Александр Олегович Гриневский

Аргиш

© Гриневский А., текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

«АРГИШ» Александра Гриневского – произведение, способное воззвать к чувствам и женщин, и мужчин, молодых и зрелых читателей.

Романтика чувств, красота природы, закрученная интрига – всё есть в этом произведении.

В этом романе действуют герои наших дней, они ищут пути спасения – от врагов, от прекрасной, но враждебной природы и от обладания сокровищами – настоящими и виртуальными.

Бегство от обладания сокровищами любви – что может быть более захватывающим, непростительным и печальным…

Ирина Степановская, современная российская писательница, автор любовных романов

Роман читается легко и захватывающе, множество удачных описаний, образов, свой узнаваемый стиль, интересные повороты сюжета. Сделано крепко.

И хорошо, что чаще всего он течёт неспешно, как широкая река…

Екатерина Каликинская, современная писательница, журналист, автор многочисленных произведений для детей

Читается легко, интрига тянет читателя, язык очень хороший (как всегда). Особенно понравилось, что автор объёмно прописал психологию всех значимых образов из действующих лиц. Все они живые.

Черта авторского творческого метода – детальное правдоподобие мира, который ты создаёшь в произведении.

То, что вещь воспринимается разными талантливыми читателями по-разному, и при этом для каждого сохраняется то главное, что старался заложить в текст автор, – это очень здорово! Это высший класс текста.

Александр Преображенский, детский писатель, прозаик

Читая «Аргиш» Гриневского, сложно удержаться от реминисценций к «Сталкеру» Тарковского, знаковому произведению ещё одной эпохи безвременья в нашей стране. И вот, спустя десятилетия, в Зону идут другие. Но нет уже с ними Сталкера, нет веры, да и Зона стала другой. Враждебной, уже безо всяких иллюзий. И три жизни сгорают, как лампочки, в которые вместо вакуума попал воздух.

А как же четвёртый – сын врача, увязавшийся за героями? Ребёнок Сталкера – порождение Зоны. В Зоне он и рождается по-настоящему. И обретает свою Веру. Именно он и может стать настоящим Сталкером – человеком, который никогда не станет частью Зоны, но будет всегда стремиться в неё. И отведёт туда новых героев.

Я убеждён, что подлинное высказывание нельзя сделать, создать специально. То есть сделать-то можно, но оно будет плоским, искусственным. Настоящие, объёмные метафоры создаются интуитивным талантом, их автор не замышляет и не планирует. У Вас это получилось, поздравляю ещё раз.

Виталий Полосухин, российский писатель-прозаик, сценарист

…слов не хватает, воздуха не хватает. Лишь единственный вопрос автору. Как? Как возможно создать такое?! Невероятно живое изложение. Невозможно было оторваться, хотелось прочитать залпом. Я уже не помню, какая книга меня так выбрасывала из реальности…

Мария Ренева, художник-иллюстратор

Когда начала читать «Аргиш» Александра Гриневского, была приятно удивлена. Динамично, интересно и «мой» язык и образ мышления: действия и события.

Остроумные диалоги и много юмора:

– Дождик находит. Вон всадники дождя поскакали. – Виталик смотрел в небо. Тучи утянуло выше, уже не давили. Висели ровно, только кое-где из них вырывались узкие размытые сгустки, чем-то напоминавшие столбы дыма, но тянущиеся не вверх, а вниз – к земле.

– Во, какие ты слова знаешь. – Колька остановился. – Я вот ни разу про всадников не слышал.

– Так книжки надо, Коль, читать, книжки. А не только бабло рубить да по Канарам ездить.

А потом внезапно становится страшно. Тут и сплавы по рекам, и ненцы в чуме, и обстрелы, и опасность, и вертолёты! И многодневные блуждания по лесной чаще практически без еды, и алмазы. Настоящая жизнь, не то что в городе, в офисных клетушках.

Природа и свобода! Мне безумно понравилось.

Александра Бекренёва, автор книжного блога об интеллектуальной литературе и об англоязычных книжных новинках

Часть I Туда…

Ящерка распласталась по стволу поваленного дерева, до белизны вымытого дождями и высушенного ветром. Замерла, подставляя коричневую спинку лучам солнца, что, пробиваясь сквозь нависающую листву, причудливыми пятнами разукрасили ковёр беломошника.

Шум реки здесь не был слышен. Тихо. Загадочно тихо – как порой бывает только в лесу, когда не слышен щебет птиц.

Вдруг…

Ствол поваленного дерева всё так же белел, тянул свои заскорузлые ветви вверх, так же светило солнце. Вот только ящерки на нём не было.

