написанный Остером собственноручно еще в середине 1939 года. Тогда, правда, положение было гораздо лучше, чем теперь.

Остер достал из тайника три странички, сколотые скрепкой, и прочитал два первых абзаца: «На рассвете войска (9-й пехотный полк в Потсдаме, 3-й артиллерийский полк во Франкфурте-на-Одере, 15-й танковый полк в Загане) окружают правительственный квартал в Берлине и занимают важнейшие учреждения. Всех ведущих деятелей государства и нацистской партии арестуют и передадут для осуждения специальным военным судом. Сразу же провозглашается чрезвычайное положение в стране и публикуется прокламация, сообщающая, что правление взяла на себя имперская директория во главе с генерал-полковником Беком.

В прокламациях нужно сообщить, что вермахт успел сорвать план путча продажных партийных кругов и взял власть в свои руки. Фюрер якобы об этом извещен и одобрил эту меру, но он сейчас болен и отказался от выполнения своих обязанностей».

Ах, как давно это было написано. Теперь адмирал требует выполнения другой программы, более умеренной. Гестапо и весь аппарат нацистской партии должны были остаться на месте. Следовало лишить Гитлера полномочий главнокомандующего, оставив за ним лишь политические функции, и передать войска СС под контроль армии. Он надеялся поиграть с диктатором так, как пару столетий назад французские дворяне играли в бунты со своим королем, добиваясь таким образом новых милостей и чинов. Он знает, что Остер смотрит по-другому на все эти проблемы, но предпочитает сохранить за собой на всякий случай надежду на спасение. Его вариант совсем невинен по сравнению с планом Остера, предусматривающим в случае необходимости совместные действия с англичанами. Да, с англичанами, с американцами, с кем угодно, но только против большевизма.

Сейчас все нити заговора сосредоточены в руках Остера. Он как бы начальник штаба при несуществующем руководителе. Руководитель появится потом, когда вырисуется возможность для него оказаться победителем. А сейчас должен быть исполнитель.

В его руках, руках Остера, немалая сила. Абвер располагает тремя тысячами офицеров, собственным полком «Бранденбург». Однако этого мало для того чтобы повернуть события в свою пользу. Ближайший из помощников Остера пастор Бонзефер еще летом связался в Стокгольме с британским епископом Беллом и завел с ним откровенный разговор. Остер надеялся, что после этого англичане смелее пойдут на расширение контактов, но, видимо, Черчилль считал все это игрой абвера, направленной на дезинформацию британской разведки. И вот еще один шанс — Эккерт.

Зазуммерил телефон. Остер поднял трубку. Дежурный офицер сообщил о том, что к полковнику просится сотрудник Верховного командования вермахта Гельмут Гроскурт. Остер приказал пропустить. Гроскурт — самый преданный и самый проверенный единомышленник Остера. Он держал свою руку на пульсе всех дел Генштаба. Действовал он смело и вел разговоры со многими десятками офицеров. Это немного пугало Остера, но Гроскурту везло. С чем он пришел сейчас?

Гроскурт быстро вошел в кабинет, приподнял руку для приветствия.

— Беда, Ганс…

— Что случилось?

— Этот старый осел Браухич отправляет меня в войска командовать батальоном. Он заявил, что у меня с ним нет контакта… Каково?

Остер обхватил руками голову. Гроскурт должен был в нужный момент посвятить Браухича в планы заговорщиков. Он был единственным человеком из окружения Остера, имеющим доступ к главнокомандующему вермахтом. Перевод Гроскурта в войска означал еще один провал.

— Что будем делать, Ганс? — спросил Гроскурт, мокрым платком вытирая вспотевшую лысую голову. — Я думаю, это дело СС. На одной из вечеринок в Цоссене я возмущался расправами эсэсовцев. Через два дня была встреча Браухича с Гиммлером. И вот сегодня — этот приказ. Браухич отказался встретиться со мной. Он велел не допускать меня к нему.

Остер молчал. Гроскурт постоял с минуту, запахнул плащ.

— Я уезжаю, Ганс. Я получил назначение в Польшу. Это разжалование… Мне, майору, командовавшему батальоном за шесть лет до назначения в ОКХ, — и вдруг снова батальон. Я в бешенстве, Ганс…

Остер положил ему руку на плечо.

— Это печально, Гельмут… Но у меня скоро будет удача. Я напал на верный след. И ты можешь быть уверен, что в «день икс» ты будешь здесь. Я позабочусь об этом… А сейчас езжай и не беспокойся. Ты ведь едешь не на западный фронт…

Гроскурт надел фуражку, откозырял Остеру. Медленно вышел из кабинета. Полковник подошел к окну. Город был затемнен, машины с синим светом бесшумно скользили по притихшим улицам. Где-то около Потсдама по небу шарили бледные щупальца прожекторов.

О чем думал сейчас Ганс Остер, начальник отдела «Цет» абвера, ведавший всеми личными делами абвера и трехсоттысячной картотекой разведки? О том, что ему, привыкшему с детства почитать кайзера, всю жизнь имевшему репутацию консерватора до мозга костей, приходится служить бывшему ефрейтору? Мало того, ему приходится планировать операции против естественных союзников Германии — англичан, вместо того чтобы искать врага на Востоке. В этот вечер он считал себя несчастным.

Зазвонил городской телефон. Громко, пронзительно. Остер не спеша подошел, снял трубку. Далекий незнакомый голос спросил:

— Это вы, Остер?

Получив подтверждение, человек на том конце провода сказал:

— Мы с вами сегодня приятно беседовали в Тиргар-тене. Вы дали мне свой телефон. Я обещал вам позвонить через несколько дней, но обстоятельства складываются так, что нашу встречу необходимо устроить сегодня…

Эккерт… Неужто он уже связался с Лондоном?

— Я готов… — Остер глянул на часы: половина десятого. — Где мы увидимся?

Эккерт подумал.

— Я подъеду за вами. Вы ведь знаете мою машину?

5

Эккерт мерил шагами пустые гулкие комнаты. Кабинета не хватало, и он спустился вниз, в гостиную. Присел у рояля, попытался сыграть ноктюрн Шопена… Пальцы были непослушными. Включил приемник: один из любимцев Геббельса доктор Краузе читал очередную статью своего шефа в «Фелькишер беобахтер». Материал был посвящен войне против судоходства Англии. Торжествующим голосом Краузе сообщил цифры английских потерь в октябре: 63 судна общим тоннажем в 352 тысячи 407 тонн. Эккерт выключил приемник.

Что делать с сыном? Эккерту хотелось верить в то, что Виталий понял цену своей ошибки тогда, двадцать лет назад. Но он уже отнюдь не мальчик. Что он делал эти двадцать лет? Какие дела у него в эмигрантском активе? Можно ли ему доверить дело? А может быть, гестапо уже в курсе всех дел и пошло на иезуитский опыт? Вряд ли… Тогда ему не поручали бы важных дел… А ведь именно сегодня ему принесли сведения о последнем самолете Мессершмитта, о его вооружении и тактико-технических данных.

Нет, надо поговорить с сыном. Надо узнать о нем все и тогда решать. А решать нужно сейчас, пока сослуживцы не заметили его отсутствия. Сейчас… Ведь все они там, в «Новом слове», завербованы гестапо. Кто-либо пронюхает — и тогда…

Эккерт накинул на плечи плащ и вышел во двор. Дождик все еще моросил. Блестели плиты тротуара. Ветер теребил жухлые листочки, которые еще держались на мокрых скользких ветвях. Уже темнело. Заглядывая в окна домов, где уже начали зажигать свет, прошел дежурный шуцман. Он стучал в стекла и строго сообщал испуганным хозяевам о том, что сегодня ожидается налет англичан, так что окна должны быть затемнены. Козырнув Эккерту, шуцман прошел дальше, попыхивая сигаретой, запрятанной в рукав.

В гараже кто-то стучал по железу. Эккерт заглянул туда. Пауль, сняв куртку, копался в моторе. Увидев шефа, выпрямился.

— Он там? — спросил Эккерт, кивнув на пристройку.

Пауль протянул ключ.

— Я его закрыл. Вы хотите с ним поговорить?

Эккерт глянул ему в глаза.

— Да, Пауль… Это мой сын, я не могу иначе.

Пауль хмуро потупился.

— Я ему не верю.

Эккерт видел его упрямые глаза: в конце концов, это ведь не только его, Эккерта, дело. Это касается и Пауля, всех, кто связан с Эккертом общими целями. Пауль вправе требовать от него осторожности…

Эккерт легонько коснулся руки Пауля.

— Не беспокойся… Я все понимаю. Но и у отца есть право попытаться спасти сына… Я обещаю тебе, что сделаю все как надо…

Дверь открывалась с трудом. У Пауля замок с секретом. Чужой не откроет. Когда Эккерт вошел в комнату, сын сидел на койке и настороженно смотрел на него.

— Это вы? — с облегчением вздохнул он. — Я думал, это ваш телохранитель… Я почему-то очень боюсь его… У него взгляд… такой взгляд…

Эккерт глядел на него во все глаза. Постарел Виталий. Седоватые космы свисают на лицо, щека дергается. Руки не могут найти места.

— Как ваше имя? — сухо спросил Эккерт.

— Виталий… Виталий Гомоненко.

— Вы называли другую фамилию.

— Гоман. Это сокращенно. Немцы не понимают русских фамилий. Здесь, в Берлине, меня так называют. Но я — Гомоненко.

— Расскажите о себе…

Сын вопросительно глянул на него. Эккерт пояснил:

— Я хочу знать о вас все. С самого начала…

Виталий сложил руки на коленях.

— Хорошо… Но зачем вам это нужно?

— Не разговаривайте попусту. Я жду.

Сын внимательно посмотрел на него, словно пытаясь проникнуть в глубину его мыслей.

— Родился и жил в Харькове. Потом с семьей переехали в Крым. Там учился в гимназии. Потом вновь вернулись в Харьков. Отец был кадровым офицером Русской армии. Родом он из Поволжья… Когда началась Русско-германская война, он воевал под Перемышлем в армии Брусилова. Я не знал, что уже тогда он был членом партии большевиков. Я ушел в белую армию, а потом узнал, что он комиссар у красных…

— Пикантная история… — вставил Эккерт. — Ну и что было дальше?

— Я был начальником разведроты во втором дроздовском полку, — продолжал Виталий, — в двадцать лет я уже был капитаном. И вот я узнаю, что комиссаром бригады, стоящей против нас по ту сторону фронта, — мой отец. Я молил бога, чтобы мы не встретились в бою. Однажды я был со своими людьми в разведке. Мы нашли участок, где не было красных войск, и в этот участок вошли наши части. Мы шли впереди, чтобы атаковать красных с тыла. И вот тут-то наш дозор задержал повозку с раненым. Я подошел, когда у него уже отобрали документы. Я глянул в них и чуть не закричал: это были документы отца. Он был ранен в бою, и его везли в тыл. Я отослал своих людей в сторону и начал разговор… Это был очень трудный разговор. Вы представляете, что это был за разговор… Мы были врагами. И в то же время я никого так не любил, как отца. Мать умерла рано, и отец был единственным, кто оставался у меня на свете… Я не виноват, что он пришел поздно, тогда, когда мною уже был сделан выбор. А ведь в белую армию я пошел, думая, что там встречу и его…

— Дальше… — чужим голосом сказал Эккерт.

Голос Виталия дрожал, когда он начал рассказывать продолжение этой истории.

— Он уговаривал меня уйти с ним… Но я не мог. Я не был тогда таким, каким я стал сейчас. Я считал его предателем. Я даже… даже хотел его убить. И тогда он сам выстрелил в меня. Он думал, что убил, но я был только ранен. Тяжело. Пуля прошла в сантиметре от сердца. Врачи в госпитале, в Ялте, удивлялись, как я выжил. Потом меня вывезли в Болгарию вместе с госпиталем. Когда я выздоровел, я перебрался в Югославию. Там был штаб генерала Врангеля после изгнания его из Крыма. Верховный объявил набор добровольцев для войск иностранного легиона. Он должен был воевать в Африке за французские и испанские интересы. Я попал туда. Это было лучше, чем по десять часов в день простаивать у биржи в Белграде. Мы там работали грузчиками, водоносами, возили дерьмо в бочках. А в легионе мне предлагали чин сержанта и приличные деньги. Я записался туда… Да-да, я был в Африке. Мы воевали с марокканцами. Они организовали республику Риф и выбрали президентом вождя Абд-Эль-Керима. Он крепко бил и испанцев и французов. Я был в испанском легионе. Там было немало русских. Я был ранен в голову и больше не мог воевать. Меня отправили в Испанию, а когда я встал на ноги, всучили в руки сотню песет и вышибли из ворот. Я нанялся почтальоном, но оттуда мне пришлось уйти самому: я плохо знал испанский язык. Потом я уехал в Германию, это было в тридцать втором году. Здесь я нашел работу в газете и с тех пор…

Эккерт молчал. Виталий приподнялся, пытаясь заглянуть ему в лицо, но тот вдруг сказал ломким голосом:

— Сидите… — После паузы спросил: — Почему же вы не вернулись на родину? Ведь еще в тридцать пятом году из Берлина уезжала в Россию большая группа бывших белогвардейцев. Их простили…

Виталий потупил взгляд. Потом сказал глухо:

— Я… я не знал, что я бы там делал. И потом, я не смог бы глянуть ему в глаза.

— Кому?

— Отцу.

— Да-да… — Эккерт встал, закурил сигарету. — История. Итак, вы отказались от Родины и остались здесь. Неужто существование человеком второго сорта устраивает вас?

— Я хотел бы попасть в Россию… Но кто меня там примет? Я ничего не сделал для России, ничего… Я только воевал против нее. Здесь мне трудно, очень трудно, но у меня тут жена, сын…

Эккерт остановился прямо напротив него.

— А теперь откровенно: что вас привело ко мне? И не лгать! Любое признание истины я пойму и оценю в вашу пользу, но ложь приведет вас к трагедии. Я слушаю!

Виталий поднял на него глаза.

— Я вас увидел у Мессершмитта… Я подумал, что вы… вы очень похожи на моего отца. И я подумал…

— Вы подумали, что я и есть тот самый большевистский комиссар? Не так ли, Гоман? Но вы ошиблись. Я добропорядочный немецкий коммерсант. И не более того. Да, у меня водятся деньги, но это еще нё значит, что меня можно шантажировать… Вы на это надеялись?

Гоман уронил голову на руки.

— Нет, что вы… я хотел не этого. Если б вы были моим отцом…

— Что бы вы сделали? — Голос Эккерта дрогнул.

Гоман рывком встал.

— Что сделал бы? Если б я увидел его, я упал бы перед ним на колени и сказал: «Прости меня, отец, ты правильно сделал, что стрелял в меня. И спасибо тебе, что ты оставил мне жизнь… Ты был прав во всем, во всем… Только сейчас, после всех долгих лет мук и скитаний, я понял это… Без Родины, без ее защиты и внимания нельзя прожить на свете…» Вот что я сказал бы ему.

Эккерт стоял перед ним. Сигара давно погасла. Он стиснул ее побелевшими пальцами и смотрел на человека, стоявшего сейчас перед ним. Человек, прошедший через все это, не может лгать. Иначе он подлец. А кто поручится Эккерту, что перед ним не подлец? Ведь хотел же он тогда, двадцать лет назад, стрелять в отца. Нет, это было тогда. А после этого были годы скитаний, нищеты, разочарований. Он не может лгать… Спокойнее, спокойнее… Если б ты мог сейчас говорить и действовать только от своего имени… Но ты связан большим и нужным Родине делом. Ты не имеешь права рисковать. Твой провал повлечет за собой гибель многих людей… Ты не имеешь права так распорядиться их судьбой. Но перед тобой только два выхода: Виталий либо должен стать рядом с тобой, либо… либо умереть. Но рядом с тобой он не станет. Он слишком слаб, если б даже и захотел вести твою борьбу. Значит… Нет, есть еще один выход. Он должен покинуть пределы Германии. Срочно. Немедленно. Сейчас же… Но куда? А что, если в Стокгольм? Да-да… Пусть он повезет письмо… А там товарищи что-либо придумают. Пусть обратится в консульство или даже в посольство. Его вывезут в Союз. Это было бы блестяще…

— Садитесь к столу, — предложил Эккерт. — Мы должны серьезно поговорить. Повторяю: серьезно. Советую осмыслить это. От исхода разговора зависит, как минимум, ваша жизнь.

Гоман сел. Эккерт достал зажигалку, раскурил погасшую сигару.

— Как я вам уже говорил, я коммерсант. У меня много всяких дел не только в Германии, но и за ее пределами. Как вы посмотрите, если я пошлю вас за рубеж с одним деловым письмом? Вы сможете основательно заработать, и вам не придется уже бегать и снимать для вашей гнусной газетки. Итак?

Гоман пожал плечами.

— Почему я? Неужто нет кого-либо другого? Почему вы доверяете эмигранту? Меня даже из страны не выпустят…

— Об этом позабочусь я, — перебил его Эккерт.

— Я согласен… — Гоман приподнял руки, потряс кистями. — Но куда ехать? Может быть, это опасно? Я не хочу рисковать… у меня семья… сын.

— Все будет хорошо. Я вам обещаю. Вы поедете в нейтральную страну на комфортабельном теплоходе, в приличной каюте. У вас будут деньги. Ну?

— Я согласен…

— Отлично. Но это будет в некотором роде опасно. Вы повезете бумаги, которые ни при каких обстоятельствах не должны попасть в руки посторонних. Это бумаги, связанные с очень важной сделкой. Я не хотел бы, чтобы они попали в руки конкурентов. И вам придется сменить фамилию. Документы вы получите. Итак?

— Если вы доверяете мне… — прошептал Гоман.

Эккерт встал.

— Итак, вы ждете меня. Я отлучусь на несколько часов. Следующий наш разговор состоится еще сегодня. Подумайте еще раз…

Гоман медленно опустился на стул.

…Эккерт вышел во двор, пересек его. На улице, прямо напротив ворот, была будка телефона-автомата. Отсюда он позвонит Остеру. Пусть полковник помогает. Мало ли что они могут раскопать в ближайшие дни! Так пусть поработает хоть сейчас, пока он рядится в тогу союзника.

Позвонив Остеру, он вернулся во двор, зашел в гараж. Пауль вытирал крылья машины куском пакли. Эккерт протянул ему ключ.

— Вступайте в свои владения, Пауль… Я, кажется, нашел выход. Стерегите его… А мне понадобится машина. Я еду один. У меня сейчас будет серьезный разговор с господином Остером.

Пауль глянул на него вопросительно.

— Может, и я? Это ведь зверь не из простых. Вдруг он что-либо затеет?

Эккерт засмеялся.

— Нет! Пока они ничего не будут затевать. Это не в их интересах. У них нет связи с Лондоном, и до налаживания ее мы можем спокойно работать. Дайте ключи от машины.

Пауль распахнул двери гаража, потом ворота. «Мерседес» бесшумно скользнул на темную улицу и вскоре растворился в ночи. Пауль вернулся к гаражу. Заглянул в окошко: Гоман сидел за столом, положив голову на ладони. Лицо его было спокойно.

Остер ждал на углу Тирпицуфер. Еще издали Эккерт заметил вспыхивающий и гаснущий огонек сигареты. Когда машина остановилась, Остер быстро сел в нее рядом с Эккертом.

— У вас новости? — спросил он, едва советник включил скорость. — Куда мы поедем?

— Выбирайте сами. — Эккерт усмехнулся. — Я не хочу, чтобы вы чувствовали с моей стороны какой-то подвох. Нам нужно поговорить, и для этого, я полагаю, город не очень приспособлен. Лучше выехать за его пределы. Итак, куда?

— Езжайте на Цоссен, — предложил Остер.

Они помолчали, вглядываясь в мокрое шоссе, стлавшееся под колеса «мерседеса». Потом Остер сказал:

— Я полагаю, вы можете начать свой разговор.

Эккерт глянул на него.

— А вы волнуетесь, Остер!

Полковник засмеялся.

— Вы ошибаетесь. Просто я сейчас получил не очень приятную для меня новость, и мое настроение несколько ухудшилось. А потом, ведь вы лишаете меня чашки кофе, которую я привык выпивать ровно в десять.

— Люблю людей с постоянными привычками, — заметил Эккерт. — С ними всегда приятно иметь дело и меньше шансов, что нарвешься на какой-либо сюрприз.

Остер хмыкнул:

— Надеюсь, не это будет темой нашего сегодняшнего разговора?

Эккерт повернулся к нему.

— Мне нужна ваша помощь, полковник. В этой ситуации я и проверю вашу лояльность. Я должен срочно отправить в Стокгольм человека. Дважды вы помешали мне это сделать. Теперь вы должны помочь. Завтра утром из Киля отходит теплоход «Генерал Эркель». Мой человек должен быть на его борту. Это очень важно, полковник.

Остер пожал плечами.

— Но ведь теплоход идет в Хельсинки.

— Да. С заходом в Стокгольм.

— Вы неплохо осведомлены.

Эккерт сделал вид, что не расслышал последней реплики полковника.

— Это еще не все, господин Остер, — сказал он. — Вы должны снабдить моего человека надежными документами. Фамилию и имя предлагаю выдумать вам самому. Вот фотография… Не удивляйтесь, она снята со служебного удостоверения за неимением лучшей.

Остер вгляделся в лицо человека, чье фото держал в руках. Обычное рядовое лицо сорокалетнего человека.

— Надеюсь, это не беглый английский пилот? — спросил он. — В этом случае вы подставили бы меня под неотвратимую неприятность. Ну что я вам могу сказать, господин Эккерт? Трудную вы мне задаете задачку. И самое главное — сроки…

Эккерт пожал плечами.

— Человек, который поставил перед собой цель, подобную вашей, должен быть всемогущ. Иначе нет смысла его поддерживать. Свержение режима — дело нелегкое. Мне хотелось бы убедиться в ваших способностях и возможностях, прежде чем что-то рекомендовать своему командованию…

Остер кивнул головой.

— Я так и понял вашу просьбу. Считайте, что мы обо всем договорились. Итак, что касается фамилии… Ну, допустим, фамилия вашего протеже Кранке, имя Густав… Густав Кранке. Его профессия? Скажем, журналист. Устраивает?

Эккерт кивнул головой. Они уже выехали за город и теперь мчались по направлению к Цоссену.

Остер глянул в окно.

— Может быть, повернем? Разговор, судя по всему, мы заканчиваем, а у меня еще немало работы…

Эккерт согласился:

— Ну что ж, пожалуй, можно и возвращаться. Я сейчас развернусь. — Он остановился, долго вглядывался в зеркало: сзади никого не было. Развернулся. Поехал обратно. — Другая просьба к вам будет после того как вы доставите мне документы, — сказал он Остеру. Тот засмеялся.

— Вы уж сразу назовите число ваших просьб, чтобы я мог предположить, во что обойдется мне ваше расположение. Так когда же вы хотите получить бумаги?

— Не позднее полуночи!

Остер с секунду подумал.

— Тогда везите меня прямо к зданию криминальной полиции. Это будет быстрее.

— Я тоже так подумал. — Эккерт глянул на часы. — Кстати, было бы совсем неплохо, если б господин Густав Кранке имел при себе удостоверение сотрудника криминальной полиции…

— Я обещаю вам это… Только фото…

— Я немного знаком с вашей кухней, господин Остер. Все равно до полуночи в здании криминальной полиции будет сделан десяток копий с этой фотографии. Так пусть одна из них будет на вышеупомянутом удостоверении.

Остер засмеялся.

— Вы шутник, господин советник. Ну что ж, пусть будет так. В полночь вам доставят пакет из крипо… Там будет и билет на теплоход, и разрешение на выезд, словом, все бумаги.

Машина бежала уже по городским улицам.

— У меня есть предложение, господин полковник. — Эккерт торопился: здание полиции вот-вот уже должно было появиться. — Я же знаю, что на теплоходе поедет и ваш человек, чтобы приглядеть за моим протеже… Так вот, я предлагаю отправить их вместе на моей машине. Мой шофер мне потом доложит о посадке, а на теплоходе есть другой мой человек, он сообщит мне о благополучном прибытии в Стокгольм. Курьер из Стокгольма условной фразой также сообщит мне о благополучном прибытии. Так что лучше, если ваш человек поедет вместе с моим, но пусть они не ведут никаких разговоров, это может вам в будущем повредить. Кстати, мой шофер, как я подозреваю, работает на гестапо. Так что в машине пусть они тоже не разговаривают ни о чем.

— Любопытно… — Остер с интересом глянул на Эккерта. — Я всегда говорил, что Иителлидженс сервис — академическая организация… Нам у вас многому можно поучиться. И вы терпите у себя этого человека? Я имею в виду шофера.

— А что сделаешь? — Эккерт пожал плечами.

Машина остановилась у мрачного здания, где помещалась криминальная полиция рейха. Двое эсэсовцев с автоматами в руках прохаживались у ворот. Остер вылез из машины, приподнял руку в приветствии и пошел к подъезду…

Эккерт быстро отъехал. Зачем мозолить глаза служителям учреждения, которое находится в ведении Гиммлера? Теперь остается ждать, что будет дальше…

Итак, что в активе? Документы, безусловно, будут. Это для Остера дело чести. Но весь вопрос в том, смогут ли в крипо в часы, оставшиеся до отплытия теплохода, установить личность Виталия? Если нет — все в порядке. Если да — дела станут хуже. Их может насторожить то, что предполагаемый английский разведчик пользуется услугами русского эмигранта. Рано или поздно они узнают это, но лучше пусть попозже. Тогда им уже не придется шантажировать его, они сами помогли его посланцу добраться до нейтральной Швеции, и тогда пусть попробует господин Остер вывернуться из этой ситуации. В гестапо он не побежит. Могут убрать бесшумно под видом несчастного случая? Что ж, придется их об этом тоже предупредить.

Вся загвоздка в Виталии. Выдержит ли он? Сможет ли выполнить самое ответственное в своей жизни поручение? От этого зависит сейчас судьба многого… Если б ему удалось добраться до нейтрального Стокгольма!

А Паулю придется еще раз рискнуть. Сегодня ночью он должен будет сообщить в Центр по запасному коду о посылке нового курьера. Шансов мало, но пробовать надо. Уже дважды запасной «Маяк», по предположению Эккерта работавший где-то в районе Копенгагена, не выходил на связь. Что-то будет в этот раз? Если он не выйдет — придется опять прибегать к помощи Остера. Тогда радиограмма пойдет прямо в Центр, у них в абвере мощная радиостанция. Только с шифром надо будет покончить… Впрочем, это предстоит сделать в любом случае. Копия послания в Центр уже и так в руках Остера…

Вот и Клюкштрассе…

6

— Это ужасно… — Гоман обхватил голову руками. — Это ужасно, господин Эккерт! Неужто нет другого выхода? Если вы посылаете меня под чужой фамилией — значит, это противозаконно! Я не хотел бы ссориться с властями… Я знаю, что такое гестапо! Но ведь моя семья…

Эккерт, не отрываясь, смотрел на него. Что сделало время с сыном? Абсолютно разбитый человек, опустившийся, с испуганным взглядом… А ведь тогда, в ту страшную ночь, он был другим: уверенным в себе. Видимо, правду говорят, что бездомная собака и свиста боится. Привыкнув жить пасынком в чужой стране, он перестал считать себя человеком, забыл о достоинстве. Так взрослое дерево, вырванное из родной почвы и пересаженное в другую, постепенно хиреет и гибнет, как бы его ни поливали.

Если бы Эккерт мог сказать ему об истинной цели его поездки! Но он не мог этого сделать. Не должен этого делать. Ни один человек в Германии не должен знать об истинном положении вещей. В Румынию вошли войска СС, заняли район нефтяных промыслов Плоешти. Это предусмотрено «планом Отто». Готовится вступление фашистских войск в царскую Болгарию. Это тоже предусмотрено «планом Отто». А через полмесяца в Берлин прибудет советский нарком. Москва должна знать о замыслах фашистской верхушки.

Но Виталий может сорваться. Это последняя попытка передать документы. Кончается октябрь. Двенадцатого ноября в Берлин прибывает советский нарком. Времени мало. Если сын не доберется до Стокгольма, данные не попадут в Москву до отъезда наркома — и тогда вся работа, все жертвы, принесенные для успеха этой миссии, будут неоправданны. В Центре не будут знать о замыслах фашистской верхушки, о ее коварстве и подлости. Ведь «план Отто» имеется лишь в двух-трех адресах и зашифрован грифом «Рейх. Государственная тайна». Если Виталий будет думать, что он выполняет коммерческое поручение, он не будет дорожить тайной некоего господина Эккерта. Первая опасность — и он не устоит. Может быть, дать ему понять, что это нужно для Родины? Нет, это слишком опасно. Слишком… Но разве не доверено ему дело, которое не выполнили уже двое? Да, но тогда может оказаться, что Эккерт сам поставил себя под удар: ведь с Виталием в одной машине поедет и человек Остера, они практически будут знакомы. Вдруг Виталий проговорится… А новичка Остер и Небе не пошлют. Нет, Виталий должен ехать один. Так будет лучше. Пусть всех воспринимает как врагов… Способен ли только он? Устроит ли?

Ну что ж, нужно принимать решение. Иначе будет поздно. Да и чем он рискует? Только своей жизнью… В случае чего, нужно продумать план спасения Пауля. Продумать сегодня же… Игра слишком рискованна.

Эккерт сел напротив сына. Что-то в его лице поразило Виталия, и теперь он глядел настороженно.

— Поймите меня, Гоман… — негромко сказал Эккерт. — Поручение, которое я вам даю, не обычное поручение. В ваших руках будут судьбы тысяч людей. Вы меня поняли? И это оправдывает вас в глазах тех, перед которыми вы так виновны… Вы поняли меня?

Щеки Виталия вспыхнули. Он, не отрываясь, глядел в лицо Эккерта.

— Вы…

— Не надо вопросов, Гоман. — Лицо Эккерта стало суровым. — Все, что я мог вам сказать, я сказал… Остальное — не моя тайна. И помните одно: вы виновны во многом и знаете это, но ваша вина может быть искуплена. В гостинице «Аврора» в Стокгольме вас отыщет человек по имени Рюдигер. Передадите ему письмо, полученное от меня. И слушайте все, что он вам скажет. Его совет — это приказ. От него вы узнаете больше, чем от меня…

Виталий встал.

— Только один вопрос, господин Эккерт: я могу быть уверен, что моя семья…

Эккерт поднял руку.

— Пусть это вас не тревожит.

Виталий кивнул головой.

Приоткрылась дверь. Пауль заглянул в комнату.

— Он приехал…

Эккерт сказал Виталию:

— Я скоро вернусь. Ждите…

В темном дворе Пауль сказал Эккерту:

— Телефон я отключил. Мало ли что… Машина стоит у ворот. Погасили фары, и никто оттуда не показывается. Ждут.

Эккерт глянул на часы: без четверти двенадцать. Это мог быть только посланец Остера.

Он вышел на тротуар. Пауль, придерживая рукой оттопыривающийся карман, остался в тени у ворот. Эккерт закурил сигарету, чиркнув перед лицом зажигалкой. Дверца машины открылась, и на тротуар ступил человек в плаще и офицерской фуражке. Эккерт узнал Остера. Полковник взял его под руку.

— Идемте к вам…

Пауль у калитки посторонился. Остер сделал вид, что не заметил его. Во дворе Эккерт сказал:

— Могу предложить для беседы только гараж. В доме слишком много микрофонов.

Остер делано засмеялся.

— Весело живете, господин советник.

В гараже Остер расстегнул сумку и вытащил пачку бумаг. Протянул Эккерту:

— Все в порядке… Можете ознакомиться: паспорт, удостоверение, разрешение на выезд. Вот здесь фотографии и приметы одного уголовника, которого разыскивает крипо. Агент Густав Кранке командируется в Стокгольм для его розыска. Вот письмо в криминальную полицию Стокгольма. Это, конечно, для проформы… Если будет проверка гестапо. Они иногда забрасывают свои сети среди отъезжающих. Как видите, господин советник, я все свои обещания выполнил… Что нужно еще?

Эккерт разглядывал бумаги. Все было сделано в лучшем виде. Разрешение на выезд было подписано самим Небе. Что ж, тем лучше. Эккерт вынул лист бумаги, отдал его Остеру.

— Это нужно передать сегодня. В два часа сорок минут. Волна и позывные указаны. И желательно без фокусов, полковник. Вы будете еще с полчаса моим гостем, а потом поедете и дадите эту радиограмму в эфир.

Остер засмеялся:

— Вы боитесь оставить мне время для попытки расшифровать ваше послание? Напрасно беспокоитесь. Мои ребята еще не раскрыли вашего шифра. Итак, о чем же мы будем беседовать, господин советник? Кстати, у вашего человека не будет попутчика. Вы понимаете, насколько мы вам доверяем?

Эккерт пожал плечами.

— Значит, попутчик будет его дожидаться в Стокгольме. Я слишком хорошо знаю ваши методы, господин полковник… То есть я говорю не о вас лично, а о манерах германской полиции и разведки.

Остер промолчал. Он рассматривал помещение гаража.

— Вы знаете, господин советник, за всю свою жизнь я не помню случая, чтобы меня принимали в гараже. Может быть, мы все-таки посидим у вас в доме? А господина Рихтера вы уже уволили?

— Его вызвали хозяева. Больше он не возвращался.

Остер кивнул.

— Я так и предполагал.

Эккерт поднялся.

— Я могу вас угостить ромом. Однако в доме не советую подавать голос… Время позднее, да и вам не стоит фигурировать в качестве столь близкого ко мне человека, не так ли, полковник?

Мимо молчаливо застывшего у дверей Пауля они прошли в дом. Эккерт задернул шторами окна, включил свет. Остер сел в кресло, поглядел на часы, качнул головой. Эккерт развел руками: что сделаешь!

Они выпили по глотку рома. Остер огляделся по сторонам, встал, прошелся по комнате. Потом указал на стол: дескать, микрофон, наверное, здесь? Эккерт кивком подтвердил правильность его предположений.

Бежали минуты. Остер два раза подходил к окну, поглядывал на свою машину. Там было темно и тихо. Очевидно, полковник опасался, как бы его спутники не наделали глупостей. Полковник жестом спросил разрешения Эккерта включить приемник, но тот отрицательно покачал головой и показал полковнику часы: кто же в час ночи слушает музыку?

В начале второго Эккерт встал. Остер надел плащ. Они вышли во двор. Полковник пожал Эккерту руку.

— Благодарю вас за столь веселый вечер… Только англичане могут так веселиться. Я не завидую вам, Эккерт. Если ваши боссы не ценят такой труд — я отказываюсь их понимать.

Эккерт засмеялся.

— Ценят, полковник, ценят… Уверяю вас. Помните нашу договоренность о радиограмме. Она должна быть передана точно в срок. Завтра я получу подтверждение. Это будет испытанием нашего начинающегося сотрудничества. И постарайтесь так, чтобы мой курьер добрался до Стокгольма. Он везет то, что сказали мне вы… Кстати, я в своем докладе очень подробно описал историю наших с вами взаимоотношений. Для вас было бы неприятно, наверно, если бы этот доклад попал в руки господина Гиммлера…

Остер поднес руку к козырьку фуражки.

— Будьте спокойны, господин Эккерт. В благополучном прибытии вашего человека я заинтересован ничуть не менее, чем вы. Не стоит мне лишний раз об этом напоминать. Мне кажется, мы с вами прекрасно сработаемся…

Он вышел к машине, медленно сел в нее. С полминуты машина еще стояла у ворот дома, потом заурчал мотор, и она рывком ушла в темноту.

Нужно было готовить отъезд Пауля и Виталия. Эккерт направился к гаражу. Пауль шел рядом.

— Выезжать нужно минут через тридцать, — сказал Эккерт. — Так лучше. Если они думают, что мы, как обычно, отправим курьера перед рассветом, то потеряют несколько часов. Я почему-то больше всего боюсь дороги. И вот что, Пауль: теперь мы играем ва-банк. Если что, вы понимаете… Возьмите еще один револьвер.

Пауль кивнул.

— Машину оставьте где-либо на окраине. Добирайтесь к порту без нее. Смотрите внимательно… Я хочу знать все детали. Дождитесь выхода судна в море.

— Они могут взять его после посадки и высадить на катер.

— Да, могут. И все равно у него будет больше шансов уцелеть, если судно выйдет в море. Дайте ему револьвер. Хорошо было бы, если б вам удалось понаблюдать за судном хотя бы в пределах его видимости с берега.

— У них в запасе несколько часов. Пока теплоход будет идти каналом.

— Что ж, надо рисковать, Пауль. И вот что: в случае чего я с вами никаких дел, кроме служебных, не имел. Вы — сотрудник гестапо… Вам кое-что казалось подозрительным в моих поступках, но у вас не было фактов. И вы настойчиво их искали. Поймите меня правильно, Пауль… Вы должны уцелеть. Иначе цепь прорвется. А я… ну что ж, я еще не списываю себя со счетов. Но может случиться, что меня уже сегодня арестуют. Остер на это не пойдет, но если гестапо что-либо заподозрит — они возьмут Гомана. Вот почему я боюсь дороги.

— Все будет хорошо. — Пауль утешал старика, сам чувствуя, что обстановка становится сложной. — А что если Зауэр узнает об этой поездке?

— И еще вот что. — Эккерт будто прочитал мысли помощника. — Завтра, вернувшись, напишешь донос в гестапо, что возил неизвестного в Киль по моей просьбе. Он отпустил тебя на окраине города. Лицо его ты не рассмотрел как следует, потому что он все время кутался в плащ. За всю дорогу он не сказал тебе ни слова и распоряжения отдавал жестами. Так ты напишешь, если мы будем уверены, что тебя никто не видел, и если ни разу не остановят по дороге с проверкой. Если остановят или возникнет еще какой-либо фактор, не учтенный нами, тогда такой вариант: тебя практически около дома остановил неизвестный. Показав удостоверение сотрудника тайной полиции, потребовал везти в Киль, что ты и выполняешь… Понятно?

Пауль кивнул. Нет, шеф — настоящий разведчик. Какой умница — все предусмотрел.

Эккерт вошел в комнату Пауля. Виталий все еще сидел за столом. Увидев Эккерта, встал.

— Вот ваши документы… — Эккерт протянул ему бумаги. — Вы — сотрудник крипо Густав Кранке. Едете в Стокгольм по заданию своего начальства. Вот фотографии и приметы человека, которого вы будете искать в шведской столице. Вот письмо в Управление уголовной полиции Швеции. Его использовать нельзя. Это на всякий случай, если будут проверки гестапо. По пути ни с кем никаких разговоров. Каждый человек, навязывающийся к вам, — возможный гестаповец. Имейте это в виду. Когда вы вручите пакет, мне об этом сообщат. О вашем приезде уже проинформированы те, кто должен это знать. Вы должны немедленно ехать!

Эккерт о чем-то подумал, потом позвал Пауля:

— Дайте ему ваш костюм, Пауль… Тот, что вы сегодня купили. В таком виде его отправлять нельзя…

Пауль подошел к шкафу, вынул сверток. Протянул его Гоману.

— Одевайтесь… Вы какой размер обуви носите? Сорок второй? Отлично… Вот мои туфли. Праздничные. Только быстрее одевайтесь… Вот рубашка… Галстук…

Через пять минут Виталий стоял перед зеркалом и разглядывал себя. Костюм был великоват, но сидел неплохо. Свежая рубашка и галстук дополняли картину. Он даже помолодел в этой одежде, почувствовал себя увереннее.

— Совсем другое дело… — одобрительно сказал Эккерт. — Теперь вы не похожи на репортера эмигрантской газеты. А то вид ваш не соответствовал документам… Я бы вас сейчас принял за преуспевающего газетчика из «Национальцайтунг». Вот только грива ваша… В Стокгольме прежде всего избавьтесь от этих косм… Они привлекают к вам внимание…

Эккерт глянул на застывшего у порога Пауля. Тот молча вышел.

— Ну что ж, прощайте, Виталий… — Эккерт положил сыну руки на плечи. — Прощайте… Если бы я был вашим отцом, я сказал бы так: «Сын! Тебе я вручаю сейчас самое важное дело всей своей жизни. Будь достоин этого, и Родина простит тебя». Да, так сказал бы я своему сыну… Вы поняли меня?

Щека Гомана дергалась. Его глаза влажно поблескивали.

— Вы скажите… скажите… вы мой отец?

Эккерт покачал головой.

— На все ваши вопросы вы получите ответ в Стокгольме. Я не могу вам ничего сказать… Поймите меня. Я хочу, чтобы вы знали: вас ожидает непростой путь. Если вы доставите пакет — вы заслужите не только мою благодарность, но и прощение отца. Я хочу напомнить вам: только человек по имени Рюдигер должен получить этот пакет. И только в отеле «Аврора». Идите…

Гоман стиснул его руку. Они постояли несколько секунд, и сын шагнул к двери. Обернулся.

— Моего сына зовут Андрей… Они живут в Райиикендорфе, он и жена… Эльза. Они… Я хотел бы… Она замечательная женщина…

Эккерт прикрыл веками глаза.

— Ты можешь не беспокоиться… С ними все будет хорошо. Иди! В дороге доверься Паулю. Он не так сердит, как тебе кажется. И слушай его во всем… Итак, помни: ты — Густав Кранке…

Они молча прошли через темный двор. Машина стояла у ворот. Эккерт дождался, пока Виталий усядется около Пауля, и сам открыл ворота. Машина мигнула подфарниками и тихо выкатилась на улицу…

Эккерт постоял несколько минут, дожидаясь, пока она свернет за угол, закрыл ворота и медленно стал подниматься по ступенькам крыльца. Зашел в дом, включил свет. Опустился в кресло. Боль, словно обручем, сжимала голову. Нашарил в кармане таблетки, глотнул две. Откинулся на спинку кресла… Сейчас машина мчится к выезду из города. Почти три часа они будут ехать… За это время может столько произойти… Кстати, который сейчас час? Тридцать восемь минут третьего… Через две минуты радиостанция абвера будет искать в эфире позывные Центра. Если бы знал полковник Остер, на чью волну настраиваются сейчас его радисты!.. Итак, сейчас будет передано сообщение о приезде в Стокгольм нового курьера о месте встречи и еще о многом, касающемся Виталия. Его будут ждать. Только бы ничего не случилось по дороге… Ему, Эккерту, больше всего сейчас кажется опасной дорога до Киля. Пауль вернется где-то в середине дня… До этого времени он ничего не будет знать… Ничего. Как это ужасно: ничего не знать, не иметь возможности противодействовать вероятным опасностям…

День решений

1

Что-то произошло за вчерашний день в министерстве. Эккерт почувствовал это сразу же, едва зашел в свой кабинет. В растерянном выражении лица Инги, в сумрачном взгляде адъютанта Геринга Гауптмана Стоковски, встреченного на лестнице, Эккерт видел след каких-то событий. Вчера, после бессонной ночи, он не поехал на работу. Позвонил Инге, сообщил, что болен.