Ласка пружинисто замерла, утопая короткими лапами во мху, почти касаясь его брюшком. Держит ящерку, та обвисла, лишь оттопыренная лапка быстро подрагивает да покачивается тонкая травинка возле мордочки ласки.

Тихо…

Если смотреть сверху, через иллюминатор самолёта, замершего в разлитой синеве яркого зимнего дня, то среди белых заплаток заснеженных полей, обрамлённых размытыми пятнами лесных массивов, среди разбросанных мусором деревень и посёлков можно увидеть широкую белую полосу, плавными изгибами уходящую за горизонт, – Волгу.

А если присмотреться внимательно, то почти перпендикулярно к этой плавно изгибающейся полосе примыкает ещё одна, но куда меньше – река Хотча.

Раньше-то, старики помнят, речка была не ахти – так себе речка – небольшая, заросшая. Но вот зарегулировали Волгу плотинами и водохранилищами, и в Хотче вода поднялась – разлилась, что твоя Москва-река.

На слиянии, на правом берегу Волги, расположился Белый Городок – вот именно что городок, не город.

Всё как положено – разбросанные по углу слияния рек, по берегу, дома, есть и кирпичные пятиэтажки.

Красивая, обновлённая весёлой краской церковь на мысу провожает проплывающие летом пароходы. Разросшееся кладбище.

Бездействующий сейчас судоремонтный завод вытянулся вдоль по берегу Хотчи, обозначен вмёрзшими в лёд и заметёнными снегом судами – может, когда и поплывут, но верится с трудом – догнивать они брошены.

Сварные ржавые гаражи для хранения лодок – по кромке берега, рваной искривлённой цепочкой. Крыши прогнулись, провалятся вот-вот под наметёнными сугробами.

Ну и конечно, разлапистое монументальное здание с колоннами на крохотной площади, которую и площадкой-то назвать стыдно, – отсюда ещё четыре года назад направляли, руководили и доглядывали.

Стоит, держится из последних сил посеревший от времени исхлёстанный ветрами воин над пустой бетонной звездой у ног – погас Вечный огонь, лишь списки погибших на стене под нависающим снежным козырьком вбиты намертво, да голое древко без привычно развевающейся красной материи тычется в небо.

Замело городок. Людей не видно, все по домам. Лишь дежурные бабушки у дверей магазина с незамысловатой снедью на приступке. Кто же сейчас купит, не лето, приезжих здесь нет. Мужики маются бездельем и пьют, жёны орут и тоже пьют. Девчонки – рожают, старухи – доживают, старики – померли. Работы нет, денег нет, судоремонтный, который худо-бедно кормил, два года как закрылся. До Москвы – сто шестьдесят километров – так не доберёшься. Сначала надо автобусом, потом электричкой, а автобус всего два раза в день. Какая Москва? Не наездишься. Живи – на снег смотри.

Дверь магазина приоткрылась, ровно настолько, чтобы пропустить человека. Морозостойкие бабушки у входа даже не повернулись – знали, отслеживали, кто вошёл, кто вышел. Этот – не покупатель – шатун-одиночка, пришлый. Хлеб, яйца, масло, макароны, тушёнка, бутылка водки – всё. На этот раз ошиблись.

Высокий, худой, нет… скорее, не худой – поджарый, со злым узким городским лицом, лет сорока пяти мужчина попросил взвесить три кило картошки. Пока застывшими руками доставали безмен, вешали картошку, он приценился к солёным огурцам, напиханным в трёхлитровую банку, квашеной капусте, замерзающей в мокром целлофановом пакете, сразу отложил связку из четырёх засохших вяленых лещей, которых Яковлевна пыталась продать аж с самого лета. Купил всё, не торгуясь. Загрузил в рюкзак. Бабушки подобострастно суетились, помогая, многозначительно переглядывались.

Мужчина с трудом перекинул рюкзак лямкой через плечо и, не спеша, стараясь не поскользнуться на утрамбованном снегу тропинки, заменившей этой зимой асфальтовый тротуар, направился вдоль домов в сторону Волги. Бабушки смотрели вслед, ждали, когда отойдёт, не терпелось обсудить удачный торговый день и выдвинуть свои предположения: к чему бы это чужаку закупать столько еды? То, что к пьянке, – понятно, но вот с кем пьянка-то? Может, женщина какая появилась? А то всё один да один… Может, новая, приезжая?

Не было у него никакой женщины. Вернее, была когда-то, но не сейчас.