— Да, господин советник… — ответила секретарша, и голос ее был обычным — вежливым. — Если вас будут спрашивать, я сообщу вам… Может быть, что-нибудь вам нужно?

— Нет, ничего… благодарю вас. — Эккерт положил телефонную трубку.

Пауль приехал в двенадцать часов дня. Зашел в спальню, снял фуражку, вытер со лба пот. По его лицу Эккерт видел, что все в порядке. Пауль придвинул к себе лист бумаги, быстро написал несколько фраз. Эккерт взял листок: «По-моему, все хорошо. В дороге не останавливали, проверка документов при посадке прошла нормально. Наблюдал за теплоходом, пока мог, — ничего подозрительного не заметил».

Эккерт облегченно вздохнул. Взял карандаш, приписал внизу листка: «Пиши донос в гестапо. Потом дашь почитать». Пауль вновь склонился над столом: «А может быть, не надо? Ведь ничего не было?» Эккерт покачал головой, и Пауль прочел очередную запись шефа: «Они тебе должны верить. Ты забываешь, что Небе сам подписывал документы. В случае чего, все подробности будут известны на Александерплатц. Если уже не известны».

Пауль покачал головой. Шеф играет с огнем. Есть ли смысл? Лицо Эккерта было строгим и спокойным.

Вечером Эккерт приказал Паулю увезти из дома рацию. Потом проверил текст доноса. Все было верно. Вздохнув, Эккерт разрешил отправить его. Пауль взял чемоданчик с рацией, письмо и уехал.

Поздно вечером Эккерт позвонил Инге и узнал, что на работе все спокойно, никто его не спрашивал. Но голос секретарши не понравился Эккерту. Инга явно волновалась. Эккерт сделал вид, что удовлетворен ее объяснениями, однако после разговора поднялся в библиотеку и сжег кое-что из бумаг.

Утром он прибыл в министерство ровно в десять. И вот, пройдя по коридорам и лестницам, а также глянув в лицо Инге, он понял: его подозрения не напрасны. Что-то здесь произошло. Но что?

Он открыл сейф. Папки на месте, закладки с заметками тоже. Только на внутренней стороне крышки полоска на слое пыли. Он в течение многих месяцев не стирал пыль на крышке: это никому не бросится в глаза, а для него — это важное доказательство, что в сейфе шарили чужие руки. Стол тоже открывали: сдвинут чуть в сторону конверт со швейцарскими марками.

Позвонил в приемную Геринга. Гауптман Стоковски откликнулся сразу же:

— Вас слушают…

— Господин рейхсминистр у себя, Вольф?

Гауптман вежливо поинтересовался:

— Позвольте спросить, с кем имею честь?

Эккерт назвал себя. Стоковски торопливо ответил:

— К сожалению, его нет, господин советник… И не будет в течение дня… Извините…

Эккерт вышел в коридор. Инга проводила его испуганным взглядом.

Недалеко от дверей приемной Эккерта стоял худощавый молодой офицер. Он разглядывал последний номер «Фелькишер беобахтер». Когда Эккерт медленно прошел мимо, офицер сложил газету и пошел за ним. В двух шагах от него офицер тихо окликнул:

— Господин советник…

Эккерт обернулся. Офицер откозырял:

— Обер-лейтенант Шульце-Бойзен из пятого отделения оперативного отдела. Мне нужно с вами поговорить, господин советник…

— Я вас слушаю…

Обер-лейтенант глянул по сторонам.

— Здесь не очень удобно… Но хорошо. В двух словах. Сегодня мой шеф полковник Шмид сообщил полковнику Гертсу, что из гестапо получено официальное уведомление, в котором говорится о желательности недопуска вас к бумагам государственной важности. Предполагают, что вы работаете на иностранную разведку. Полковник велел мне передать вам это в качестве платы за подобного рода услугу, которую вы ему оказали в свое время. Он выражает надежду, что вы сможете, зная все это, доказать рейхсмаршалу всю вздорность этого обвинения. Шмид говорил о каких-то фактах, которые приведены в уведомлении, но не назвал их…

Эккерт пожал руку обер-лейтенанта:

— Благодарю вас… Я думаю, что смогу убедить моих обвинителей в абсурдности их доводов… И еще поговорим о многом, господин обер-лейтенант… Я ведь сам хотел вас разыскать. О вас так отзывался ваш шеф, полковник Шмид, что я непременно желал бы с вами познакомиться.

Это была единственная встреча Эккерта с прославленным руководителем одной из крупных организаций германского сопротивления. Шульце-Бойзену и его друзьям еще предстояло сказать свое слово в страшные дни 1941–1942 годов. Их заслуги в борьбе с фашизмом признают даже враги, бывшие гитлеровские судьи, вынесшие сотни смертных приговоров членам организации «Красная капелла».

Эккерт шел к Герингу. В приемной ему навстречу поднялся Стоковски.

— Рейхсмаршал не может вас принять, господин советник. Он очень занят… Может быть, позже…

Снова длинные коридоры министерства. Людей почти не видно. Изредка в холле мелькнет торопливая фигура динстмедхен, торопящейся с прикрытым салфеткой подносом к одному из кабинетов. Попался навстречу офицер с перевязанной рукой, видимо, из частей Риттера фон Грейма, действующих против Англии.

Только в коридорах можно подумать. В кабинете ему все время кажется, что не только его слова, но и мысли слушают чужие внимательные уши.

Сегодня утром донос Пауля уже в гестапо. Что же они знают? Что это за письмо, которое получили в министерстве? Ах, если б удалось вытянуть это дело из болтливого обычно Беппо Шмида… К сожалению, это невозможно: Эккерт позвонил ему сразу же по приходе на службу. Ему понадобилась таблица сравнительных мощностей самолетов люфтваффе и английской авиации. Беппо ответил сухо и неохотно:

— К сожалению, Фриц, я не могу тебе ее прислать. Она нужна в отделе… — И положил трубку.

Из всего этого было видно, что Беппо не склонен разговаривать со своим старым приятелем даже на чисто служебные темы. А это уже что-то значит. Так было, когда началась история с полковником Модлингом. С неделю с ним никто не хотел разговаривать, ему никто не подавал руки. А потом его взяли гестаповцы: оказалось, что при оккупации Парижа была захвачена часть архивов французской разведки, и в этих бумагах нашлись данные о том, что Модлинг оказал несколько услуг французам за соответствующую плату. Его пытали в гестапо и расстреляли через пару дней…

В приемной Эккерт наклонился к Инге:

— У вас неприятности, детка? Мне не нравится цвет вашего лица… Ну, так в чем же дело? Не пишет Юрген? О-о, поверьте мне, с ним ничего не случится. Во Франции сейчас спокойно, и ему ничто не угрожает, разве только парижанки… Ну а это беда небольшая…

Инга испуганно опустила глаза.

Он зашел в кабинет, посидел на диване. Тихо. Уйти бы куда-либо. Но куда? Самое главное — не паниковать. Что они могут о нем знать? Ничего. Одни домыслы, но этого мало, чтобы взять его. Разве только Геринг испугается и отдаст его на растерзание Гиммлеру… Навряд ли… Слишком много он знает о махинациях гнусного толстяка, чтобы тот согласился передать его в руки Гиммлера. Ведь тогда возникнет угроза, что все станет известно шефу СС. Нет, это просто психическая атака, и надо быть спокойнее… Спокойнее, и все. Они ведь что-то должны предпринять…

Затрещал городской телефон. Эккерт поднял трубку:

— Я слушаю…

Веселый женский голосок затараторил:

— Это дядя Франци?.. Вы не узнали меня? Это Лизхен. Я не смогла продать молоко, как обычно… На рынке так много молока… Я взяла на два пфеннига дешевле, чем обычно…

Эккерт сказал:

— Вы ошиблись… Это не дядя Франци…

Девушка смущенно пробормотала:

— Извините, господин… Я звонила своему хозяину.

— Ничего, ничего, вы меня не оторвали от дела.

Он положил трубку. Анжела… Она сказала: «как обычно». Посылка вручена. Виталий добрался до Стокгольма благополучно. Значит, Остер передал радиограмму. Все хорошо. «План Отто» будет в руках Центра. Значит, наш нарком приедет в Берлин, уже зная о том, что нефтепромыслы в Румынии заняты отрядами СС, что Германия дала гарантии правительству Антонеску, что готовится оккупация Болгарии и возле границ с нашей страной спешно сооружаются военные объекты далеко не оборонного значения. Значит, его миссия выполнена… Целые годы он жил для того, чтобы в нужный день передать на Родину то самое главное известие, ради которого пришлось подниматься по длинной лестнице нацистской иерархии. Он готов был расцеловать эту никогда не виденную им Анжелу, которую за три года совместной работы знал только по телефонным звонкам да письмам.

Он торопливо оделся, взял в руки портфель и вышел в приемную. Ему хотелось убедиться в том, насколько серьезно положение дел. Если он под надзором, значит, сзади прицепится «хвост».

Инга вопросительно глянула на него. Он похлопал ее по щеке:

— У меня есть дела в некоторых фирмах, девочка… Записывайте всех, кто будет мне звонить.

Он был уверен, что, если дела серьезны, Инга будет сейчас кому-то звонить и предупреждать о его выходе. Выждав десяток секунд в коридоре, он вновь распахнул дверь в приемную. Инга крутила телефонный диск… Увидев шефа, она побледнела и положила трубку на рычаги. Эккерт медленно пошел к ее столу. Остановился, глянул ей в лицо.

— Вы помните, я вам говорил несколько раз, Инга, что мне не надо лгать… Это нарушит нашу с вами дружбу. Сейчас я вижу, что вы от меня что-то скрываете. Ну-ка говорите, что здесь произошло вчера?..

Инга качнула головой.

— Я не могу, господин советник, не могу… Поверьте.

Эккерт поднес палец к губам.

— Ну что ж, я вас не могу заставить. Однако ваше поведение по отношению ко мне не очень порядочно… Пусть это останется на вашей совести…

Инга испуганно глядела на него. Эккерт повернулся, медленно пошел к двери.

Да, ситуация… Однако и это может быть всего-навсего попыткой вывести его из себя, заставить делать глупости. А он вот возьмет и не поддастся панике, не начнет искать убежища… Все должно быть как обычно. И никакой суеты. Никакой.

Он спокойно вышел из министерства. Медленно пошел по улице к Тиргартену. Недалеко от германского Военного министерства на Бендлерштрассе, около берлинского небоскреба «Шеллхауз», колыхались знамена: питомцы эсэсовской школы в Борлин-Лихтенфельде показывали берлинцам свою строевую подготовку. Здоровенные громилы в черных мундирах, громыхая тяжелым шагом по мостовой, нестройно рявкали на мотив известной немецкой детской песенки:

Негритята в Африке

В один голос поют:

Хотим быть немецкими неграми,

Хотим домой, в рейх…

Редкие прохожие молча проходили мимо. Сочиненная в эсэсовских казармах песенка должна была показать всему миру еще раз твердую убежденность Германии в конечном торжестве рейха и уверенность в том, что бывшие германские колонии в Африке будут отторгнуты у Англии.

Сколько ни приглядывался Эккерт, он нигде не замечал за собой «хвоста». Недалеко от Тиргартена он зашел в телефонную будку и набрал номер Остера. Полковник откликнулся немедленно:

— Остер у аппарата!

Эккерт сказал:

— Нам надо поговорить, полковник… Вы меня узнали?

— Да! Где вам удобно?

— Я жду вас на площади Виттенберга.

Эккерт ждал Остера минут через двадцать: от Тирпнцуфер до площади Виттенберга можно было добраться именно за столько времени. Однако полковнику, видимо, удалось воспользоваться дежурной машиной, потому что, когда Эккерт подошел к площади, Остер уже медленно прохаживался по тротуару у ресторана.

Увидев Эккерта, он пошел ему навстречу.

— Что случилось, господин советник?

— Может быть, зайдем в ресторан? — спросил Эккерт.

— Не возражаю…

Ресторан на площади Виттенберга был своего рода достопримечательностью германской столицы. Его хозяином был Алоиз Шикльгрубер — сводный брат Гитлера. Множество раз судившийся за подлог и кражи, братец был бельмом на глазу у официальных кругов Берлина, утверждавших легенду о божественном происхождении своего фюрера. Когда фашисты пришли к власти, Алоиз открыл пивной бар на окраине Берлина, а вот теперь смог выбраться в самый центр. Ресторан посещали многие, в основном журналисты, чтобы поглазеть на стоящего за стойкой родственничка бесноватого фюрера.

Он и сейчас был на своем посту, худой, сутулый, с низким дегенеративным лбом и кривой усмешкой на тонких бескровных губах. Оркестр наигрывал дунайские мелодии, и Алоиз охотно отвечал на вопросы клиентов. В огромном зале плавали клубы дыма, ревели голоса подвыпивших нацистов.

Эккерт и Остер сели в углу за пустой столик. В таком шуме можно было поговорить о делах более или менее спокойно. Эккерт, не дожидаясь, пока Остер спросит о причине вызова, сам задал вопрос:

— Как прошла передача?

— Все хорошо, господин советник. А как ваш посланный?

— Спасибо. Все хорошо. У меня к вам просьба, полковник. Сегодня я узнал, что из гестапо в министерство пришло письмо, в котором утверждается, что я работаю на иностранную разведку. Мне, как вы, наверное, догадываетесь, очень хотелось бы знать, о чем идет речь.

Остер пожал плечами.

— Вы переоцениваете мои возможности, господин советник.

Эккерт протянул полковнику коробку с сигарами.

— Отнюдь нет. Ваш сотрудник господин Небе может просто поинтересоваться на Александерплатц… Ведь там знают, что он тоже имеет некоторый интерес к моей судьбе. Все очень просто.

Остер промолчал. Потом глянул на Эккерта.

— Когда вы думаете получить ответ на наши предложения?

Советник поманил пальцем официанта. Тот подошел.

— Вы не откажетесь от пива, полковник? Итак, два пива и две порции сосисок… Если можно, побыстрее…

Официант ушел, и Эккерт протянул зажигалку полковнику.

— Я думаю, это будет скоро. А вы волнуетесь, полковник. Вы можете быть спокойны: в случае провала гестапо не узнает о наших с вами отношениях. Это я вам обещаю.

Остер пожал плечами.

— Вы не знаете о том, что ожидает человека, попавшего на Александерплатц.

— Я об этом осведомлен. И неплохо. Поэтому и обещаю вам свое молчание.

— Вы смелый человек, господин советник. Хорошо. Я попытаюсь сегодня же узнать все.

— Благодарю вас. Как я об этом узнаю? Ведь нам не надо больше встречаться, не так ли?

— Да. Вас найдет дома мой человек и устно передаст содержание письма. Он узнает вас в лицо.

Эккерт согласно кивнул. Они замолчали. Потом полковник встал.

— Прошу простить меня, господин советник, мне нужно идти. К сожалению, не смогу составить вам компанию…

Он ушел. Эккерт выждал минуту, положил на стол ассигнацию и тоже встал. Сидеть в ресторане более не было смысла.

На улице начинал моросить дождь. Тускло отсвечивающая покатая спина площади покрылась оспинами. Дождь был холодный, пронизывающий. Завизжал на повороте далекий трамвай. С приглушенными гудками неслись один за другим коричневые «фольксвагены» типа «кэфер», недавно изобретенные и уже запущенные в серию инженером Фердинандом Порше. Всю Германию обошел снимок, на котором фюрер стоял рядом с детищем Порше, с фальшивой, будто приклеенной, улыбкой. И теперь все нацистские бонзы наперегонки пытались обзавестись «кэфером».

Эккерт понимал, что теперь ему необходимо прекратить все встречи. Нужно не дать ни малейшего повода. Нужно ждать. Если в гестапо нет доказательств… Да, но чего испугался Геринг?

Пришлось идти в министерство. По пути он основательно промок. В холле долго причесывал мокрые волосы, разглядывая в огромном зеркале проходящих мимо людей. Мелькнул на лестнице полковник Шмид. Эккерт пошел ему навстречу.

— А, Беппо! Ну, как поживаешь?

Шмид был явно растерян. На лице его отражались все чувства, бушевавшие в душе. Желание проскользнуть мимо Эккерта было таким явным, что советник чуть было не рассмеялся.

— Что с тобой, старина? Ты ведешь себя так, будто должен мне приличную сумму и не хочешь платить. Ну-ка, давай поговорим. — И взял его под руку.

Беппо чувствовал себя будто на раскаленной сковороде. Чем больше людей сейчас видят его в дружеской беседе с Эккертом, тем труднее будет потом ему доказать, что они почти не были знакомы. А Эккерт не собирался его отпускать.

2

Гоман с трудом перевернулся на живот, подвинулся к краю топчана. Где-то здесь была привинчена к полу табуретка. Опереться на нее и попытаться встать. Рука в темноте не могла нашарить ничего. Ага, вот она…

Все тело ныло от тупой непроходящей боли. Он потрогал лицо, оно было чужим, бугристым. Каждое касание отдавалось болью. На губах было сухо и солоно.

Как же он мог так глупо попасться? Как не понял, что даже в нейтральной стране он не мог чувствовать себя в безопасности. Ну что, разве он не знал о длинных руках гестапо?

…На теплоход он сел благополучно. Весь путь до Стокгольма просидел у себя в каюте, запершись на замок. Раза два его звали на обед, но он отказался, сославшись на нездоровье. Рано утром он вышел на палубу и не уходил, пока на берег не подали трап…

В отеле «Корона» его ждал номер. Через час после того как он устроился, в дверь кто-то постучал. Вошел невысокий полноватый человек в очках, снял круглую маленькую шляпу.

— Господин Кранке? Очень рад… Лейф Рюдигер, коммивояжер. Как вы доехали?

Он был в неплохом настроении, этот незнакомый Виталию господин Рюдигер.

— Вы голодны? Я так и знал… Ну что ж, пойдемте пообедаем. Здесь, в Швеции, совсем неплохо с продуктами… Вы сможете быстро прийти в себя после германского воздержания…

Он чуть ли не насильно вытащил Виталия из номера.

Обедали в большом полупустом ресторане. Говорили тихо.

— Давайте пакет… — сказал Рюдигер. Виталий протянул ему конверт. Пока справлялись с едой, Рюдигер наметил план действий. После обеда Виталий должен быть в консульстве. Пусть напишет заявление с просьбой вернуть его на родину. Это дело не такое уж быстрое, и пусть он с недельку поживет в гостинице. С деньгами у него как? Неплохо?.. Тем лучше: Все будет хорошо… Семья? Господин Эккерт предложил вариант переброски ее в Швейцарию. Оттуда она будет доставлена на Родину.

— А что меня там ждет? Тюрьма?

Рюдигер строго глянул на него:

— Вы виновны, но Россия вас простит… За вас просили. Этому человеку трудно отказать. Ну а потом, ведь вы сделали выбор? Не так ли?

Виталий кивнул.

— Я хотел бы вас спросить… Господин Эккерт…

Рюдигер улыбнулся:

— Всему свое время, Виталий Иванович, всему свое время.

— Нет, вы мне только скажите, он когда-либо жил в Крыму, Харькове?

Рюдигер подумал секунду, глянул в лицо Виталию.

— Да. Но это, как вы понимаете, надо сейчас же забыть. Пока вы не на Родине…

Они расстались. Через час Виталий пошел в советское консульство.

Формальности закончились быстро. Он заполнил все необходимые бумаги, оставил свой адрес. Шел, думая о том, как с ним распрощались в консульстве. Пожилой седоватый человек, приняв от него бумаги, протянул руку.

— Мы сообщим вам, товарищ Гомоненко… Я думаю, это будет скоро… Ждите.

Товарищ Гомоненко… Непривычно. Немного страшновато… Товарищ Гомоненко. Значит, он уже почти признан Родиной. Не почти, а признан. И все это отец… Как ему трудно там среди чужих! Товарищ Гомоненко… Значит, он скоро может вернуться в Харьков или в Крым. Жить, работать… Он неплохо снимает, и в любой газете ему найдется место. Да что тут говорить… Разве не об этом он мечтал все долгие двадцать лет? И вот теперь все так близко…

Он шел по набережной залива. Было тихо, на каменных парапетах мирно ворковали голуби. Солнце ласково пригревало.

Сзади подошел человек в больших роговых очках, вынул сигарету, потянулся к Виталию.

— Разрешите?

Он спросил по-немецки. Виталий вынул спички, чиркнул. Рядом завизжала тормозами машина. Распахнулась задняя дверца. Курильщик вдруг резко толкнул Виталия к ней. Из машины ему помогали. В одно мгновение Виталий оказался на заднем сиденье между курильщиком и рыжим субъектом в толстом свитере. Машина рванулась и помчалась вперед.

Виталий сопротивлялся. Он попытался ногами ударить навалившегося на него рыжего, но на грудь насел курильщик и молча бил его по лицу. С переднего сиденья недовольно промычали:

— Успокойте его, впереди полицейский пост…

И тотчас же курильщик со всего размаху ударил его по лицу и виску, и Виталий потерял сознание.

Очнулся он в небольшой светлой комнатке. Окна были забраны решеткой, на стене висел портрет Гитлера и большой нацистский флаг. За столом — коренастый человек в черном эсэсовском мундире со свастикой на рукаве.

— Так-так… — Эсэсовец подошел, приподнял стеком подбородок Виталия. — Очнулся? Ну, давай поговорим… Имя?

— Кранке…

— Ты мне мозги не вправляй, говори настоящее имя. Ну?

— Кранке…

Эсэсовец с минуту подумал.

— Ну ладно, допустим… Густав Кранке. Что ты вез в Стокгольм? Кому?

— Ничего. Я ехал по делам.