Мужчина удалялся, бабушки судачили, поглядывая вслед, но вышла покурить продавщица Людка, встала на крыльце, зябко запахиваясь в меховую безрукавку, и всё внимание переключилось на неё. Как она после того раза? Ишь ты, даже не посмотрит – гордая. И синяк, смотри-ка, уже почти прошёл. Быстро…

Мужчина пропал из вида, свернул в проулок.

Двухэтажный дом барачного типа на три подъезда, скрипучая раздолбанная дверь, привязанная к ржавой пружине поверху. Обил снег с ног о ступеньки.

По лестнице, вдоль ярко синих стен, на второй этаж. Кнопка звонка на косяке.

Сначала в приоткрывшуюся щель с одиноким «мявом» вынесло кошку, торкнулась в ноги и, обогнув, поскакала по лестнице. Только после этого дверь окончательно распахнулась, являя одутловатую фигуру хозяина, – коренастый, невысокий, жидкие волосы россыпью, широкое лицо, мелкие глаза с хитринкой, кофта на пуговицах, чёрные штаны, не пойми какого покроя. Пахнуло затхлым и тёплым.

– Заходи.

– Не, не буду. Всё, как договаривались?

– Ты же знаешь, я сказал – не подведу. Растоплю, воды наношу, а уж дальше подбрасывать сами будете. К которому часу-то?

– Давай к четырём.

– Ладно. Уже топится. Может, пройдёшь?

– Нет, пойду, – протянул бутылку водки, что предусмотрительно держал за пазухой, – ты только это…

– Не боись. Всё будет чики-пики. Сказано – сделано.

Кошка сидела внизу, перед дверью. Пока, наваливаясь, открывал, тёрлась об ноги. Унесло в приоткрытую щель, куда-то вдоль дома.

Берёза у подъезда тянула обсыпанные инеем ветви ввысь, в синее небо. Казалось, вымерзла вся.

Посмотрел на часы – вот-вот должны подъехать – зашагал к дому.

И действительно, не опоздали. Колькин чёрный «Паджеро» нагло маячил у подъезда инородным красивым телом, не вписываясь в засыпанным белым пейзаж. Мотора не слышно, лишь воздух прозрачно переливается у выхлопной.

Приехали.

Баня стояла на берегу Хотчи среди разномастных лодочных гаражей. Узкая тропинка неряшливо вспарывала белизну.

Банька маленькая – втроём еле уместились. В парной жарко, а в крохотном предбаннике – холодно, на лавку голой жопой не сядешь – примёрзнешь. Зато хочешь – в снег, а хочешь – подвывая беги до проруби. Вот она, в двадцати метрах раззявилась чёрной ямой, дышит стужей.

В прорубь, конечно же, никто не полез, а вот в снегу повалялись с гиканьем и матерками.

Баня много времени не заняла – в предбаннике холод собачий, ни посидеть, ни расслабиться, пива не попить.

К дому шли по узенькой тропке уже в темноте. Радость встречи, невнятица банных утех остались позади. Сейчас в темноте, проходя мимо домов со светящимися жёлтыми окнами, примолкли, шли друг за другом. На приезжих навалилось незнакомое, бездомное. Хотелось света и тепла.

– Блин! Ну, ты и забрался в тьмутаракань! – Николай оступился с тропинки и черпанул ботинком снег. – Как тут только люди живут!

– Нормально живут, – Андрей не обернулся, не замедлил шага. – Ещё не ясно, где лучше жить – здесь, в этой глубинке, или в вашей Москве.

– Ладно, не начинай, – Николай легко пошёл на попятную.

– Ты только не забывай, – следом встрял и их перебранку Виталий, – это не только наша Москва, но и твоя тоже. Прожил-то здесь всего два месяца и как уже заговорил…

– Ну положим, не два, а все три, – спокойно парировал Андрей.

– Всё-всё, сняли этот вопрос, – Николай на ходу повернулся к Виталию и показал кулак. – Ты мне вот что, Андрюха, скажи, как мы у тебя разместимся? Ведь выпивать сейчас станем. А у тебя однушка. На полу?

– Не бери в голову, всё продумано. Я же готовился… Диван и раскладушка, а я на спальнике, на полу.

– Так, может, ещё и девочки будут?

– Ага, давай я тебе местных доярок подгоню, хочешь?

– Да… чувствую, предстоит нам ночка… – задумчиво протянул Виталий. – Колька, он же спьяну храпеть будет как паровоз.