— И по делам ты посещаешь русское посольство? Не так ли? Что же у тебя за дела в русском посольстве?

Виталий молчал.

Эсэсовец прошелся по комнате.

— Ну вот что, Кранке или как там тебя еще… Если ты будешь молчать, я из тебя сделаю котлету. Мы следили за тобой с того момента, когда ты сошел с теплохода. Мы знаем о всех твоих встречах. Если ты не расскажешь — будет плохо, предупреждаю заранее… Лучше говори, и тогда мы еще сможем обсудить, жить тебе на свете или нет.

Виталий молчал. Молчал, когда его били, молчал, когда потом обливали водой. Молчал, когда насильно лили в рот водку и посыпали крупной солью раны на спине. Какое-то необъяснимое упорство владело им, непонятное для него самого. После каждого удара он давал себе слово: еще один раз стерпеть, еще… Только один. Потом еще и еще… Слезы от нестерпимой боли заливали глаза, кровь толчками била в воспаленные виски, а он все молчал и молчал. Истязатели уже били его просто так, забыв о детально разработанных методиках, гнусно ругаясь и приговаривая:

— Ты еще заплачешь… Ты обязательно попросишь пощады. Ты еще завопишь…

Он разбитыми губами, шепотом отвечал:

— Нет… Нет… Никогда… Я ничего не знаю… Ничего… Я ничего не знаю… Я ни во что не вмешиваюсь. Я ни в чем не виноват. Я боюсь… Пустите меня, я ничего не знаю… Я не знаю… Мне больно, пустите…

Потом он потерял сознание. И вот эта комната… Здесь сыро и холодно. Наверное, подвал. Он пришел в себя, пытался встать, добрался до табурета, привинченного к полу, но потом, чувствуя, что вновь теряет сознание, едва успел добраться до топчана.

Почему он молчал? Если б ему сказали о том, что он выдержит самые изощренные пытки еще три дня назад, — он не поверил бы. Он всегда боялся физической боли. Но сейчас, в этой ситуации, он чувствовал себя приобщенным к делам и свершениям великой страны, вот уже много лет удивлявшей Европу и весь мир. Двадцать лет назад, втискиваясь на борт эсминца «Безупречный» в толпе таких же, как и он, обезумевших от страха и потерявших здравый смысл людей, он не думал о высоких материях. Какой беды мог он ждать от новой власти — обычный армейский офицер, не запятнавший своих рук расстрелами? Только потом он это понял, но было поздно. Вернее, и тогда уже было поздно: его товарищи по белой армии шли в советское консульство, получали проездные документы, возвращались на родину, а он чего-то ждал. То ли питался слухами, обильно циркулировавшими в кругах эмиграции, о том, что красные расстреливают всех возвратившихся, то ли боялся встречи с отцом… Он и сам понять не мог. Потом легион, годы прозябания, унижений, но где-то в глубине души гнездилась гордость за свою страну, хоть и вышвырнувшую его из своих пределов. Когда в тридцать девятом Риббентроп возвратился из Москвы с пактом о ненападении, подписанным с русскими, в берлинских магазинах простой люд не скрывал радости.

— С русскими надо дружить… Теперь станет полегче…

Потом встреча с отцом. Он изменился, стал другим, в нем ничего не осталось от того человека, которого знал когда-то Виталий. Сейчас это был холодный надменный немец Эккерт. Но посредством его с ним разговаривала Родина. И наконец, человек, пожавший ему руку в консульстве:

— Мы сообщим вам, товарищ Гомоненко…

«Товарищ». Они простили его. А ведь двадцать лет назад он лежал в окопах и стрелял в них. И все же они простили его… Они — это Россия. И ее поддержку он чувствовал сейчас. В его крови сейчас горело непреодолимое упрямство: устоять, еще минуту, еще миг… Он видел их взбешенные лица… и молчал.

Что же будет? Вывезти они его не смогут. Один выход — он сдастся и покается или… Но ведь он на территории нейтральной страны. Если бы обо всем этом узнали в консульстве, они освободили бы его… Ведь то, что они устроили тюрьму в своем посольстве, — это нарушение международных законов. Впрочем, какие могут быть законы для гестаповцев? Для всего режима Гитлера? Как дать знать в посольство?

Чьи-то шаги. Заскрипела дверь. Тускло вспыхнула лампочка под потолком. Сводчатые каменные стены, мокрый пол, ржавые решетки над узкой нишей. Коренастый гестаповец, расставив ноги, стоял над топчаном. Видимо, он уловил подрагивание ресниц Виталия, потому что крикнул кому-то за дверью:

— Он очнулся, Ганс… Иди, поговорим…

В комнату втиснулся рыжий. Он был в клетчатой шотландке с засученными рукавами, с дымящейся сигаретой в зубах. Толкнул Виталия, приподнял за ворот пиджака.

— Ну-ка садись… Вот так… Нечего нежиться…

Коренастый сел на табурет.

— Ну что, Кранке, будешь молчать? Отвечай! Давно знаком с Эккертом? По его поручению шел к русским?

— У меня там были свои дела…

— Опять за свое? Ты дурак, Кранке… Мы все знаем. Нам нужно только уточнить детали… Одни детали, Кранке… И я даю тебе слово, что ты уйдешь отсюда живым. Ну ладно, я вижу, что ты из щепетильных. Меня интересует только одно: у русских ты был по заданию Эккерта или по своей собственной воле? Один ответ — и ты свободен. Иди к своим большевикам… Только один ответ!

— Я был по своим делам… Эккерт здесь ни при чем.

— Что у тебя там за дела, малыш? Отвечай!

— Я по торговым делам.

Эсэсовцы заржали.

— Чем ты торгуешь, гнида?

Виталий молчал. Лучше не отвечать. Вдруг чем-нибудь повредишь отцу. Неужто они его выследили с самого начала?

Коренастый о чем-то думал. Потом, видимо, решившись, вынул из кармана ручку и лист бумаги.

— Ладно, Кранке… Вот тебе лист бумаги. Напиши две фразы. «Я, Густав Кранке, свидетельствую, что в Стокгольм меня послал, снабдив документами, советник министерства авиации Фридрих Эккерт. По его заданию я и действовал». Подпись. После этого катись на все четыре стороны.

Виталин покачал головой: нет, его на этом не проведешь! Еще чего захотели!

— Я ехал по своей воле. Никто меня не посылал.

Эсэсовец встал.

— Ладно, птичка… Тогда извини, нам придется еще пообломать тебе ребрышки. Ганс, возьми его!

И снова начался ад. Рыжий был специалистом по избиению. Он бил, выбирая самые болезненные места. После каждого падения жертвы он наклонялся и спрашивал вкрадчивым голосом:

— Скажешь?

Виталий только стонал в ответ. Ганс поднимал его и бил снова. И снова наклонялся:

— Скажешь?

Мир тускнел, терял краски, его трясло и покачивало до тех пор, пока он не проваливался в глубокую, душную яму.

…Где-то далеко-далеко мерцал огонек. Будто сквозь темноту ночи пробился, тусклый, похожий на расплывчатое матовое пятно. И голоса:

— Мы ничего не можем сделать, шеф. Молчит!

— Вижу… Так вот, ребята. Русские сообщили полиции, что мы его взяли. Сейчас наш секретарь посольства поехал в Министерство внутренних дел. Вернется через час. К этому времени здесь никого не должно быть. И следов тоже, ясно?

— Ясно. А допрос?

— Черт с ним. Бумагу он не подписал?

— Нет, шеф.

— Ладно. Надо выкручиваться. Кончайте!

Они хотят его убить. Они хотят его убить! За что? Что он сделал плохого? Да разве они смотрят на это? Они — убийцы! Они иначе не могут. Они — фашисты…

Кто-то, судя по голосу — рыжий Ганс, сказал:

— Надо привести его в себя. Я не могу так, когда он мешком. Будто мертвяка пыряешь.

Второй хохотнул:

— Ты с принципами. Я помню, как ты в Флоссенбурге в концлагере перевязочку сделал коммунисту, прежде чем в расход его пустить. Гуманист! Ну ладно, лей на него воду.

Ганс загремел ведром. Сотни иголок впились в лицо Виталия. Сознание сразу будто прояснилось.

— Ну, ты, вставай!

Ганс тянет его за ворот. Виталий с трудом разлепливает веки. В подвале — двое: рыжий и другой, в очках. Ганс мусолит во рту сигарету.

— Ну как? Очнулся? Ладно, садись. Вот сюда, на табуретку. Карл, ну-ка встань, дай место господину Кранке… Вот так. И в кого ты только такой невежливый.

Карл хмыкает. Рыжий прохаживается перед Виталием.

— Ну вот что, Кранке. Сейчас мы с тобой пойдем на прогулку. Знаешь, даже для таких типов, как ты, мы устраиваем пикники. Ты оботрись вот этой тряпкой… Не обессудь, что она грязновата, так уж получилось. Вот так… Теперь ты молодчик. Прямо жених… Ну, пошли. А за это время Карл наведет порядок в твоем уютном гнездышке. Карл, не забудь проветрить здесь. Господину Кранке тоже нужен кислород, не одному тебе, дубина.

Подталкивая Виталия в спину, рыжий вывел его в коридор.

— Нехорошо, господин Кранке, — бормотал он, — нехорошо быть упрямцем. Упрямцам всегда достается. Вот если б ты был покладистым малым, ты б сейчас нежился на своей постельке в «Короне» и попивал шнапс за здоровье новых знакомых. Ты любишь новые знакомства, Кранке? Я очень люблю знакомиться с людьми. Кругозор расширяешь… Один ведет себя так, другой иначе. Вот до тебя в твоей камере сидел один писатель. Антифашист, как он себя называл. Интересный человек! Все мне философию доказывал. Производительные силы, кризис… Чудак! Д-да… Потом мы его в другое помещение перевели. Там у него будет время для занятий философией. Молчишь чего? Допросы кончились. Если хочешь, так я даже уважаю тебя. Мою методику не всякий выдержит. Ты второй… Трудно, понимаешь… Днем я работаю на одной службе, а вечерами вот с такими, как ты… Кто, ты думаешь, я по профессии? Не угадаешь. Референт по культуре, во как! Со мной, брат, не шути. Дипломат!..

Они выбрались во двор. Темные молчаливые деревья толклись вокруг. Издалека доносился шум моря. Городских звуков не было слышно, значит, это посольская дача. Вот где они устроили свой застенок…

Он поднял голову. Когда-то в детстве отец говорил ему, что у каждого есть своя звезда. Он тогда был еще гимназистом. И вот однажды он выбрал себе самую красивую, голубую звезду, расположившуюся у рукоятки ковша Большой Медведицы. Он никогда не был силен в астрономии и не интересовался ее названием. Но где бы он ни был, он всегда видел эту свою звезду. Вот и сейчас она мирно и ласково глядела на него с высоты. Может быть, попытать счастья и попробовать уйти? Они с рыжим здесь одни. Надо только выбраться на дорогу, позвать кого-либо. А рыжего сбить ударом в шею… Он когда-то знал этот прием. Только бы хватило сил!

— Кранке! — окликнул рыжий.

Виталий круто повернулся. Рыжий взмахнул рукой, и резкая боль пронзила грудь. Алые круги завертелись перед глазами, и тихо померк свет голубой ласковой звезды. Наступила ночь.

3

Группенфюрер СС Артур Небе просматривал сводку происшествий за сутки. Через несколько минут она должна быть отправлена на Александерплатц для ознакомления с ней рейхсфюрера Гиммлера. Потом она пойдет дальше и ляжет на стол Гитлера. Но первым в рейхе ее читает все же Артур Небе, один из лучших криминалистов германской полиции вот уже в течение пятнадцати лет. Когда-то он мечтал занять пост министра внутренних дел, но его обошел этот выскочка Гиммлер. И вообще многие обошли Артура Небе: и Гейдрнх, и Мюллер, и даже мальчишка Шелленберг… А ведь в тридцать первом не кто иной, как Небе отдал в распоряжение нацистов прусскую полицию, и это в те дни, когда у коммунистов была своя боевая организация и нацистов били на всех перекрестках. Только вместе с полицией им удалось устоять… Кто знает, была ли бы власть в руках у Гитлера, если б не помощь в те трудные годы всесильного начальника крипо!

А он так и остался в своем кресле. Мечты о карьере пришлось оставить. Но недовольство зрело. В последние годы оно превратилось в злость. Правда, он никогда не терял головы и не давал злости увлечь себя на опасный путь, но что сделаешь: Гитлер не оценил его по заслугам. И если удастся план Остера, то милому фюреру еще придется об этом пожалеть.

И все же Небе сделал ошибку, что позволил Остеру себя убедить. Зачем он выдал бумаги этому курьеру Эккерта? Уже утром Небе пожалел об этом. У него даже было желание отдать приказ об аресте Кранке, но потом решил не спешить. В Стокгольм срочно вылетел один из его людей — гауптштурмфюрер Линдер. Он должен был обеспечить наблюдение за Кранке в течение всего пребывания его в Стокгольме. Что-то во всей этой истории не нравилось Небе. Если Эккерт работает на англичан, то зачем он посылает курьера в Швецию? Гораздо проще было бы послать его в Швейцарию или Рим. В Швейцарии сидели Аллен Даллес — американский разведчик и полковник Грэйс — человек адмирала Годфри, начальника военно-морской разведки Великобритании. В Риме англичане пристроились при папском престоле, чтобы наблюдать одновременно за Муссолини и Гитлером. Так почему же Эккерт посылает своего человека в Стокгольм?

Остер объяснял это тем, что Эккерт торопится передать Черчиллю его сообщение о предстоящем взрыве Гибралтарской скалы. Но ведь это только сообщение, а не какие-либо документы. Сообщение можно передать и по радио… Может быть, Эккерт хотел таким образом запутать в свои сети Остера и Небе? Но они и так уже пошли на сотрудничество с ним. Остер, наверное, даже готов дать подписку и быть осведомителем английской разведки, отказавшись от лестного положения участника внутригерманского сопротивления.

Больше всего Небе боялся одного: чтобы Эккерт не оказался человеком русской разведки. Тогда конец. В случае провала Гиммлер еще может простить флирт с англичанами, но с русскими… Впрочем, даже в этом случае трудно будет доказать его участие…

Зазуммерил черный телефон. Небе быстро схватил трубку: это аппарат прямой связи с рейхсфюрером. Тихий голос Гиммлера вызвал у начальника крипо учащенное дыхание.

— Это вы, Небе? Вот теперь слышу, что вы… Что случилось с вашим голосом? Приезжайте ко мне, я давненько вас уже не видел. Вот у меня сидит Рейнгард, он тоже жаждет глянуть, насколько вы изменились после последней нашей встречи… Ха-ха… Итак, я вас жду.

Каждый вызов к Гиммлеру — это риск. Небе прекрасно знал, чем иногда кончаются такие вызовы. Человек едет к рейхсфюреру, а через десять минут в его бумагах уже роются следователи шефа гестапо Мюллера. Человек пьет с рейхсфюрером рейнское, а в этот момент в подвалах Александерплатц готовятся «снаряды» для его допроса. Человек прощается с любезно улыбающимся рейхсфюрером, а в коридорах уже стоят люди, которым отдан приказ о его аресте. Гиммлер любит подобного рода «шуточки». Пока адъютант готовит папку с бумагами для доклада, Небе прячет кое-какие документы. Теперь можно ехать. Ведь не раз бывало, что человека арестовывали только после того, как в его кабинете были найдены улики. Небе не любит их оставлять. Более того, в случае его ареста сразу же будут ликвидированы офицерами его личной охраны два-три чиновника криво, которые могли бы чем-нибудь навредить шефу.

Теперь можно ехать. Ох, не нравятся Небе визиты к рейхсфюреру… Если б можно было обойтись без них!

Гиммлер сидел за своим столом, нахохлившись, как большая взъерошенная птица. Рейхсфюрер даже в помещении не снимает фуражку — по его разумению, это придает ему более официальный и строгий вид. Рейхсфюрер любит, когда подчиненных сковывает ужас при взгляде на своего шефа. Кое-кто таким путем уже сделал карьеру. Напротив рейхсфюрера, вытянув длинные ноги, расположился в кресле Рейнгард Гейдрих — начальник СД, восходящая звезда гестапо. Лошадиное лицо его неподвижно.

Небе вскидывает руку в нацистском приветствии. Гиммлер лениво шевелит пальцами.

— Вот и вы… Садитесь, Небе… Сегодня вы прекрасно выглядите. Ну-с, какие новости?

Пока Небе докладывает, Гейдрих разглядывает пробор начальника крипо. Взгляд у него тусклый, мертвый. Начальник СД отличается рвением к службе и полнейшим отсутствием жалости. Всех людей вне их положения и заслуг он рассматривает лишь с одной точки зрения: может ли этот человек быть врагом рейха и его фюрера сейчас или в будущем? И горе тем, по поводу кого Гейдрих может сам себе ответить «да».

Небе не слюнтяй, но Гейдриха он боится. Гиммлера еще можно пронять лестью, но Гейдрих недоступен этому чувству.

Доклад окончен. Гиммлер забирает у Небе бумаги, бросает на свой стол.

— Я хотел у вас кое-что узнать, Артур… — Голос рейхсфюрера ласков и мягок. — В ваших личных архивах, — он подчеркнул слово «личных», — наверняка есть кое-что интересное из биографии рейхсмаршала. Мне бы хотелось знать содержимое вашего досье. И не убеждайте меня, что у вас ничего нет… Не надо, Небе. Я не требовал этого раньше… Теперь мне нужны эти данные. Не подумайте, что я осуждаю вашу привычку. В ней нет ничего предосудительного. Вот Рейнгард, я знаю, имеет досье даже на меня. Не так ли, Рейнгард? Правда, это позволено только ему. Не осмелитесь же вы, Небе, завести досье на меня?

Гейдрих чуть скривил в усмешке тонкие губы. Промолчал. Небе подумал: что, если бы Гиммлеру удалось заглянуть в бумаги, которые спрятаны в свинцовом сейфе на огороде его рюгенской фермы? Там он нашел бы кое-что, касающееся его лично. Да и Гейдрих тоже не без интереса прочел бы доносы десятилетней давности по поводу присвоения казенных сумм лейтенантом флота Рейнгардом Гейдрихом.

— Бумаги мне нужны сегодня же… — сказал Гиммлер. — Через два-три дня ожидается решение фюрера об объявлении им своим преемником толстого Германа. Я хотел бы воспрепятствовать этому. Среди вождей нации есть немало более достойных людей, чем этот ожиревший от грабежа барышник. Вы меня поняли, Небе?

Небе склонил голову. Гиммлер пошевелил кое-какие бумаги на столе.

— Относительно вашего доклада о французских уголовниках я склонен признать вашу правоту. Мы передадим их Петэну, пусть сам их кормит. С нас достаточно и французских коммунистов да еще испанцев, которых мы захватили во Франции. А уголовников пусть содержит в своих тюрьмах…

Гейдрих зашевелился, встал, застегнул верхнюю пуговицу на мундире и медленно пошел к двери. Гиммлер проводил его взглядом. Когда огромная фигура шефа СД исчезла за дверью, рейсхфюрср спросил:

— А ведь Рейнгард метит на мое место, а? Как вы считаете, Небе?

Группенфюрер пожал плечами. Высказаться против страшного Гейдриха в кабинете Гиммлера он не мог.

— Вы боитесь его, Небе… А между тем он мой подчиненный. Я покрываю многие его ошибки, Небе… Он был бы великолепным гауляйтером, но руководить СД — тут мало умения бить свою жертву. Я попрошу фюрера сделать его гауляйтером… Кстати, вы помимо Мюллера, как мне стало известно, ведете след господина Эккерта из Министерства авиации. Что вы нашли, Небе? Ведь вы — старая полицейская ищейка. Вы что-нибудь нашли, наверное?

Небе откашлялся:

— Сейчас пока ничего, но я надеюсь…

Гиммлер покачал головой.

— Мюллер тоже нашел кое-что, но это больше пахнет валютой… А нам нужен шпионаж, Небе. Только этим я смогу перешибить толстяка. Найдите мне шпионаж, Небе. В пользу кого угодно, но шпионаж. Эккерт — приближенный толстяка, и это лишит Геринга милости фюрера.

— Я все понял, рейхсфюрер. Я прикажу…

Гиммлер махнул рукой:

— Идите, Небе. И избави вас бог, если хоть одна живая душа узнает о нашем сегодняшнем разговоре.

Группенфюрер щелкнул каблуками. Уходя, он чувствовал на своей спине недоверчивый взгляд Гиммлера.

По пути Небе заглянул в кабинет группенфюрера Мюллера — непосредственного шефа гестапо. Мюллер просматривал какие-то бумаги, иногда делая из них выписки. Увидев Небе, встал, изобразив на своем лице кислое подобие улыбки.

— О-о, Артур! Я уже давно тебя не видел…

Небе сел. Мюллер подмигнул.

— Шеф сегодня в духе. Крику не было?

Откровенничать с Мюллером было небезопасно. Он мог тотчас же передать все Гиммлеру. Небе покачал головой.

— Страху я натерпелся все равно. Слушай, ты ведешь след Эккерта. Я хотел бы знать, что ты раскопал. У меня есть кое-какие дела по его части. Похоже на валюту. Надо бы сориентироваться. У тебя ребята — мастера своего дела, я же тебе в свое время самых лучших передал, так что поделись. А я, в случае чего, сообщу, если откроется что-нибудь новое.

Мюллер кивнул. Поднял трубку внутреннего телефона.