Когда-то очень давно, ещё в самом начале жизни, они были одноклассниками, со всеми вытекающими… и сейчас, когда возраст неумолимо подкатывал к полтиннику, отношения остались в чём-то прежними – говорить друг другу можно было что угодно и о чём угодно. Они не были замазаны общей работой, добыванием денег, женщинами. С одной стороны – чужие люди, обременённые семьями, проживающие каждый свою жизнь, с другой – те же пацаны, заряженные на совместное времяпровождение и сомнительное веселье, старающиеся, как и раньше, соблюдать честность и верность по отношению друг к другу, помогать если не делом, то хотя бы словом. Никто из них никогда не задумывался об этом – просто жили и продолжали дружить, несмотря ни на что.

А жизнь у каждого складывалась по-своему.

Разная жизнь…

Андрюха, к примеру, стал врачом-анестезиологом, защитил кандидатскую, женился, родил сына. На работе – всё путём – уважение и уже деньги начали валиться, да вот попала вожжа под хвост – с женой развёлся, работу бросил, квартиру сдал и сюда, в эти зажопки, в эти снега. Похудел, лицо заострилось, извёлся от злобы. На кого, на что?

С Колькой всё просто. Он бизнесмен. Производство своё – небольшое, правда, но пока существует. Работа для него – всё, ну и бабки, конечно. Семьи не видит, не отдыхает, пашет и пашет. И ведь интересно ему… Прёт, как танк, да и сам такой же – невысокий, кряжистый, короткостриженый.

А с Виталиком – непонятно. Вечная улыбка на лице, наметившийся живот, и какой-то он не от мира сего, но добрый. Не получается у него что-то в этой жизни. Институт, правда, закончил. Двух девок родил. Сидит в государственной конторе, зарплата – мизер, на проезд с трудом хватает, жена – пилит. И откуда в нём эта жизнерадостность? Всё для него – фигня! Всё, что ни делается, – к лучшему.

Трое выбирались гуськом по тропинке на освещённую редкими фонарями дорогу, блестящую снежным прессованным накатом.

С шумом, со сбиванием снега с ног на тёмной лестничной площадке ввалились в снимаемую Андреем однушку на третьем – последнем – этаже длинного, с облупившимся фасадом дома.

Виталий задумчиво поцокал языком, увидев яркую лампочку в прихожей, голо свисающую на запылённом перевитом проводе.

В комнате: старый продавленный диван, заправленный коричневым пледом с распластанным китайским тигром; стол с компьютером возле окна – свисают грязно-жёлтые занавески; стул, громадный шкаф в углу – притаился, готовый навалиться и подмять под себя; сложенная раскладушка со скрученным матрасом и обои по стенам с выцветшим неразборчивым рисунком.

Николай с Виталием переглянулись.

– Давайте, располагайтесь. Сейчас пожрать сгоношим и поговорим, – Андрей прошёл на кухню и кричал уже оттуда: – А может, по сто грамм после бани-то? Пока картошка варится.

– Не… – отозвался Виталий, – я уж лучше пивка. Как-то привычней. А то с крепкого начинать…

– Ну и дурак! У меня смотри что есть, – Колька вышел в прихожую и выудил из большой чёрной сумки литровую бутылку виски. – Во! Лошадь белая. Сейчас ещё мясца порежем… у-у-у, как вкусно нам будет. А ты, давай-давай, давись своим пивом. Андрюх, ты как?

– Да… Интересно получается. Похоже, вискарь становится традиционным русским напитком, – проговорил стоящий в дверях кухни Андрей, – пьём когда угодно и подо что угодно. Горячая закусь-то у нас – картошка варёная да селёдка. Виски с селёдкой – высший пилотаж. Думаю, чопорные англичане проблевались бы с ходу. Ты давай-давай, наливай, что замер?

– Ага. Вот я и говорю, с пива надо начинать, – Виталий ловко откупорил бутылку о бутылку. Присосался к горлышку, причмокнул, выдохнул и расплылся в блаженной улыбке:

– Благодать! Мужики! Как же хорошо, что баб нет. Ни суеты тебе, ни дёрганья.

– Виталь, ты давай не расслабляйся. Пошли со мной на кухню, будешь картошку чистить, а я селёдку разделывать.

– А этот? – Виталий ткнул бутылкой в сторону Николая.

– А Колька будет здесь всякими привезёнными припасами заниматься. Порезать там… разложить. Лады, Коль?

– Ага. Да! Чуть не забыл! Давайте я вам одну штуковину покажу.

Покопался в сумке.

– Во!

В руке – чёрная коробочка. Ловко откинул пальцем крышку, обнажились клавиши, выдвинул маленькую антенну.

– Мобильник!

– Дай посмотреть! – попросил Виталик.

– На.