— Зауэр, дело Эккерта. Да-да, того, из Министерства авиации. — И к Небе: — Я на твоем месте просился бы сюда. С проститутками возиться — паршивое занятие. Да и всех твоих парней давно пора к работе приспособить. Лодыри они у тебя. Мои трудятся по двенадцать часов в день, а вечерами на облавах. Скажу тебе, даже поспать некогда.

Вошел унтершарфюрер с круглым неподвижным лицом. Положил перед Мюллером папку.

— Вот здесь все бумаги, господин группенфюрер.

— Иди, Зауэр. — Когда эсэсовец вышел, Мюллер пояснил: — Этот парень работает только на Эккерта. Эту ниточку мы все равно размотаем. Ренхсфюрер очень интересуется господином советником. Возьми глянь, что у нас есть. И учись работать, Артур. — Мюллер был доволен.

Небе раскрыл папку, просмотрел собранные здесь бумаги. Опытным взглядом специалиста Небе оценил их: интерес представляло одно лишь сообщение агента из Франкфурта-на-Майне, некоего Курца, о том, что за два дня до начала войны с Англией Эккерт изъял из местного банка все свои вклады. Две недели тому назад гестапо послало запрос, в какой валюте были истребованы вклады. Банк ответил, что деньги были истребованы в фунтах и долларах.

Небе возвратил папку.

— Кое-что есть… Ну что ж, будем искать, а?

Мюллер подмигнул ему.

— Не боишься шею сломать? Этого типа кроет сам рейхсмаршал. Он по зубам гестапо, но не крипо, а?

— Ничего. Я поищу в своих бумагах всю его жизнь, — сказал Небе. — Где он родился, где крестился, чем жил…

— Мы тоже с этого начинали. Вначале все было прекрасно: ты представляешь, он родился в России!

Небе побледнел.

— Как в России?!

Мюллер захохотал.

— В России. Он приволжский немец. В двадцатом году он бежал оттуда. С тех пор его и знает Геринг. Если б он хоть на чем-то срезался из восточных интересов, нам бы легко было с ним закончить разговор. Но он всеми интересами связан с Англией, все его хвосты заходят на англичан. И друзья были среди англичан, и дела он имел с английскими фирмами. С Россией мы не обнаружили ничего. А в свое время я так же, как и ты, обрадовался. Это было во время процесса над коммунистами в Лейпциге. Ты представляешь, как было бы здорово открыть коммуниста в окружении Геринга, а? Оказалось, что это все чепуха. Все его дела — с Англией. Не мог он так внезапно порвать все связи. И я его все равно накрою. Даю тебе слово, Артур.

Небе торопливо попрощался. Теперь он был почти уверен в своей правоте. Как они ошиблись! Ну конечно, Эккерт работает на русских. Это катастрофа! Что делать? Арестовать Эккерта, быстро ликвидировать? Может быть, арестовать Остера, если не удастся скрыть от гестапо арест Эккерта? За это Гиммлер его простит. А если нет? Чем он докажет свои подозрения? Кроме того, он сам подписал вчера документы курьера, которого Эккерт послал в Стокгольм. Входил в доверие к заговорщикам? Но почему сразу же не поставил в известность рейхсфюрера? Боялся конкуренции гестапо? Хотел сам размотать всю ниточку? Неубедительно. Эккерт слишком важная фигура в столице, чтобы позволять ему даже час работать без надзора гестапо, если есть к тому хоть малейшие основания. Что же делать? Не надо горячки… Нужно дождаться вестей из Стокгольма. Линдер размотает след курьера. И он поставит последнюю точку в этой истории. Нужно только быть готовым ко всякому исходу.

Обратный путь к своей резиденции начальник крипо провел в составлении планов операции. Нужно сейчас же увидеть Остера. Он должен быть все время на глазах. Лучше, если он все время будет в кабинете Небе. Тогда группенфюрер будет уверен, что Остера не перехватит Мюллер. Его должен арестовать сам Небе.

Адъютант сообщил группенфюреру, что его ожидает полковник Остер. Небе потер руки.

— Позови его сюда. Он мне нужен.

Теперь он вновь был спокоен. Он нанесет удар первым, и он будет героем дня. То, что прозевал Мюллер, раскрыл он, Небе. И передаст в руки Гитлера очень много высокопоставленных заговорщиков, а кроме этого — русского резидента.

Остер вошел быстрой, деловой походкой. Поднял в приветствии руку. Небе сухо кивнул.

— Садитесь.

Полковник оглянулся: адъютант уже вышел. Небе смотрел на небольшую панельку, прикрепленную к его столу за выступом. Если нажать кнопку, начнет работать магнитофон, спрятанный в соседней комнате, и весь разговор ляжет на пленку. Это будет первый шаг к началу ликвидации заговора Остера. А может, не спешить? Ведь Линдер может сообщить из Стокгольма совсем иное. А насчет России… так министр Розенберг, главный идеолог партии, тоже выходец из России. Нет, пока не надо посвящать в такие дела посторонних. Ведь разговор во время записи будут слушать офицеры-операторы.

Остер сказал:

— Господин Икс сегодня вызвал меня и сообщил, что за ним начало охоту гестапо. Он хочет знать, что им известно.

— Ничего особенного. Я смотрел его досье у Мюллера. — Небе старался не глядеть на полковника. — Его просто пугают.

— Ясно. Он поблагодарил нас. Курьер добрался до Стокгольма.

Небе взорвался:

— Не радуйтесь, Остер! Весьма возможно, что ваши услуги оказаны не англичанам, а русским.

Полковник неуверенно усмехнулся.

— Не надо так шутить, Небе!

— Я не шучу. Вы знаете, что мне сообщил Мюллер? Что этот ваш прирожденный джентльмен, который Курит только сигары, родился в России. Да-да, в Поволжье!

Остер потер внезапно взмокший лоб.

— Но ведь это… это ничего не значит! Он немец…

— Да, но тогда объясните мне, господин Остер, почему он посылает курьера в Стокгольм, а не в Швейцарию, где сидит человек Годфри? Почему он ищет связи со Швецией, откуда гораздо сложнее добираться до Британских островов? Ведь Норвегия и Дания в наших руках? Ответ прост, если речь идет о русских. К сожалению, я слишком поздно узнал все это…

Остер встал.

— Это еще не доказательства, Небе…

Группенфюрер буркнул:

— Дай бог, чтобы это было не так… Но я сегодня же буду знать все. Я послал в Стокгольм Линдера…

Остер зашагал по кабинету.

— Но ведь все его связи… Это нельзя игнорировать. Черт знает что… Если это так, то нам нужно пустить пулю в лоб…

— Вам, Остер, вам… Для вас это самый лучший выход. Иначе я вынужден буду вас арестовать и передать Мюллеру…

Полковник вспыхнул.

— Вы не посмеете, Небе…

Группенфюрер покачал головой.

— Мне неприятно, Ганс, но иного выхода я не вижу. Если вы сойдете со сцены, уцелеют многие другие. Вы — центральная фигура всей этой дьявольской затеи с устранением фюрера и союза с англичанами.

— Вы меня арестуете?

— Не то слово, Ганс… Пока от Линдера нет известий, вы просто составите мне компанию. Мы посидим, как старые друзья. Если же весть придет плохая — вы уединитесь в любом кабинете и поступите согласно кодексу офицерской чести…

Остер опустился в кресло.

— Вы страшный человек, Небе… Клянусь, если все кончится благополучно, я больше никогда в жизни не буду вас знать.

Небе приподнял плечи.

— Я буду этому чрезвычайно рад. Мне не по пути с врагами фюрера, даже если они когда-то были моими друзьями.

Зазвенел звонок. Небе снял трубку.

— Так, слушаю… Расшифровали? Отлично… Нет, читайте сейчас, а потом принесете. Это слишком срочно.

Он выслушал текст, временами поглядывая на Остера, тихо положил трубку.

— Я был прав, Ганс. Курьер был в русском консульстве. Поверь, мне очень жаль, Ганс…

Геринг закончил свой утренний туалет в половине одиннадцатого. Сегодня рейхсмаршал решил надеть на службу голубой маршальский мундир со всеми орденами. В эти дни он должен появляться перед людьми в самом торжественном одеянии: два дня назад удалось наконец убедить Гитлера поставить перед высшим советом партии вопрос о его преемнике на посту фюрера. Геринг знал, что его судьба решится в ближайшие два-три дня, и усиленно нажимал на все возможные «педали», чтобы гарантировать свое избрание.

Это давалось нелегко. Легче других удалось решить «проблему Гесса». Геринг в разговоре намекнул ближайшему «соратнику» фюрера, что если он будет добиваться своего избрания на пост «наследного принца», финансисты немедленно прекратят поддержку партии. В кругах рурских воротил имя Гесса вызывало насмешку, его называли «очарованным идиотом» с легкой руки Гуго Маннесмана, намекавшего на увлечение Гесса фатализмом и гадалками. Кроме этого, Гесс маялся серьезной болезнью желудка и был всецело поглощен ею, забывая порой о своих служебных делах.

А вот с другими было потруднее. Изо дня в день набирал силу Йозеф Геббельс. Его жена Магда посещала жилище фюрера и готовила ему морковные котлеты. Сам Геббельс имел возможность контролировать исходящие документы партийной канцелярии посредством своей дружбы с Мартином Борманом — невысоким, большеголовым молчаливым человеком, практически решавшим все технические дела партии.

Разговор с Геббельсом у Геринга не получился. Шеф Министерства пропаганды, когда Геринг завел разговор о желательности избрания его преемником Гитлера, растянул в усмешке щучий рот.

— А почему, собственно, ты метишь на этот пост, Герман? Есть люди более достойные…

— Ты имеешь в виду себя, Йозеф? — ехидно спросил Геринг.

Геббельс отвел в сторону взгляд.

— Почему? Есть и другие… Хотя, впрочем, и этот вариант был бы не столь плох, как тебе кажется. Во всяком случае, я не ворую столько, сколько ты…

Рейхсмаршал задохнулся от гнева.

— Да, но партии известно, как ты делал свою карьеру… Ты думаешь, мы не знаем, что ты начал с того, что поставлял девок Грегору Штрассеру?

— Которого ты приказал убрать с дороги в свое время, не так ли? — перебил Геббельс. — Да-да, ты приказал своему псу Небе устроить катастрофу на охоте… Я прекрасно знаю, что это была за катастрофа. Ты уже тогда готовил себе путь к креслу фюрера. Я не удивлюсь, если узнаю, что ты сейчас уже готовишь против него заговор.

— Ты всегда был недалеким человеком, Йозеф… — Геринг засмеялся. — Я помню, как всесильный ныне министр пропаганды выпрашивал у меня двести марок в долг в Лейпциге… Так вот, Йозеф… Фюрер велик и умен, он знает, кто привел партию к власти… Ты помнишь, сколько раз я посещал президента Гинденбурга вместе с Папеном, уговаривая его поручить фюреру пост канцлера? А какие суммы я доставал у промышленников? Не на этих ли марках так возросла твоя спесь, Йозеф?

Геббельс злобно буравил его глазами.

— Ты шантажист, Герман… Я представляю, что будет, если ты станешь фюрером…

— Итак, ты будешь голосовать против? Так я тебя понял?

— Да, Герман!

— Тогда мне придется предъявить фюреру кое-какие письма, писанные тобой в Гамбурге в двадцать девятом году. Ты объяснялся в любви Грегору Штрассеру и называл фюрера богемским ефрейтором, не так ли? Не думаю, что это очень понравится ему.

— Подлец… — прошептал рейхсминистр пропаганды, — какой подлец… Ты перехватывал письма еще тогда?

— Нет, я купил их у душеприказчиков Штрассера. Они обошлись мне в сто пятьдесят тысяч марок. Я знал, что рано или поздно ты станешь на моей дороге.

— Верни их мне!

— Я подумаю об этом после голосования. — Геринг вскинул руку в фашистском приветствии и вышел из кабинета рейхсминистра, убежденный в том, что теперь Геббельс не осмелится голосовать против.

Следующим на очереди был Гиммлер. Он встретил Геринга на пороге своего кабинета. Самолично помог рейхсмаршалу стащить с жирных плеч блестящий офицерский плащ. Окинул взглядом грудь рейхсмаршала, как иконостас увешанную выпрошенными у Гитлера и иностранных послов орденами.

— Ты сегодня великолепно выглядишь, Герман!

Геринг тяжело прошагал к креслу.

— Ты знаешь, зачем я к тебе пришел, Генрих?

Гиммлер ущипнул подкрашенные усики.

— Догадываюсь. Но лучше будет, если ты скажешь все-таки…

Геринг упрямо мотнул головой.

— Ты разыгрываешь комедию, старина. Я хочу знать, как ты будешь голосовать?

Гиммлер подумал.

— Это будет зависеть от многих обстоятельств. Ты окружил себя подозрительными людьми, Герман. Мне это не нравится.

— Ты об Эккерте?

— Хотя бы. Ты принимаешь его в любое время дня и ночи, ты покровительствуешь ему. Он смеет угрожать группенфюреру Небе твоими карами. Да-да, мне это не нравится.

— Боже мой, Генрих, ты меня удивляешь. Я его совсем не защищаю. После получения письма из твоей конторы об этой истории с долларами и фунтами я запретил своим офицерам пускать его ко мне. Я приказал установить за ним наблюдение и отстранить от важных дел, хотя, честно говоря, я не понимаю, почему он тебе так не нравится. Он приличный работник, умеет себя держать…

Гиммлер перебил:

— А самое главное, умеет набивать своему шефу карманы деньгами, не так ли?

Геринг вспылил:

— Можно подумать, что тебя это очень интересует, Генрих. Или ты бессребреник? Тогда куда девались денежки из сейфов Ротшильда, захваченных в Париже? Может быть, твои ребята потеряли их, пока везли в Берлин? Насколько мне известно, там были ценные бумаги и акции на сумму в девять миллионов долларов. Ты же сдал в Рейхсбанк два с половиной миллиона. Шесть с половиной куда-то исчезли. Может, скажешь, куда, Генрих?

Гиммлер притворно-добродушно рассмеялся.

— Я расследую эту историю, Герман. У тебя, оказывается, есть личная тайная полиция. Не знал. Да, я считаю, что лучшего преемника фюреру среди нас не найти. Ты великий человек, Герман, и мой голос в твоем активе, но…

— Но? — переспросил Геринг. — Что за но?

Гиммлер усмехнулся.

— Я буду против только при одном условии, Герман: если за твоим Эккертом идет не тот след. Ты пойми меня, я ведь министр внутренних дел, на мне безопасность рейха. Если факты, которые мне известны, подтвердятся, прости, Герман, я буду голосовать против. Твоя привязанность к этому человеку создает опасность для рейха. Тем более, если ты станешь вторым лицом в стране.

— Тогда арестуй его, Генрих, и я не скажу ни слова, — вскипел Геринг. — Мне не нравятся твои увертки, старина. Это пахнет шантажом.

— Я арестую его, когда получу подтверждение фактов, — тихо повторил Гиммлер. — Вот именно в этом случае я буду голосовать против. Пойми меня, Герман… Если факты не подтвердятся — мой голос в твоем активе.

Геринг с минуту смотрел ему в глаза.

— Я хотел бы, чтоб ты понял одну истину, Генрих. Если твой голос не помешает моему избранию, я буду иметь много возможностей или поддержать, или помочь твоему падению, старина. Подумай об этом. Счастливо оставаться, Генрих!

Геринг тяжело протопал по кабинету. Когда он ушел, Гиммлер медленно набрал несколько цифр на телефонном диске.

— Мюллер! Так вот… Если завтра к обеду на моем столе не будут лежать убедительные доказательства того, что Эккерт работает на иностранную разведку, вам придется выслушать от меня немало нехороших слов. Если доказательств нет — найдите! Да-да-да… Поднимите все бумаги о его зарубежных поездках. Где он был? В Италии? Что ж, ищите доказательства его связи с разведкой Дуче. Но лучше, если б вам удалось найти что-либо из отношений с англичанами, американцами, русскими, испанцами. Послезавтра вечером у фюрера совещание по вопросу о преемнике. Я должен иметь факты против Геринга.

…После всех этих визитов рейхсмаршал решил заняться делами. Вернувшись в министерство, он приказал принести ему документацию о ходе объявленного им две недели назад «имперского похода за железным ломом». Германии нужны были пушки и снаряды, и проект Геринга встретил всяческое одобрение со стороны Гитлера. В германских городах стали снимать с ворот бронзовые колокольчики и железные решетки с окон. На сборные пункты несли старые кастрюли и другие ненужные металлические предметы. «Поход» открыл сам фюрер, принеся на сборный пункт свой бронзовый бюст, подаренный ему Герингом в день рождения два года назад. Газеты уделяли «походу» и «энтузиазму» масс специальные обзоры. Эссенская «Национальцайтунг», принадлежавшая рейхсмаршалу, называла «поход» «массовой жертвой родине».

Два дня назад Геринга взбесила выходка комедийных киноартистов Шмитца и Хусселя. Кинофабрика «Уфа-фильм» в очередном киножурнале выпустила небольшую сценку с их участием. Шмитц, сгибаясь под тяжестью, тащил на свалку огромный бюст Гитлера. Хуссель интересовался у него: для чего он это делает? Сбросив бюст и отряхнув руки, Шмитц отвечал: «Приношу жертву родине».

После этих слов в кинозале раздавались редкие хлопки и улюлюканье фашистов.

После просмотра ленты в кинотеатре «Палас» Геринг позвонил гауляйтеру Берлина Геббельсу и ехидно посоветовал ему посетить «Палас». В тот же день киножурнал был снят с экрана, а Шмитц и Хуссель отправились в концлагерь в Флоссенбург.

Два дня назад фюрер, чтобы поддержать патриотический подъем берлинцев, приказал снять и сдать в металлолом медные ворота новой имперской канцелярии. По Берлину поползла ехидная шутка: «Фюрер издал новый боевой лозунг “Воротами по Черчиллю!”» Геринг не без ехидства сообщил об этом дражайшему патрону, изложив все это в нарочито возмущенном тоне. Гитлер скромно потупил глаза и сказал плачущим голосом:

— Ты видишь, Герман, они не понимают моих идей! Они не понимают, что я послан провидением так же, как в свое время посланы были для спасения Германии Фридрих Барбаросса и Фридрих Великий. Нет, я не уйду с этого поста! Я уеду в свой родной Линц и буду писать дунайские пейзажи. Германский народ недостоин такого вождя.

С фюрером начался нервный припадок, и все штабные чины и генералитет хором стали убеждать его, что он незаменим, что в тот самый момент, когда он уберет свою руку с пульса страны и покинет имперскую канцелярию, Германия падет под натиском врагов.

Геринг усердствовал пуще всех и был награжден за это. Когда все ушли, оставив его с фюрером тет-а-тет, Гитлер голосом капризного подростка сказал:

— Ты заметил, Генрих, Браухич почти меня не уговаривал? Я знаю, почему. Он был бы рад передать Германию в руки плутократов и большевиков. Да-да, я знаю это! Но я еще здесь, я с моим народом, и я не допущу этого. Ты один, с кем я могу поговорить откровенно. Да-да… Я ценю это в тебе, Герман, и я буду предлагать тебя своим преемником, хотя, ты и сам это знаешь, очень многие из старых камрадов против тебя. Они считают, что ты недостаточно честен. Но я вижу, как ты неустанно работаешь для торжества моих идей.

Геринг, насколько позволял ему живот, склонился перед фюрером. Сейчас он был готов даже поцеловать ему руку, так ликовало его сердце. Цель близка, и фюрер не вечен. А там он сам поищет путей, чтобы приблизиться к канцлерскому креслу. Тогда пусть берегутся все недруги! Он их заставит ползать на коленях и лобзать его башмаки! А Гиммлера в первую очередь.

Да, Гиммлер… Если он найдет что-нибудь в биографии Эккерта… А что там можно найти? Ведь Фриц все время перед глазами Геринга. Арест Эккерта — это позор и провал Геринга. Никто из приближенных к рейхсмаршалу людей не был столько лет подряд рядом с ним. Год назад Геринг просил о праве присвоить Эккерту какое-либо военное звание, хотя бы полковника для начала. Однако фюрер неизвестно почему воспротивился.

— Если мы будем присваивать звания тем, кто ни одного дня в жизни не был солдатом, мы подорвем в германском народе уважение к этой благородной профессии, — сказал он.

И Эккерт так и остался советником.

Геринг велел принести ему записи телефонных разговоров Эккерта. Стоковски положил перед ним два листка. Скучая и позевывая, рейхсмаршал прочел все, что говорил Эккерт со своими собеседниками в течение вчерашнего дня и сегодня с утра. Чепуха… Гиммлер играет какую-то подлую игру. Уж не думает ли он сам занять место преемника фюрера? Это было бы смешно. Впрочем, кто знает, какие мысли гнездятся в голове этого слизняка? Маккиавелли по сравнению с ним — добродушный ученик воскресной протестантской школы. Но до голосования Гиммлер держит его в руках. Даже простой намек на то, что в ближайшем окружении рейхсмаршала работает агент иностранной разведки, способен вывести Гитлера из себя. А как потом повернется дело — предполагать трудно.

Нет, все же правильно сделал Геринг, что приказал не допускать к себе Эккерта. Мало ли что! В конце концов, кто такой Эккерт? Чиновник, которых около рейхсмаршала сотни. И если ради каждого ставить под удар достижение великих целей… Вчера, в отсутствие Эккерта, Геринг велел гауптману Вольцу провести обыск в кабинете советника. Вольц, возглавлявший секретную службу министерства, собственноручно обшарил сейфы и ящики стола Эккерта, ничего не нашел. Геринг посоветовал составить акт обследования и приказал секретарше информировать Вольца обо всех отлучках шефа.

Адъютант доложил о приходе полковника Беппо Шмида. Геринг разрешил ему зайти. Встревоженный Беппо пулей влетел в кабинет:

— Господин рейхсмаршал! Этот Эккерт… Возмутительно!..

Геринг поднял руку.

— Говори по порядку, Беппо. Что с тобой сделал Эккерт?

Беппо не находил места своим рукам.

— Он остановил меня в холле и на глазах у всех стал говорить мне всякую чепуху. Меня взяли на заметку двое парней Больца. Они занесут меня в свой протокол, а потом начнутся неприятности с гестапо. Эккерт удерживал меня при себе чуть не насильно! Он схватил меня за рукав мундира — не мог же я публично вырываться!

Геринг расхохотался.

— Он молодец! Тебе наука, Беппо. Нечего бродить поблизости от поднадзорных. Я же давал тебе письмо из гестапо. Надо было сделать вывод. Как ты считаешь, Эккерт догадывается, в чем дело?

Беппо пожал плечами.

— Наверное. Он встревожен. Но что же будет со мной, господин рейхсмаршал? Я ожидаю медаль «За заслуги», а тут вот какая история…

Геринг хлопнул его по плечу.

— Иди работай, Беппо. Иди и ни о чем не волнуйся. Будет тебе твоя медаль.

Просматривая бумаги, Геринг думал о том, что, может быть, стоит поговорить с Эккертом. В конце концов выяснить у него, что за история была с этими долларами и фунтами? Может быть, придется оправдываться перед фюрером, так хорошо было бы найти какое-либо иное толкование поступкам своего чиновника, чем это сделает Гиммлер. Однако боязнь обвинений рейхсфюрера СС в пренебрежении своими обязанностями и в сговоре с преступником не позволила Герингу сделать этот шаг. Он решил остаться сторонним наблюдателем надвигающихся событий…

Заканчивался день двадцатого октября.

4

— Алло, парень!

Пауль обернулся. Перед ним, покачиваясь с носка на каблук, засунув руки в карманы длинного плаща, стоял Зауэр.

— Не ждал?

Пауль торопливо вытирал руки куском пакли. Зауэр обошел вокруг машины, похлопал ее по натертому до блеска крылу, сказал уважительно:

— Стараешься? Ладно, бросай все это дело и ко мне в машину. Есть разговор.

Пауль загнал «мерседес» в гараж, набросил на плечи куртку и вышел за ворота. Знакомый «оппель» стоял чуть поодаль, у противоположного тротуара. Зауэр сидел на месте шофера. Качнув головой, он распахнул перед Паулем дверцу.

— Садись!

Он отъехал метров сто и заглушил мотор.

— Не люблю разговаривать на ходу. Так вот, Крейчке, наступил день, когда ты можешь показать все, на что способен. Ты должен сегодня же запрятать в усадьбе вот этот чемодан. Там рация английского производства, шифровальные таблицы и прочая чепуха. Мы должны знать, где все это будет. Завтра в одиннадцать часов я приезжаю сюда с обыском и нахожу все это хозяйство. Потом я еду в министерство и с шумом беру твоего шефа… Главное, с шумом — так приказал группенфюрер. Ты получаешь за это чин ротенфюрера СС и пятую часть стоимости всего, что есть у Эккерта. Это немало, поверь мне. Ну как, ты доволен?

Пауль почувствовал, как ужас сдавливает ему горло. Вот что они задумали! Видно, крепко кому-то мешает Эккерт, что решили свалить его с помощью провокации. А фактов нет. Торопятся. Что же делать? Если отказаться, то он уже не вернется домой: Зауэр не выпустит его из машины. Надо соглашаться, брать чемодан, а там еще есть время, чтобы решить… Зауэр не сводит глаз с его лица. Вот и доигрался с гестаповцами.

— Ладно… согласен. Только мне бы еще и машину. Привык я к ней.

Зауэр, насторожившийся было при затянувшейся паузе, рассмеялся.

— Ну и сукин же ты сын, Крейчке! Ладно, я доложу группенфюреру. Все будет зависеть от твоего усердия.

— За шкафом. В прихожей есть ниша. Она закрыта занавеской. Вот там он и будет…

Зауэр подумал.

— Ладно. Мы придем с понятыми. Так что имей это в виду. Можешь немного поломаться, прежде чем открыть нам дверь. Но не перегибай, а то может случайно достаться от наших ребят. Они очень не любят, когда приходится долго стоять перед закрытой дверью. Будь здоров, Крейчке. Завтра ты уже можешь стать ротенфюрером.

Пауль взял коричневый чемодан с блестящими застежками. Быстро перебежал улицу, зашел в дом. В прихожей вскрыл чемодан. Рация, картонка с шифрами, пачка патронов к «вальтеру», две запасные батареи. Этого достаточно, чтобы приговорить Эккерта к смерти.

Он запрятал чемодан за висящей в нише одеждой. Стал ожидать шефа. Через несколько минут тренькнул телефон. Инга поинтересовалась:

— Не сможете ли вы сейчас заехать за господином советником?

— Выезжаю!

Верно. В машине можно поговорить спокойнее. Жаль, что ехать куда-либо за город нельзя: сейчас, после звонка, за машиной может быть наблюдение.

Эккерт уже ждал у подъезда министерства. Он сразу же сел в машину, снял шляпу, вытер платком взмокший лоб.

— Домой!

Пауль, выруливая на Бендлерштрассе мимо застывшего в своей будочке полицейского, тихо сказал:

— Нужно поговорить, шеф…

— Что случилось?

Пауль коротко рассказал о посещении Зауэра. Эккерт слушал, не перебивая. Когда Пауль замолчал, он тихо сказал:

— Ну вот, кажется, и все…

Пауль решительно перебил его:

— Вы должны уехать куда-либо… Я у них в доверии после Рихтера, прикрою.

— И куда же я уеду? — Эккерт горько усмехнулся. — Это чепуха, Пауль. Самая настоящая чепуха. Меня возьмут самое позднее через день. Не надо недооценивать гестапо. Но тогда будет хуже.

— Но вы же не вырветесь оттуда…

— Может быть, — спокойно сказал Эккерт, — может быть. Но это не главное, Пауль. Главное в том, что тогда ты будешь вне подозрений и сможешь работать. Если разведчик обратил чем-то на себя внимание — он уже не сможет выполнять в полном объеме своих обязанностей. Это закон. Со мной было покончено уже тогда, когда погиб Игорь.

— Это чепуха!

— Не советую в таком тоне разговаривать со старшими, — устало сказал Эккерт, — это совсем не красит вас, Пауль.

— Простите… Но я не могу понять, почему вы ничего не хотите сделать для своего спасения.

Эккерт ответил не сразу. Он закурил, судорожно сглотнул дым, закашлялся.

— Видите ли, милый мой юноша… Иногда человек живет целую жизнь ради того, чтобы в нужный момент сделать одно-единственное дело. Для меня этим делом стала передача «плана Отто». Двадцать лет я жил в чужой шкуре, под чужим именем, и только для того, чтобы в нужный момент сделать то, для чего я здесь. Мы получили «план Отто». Я проверил его достоверность по многим источникам и только тогда отослал. Это и есть мое единственное дело… И теперь моя задача — обеспечить условия, в которых вы могли бы спокойно ждать своего главного дела…

— Это верно…

— Выслушайте меня. У вас что-то с нервами за последнее время. Так нельзя… Посудите сами: я раскрыт Остером. До тех пор, пока он надеется, что я работаю на англичан, он помогает мне. Но вот я его просил узнать об этой гестаповской затее. И он исчез. Я звонил ему. Я узнал его голос, но он положил трубку, когда понял, что это я. Что случилось? Возможно, они выследили в Стокгольме Виталия. Тогда Небе перейдет к действиям. Учтите, у них есть факты, у Небе и Остера. Это Мюллеру надо прибегать к провокациям: у него ничего нет, как я предполагаю, иначе зачем этот трюк с рацией? Давайте посмотрим, что будет, если Небе решится действовать. Передавать меня в руки Мюллера ему невыгодно: я могу сказать о том, что они с Остером основательно помогали мне. Значит, они заинтересованы в том, чтобы я молчал. Лучший вариант для обеспечения моего молчания — это арест и немедленная смерть. Попытка к бегству или еще что-либо… Что с Мюллером? Я предполагаю, что я — пешка в игре между Гиммлером и Герингом. Гиммлеру особенно выгодна моя кандидатура потому, что сам Геринг когда-то просил за меня Гитлера. Значит, он будет скомпрометирован. Мой арест — это удар по Герингу. А толстяк ждет решения об объявлении его «наследным принцем». Я не думаю, что он позволит сделать со мной что-либо. Это не в его интересах. Он должен будет опять меня защищать. Плохо, что я не могу пустить в ход этот козырь с подсунутой рацией. Это была бы плюха Гиммлеру. Но тогда погибли бы вы. А это невозможно, Пауль… У вас отличный шанс крепко зацепиться в гестапо. Тогда вы сможете спокойно работать. А может быть, и сделаете карьеру… — Он шутливо постучал Пауля по плечу. — Вам здесь обещан чин обер-ефрейтора… Итак, какой вывод? Для меня сейчас наиболее опасен арест Небе. Это смерть. Наиболее безопасен арест людьми Мюллера. Тут есть возможность выбраться. Что ж, пусть они арестовывают меня с шумом. Тем больше у толстяка будет оснований покрепче ввязаться в драку. Кстати, если Небе не удастся меня взять, он будет помалкивать о том, что ему известно. Более того, у него будут неприятные деньки. А вдруг я расскажу о его помощи и сотрудничестве…

— Все это слишком опасно… — сказал Пауль.

— Иного выхода нет. Самое главное для нас, Пауль, это то, что посылка доставлена по адресу. И еще вот что: если со мной что-либо случится — не забывайте о семье моего сына. Это моя просьба…

Голос Эккерта звучал обычно: немного глуховато и спокойно. Будто говорил он о самых прозаических вещах. И в какой уже раз Пауль подивился необычайному самообладанию этого человека, спокойно рассуждавшего об игре, где ставкой была его собственная жизнь…

Они опять разошлись по своим комнатам. Эккерт достал чемодан, привезенный гестаповцем, осмотрел аппаратуру. Медленно пошел к себе в кабинет. Может быть, это последний спокойный вечер. Нужно его провести за любимым занятием. Он снял с полки томик Гёте, наугад раскрыл его. Сел в кресло…

А Пауль думал. Один за другим рождались в его мозгу самые сумасшедшие проекты. Почти все они были связаны с бегством, стрельбой… Нет, так нельзя. Это глупо, по-мальчишески.

Он вышел во двор, прислонился щекой к холодному мокрому стволу дерева. Дом глядел на него тусклыми глазницами темных окон. Свет горел лишь в одном окне: там был кабинет шефа. Так что же он должен делать? Ждать, пока за Эккертом приедут гестаповцы, наблюдать, как они его будут увозить, и не иметь возможности защитить? Нет, это абсурд, так нельзя. Но что он может сделать? Эккерт прав: далеко не уйдешь. Можно выехать в оккупированную Голландию или в Бельгию, где фашисты оставили видимость прежних порядков. Там гестапо хоть не так открыто действует… Нет, это бесполезно. Будет объявлен розыск, начнут рыскать эсэсовские ищейки… Может быть, Польша? Но тогда прервется цепочка, и сведения, которые сейчас идут через Анжелу, не будут доходить до Центра. Прав старик: сейчас нужно думать не о себе. Сгущаются тучи над Родиной, и личные страхи и переживания уже не должны тебя тревожить. Оставь их на потом.

Гестапо. Старика будут пытать. Это ужасно. А он говорит: «Предпочтительнее — арест людьми Мюллера». Но это же Александерплатц! Это камеры пыток, каких не знали инквизиторы, это фабрика ужасов. А ему уже за шестьдесят. Может быть, лучше, если первым придет Небе? Боже мой, о чем он думает! Но ведь старик уверен, что он еще поборется. Он считает, что еще не все окончено. А ведь все это Эккерт делает ради него, Пауля.

Всплыла в памяти полузабытая картинка из далекого-далекого детства. Они с отцом идут по знойному, опаленному солнцем жнивью. Пшеница уже скошена и лежит валками в ожидании, когда люди придут и навяжут из нее снопов. Духмяно пахнет полынью, и серебристо поблескивает в зарослях лозняка подсохший за лето Дон. И вдруг прямо из-под ног у них выскочила птица. Видно, косилка чуть повредила ей крыло. Следом за ней капельками остается на земле кровь. Птица бежит, испуганно вскрикивая. Отец сказал тогда бросившемуся за птицей сыну: «Митя, не беги… Это она от деток тебя ведет… Выводок здесь рядом…»

И правда, в трех шагах, в небольшой выемке, нашел он тогда несколько маленьких перепелят. Не тронул их, пожалел старого перепела, жалобно вскрикивавшего в двадцати метрах от своего гнезда.

Сейчас поступок Эккерта казался ему чем-то похожим на поступок раненой птицы. Любой ценой, любой мерой заплатить за безопасность товарища, за возможность для него и дальше выполнять задания Родины.

Старик беспокоится о семье сына. Его понять можно. Сегодня утром Пауль поехал в Рейникендорф. Он хотел хоть издали глянуть на жену Гомана и его сына. В лавочке зеленщика узнал, что Гоман снимает комнату у местного фашистского активиста Гельмута Шепке, разводящего и сбывающего рассаду ранней капусты. Оставив машину за углом, Пауль зашел в ворота дома, спрятавшегося за низко нависшими ветвями старой липы.

Навстречу ему вышел маленький толстый человек в полосатых гетрах. Недружелюбно спросил:

— Вам кого?

Пауль сунул ему в лицо удостоверение охранной службы. Человек залебезил, вытянул руку:

— Прошу в дом…

Пауль не двигался с места. Шепке побагровел, суетливо заморгал:

— Я прошу вас… Это для меня честь… Я сам являюсь уполномоченным по сбору средств на оснащение третьей гренадерской дивизии…

Пауль перебил его:

— Кому вы сдаете жилье?

Шепке забормотал:

— Это приличная семья… Правда, они не платят мне за комнату, но оба зарегистрированы в местном полицейском участке… Неужто они?..

На крыльцо вышел мальчишка. Глянул на Пауля с любопытством. Паулю не нужно было задавать Шепке вопросов: на него глядели большие серые глаза шефа. Если чуть удлинить это круглое лицо, снабдить его седыми бровями и резкими морщинами у рта, льняные мягкие волосы превратить в жесткий ежик — сходство будет полным.

— Это их ребенок… — Шепке махнул рукой в сторону мальчишки, и тот испуганно попятился. Видимо, хозяин был не таким уж добряком, как показалось Паулю на первый взгляд.

Пауль прошелся по двору, оглядел низенькие сарайчики со стеклянными крышами, беседку, выкрашенную в песочный цвет, указал пальцем на старые трубы, штабелем сложенные в углу.

— Почему не сдали? Фатерланд в борьбе с врагами напрягает все силы…

Шепке испуганно забормотал:

— Я сдам… я сегодня же… Я все понимаю!

Пауль поманил его к беседке. Сел на скамью. Шепке, подобострастно глядя в глаза ему, пристроился напротив. Пауль закурил дрянную сигаретку, пустил в лицо толстяку струю вонючего дыма.

— Вот что, Шепке… Гоман сейчас выполняет по заданию рейха важнейшее поручение. Он не скоро вернется домой. Я зашел посмотреть, как живет его семья. Сколько ты берешь с них за комнату?

— Сорок… всего сорок рейхсмарок!

— Ну и шельма ты! Кстати, сколько тебе лет? Ты выглядишь здоровяком. Твое место в вермахте.

Шепке побледнел.

— Меня забраковали.

Пауль сочувственно покачал головой.

— Ну-ка скажи мне номер твоей призывной карточки, старина! Я побеспокоюсь о тебе… Такой патриот — и вдруг сидит дома! А кто будет строить и завоевывать тысячелетний рейх? А?

Шепке молчал. Пауль еще раз затянулся, бросил сигарету.

— Ладно, Шепке… Значит, я понял все дело так. Семья Гомана занимает у тебя самую лучшую, солнечную комнату. Я понимаю, что ты оговорился, когда называл цену платы. Ты ведь хотел сказать, что они платят тебе с сегодняшнего дня десять марок в неделю… Я вижу, у тебя в сарае две козы… Ага, наверное, обе доятся? Так вот, Шепке, ты мальчишке с сегодняшнего дня еще будешь давать бесплатно по пол-литра молока. Это ведь будущий солдат фюрера. Я ведь не ошибся, старина?

Шепке молча кивнул. Пауль встал.

— Ладно, Шепке. Я пойду. Гоман вернется ужасно важным человеком, и если ты будешь обижать его семью, тебе будет плохо. Ну а кроме этого, я тоже не забуду твоего адреса. И если мне в следующий раз так же, как и сегодня, не понравится твоя физиономия, я позабочусь о том, чтобы тебя послали повоевать с англичанами…

Помахивая прутиком, Пауль дошел до угла, медленно сел в машину. От ворот дома за ним наблюдал Шепке. Пауль включил мотор, развернулся. Теперь Шепке постарается из кожи вон вылезти, чтобы услужить постояльцам. Можно будет еще разок потом сюда наведаться. Надо бы рассказать старику о том, как похож на него внук…

Надо бы рассказать. Да, завтра, когда он повезет его на службу.

Одиноко и печально светилось в сумраке ночи единственное окно.

День последний — день первый

1

Остер глянул на ручные часы. Половина двенадцатого. И тотчас же мягко ударил колокол. Большие часы на стене показывали половину первого. Значит, свои он не завел в этой суматохе. Проклятый день… Кто думал, что он так закончится! Еще утром все было в порядке.

Небе отпустил его в середине дня. Отпустил, но взял с него слово, что по первому его звонку Остер пускает себе пулю в лоб. Иначе через полчаса после звонка он попадет в руки гестапо. А там легко умереть не дадут. Он запретил полковнику уходить сегодня домой. Ну что ж, Остеру не впервой. Полковник уже позвонил пастору Бонхеферу, видному чиновнику Министерства юстиции Гансу фон Донаньи и обер-лейтенанту Мюллеру об угрозе ареста. Сообщил это условной фразой, и каждый из заговорщиков принялся жечь бумаги, уличавшие его в чем-либо противозаконном. Не удалось предупредить генерал-полковника Бека — одного из руководителей заговорщиков, кандидата на пост военного диктатора в случае успеха переворота. Бек инспектировал войска в захваченной Бельгии, и ему пошла шифрованная радиограмма.

Остер как-то лениво думал о будущей смерти. Конечно, он застрелится. Но думать об этом не хотелось. Но Эккерт… Русский разведчик! Невозможно. Прожить столько лет и ни разу ни в чем не проявить себя!

Злости не было. Было удивление. Даже уважение. И еще страх. Эккерт волнуется. Он звонил сегодня. Услышав его голос, Остер положил трубку. Конечно, Эккерт все понял. Он ведь не новичок. Может быть, он сможет уйти? Это было бы лучшим исходом для всех.

Звякнул телефон. Остер поднял трубку, выждал секунду.

— Я!

Голос Небе.

— Ганс, сейчас мои ребята едут за птичкой. Я хотел бы, чтобы ты поехал вместе с ними.

Остер промолчал. Небе кашлянул.

— Через пяток минут за тобой заедет машина. Не делай глупостей, Ганс.

Небе положил трубку, и в ухо полковнику завизжали гудки.

Итак, они едут арестовывать Эккерта. А что если предупредить его? Пусть лучше стреляется! Нет, все телефонные разговоры Эккерта прослушиваются. Предупредить его — значит наверняка поставить крест на себе. А какое дело ему, Остеру, до большевистского шпиона! Смешно… А может быть, Небе хочет разыграть комедию и убрать сразу и Эккерта и его, Остера? Что ж, это было бы удобно. При аресте Эккерт убивает Остера. В перестрелке гибнет и сам. Все хорошо, оба свидетеля устранены. Торжествует Небе.

Почему-то он перезарядил парабеллум. Глупо. Если этот револьвер и выстрелит, так после его смерти.

Откозыряв дежурному, полковник вышел на улицу. Недалеко от ворот стояли две машины. Из передней полковника окликнули:

— Сюда, герр оберст!

В машине — офицеры из личной охраны Небе. Оперативникам он не решился доверить такое дело. Рядом с Остером гауптштурмфюрер Линдер — из старых филеров, стараниями Небе произведенный в высокий эсэсовский чин, лучший из исполнителей всех тайных приговоров своего шефа. Его квадратное лицо кривится усмешкой.

— У вас бессонница, герр оберст?

Остер пожал плечами.

— У каждого свое, Линдер. Вы вот, я вижу, как Фигаро: утром в Стокгольме, вечером — в Берлине.

Линдер усмехнулся.

— Служба, герр оберст…

Машина рванулась с места. Остер попытался устроиться поудобнее, но это ему не удалось. Он тихо шепнул на ухо Линдеру:

— Улики серьезные?

Линдер уставился на него круглыми совиными глазами.

— Он ходил в русское консульство! Этого достаточно.

— Его взяли?

— Да.

— Он что-нибудь сказал?

— Нет. Его пришлось срочно убрать. Шведы зашевелились.

Задняя машина обогнала их, свернула за угол и остановилась прямо напротив дома Эккерта. Линдер позвонил. Никто не ответил. Потом вспыхнуло светом окно второго этажа, и человек, стоявший за спиной Остера, сказал Линдеру:

— Это его спальня.

Прошло еще несколько минут, прежде чем за дверью послышались шаги и голос Эккерта спросил:

— Кто здесь?

— Полиция! — Линдер расстегнул кобуру.