– И что? Позвонить сейчас по нему можно?

– Отсюда? Нет. Только в Москве, да и то не везде берёт.

– Так зачем он тебе тогда? – поинтересовался Андрей.

– Мне по статусу положено, – Колька гордо выпятил грудь. – Бизнесмен, чай, а не какой-то убогий служащий вроде вас.

– Ну и как? Пользуешься? В работе-то помогает? – не унимался Андрюха.

– Ещё как! Еду куда-нибудь на переговоры, а с секретаршей заранее договариваюсь, чтобы она позвонила в определённое время. И вот веду я важную беседу – деньги пилим – а тут звонок! Все головой крутят – где? Что? Тут я его и достаю. Спокойно – говорю, прошу прощения – говорю, важный звонок. Они головой понимающе и уважительно кивают, а я отхожу в сторону, делаю вид, что решаю какие-то проблемы чуть ли не на уровне правительства.

– Ну и прощелыга ты, Колька!

– Ага. Так с волками жить… Только кончится скоро эта лафа – у каждого второго такой телефон будет.

– Всё! Хорэ трепаться. Давайте стол делать. Колька, убирай свою игрушку.

– Ладно. А поговорим-то когда? Зачем ехали?

– Вот поедим, выпьем чутка, стол освободим, карту разложим – тогда и поговорим.

Идея совместного отдыха зрела давно.

Из прекрасного цветка – пьяного братания, обещаний – вот хоть завтра, все вместе, хоть на край света; набирая силу – в сморщенную завязь – кто когда может, с женой проблема; в зелёное яблочко – нет, в этом году не получится, давайте точно на следующий… наливалось соком, краснело боками – всё! Договорились. Этим летом – едем!

Сначала была идея сплава.

Андрюха по молодости, когда в институте учился да и потом тоже, увлекался.

Выбрать речку порожистую, но не сложную, и с весёлым гиканьем прокатить по ней. Но тут вдруг подвернулся левый геолог, который рассказал о речке на Тимане, до которой не добраться – только вертолётом. Тайга. Сёмга в ямах, агаты под ногами. И Андрюха завёлся.

Кричал: «Ну сами подумайте! Поедем мы куда-нибудь в Грузию или Армению, и что? Привезли на машине – проплыли десяток километров, встали лагерем, напились, наорались – и на машину. Переехали ниже – опять прокатили через порог – и снова праздновать. Нет, не то это, не то!

А здесь? Здесь тебя вертушкой забросят на двадцать дней – и ты пропал – нет тебя для всего мира! Выживай! Что случится – ты сам за всё отвечаешь. Оторванность от всего, к чему привыкли, – вот что главное! Никого вокруг. Нет людей. Некому помочь. Ты, река и тайга. Тьфу! Не тайга там, а тундра. Хотя один чёрт!»

Если говорить честно, ребятам по большому счёту было всё равно, куда… Поартачились, скорее, по привычке высказать собственное мнение и согласились. Благо всю организацию предстоящей поездки Андрей брал на себя.

И главное – сейчас была зима, до лета было ещё ой как далеко. Планировать и мечтать было легко и весело.

Пуля в живот – это больно. Это запредельно больно. Больно так, что уже и боли, кажется, не чувствуешь.

Только ползти.

Кружится и тошнит. А блевануть не получается, одни позывы.

Полз, пока не упёрся в ствол той сосны – тоненький, шершавый – прижался щекой. А щека – огромная, горячая, толстая, словно кусок распаренного мяса. Каждую чешуйку коры чувствую, и пахнет – деревом пахнет, смолой, солнцем.

Пытался беломошник под куртку к ране напихать – елозил руками, скрёб, рвал. Не помню, смог ли…

Ни о чём не думал. Ни о ребятах, ни о сыне, ни о том, что надо обратно к реке выползать. Только сосну эту чувствовал. Запахом дерева дышал. Потом темнота.

Умер он через час, не приходя в сознание, прижавшись к стволу тонкой сосенки. Ласка успела отгрызть у него верхнюю губу, но боли он уже не чувствовал.

Лежал с открытыми глазами, рассматривал темноту.

Тихо до звона в ушах. Только Виталик иногда ворочается, а вот Андрюха как лёг, так и не пошевелился ни разу.

И запах в этой квартирке какой-то… неуловимый, плесенью, что ли, пахнет?

Как бы его вытащить отсюда? Крыша ведь поедет от одиночества. Может, действительно, поездка эта?

Мне-то на хрен она не нужна. Не вовремя. Ой как не вовремя! Станки должны в июне прийти. Устанавливать… Цех модернизировать. Ну итальянцы! Ну хорьки! Сначала из себя законопослушных строили. Покажи им всю систему проводок, и только тогда договор заключать будем. Везде одно и то же… Встретились, поговорили, выпили… И только тогда начали по-человечески разговаривать.

Надька! Надька – молодец. Ведь всё понимает стерва! Даже просить не надо было. Словно само собой. И всё! Закрыли глаза на то, что ввозить станки будут под видом канцелярских скрепок и карандашей.

Нет… хороший контракт провернули! И по бумагам, вроде, всё чисто. Тьфу, тьфу, тьфу, за жопу-то всегда взять могут.

Чем же здесь пахнет?!

Потянулся за бутылкой минералки. Пил долго, шумно глотая.

– Алкаш ты! – сонно пробурчал Виталик.

– На себя посмотри, – огрызнулся в темноту.

И замолчали.

Тихо.

Нет. Вон зашуршало что-то. На кухне? Не разобрать.

Может, ещё выпить? Хрен заснёшь тут! А как ехать завтра? Время-то уже к двум, поди…

Интересно, во сколько мне эта поездочка встанет? Кто меня за язык тянул? «Материальную сторону экспедиции я беру на себя!» Красиво, блин! Ничего не скажешь, выпендрился перед ребятами. Хотя… у них-то денег нет, а у меня вроде как… Чёрт с ним! Всё правильно. Копейки. Лодки, продукты, рюкзаки, костюмы да мелочовка разная. Штука баксов, ну две – не обеднею. Главное, вертолёт Андрюха на себя берёт. Я так понимаю, это главные расходы.

Вот ведь интересно… Я при деньгах, а жмусь. Не знаю, стал бы я вертолёт оплачивать? Скорее всего, нет. А вот Андрюха… За душой ни гроша, а вертолёт надыбал. Связи. Губернатора знает – анестезию ему давал, когда того при смерти привезли. Долг платежом… Один звонок – и всё организовано. Да… Деньги, связи. На этом сейчас всё и держится.

Интересно, ему в этой глуши действительно нравится? Я бы сдох.

Спать, спать надо.

Река – это хорошо! Плыть и плыть по течению… Мелкая, неширокая. Камушки на дне видно. Ветви свисают. Капли с вёсел о воду бьются. Светло, бездумно.

Несёт вода. Захватила и несёт. Куда? Неважно. Главное, что солнце в лицо светит. Глаза можно закрыть и ни о чём не думать. Плыть и слушать, как вода под днищем шуршит ласково.

Проваливался.

Что-то ещё всплывало – сонное, несуразное – какие-то коряги и поваленные деревья с красными сучьями, белая кошка в зелёной траве, лошадь, застрявшая в узком проходе между домами, и нужно пройти, во что бы то ни стало пробраться на другую сторону между её ногами…

И вдруг словно холодной водой окатило.

Ноги замёрзли сразу. Сна ни в одном глазу. Задышал мелко и часто.

Снова этот день. Это решение.

Накрыло.

Накрыло в очередной раз.

Лежал, перебирал в памяти.

А действительно, лихое время было! Всё вокруг рушилось и одновременно возрождалось. И не только в окружающем материальном мире, рушилось прежнее мировоззрение.

Вот тогда и решил для себя, раз и навсегда – деньги! Деньги – это свобода! Будут деньги – будет всё. Надо зарабатывать. Как? Неважно. Главное – заработать много денег. И… закрутилось.

Обналичка! Какой был оборот!

Поначалу ведь в переходе метро сидели. Столик раскладной, надпись на картонке: «Обналичим» и курс рубля к доллару, процент – шёпотом.

Весело было. Ничего не боялись. Как игра, не задумывались, чем кончится.

В метро – недолго. Офис. Ещё один и ещё. Наёмные работники. Каждый месяц по несколько новых фирм регистрировали. Пошло бабло, повалилось!

Друзья, знакомые, знакомые знакомых – все деньги переводили.

Крыша – бандиты, банки, переговоры. Квартиры купили с напарником, да не по одной.

Завертелась жизнь, закрутилась и рухнула в одночасье.

Кризис.

Посыпались банки, побежали банкиры. Озверел народ, теряя кровные.

Мы-то только посредниками были – процент свой рвали.

Что от нас зависело? Ничего. Мы так же просели, как и все остальные. Система рухнула, не мы виноваты. Мы просто играли по правилам системы. Но разве кому-нибудь объяснишь? Всем подавай свои деньги назад.

Наезд за наездом. Стрелки бесконечные.