— Чем обязан? — спокойно поинтересовался Эккерт.

— Я прошу вас открыть дверь.

— Надеюсь, у вас есть соответствующие документы на подобного рода действия?

— Все в порядке, господин советник. Бумаги есть!

Щелкнул замок. Дверь распахнулась, и перед ночными посетителями предстал Эккерт в аккуратном сером костюме, чисто выбритый, с завязанным галстуком. Линдер оттолкнул его и вбежал в комнату. Следом ворвались другие.

Когда вошел Остер, Эккерт едва приметно усмехнулся, будто ожидал этого визита и рад возможности убедиться в правоте своих мыслей.

В доме уже шел обыск. Хлопали двери. По ступенькам лестницы топали тяжелые шаги. Где-то упала посуда. Эккерт спокойно сидел на диване в прихожей и курил. Линдер разглядывал свои ногти. Эккерт сказал Остеру:

— Вы и группенфюрер — азартные игроки. Вы не боитесь последствий, Остер?

Линдер подмигнул полковнику.

— Господин советник изволит шутить?

Остер сказал серьезно:

— Тот, кто играет, всегда больше проигрывает, чем выигрывает. Мы платим за убытки.

Один из агентов вытащил из ниши чемодан с блестящими застежками. Линдер встрепенулся. Выхватил чемодан из его рук. Крикнул наверх:

— Эй, ребята, все во двор!..

Один за другим агенты выходили из комнаты. Линдер запер за ними дверь, положил чемодан на стол, открыл его. Долго разглядывал его содержимое. Остер подошел и тоже глянул: английская рация, таблицы, фонарь, патроны! Он вцепился в рукав Линдера:

— Что мы наделали?!

Гауптштурмфюрер и сам понимал ситуацию. Он ехал арестовывать русского шпиона, нашел же англичанина. Теперь ошибки быть не могло. Линдер вытер вспотевший лоб, с тоской подумал о том, что такого провала Небе ему не простит.

— Немедленно уезжаем! — зашипел Остер.

Линдер колебался. Пот обильно выступил на щеках, капли скатывались в глаза. Он щурился на тусклый свет и глядел на спокойного Эккерта. Во дворе послышались громкие голоса. В дверь затарабанили.

Линдер мигом убрал чемодан под стол и распахнул дверь. Один из агентов громким шепотом сказал:

— Люди Мюллера… Зауэр!

Остер бешено выругался:

— Вы идиот, Линдер! Здесь микрофоны… Вы все погубили!

Эккерт сидел молча, и лицо его было неподвижно, как у мудрого языческого бога. Линдер рванул парабеллум, но в этот момент в комнату вошел Зауэр.

— Привет, старина! Ты уже здесь? Ну-ка, спрячь свою игрушку. Жизнь господина советника не должна пострадать от того, что ты сделал кучу глупостей. А-а, и господин полковник тоже здесь? И абвер не дремлет? Как же вы спелись с Линдером, господин полковник? Он же не сыщик, а ломовик. Я думал о вас лучше. Итак, что вы нашли?

Он пошарил взглядом по комнате, заметил уголок чемодана, торчащий из-под стола, вытащил его. Медленно положил на стол, открыл крышку. Присвистнул. Лениво спросил:

— Чьи это штучки?

Линдер глядел куда-то в сторону. Остер пошел к двери. Зауэр глянул на Эккерта.

— А что вы ответите, господин советник?

Эккерт сказал сухо и надменно:

— Это не принадлежит мне.

Зауэр прошелся по комнате.

— Интересно… Ну, ладно, шутки и я понимаю. Я прошу вас, господин советник, составьте мне компанию. Остаток ночи вам придется провести в симпатичном здании на Александерплатц. Вы готовы?

Эккерт пожал плечами.

— Если вам не терпится расстаться с вашим щегольским мундиром и получить халат штрафника в Флоссенбурге — пожалуйста. Ваша мечта исполнится завтра.

Зауэр рассмеялся.

— Люблю веселых ребят! У него находят шпионские штучки, а он угрожает мне халатом рейхсфюрера! Ладно, поехали… Поговорим там. Будь здоров, Линдер! Мое почтение, господин полковник.

Четыре машины с Александерплатц умчались с Эккертом. Линдер, усаживаясь в «оппель», громко выругался:

— Не мог я так ошибиться, не мог!

Остер жестко сказал:

— И все же вы ошиблись. Я не знаю цены вашей ошибки — так она велика. То же скажет вам и группенфюрер.

…Небе выслушал рассказ Линдера молча. Он избегал смотреть на Остера. Потом вдруг стукнул кулаком по столу.

— Почему ты отдал его живым, Линдер?! Почему? Ведь я говорил тебе: он должен быть мертвым! Мне плевать на то, русский он шпион или английский. Он должен быть мертв. А ваша находка вдвойне оправдывала твои действия. Почему ты его не пристрелил? А теперь в Алексе ему развяжут язык, и я должен буду моргать из-за какого-то проклятого англичанина… Ты подумал об этом, Линдер?

Он бешеными глазами смотрел на гауптштурмфюрера. Линдер побледнел. Небе глянул на часы, медленно подошел к нему, взял за плечи.

— Ты ошибся, малыш… Мне очень жаль.

Он расстегнул кобуру Линдера, вынул парабеллум. Привычным жестом вытряхнул из обоймы патроны. Зарядил одним из них револьвер, протянул его Линдеру.

— В твоем распоряжении десять минут. Иди!

Линдер прикрыл лицо руками.

— Нет! Нет… нет! Шеф, я ошибся. Один раз ошибся… Но я не хочу… Простите меня, я не хочу… Вы не найдете такого человека, как я. Вы помните, я выполнял все ваши задания! Я буду делать все, только не лишайте меня жизни. Я буду делать все, шеф…

Небе, казалось, размышлял. Потом вытряхнул из парабеллума патрон, вложил револьвер в кобуру Линдера.

— Иди успокойся. Через полчаса зайди ко мне. Тебе пора отдохнуть. Я выпишу документы, езжай к отцу. И ни шагу из кабинета. Иди!

Линдер почти выбежал из комнаты. Небе выждал несколько секунд, потом нажал кнопку звонка. Вошел рябоватый адъютант.

— Курт, — спокойно сказал Небе, — Линдер совсем раскис. Он сидит у себя в кабинете. Пойди к нему, а я тут напишу донесение начальству, что он не выдержал моего разноса по поводу своей ошибки и покончил с собой. Он ведь всегда был человеком чести, этот дурак Линдер. Иди, Курт… Да, ты, наверное, знаешь, что когда человек стреляется, он пускает пулю либо в сердце, либо в висок. Я помню, как кончал с собой Курцер. Он умудрился застрелить себя в спину. Не помнишь такой истории?

Рябой Курт стеснительно улыбнулся и щелкнул каблуками.

Когда они остались одни, Остер сказал:

— Сейчас моя очередь?

Небе не торопился с ответом. Он прислушивался. Где-то в коридоре раздался страшный вопль, потом два торопливых выстрела. Группенфюрер ругнулся:

— Идиот!

Потом, глядя куда-то в сторону, он медленно ответил полковнику:

— Нет, Ганс… Я не хочу быть несправедливым к тебе. Езжай домой. Я почему-то подумал, что этот Эккерт ничего не скажет ребятам Мюллера. Я видал таких. Они знают, на что идут и чем все это кончается. Этот должен молчать. Но если что, я не советую ждать ареста. Это вшивое дело, когда получаешь квартиру на Александерплатц.

Остер встал.

— Мы больше не встретимся, Артур. Прощай. Ты страшный человек.

Небе криво усмехнулся:

— Ты не лучше, Ганс. Если хочешь знать, этот Эккерт на твоем счету. Так что забудь все свои бредни насчет мятежа. Я уже все забыл, но ведь я могу в свое время кое-что вспомнить. Советую тебе крепко подумать… Иди, Ганс. А дома помолись за упокой души Линдера. Ты ведь религиозен, не так ли? Вот и помолись.

Остер, медленно запахнув плащ, вышел из кабинета. У выхода на лестницу навстречу ему бросился оберштурмфюрер в очках.

— Туда нельзя, господин полковник. Я прошу вас…

Краем глаза Остер видел, как двое эсэсовцев несли по лестнице труп Линдера, без всякого почтения ухватив его за руки и ноги. Видимо, Курт не учел запросов Небе по качеству исполнения поручения и убил Линдера в затылок. Поэтому эсэсовцы несли его животом вниз. В этом учреждении стеснялись пятен крови на полу.

Очкастый оберштурмфюрер грудью своей пытался оттеснить Остера в сторону, но полковник не двигался с места.

— Вам не стыдно, молодой человек? Ведь если перевести ваш чин на общевойсковой, то вы — обер-лейтенант. Ваше поведение по меньшей мере неуместно! — вспылил Остер.

Эсэсовец не ответил. Отбросив редкие белобрысые волосы на затылок, он выждал, пока его коллеги свернули в коридор, и только потом отступил в сторону. Остер молча прошел мимо.

Проехав в метро до Бендлерштрассе, Остер вышел на тихую ночную улицу. Здесь было буквально несколько шагов до дома Эккерта. Подумав о том, что вряд ли люди Мюллера вернулись туда с обыском, он решит заглянуть в усадьбу советника. В крайнем случае можно сказать, что он еще раз хотел осмотреть дом: ведь Зауэр уже видел его там.

Ворота были приоткрыты. Остер тихо шагнул во двор, постоял в темноте, вглядываясь в окружающую обстановку. Пошел к входу в дом.

Дверь оказалась незапертой. В прихожей еще тускло горела лампочка. Полковник постоял у двери, шагнул на мягкий ковер. При обыске люди Линдера наделали много беспорядка: валялись сорванные с полок книги, чучела птиц, безделушки из фальшивого фарфора. Остер по привычке профессионального разведчика постучал по стенам. Подошел к полке. Тайники очень часто бывают в книжных шкафах. Остеру нужно было лучше понять Эккерта. Почему он, старый разведчик, не сделал попытки уйти от ареста? Ведь он знал, что за ним придут с минуты на минуту. Неужто он рассчитывал на эту жирную свинью Геринга? Глупо. Такие улики! Геринг первый подпишет ему смертный приговор. И эта спокойная усмешка при первом взгляде на него, на Остера. Полковник готов был почувствовать свою вину перед этим человеком. Ведь именно он, Остер, вывел на него Небе. И черт дернул их вести все разговоры в прихожей. Там же микрофоны Мюллера.

Остер с интересом разглядывал книги Эккерта. Много читал господин советник. И архитектура его интересовала, и медицина. Томик Ницше на полке. Полковник полистал его. Видимо, Эккерт читал эту книгу очень часто. Что ж, он должен был знать среду, в которой живет. Как же будет теперь со связью? Где снова искать путь к англичанам? А может быть, Эккерт русский? Не-ет, это бред Небе. Счесть Эккерта, джентльмена до кончика ногтей, за большевика?! Это может придумать только полицейская ищейка Небе. Он всю жизнь охотится на красных, и они чудятся ему даже в его собственном доме.

Кто-то кашлянул сзади. Остер быстро обернулся и увидел невысокого широкоплечего человека в потертой кожаной куртке. Человек стоял, прислонившись спиной к косяку двери, и руки его были в карманах.

— Что вы здесь делаете, господин полковник?

Остер вгляделся в его лицо. Кажется, шофер советника. Эккерт говорил, что он работает на Мюллера. Встреча не очень приятная.

— Я решил еще раз осмотреть дом…

— Насколько мне известно, это не ваш дом. — Человек подвинулся ближе, заговорил громче: — Мне не очень понятно ваше посещение, господин Остер. Время позднее. Я вынужден буду немедленно доложить о вашем присутствии здесь.

— Кому? — поинтересовался Остер. — Господину Мюллеру?

— Пусть вам на этот вопрос ответят на Александерплатц. А потом, с каких это пор чины абвера осматривают дома, где производят аресты гестапо?

Остер вспыхнул:

— Не слишком ли вы себе позволяете?

— Простите, полковник, я вынужден доложить о вашем приходе. Прошу оставаться на месте.

Шофер вышел, и Остер слышал, как он в прихожей накручивал ручку телефона. Потом он сказал несколько фраз, выслушал ответ и медленно вернулся в спальню. Широко осклабившись, он сообщил:

— Унтершарфюрер Зауэр приказал вам передать, что он кланяется господину адмиралу и советует вам перед сном принять пару рюмок коньяка. Кроме этого, он велел вам сообщить, что задерживать вас не желает. Спокойной ночи, господин полковник, и в следующий раз, если вам вздумается в такое же время посетить чей-либо дом, следует об этом предупреждать хозяев.

Остер недоуменно поднял плечи.

— Хозяев? А кто они?

Шофер шутовски откланялся.

— Хозяин перед вами!

Остер саркастически усмехнулся.

— Это плата за господина советника, не так ли? Вы далеко пойдете, господин… как вас?

— Крейчке… Крейчке, господин полковник.

— Вот именно. А ведь вы еще так молоды!

— Да. Я еще успею принести немало пользы делу великого фюрера.

— Не сомневаюсь. Итак, спокойной ночи, господин… опять забыл вашу фамилию. Впрочем, это не имеет значения. У меня всегда была плохая память на незначительные факты и лица.

— Благодарю вас…

Остер вышел на улицу и медленно пошел к дому. Когда он позвонил у ворот своего особняка, часы на стене новой рейхсканцелярии отбили четыре удара. Наступил новый день.

2

Утром за Паулем пришла машина. Сумрачный эсэсман немногословно сообщил ему о том, что его ждет Зауэр. Словно конвоируя, он пошел сзади Пауля и стоял за его спиной до тех пор, пока тот не уселся на сиденье рядом с шофером. Когда за «оппелем» медленно затворились железные ворота коричневого дома на Александерплатц, сопровождающий пошел впереди, осторожно обходя лужицы, собравшиеся за ночь на сером асфальте двора штаб-квартиры гестапо. Здесь все было деловито и спокойно. Сновали гестаповцы в черных мундирах с красными, желтыми, серыми папками в руках, у стойки в зале первого этажа несколько старших эсэсовцев пили коктейли. Здесь же, в кинозале, просматривали последнюю кинохронику с очередным выступлением обожаемого фюрера. Эсэсмедхен в коротеньких черных юбочках торопились куда-то с блестящими подносами. В коридорах часто встречались высшие эсэсовские чины, и тогда вся черномундирная братия замирала у стен, выжидая, пока мимо медленно прошествует начальство.

Сопровождающий не сказал больше ни слова Паулю. Он просто распахнул дверь кабинета Зауэра и втолкнул его туда. Зауэр сидел за столом, листал бумаги в папке, и на его скуластом лице бродила кривая двусмысленная усмешка.

— Садись, Крейчке… — Он скошенными глазами указал на стул перед своим столом.

Пауль попытался придвинуть стул поближе к столу, но он оказался привинченным к полу. Зауэр коротко хмыкнул:

— Наши клиенты иногда делают попытку швырять в следователей стульями… А голова у человека одна, не так ли, Крейчке? Ну так что, будешь рассказывать?

— О чем? — спросил Пауль.

— О том, как ты работал на английского шпиона Эккерта.

— Что вы говорите, господин унтершарфюрер? Я не работал на Эккерта, я помогал вам…

Зауэр зашевелился в кресле.

— Вот что, малыш, я не люблю тех, кто не понимает меня. Или ты расскажешь мне все по порядку, или я пущу тебя дальше по инстанциям. Ты не был у нас в манеже? Нет? Так вот, малыш, там человеку ломают косточки… Вот так, понимаешь, берут и ломают. А еще твою собственную мочу льют в ноздри… Не пробовал? Это жуткое дело, малыш… Даже коммунисты, а они покрепче всех, кто тут нас посещает с визитами, и то не выдерживают двух-трех часов в манеже. Так что лучше говори! А чтобы ты не подумал, что старина Зауэр решил тебя просто подпугнуть, прочти эту бумагу. Это выписка из допроса твоего шефа.

Пауль взял лист бумаги.

«Крейчке помогал мне в осуществлении связи, — прочел он, — он встречался с нужными мне людьми и охранял усадьбу. Суммы, получаемые из Лондона мне в оплату, я клал в разные банки под кодированными шифрами. С января прошлого года Лондон увеличил оплату Крейчке до трехсот фунтов в месяц. Я не сообщил об этом Крейчке и продолжал выплаты по старой таксе!..»

Зауэр выхватил лист у него из рук.

— Ты все понял, малыш? Глянь, ты ведь узнаешь почерк своего шефа? Узнаешь? Так чего же ты молчишь?

Пауль покачал головой.

— Старик сошел с ума. Он такое наговорил! Да не было ничего такого… Какая связь, какие деньги? Он такой же шпион, как и я. Вы же сами дали мне эту рацию…

Зауэр встал.

— Малыш, ты плохо шутишь. Ты работал у английского шпиона, а теперь хочешь обвинить в чем-то службу СС? У тебя задатки крепкие. Ну что ж, придется тебе узнать кое-что из наших производственных возможностей. Эй, Гельмут, возьми парня к себе на часок! Если у него появится желание говорить, кликни меня…

Вошел давешний знакомый, только уже в одном мундире. Рукава его были закатаны. Он подтолкнул Пауля в спину.

— Идем!

Они пересекли коридор и вошли в большую квадратную комнату. Здесь плавали тучи табачного дыма, и на скамейке у стены сидели трое молодчиков в нижних рубашках. Они переговаривались и курили. Когда Пауль и Гельмут вошли, один из них с любопытством оглядел Пауля.

— Ничего парнишка… Крепкий… Что за категория, шеф?

Гельмут глянул в записку, которую он взял со стола у Зауэра.

— Третье «Б»…

— Ладно… — Молодчик поднялся, подошел к Паулю, сунул ему в лицо дымящуюся сигарету. — Он все скажет, как надо, шеф… Парень боится боли. Вон как расширились зрачки… Он уже дрожит, шеф. У него, конечно, есть девчонка, и ему неохота, чтобы вместо таких приличных мужественных губ она целовала лохмотья… Не так ли, парень? Ты будешь говорить?

— Я ничего не знаю…

Гельмут сел за стол, придвинул бумагу.

— Вопрос первый: сколько тебе платил Эккерт за работу на англичан? Считаю до трех… Раз… два…

Громилы встали и с трех сторон окружили Пауля.

— Три!

Первым ударил давешний «философ». Ударил в лицо. Пауль качнулся в сторону, но устоял. Ударили слева, потом справа. Удары сыпались один за другим, а он стоял. Кровь заливала лицо, и мозг реагировал на каждый удар тугим болезненным толчком. Били долго, остервенело. Гельмут крикнул:

— Стоп!

Пауль остался один среди комнаты. Сквозь кровавый туман проступали неясные очертания трех сбычившихся фигур. Откуда-то издалека донесся голос Гельмута:

— Вопрос первый… Раз…

Били долго. Голос «философа» констатировал с удивлением:

— Не падает, свинья…

А Пауль помнил, как в Бауманском, на занятиях секции бокса, выступая по первому полусреднему весу, выдерживал на тренировках на спор три раунда с Николаем Рыжовым, соседом по комнате в общежитии, державшим первое место по «Буревестнику» в среднем весе, и не только выдерживал, но и порядком изматывал его. Если бы можно было сейчас пустить в ход свое умение. Он бы показал этим сволочам… Но нельзя. Главное — не сорваться. Главное — устоять…

Его все-таки свалили на пол. Били ногами. Он приподнимался на руках, его сбивали ударом сапога. Потом сразу оставили в покое. Он лежал на полу, подвернув под себя левую ногу, и ждал новых ударов, готовясь принять их на плечо. Но его не били. Над ним склонился кто-то, и голос Зауэра сказал:

— Я же говорил… Я помню, как ты сам верещал в свое время, Гельмут. Шеф хотел тебя отправить тогда в охранные войска. Если б не твои кулаки, ты показывал бы сейчас свой класс на поляках. Ладно… Перенесите его в санчасть. Сегодня он должен быть на ногах…

К удивлению всех, Пауль поднялся сам. Качнулся, глянул разбитым глазом в лицо Зауэру:

— За что?

Зауэр похлопал его по плечу.

— Отлично, малыш… Эту процедуру прошли в свое время все, кто сейчас работает в аппарате. Теперь все будет как надо… Твой разговор с Остером слушал сам шеф. Ему понравилось. Теперь ты будешь работать со мной. А теперь иди к столу и подпиши эту бумагу.

Он вынул из папки коричневый листок с хищным орлом на грифе и положил его перед Паулем.

«Клянусь быть верным делу моего фюрера Адольфа Гитлера, беспрекословно выполнять любые приказы рейхсфюрера СС Геринга Гиммлера и партийных функционеров. Клянусь быть преданным до конца идее тысячелетнего рейха и добиваться исполнения ее всеми существующими в природе средствами…»

Клятва эсэсовца. Пауль подписал ее. Стоящий сзади «философ», слюнявя сигаретку в уголке рта, добродушно похлопал его по плечу. Пауль сбросил его руку. Зауэр засмеялся:

— Это волчонок, Хютц… Когда он наденет форму, у тебя могут быть с ним неприятности. Имей это в виду.

Хютц ухмыльнулся и поиграл мускулами. Пауль пошел следом за Зауэром.

Через полчаса в эсэсовской санчасти ему вытатуировали под рукой личный номер и группу крови. Зауэр сказал:

— У тебя номер двенадцать тысяч восемьдесят. Вчера коммунисты убили Вилли Грюна, он в СС с тридцать пятого года. Ему продырявили голову, когда он шел темным переулком. Три пули в лоб. Ты получил его номер, малыш. В рядах СС не должно быть брешей.