Бандитская свора голову подняла, и не поймёшь: то ли она тебя защищает, то ли – наоборот – подставляет по полной.

Вот тогда и было принято это судьбоносное решение: своим деньги не отдавать, эти – не убьют.

Кинул друзей – кинул…

Мог иначе? Мог, конечно. Три квартиры, что впрок были куплены, продать, бумаги там разные… а сколько бабла ушло, чтобы жену с Артёмкой на ПМЖ в Канаду отправить?

Это всё копейки, конечно, но со многими бы рассчитался.

Как им объяснишь, что страшно было? По-настоящему страшно. Ведь действительно убить могли. Хотя… У них-то ведь те же проблемы. Их прессовали так же, как и меня.

Вот только они мне поверили и не сдали, а я их деньги слил, я их самих слил…

Тогда не до моральных проблем было. Не задумывался, чем обернётся. Выжить бы, семью обезопасить, то, что в загашнике, – сохранить.

Бегал, скрывался.

Затихло наконец. Выдохнул.

Оглянулся, а вокруг – пустота. Никого рядом. Позвонить некому. Нет друзей, знакомых нет – один.

Жена с сыном в Канаде, а я здесь, в Москве, в пустой квартире с выключенным телефоном и пугаюсь каждого шороха.

Вот и запил. А что ещё оставалось? Сам ведь тогда эту формулу озвучил: своим – не отдавать, свои – не убьют.

Через полгода с небольшим вылез из этой жопы. Зашился. Начал потихоньку свой бизнес раскручивать. Никаких финансовых операций – Боже упаси, только производство. Медленно, шаг за шагом, копеечка к копеечке, зато какая-то уверенность появилась. Хотя… какая в нашей стране может быть уверенность? Живём сегодняшним днём, в завтра не заглядываем.

Вот только вечерами, когда дома один, когда очередная полулюбовница домой отъедет… Странное ощущение наваливается – словно старость наступила. Пустота обволакивает. Ты-то сам ещё живёшь, а вокруг никого – все друзья-знакомые поумирали. А может, наоборот – это я для всех умер?

Вроде ничего принципиально не изменилось, но время после отъезда ребят понеслось бешеным аллюром, сбоя и взбрыкивая.

Оказалось, не всё так просто с этой речкой. Губернатор-то – в Архангельске, а речка – на Тимане. Растояньице – о-го-го!

Но надо отдать должное – только раз перезвонил. Предложил любой заброс по Архангельской области: мол, на Вонгу лёта больше четырёх часов да с дозаправкой. Андрюха замялся – уже свыкся с мечтой, уже сочинил себе эту речку. Губер понял, сказал, что даст ответ на следующей неделе. И позвонил – всё улажено, летите!

Отступать стало некуда. Проступил костяк поездки.

А весна тем временем набирала силу. С крыш лило, снег плавился на солнце.

Алкаши, стреляющие мелочь возле дверей магазина, уже не стремились в свои норы, отогревались на солнце. Заворожённо рассматривали даль, налитую синевой, и на лицах, задубевших от спирта и мороза, порой проступало детское удивление – смотри-ка, зиму пережили!

Вскрылась Волга, но Хотча всё ещё стояла накрытая льдом.

Справные мужики в ватниках нараспашку, часто перекуривая, уже гребли снег возле лодочных сараев.

Сороки, пропавшие куда-то зимой, затрещали, затараторили, бессмысленно перелетая с дерева на дерево.

Дома не сиделось, не работалось. Тянуло на улицу, на солнце.

Странное дело – зимой этот городок был уютен, заметён по ноздри снегом, сонно заморожен, оторван, занавешен метелями, а сейчас – весной – он стал тесен, неказист, грязен, хотелось вырваться из этих кривых мелких улиц на простор, вдохнуть полной грудью ветер, дующий с Волги.

У него был свой маршрут и маленькая фляжка с водкой.

По узкой кривой улочке, состоящей из пяти домов, мимо голубятни, где в нагуле сидели нахохлившиеся голуби, по заледенелой тропинке в сосновый бор – солнце, ветер, жёлтые стволы сосен на фоне ноздреватого снега, верхушки раскачиваются над головой. Мимо кладбища – кое-где уже между могил протоптаны тропинки, а вон – яркое пятно искусственных цветов, косо воткнутых в снег. На берег Волги – простор, серый лёд вдоль берега, тёмная полоса воды чуть рябит волной, катится куда-то.

Выходил на мостки, садился, свесив ноги, и доставал фляжку. Отпивал мелкими глотками. Старался ни о чём не думать – только смотреть и чувствовать. Не всегда получалось.