Пауля переодели в черный мундир без знаков отличия и повели по длинным коридорам. В полутемной приемной Зауэр что-то шепнул адъютанту, сидевшему за столом. Тот зашел в кабинет и тотчас же вышел.

— Группенфюрер ждет вас!

Первым зашел Зауэр. Он рявкнул басом: «Хайль!» — и вытянулся. Пауль увидел за столом невысокого широколобого человека с бычьей шеей и маленькими глазками. Человек неотрывно глядел на него.

— Фамилия?

— Крейчке!

— Крейчке нет. С сегодняшнего дня ты Пауль Шмидт. Шмидт, понял? Зауэр, три месяца карантина. Подойди сюда, Шмидт!

Пауль подошел. Мюллер встал, взял со стола витой погончик, петлицы со знаками отличия ефрейтора СС и торжественно вручил их Паулю.

— Поздравляю, штурманн Шмидт!

Пауль кивнул головой. Мюллер поморщился.

— Зауэр, научите Шмидта, как полагается отвечать в таких случаях. Идите!

Мюллер отвернулся. Зауэр схватил Пауля за плечо и почти выволок в приемную.

— Скотина! — зашипел он. — Ты что, не знаешь, что нужно кричать: «Хайль!»? Ну, подожди у меня! На карантине я на тебе отыграюсь. Моли бога, что группенфюрер в хорошем настроении, а то уже сейчас ты бы лежал во дворе с пулей в зубах. Вот дубина! Он вздумал изображать из себя дурачка в кабинете начальника всегерманского гестапо!

Потом Пауль писал в нескольких экземплярах свою биографию, оставлял в комнате с зарешеченными окнами отпечатки пальцев. В медпункте ему измерили деревянным циркулем лоб и затылок. Врачи долго подсчитывали что-то, потом один из них что-то сказал настороженно ожидавшему Зауэру. Тот расплылся в улыбке, толкнул Пауля.

— Идем, парень! Ну, теперь ты полноценный член СС. А я, признаться, побаивался сейчас. Уж больно долго шептались эти белохалатники. Вдруг в тебе признали бы неарийца? Что тогда прикажешь делать мне? Ведь это я рекомендовал тебя в СС! Ну, теперь все. Идем ко мне, там я тебе расскажу про твои обязанности. Ты будешь работать в лаборатории «А». Это служба радиоперехвата. Там парни быстро делают карьеру. Жить будешь здесь, в общежитии. Через три месяца тебе разрешат выйти в город. Вот так. А про дом и машину забудь. С этим все.

Когда они оказались в кабинете Зауэра, Пауль спросил унтершарфюрера:

— И я не смогу взять кое-какие свои вещички?

Зауэр подумал.

— Ладно, — сказал он. — Ты мне дашь свои ключи и расскажешь, где и что у тебя. Я сам съезжу и привезу. Раз уж черт связал меня с тобой, сделаю услугу тебе еще раз. Но помни, малыш, теперь я для тебя и папочка, и сам господь бог. Верь мне, малыш, и ты еще поживешь, как не мечтал жить никогда. У тебя будут самые шикарные девочки в Берлине. Ты ведь холостяк? Главное в жизни — сделать верную ставку. Жизнь — это ипподром. Там все лошади одинаковы, но среди них есть и та, которая будет у финиша первой. Я знавал нашего шефа в те времена, когда он был еще никто. Что скрывать, я оказал ему в свое время кой-какие услуги и поплатился за это. Я служил в полиции, малыш, и потерял свое место из-за шефа. Еще полгода назад я стрелял поляков в этой богом забытой Варшаве, а теперь я в центре и скоро, поверь мне, буду шарфюрером. И мне нужны преданные ребята. Я люблю нашу работу, малыш, и хочу иметь около себя с дюжину добрых парней, знающих смысл в этой жизни. Сделай вывод, Крейчке… тьфу, Шмидт!

Пауль кивал головой. Он глядел на Зауэра с обожанием, и унтершарфюрер видел это. Расщедрившись, он протянул ему синий талон.

— Ладно, Шмидт, бери. Так уж и быть. Это пропуск в ночной бар, тут, у нас в подвале. Там красотки со всех стран. Ты не бойся, они проверены всеми комиссиями. Каждая из них имеет свидетельство об арийском происхождении. Здесь собраны самые лучшие жеребцы со всего рейха! Девочки рожают будущих эсэсовцев. По приказу рейхсфюрера для этих детей открыт специальный приют в Луккенвальде… Так что иди, ищи там себе курочку… ха-ха… и действуй!

Пауль спросил:

— Что с Эккертом?

Зауэр дернулся.

— Ну его к черту! Идет драка. Сейчас здесь сам Геринг…

3

Геринг сидел в кабинете у Гиммлера. Пухлая рука рейхсмаршала покоилась на красном бархате стола рейхсфюрера. Багровое от гнева лицо Геринга было покрыто капельками пота.

— Это тебе даром не пройдет, Генрих! — шипел рейхсмаршал. — Я тебе это припомню. Этот трюк с рацией твои болваны применяют уже в третий раз. Первый раз это было в Мюнхене, в январе этого года, когда вам нужно было убрать Густава Шлихтера, адвоката, который слишком много знал о твоих темных делишках, Генрих. Ему вы тоже подсунули рацию и расстреляли через полчаса после ареста. Ты думаешь, я этого не знаю? А случай с Моникой Эмбах? Разве ты не спал с ней? У нее в квартире оказалась рация сразу же после того, как она решилась написать письмо фюреру о твоих грешках. И тоже расстрел через два часа после ареста. Это стандарт, милый рейхсфюрер, и тебе не поздоровится. Ты слишком многого хочешь.

Гиммлер молча кивал.

— Хорошо, Герман. Но если твой Эккерт сам перед тобой признается в своих связях с англичанами? Ты поверишь мне?

Геринг смутился.

— Ты мог его заставить. Впрочем, ладно. Эккерт не из тех, кого можно заставить. Веди его сюда, и пусть он при мне сам повторит все, в чем ты его обвиняешь.

Гиммлер молчал. Потом медленно сказал:

— Ладно, Герман. Это потом. Давай поговорим как добрые друзья. Все мы делаем ошибки. И ты тоже. Я готов забыть все, если ты вернешь мне те картины, которые я прислал тебе в прошлый раз, когда ты нажаловался на меня фюреру. И я буду голосовать за тебя… Ты ведь хотел этого.

Геринг стукнул кулаком по столу.

— Ты наглец, Генрих! Картины висят в моем кабинете и, клянусь честью, останутся там. А я сейчас иду на прием к фюреру и не очень уверен, что эта твоя проделка пройдет тебе так просто, как все предыдущие. Я тебе это обещаю твердо. Кем бы ты был, Генрих, если б не я? На твоем месте уже давно сидел бы если не Рем, так Гейдрих наверняка. И он будет сидеть на твоем месте, Генрих…

Гиммлер ковырял зубочисткой во рту.

— Зачем шуметь, Герман? Я знаю, что ты самый достойный из всех нас, окружающих фюрера. Это признано. Но ты не любишь, когда кто-либо мешает тебе набивать карманы чужими денежками. Откуда это в тебе, Герман? Ну, я другое дело, я бедный учитель в прошлом, но вот ты из губернаторской семьи!.. Порода — и вдруг такие манеры! Я удивляюсь, Герман. Хорошо, пусть будет так, как ты сказал, но я не могу выпустить Эккерта. Мы оба игроки, Герман, и я не хочу вручать тебе в руки факел от пороховой бочки, на которой я сижу. Пусть картины остаются у тебя, и голос мой будет подан как надо, но Эккерт… О нем должны забыть все. И ты — в первую очередь.

— Что ты с ним сделаешь, Генрих?

— Не беспокойся…

— Бедный Фриц! — покачал головой Геринг. — Он так верно служил мне. Он вел все мои финансовые дела. Мне его искренне жаль. Ты его расстреляешь?

— Боже мой, Герман, зачем это? Я же не интересуюсь тем, что сделали твои люди с унтершарфюрером Гепскером, который имел несчастье назвать тебя жирной свиньей. Он исчез, и все. И я не спрашиваю тебя, куда он делся.

Геринг вновь побагровел.

— Но я не хочу, чтобы ты пытал его и выспрашивал о моих делах. Я хочу, чтоб его расстреляли немедленно.

Гиммлер пожал плечами.

— Хорошо, Герман. Может быть, ты хочешь его увидеть?

Геринг подумал.

— Да! — решительно сказал он.

Загадочно улыбаясь, Гиммлер приказал адъютанту привести арестованного Эккерта. Геринг с трудом развернул свое кресло в сторону двери.

Эккерта привели через несколько минут. Его не били, не пытали — это Геринг определил сразу. Его костюм был безукоризнен, только лицо, бледное и усталое, начало покрываться седоватой порослью.

Войдя в комнату, он молча смотрел на рейхсмаршала. Гиммлер саркастически улыбался. И тут только Геринг понял, что этого свидания ему не нужно было. Что он скажет Эккерту, человеку, с которым прожил рядом двадцать самых трудных лет жизни?

— Ты отлично выглядишь, Фриц, — наигранно бодрым голосом сказал Геринг. — Еще немного — и все кончится, старина. Мы с тобой вместе посмеемся над всей этой историей, не правда ли, рейхсфюрер?

— О да! — усмехнулся Гиммлер. — Однако мне хотелось бы внести поправку, рейхсмаршал: посмеемся мы с вами, а господин Эккерт в те времена будет уже далече… Ведь вы только что отдали мне его жизнь…

Геринг возмущенно вскочил.

— Генрих, это бесчестно!

Гиммлер взмахнул рукой.

— Боже мой, в чем дело, Генрих? Ведь это труп… Этот человек уже приговорен без апелляций. Почему ты его боишься?

Эккерт вдруг рассмеялся, негромко и чуть саркастически.

— Даже так? Что ж, надо сказать, что этого я не ожидал. Это правда, господин рейхсмаршал?

Геринг закричал:

— Уведите его! Я требую, слышишь, Генрих!..

Гиммлер не пошевелился.

— Это несправедливо, Герман. Даже тягчайшим преступникам дают слово. А ведь этот человек невиновен. Уж мы-то с тобой знаем об этом, Герман. Более того, этот человек верно служил тебе много лет, и сейчас ты отдал его жизнь мне в обмен на мой голос. Не так ли?

— Генрих! — заорал Геринг.

— Говорите, Эккерт, — разрешил рейхсфюрер.

Эккерт сделал шаг вперед. Рослые конвойные вцепились в его руки.

— Хорошо, я скажу. — Голос советника дрогнул. — Я скажу… Знайте же вы оба, кровавые псы… Недолго вам распоряжаться судьбами Германии. В мире все справедливо. Высший суд — справедливость — уже готовит над вами свой приговор. И он будет приведен в исполнение. Я знаю, что над вашими шеями уже колышатся петли, да-да, и над вашей шеей, господин рейхсмаршал. Слишком много вы пролили крови, чтобы дожить до старости без возмездия. А теперь делайте со мной что угодно… Я сказал все.

Гиммлер покачал головой.

— Яркая речь. Я думаю о том, чтобы повременить с расстрелом господина советника, Герман. Его нужно допросить. Мне кажется, он еще может сказать что-то интересное.

— Расстрел… Расстрел немедленно! — бормотал Геринг. — Сейчас же… Я должен это видеть сам. Ты обещал, Генрих!

— Хорошо. — Гиммлер прошелся по кабинету, глянул в окно. Потом подозвал одного из конвойных. Указал пальцем на двор и стену напротив окна. — Расстрелять немедленно вон там. Идите!

Он подошел к Эккерту и глянул ему в глаза.

— Вы верите в то, что говорите, советник? Или вы просто решили расстроить меня? Вы уверены, что и меня, и рейхсмаршала повесят?

Эккерт усмехнулся:

— Я слышал, что вы трус, Гиммлер. Слышал, что вы занимаетесь гаданиями и содержите целый штат прорицателей. Да, вас казнят, Гиммлер, по приговору вашего собственного народа, знайте это, убийца…

Гиммлер покачал головой.

— Что ж, это будет потом. А сейчас я посмотрю, как умрете вы. Кто же вы, Эккерт? Скажите мне об этом сейчас, перед вашей смертью. Вы враг нашего строя?

— Мне не хочется говорить с вами, Гиммлер…

— Увести! — крикнул рейхсфюрер.

Он стоял у окна. Тяжело дыша от бешенства, приковылял к окну и Геринг. Они видели, как Эккерта вели по двору, как поставили у стены. У многочисленных дверей, выходящих во двор, толпились эсэсовцы. Эккерта оставили у стены, конвоиры, расстегивая кобуры, пошли в сторону. Вот они остановились и вскинули парабеллумы. Геринг напрягся, будто ожидая чего-то. Гиммлер распахнул окно. Эккерт распрямил плечи и выкрикнул что-то. Сухо треснули выстрелы, и он медленно осел на асфальт. Один из конвоиров, наклонившись, еще два раза выстрелил ему в грудь.

Геринг спросил:

— Ты слышал, что он кричал?

Гиммлер качнул головой.

— Он крикнул: «Да здравствует Родина!» Мне все время кажется, Герман, что мы не до конца разобрались в этом человеке. Я знаю только одну категорию людей, которые ведут себя так, как он, — это коммунисты.

— Ты говоришь глупости, Генрих. Ну что ж, мы обо всем договорились. Я еду к себе. Сейчас посмотрю все бумаги этого… — Геринг кивнул во двор, где только что расстреляли Эккерта. — Так я надеюсь, что ты подашь свой голос «за», Генрих?

— Я не меняю своих решений, Герман…

Когда Геринг ушел, Гиммлер сплюнул на роскошный персидский ковер.

— Жирный боров, — пробормотал, усаживаясь в своем кресле. — Что ж… на этот раз твоя взяла. Но в следующий раз… в следующий… Я дождусь своего часа!

4

Пауль с папкой в руках медленно шел к кабинету Зауэра. Только что он познакомился с будущим своим шефом — начальником отдела «А» штурмбаннфюрером Росселем. Долгая и утомительная беседа закончилась успешно. Россель наложил визу на документе о допуске к работе нового сотрудника центрального аппарата гестапо Пауля Шмидта.

Он вышел во двор. Нужно пересечь небольшую полоску асфальта, чтобы войти в следующий подъезд. И вдруг Пауль увидел Эккерта, стоящего у стены, а напротив него — двух эсэсовцев, проверяющих оружие. У всех шести подъездов здания гестапо толпились эсэсовцы. Обычно расстрелы производятся в подвале, в специально оборудованном зале, а тут вдруг прямо во дворе…

Пауль стал пробираться ближе. Рука шарила по внутреннему карману брюк, где всегда лежал «вальтер». Вспомнил, что, когда приехали из гестапо, спрятал его в кадку с тряпьем в гараже. Он не думал о том, что на грубо пробирающегося вперед штурмана оглядываются эсэсовцы. Он думал о том, что нужно успеть, что нужно наброситься сзади на палачей, вырвать у них оружие и стрелять, стрелять по этим самодовольным, гнусным рожам, стрелять до тех пор, пока руки могут нажимать курок…

И вдруг взгляд Эккерта словно пригвоздил его к месту. Ведь старик мог вывернуться из беды, но тогда погиб бы он, Пауль. Старик идет на смерть для того, чтобы жил и боролся он. И Пауль остановился. Он прислонился спиной к стене прямо напротив экзекуторов. Он стиснул пальцами углы холодных кирпичей и впился взглядом в лицо Эккерта.

Старик стоял спокойно, разглядывая небо, внезапно заголубевшее частыми просветами. Руки он сложил на груди, будто в свободные минуты выбрался на природу из душного и пыльного города и сейчас любовался ранним закатом. Он не обращал внимания на столпившихся вокруг людей в зловещих черных мундирах. Он не видел их. И в тот момент, когда двое убийц перед ним закончили приведение в порядок оружия, он вдруг отыскал в толпе единственное родное лицо, единственные наполненные болью и мукой глаза и вдруг улыбнулся, словно сказал: держись, не кисни, все будет как надо. И когда мушки парабеллумов уперлись в его грудь, он вдруг крикнул громким и звонким голосом:

— Да здравствует Родина!

И треснули выстрелы…

Через дни и годы

1

С десятого по двенадцатое ноября 1940 года состоялся визит в Берлин наркома иностранных дел Советского Союза В. М. Молотова. Начальник Генерального штаба Сухопутных войск Германии генерал-полковник Гальдер записал в своем дневнике:

«…разговор между Молотовым и фюрером:

Молотов. Влияние германских успехов на Западе на Россию. Германия не ответила на ряд поставленных ею вопросов.

Фюрер… Мы ведем войну не на жизнь, а на смерть и ждем понимания этого. О войне на Балтийском море не может быть и речи. Мы должны принять решение, должны ли мы стоять плечом к плечу или друг против друга. Союз! Широкие перспективы.

Молотов. Недовольство России по поводу наших (германских) гарантий Румынии. «Они направлены только против нас». Требует отказа от них!..»

…Двадцать пятого декабря 1940 года «Маяк», расположенный на территории Польши, принял из Берлина радиограмму, которую тотчас же ретранслировал в Центр. В тот же день руководитель одного из отделов советской разведки долго разглядывал принесенную в папке фотографию худощавого человека в форме краскома. Потом аккуратно прикрепил ее к бумагам в папке, прочел список наград: три ордена Ленина, орден Красного Знамени — и медленно написал на уголке папки: «21 октября 1940 года геройски погиб при выполнении задания командования». Положил в папку копию расшифрованной радиограммы и медленно набрал номер телефона.

— Докладываю, — сказал он, — цепочка связи из Берлина восстановлена. Руководитель группы геройски погиб. Остался в живых и внедрился в гестапо радист товарищ Еремин.

…В день гибели Эккерта, вечером, Герман Геринг был объявлен преемником Гитлера на посту руководителя партии. Позже это было подтверждено специальным законом.

…17 октября 1942 года были завершены аресты группы патриотов, руководимых обер-лейтенантом люфтваффе Харро Шульце-Бойзеном, коммунистами супругами Коппи, Кукгофом и Харнаком. Почти все они были казнены. В их числе был и полковник Гертс. Гитлер отказал в помиловании даже аристократке графине фон Брокдорф, оказавшей некоторые услуги антифашистам. Германские антифашисты умерли героями.

…А в это время Остер, руководитель генерального заговора против Гитлера, сам получил генеральские погоны. Он по-прежнему делал все, чтобы отыскать связь с англичанами. Наконец его усилия были увенчаны успехом. В Лондон он переслал программу будущего правительства, в основу которой были положены планы войны германской армии против Советского Союза совместно с армией Великобритании.

Однако не везло генерал-майору Остеру. Антисоветизм в Лондоне был не в моде в годы Сталинграда и Курской битвы. Вскоре Остер был уволен в отставку с поста ближайшего помощника Канариса и мирно писал программы будущего правительства в своем особняке в Дрездене. Его место во главе наиболее деятельной группы заговорщиков занял полковник граф Штауффенберг. 20 июля 1944 года Штауффенберг сделал попытку уничтожить Гитлера. Она провалилась. Начался террор гестапо.

Остер был арестован одним из первых. Затем взяли его помощников, «бумажных бунтовщиков» Гуттенберга — Дельбрука, Штрюнка, Гере. Допросы и пытки дали в руки Гиммлера много материалов. Через несколько дней был арестован адмирал Канарис.

Видный эсэсовец Хуппенкоттен получил приказ завершить следствие в ближайшее время. В концлагерях Заксенхаузен и Флоссенбург были созданы военные трибуналы.

9 апреля 1945 года, когда под Берлином уже гремели орудия Советской армии, во Флоссенбурге состоялось последнее заседание трибунала. В камере № 21 тюремного блока находился военнопленный Лундинг, бывший начальник датской контрразведки. Его соседом по камере был адмирал Канарис. В 10 часов вечера Канарис начал выстукивать в стенку азбукой Морзе: «Мое время кончилось, если вы выживете, передайте привет моей жене».

Рано утром в коридоре раздалась громкая команда: «Выходить!». Потом следующая: «Раздеться догола!».

Остера, Канариса, Зака, Бонхефера и Гере вывели голыми во двор эсэсовской комендатуры, обнесенной высокой стеной. Над северной частью стены свисали огромные крюки, рисунки которых собственноручно изобразил Гитлер, придумывая методы казни заговорщиков. Их было пять. Около них стояли дюжие эсэсовцы. Осужденные молча подошли к месту казни…

Так погибли руководители «бумажного бунта» генералов, в течение более шести лет пытавшиеся воевать с Гитлером многочисленными меморандумами, так и не увидевшими свет. Они были не против фашизма, их не устраивал экстремизм бешеного фюрера. Под любым пунктом его завоевательской программы они с удовольствием поставили бы свои подписи. Не один из них не выражал недовольства теми зверствами, которые творил фашизм на оккупированных землях Советского Союза.

24 мая под местечком Мейнштедт около Люнебурга советскими солдатами, освобожденными из концлагеря, Василием Губаревым и Иваном Сидоровым был задержан и сдан на руки английским патрулям рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. На допросе он, поняв, что снисхождения ему ждать нечего, раздавил зубами ампулу с цианистым калием. Может быть, в этот момент он вспомнил предсказание одной из своих жертв…

Но все это было в сорок пятом. А до этого в течение всех пяти трудных лет, отделявших день смерти Эккерта от победы над фашизмом, «маяки» в лесах Белоруссии, Польши, в городах Украины ловили далекие позывные:

— В эфире Джонни… В эфире Джонни…

Content

Олег Кириллов
Пасмурный полигон

День обычный

День солнечный

День тревожный

День решений

День последний — день первый

Через дни и годы