Одно было ясно – страх и злость, что загнали его по осени в этот городок, отступили. Не исчезли, не растворились, просто отступили на время.

Весна! Весна! Ещё подёргаемся! Поживём. Впереди ещё река, тайга, вертолёты, костры – есть ещё жизнь впереди! Подумаешь – рак. Хрен с ними – с этими метастазами. Замерло всё пока. Все там будем, ничто не вечно. Главное, что не завтра… Есть ещё время. Есть.

Изжил себя городок, изжил. В Москву надо возвращаться. Готовиться к походу. Лодки, амуниция… всё продумать, закупить.

Понимал, что никто, кроме него, заниматься этим не будет. Его идея – он паровоз – ему и тянуть. Не расстраивался, не злился, даже нравилось – всё сделает сам, будет что ребятам вспомнить.

Вот только бы Виталик сумел Вадьку уговорить. Если у него не получится, придётся самому пробовать. А здесь как раз облом-то и может случиться. Разругались вдрызг. Конечно, я виноват. Что с него возьмёшь? Ведь ребёнок ещё, по сути… И не расскажешь ему всего. Ладно, вот вернусь в Москву, тогда…

Он уже представлял себе московскую квартиру, заваленную вещами. Запах резины, исходящий от лодок, стопку энцефалитных костюмов на кресле, груду новых ватников в углу, матовый отблеск котелков; вон топоры прячут остроту в брезентовые чехлы; вон список снаряжения с вычеркнутыми строчками на столе.

Всё! Квартиросъёмщикам звонить завтра. К майским пусть квартиру освобождают. Хватит здесь киснуть, дела надо делать.

Лето накатило жарой, духотой и машинным гулом разогретого города. Взгляд зарывался в полуобнажённые женские тела, в неосознанной надежде увидеть потаённое. Холодное пиво плескалось в пузатых кружках, взывая к доступному блаженству. Вечера шелестели листвой.

Проблемы валились как из дырявого мешка. Над поездкой навис огромный знак вопроса. У Кольки задержали станки на границе. Инфаркт у отца Виталика.

Андрюха костенел лицом, молчал и верил, что всё сложится. Не дёргал ребят, не суетился – ждал. Ждал до последнего, ждал, что всё обойдётся.

И ведь действительно рассосалось! Худо-бедно наладилось – на нервах, на сжатых до скрипа зубах.

Едем!

Завтра.

Вадька бы только не взбрыкнул в последний момент.

Пуля вошла в левый глаз.

Спелой вишней брызнуло глазное яблоко.

Прожгла мозг.

Плющась о затылочную кость, вынесла её, пробила стенку чума и на излёте застряла в шесте, расщепив его почти надвое.

Он ещё стоял на ногах, но уже ничего не чувствовал.

Занавес закрылся.

Тело развернуло влево.

Кровью, вперемешку с ошмётками мозга, плеснуло на выцветшую шкуру чума.

И весело запрыгали по истоптанной траве прозрачные невидимые шарики – его надежды, желания, мечты…

Рухнул на бок, тяжело ударившись о землю.

На постели, не раздеваясь.

Настольная лампа повёрнута – полумрак в комнате. Собранные вещи – грудой. Машина придёт в семь. Можно выдохнуть.

Позвонить или всё же не стоит? Умерла так умерла. Вернее, я умер… Усмехнулся.

Смотрел на телефон, физически ощущая его всесильность – набрать номер – и вот… её голос.

Почему всё одновременно? Почему время не растянулось? Когда не надо, оно тянется бесконечно долго – звереешь от тоски, что ничего не происходит, словно бредёшь в тумане и нет ориентиров. Почему сейчас всё собралось в кучу, закрутилось жгутом – и только рвать?

В который раз перебирал по времени, по дням, по чувствам, стараясь найти потаённый смысл случившегося.

Ведь как в кино… В пошлом замыленном сериале. Он – врач с наметившимся будущим. Она – сопливая стажёрка. Он – женат, взрослый сын. Она – только закончила институт. Любовь, метания, страсти по телу. Разрыв, горечь утраты – конец фильма, титры.

Наверное, вначале всё шло по этому сценарию. Даже внимание на неё сразу не обратил. Всегда нравились невысокие, крепко сбитые, светловолосые, весёлые. Она была высокой и худой, даже не стройной, а именно худой. С задумчивым, немного сонным лицом. Стрижка под мальчишку.

Но этот взгляд! Вот взгляд-то и зацепил, заставил обратить внимание. Глаза широко распахнуты, и в них – душа наружу – вся она здесь, в этом взгляде, словно отдаёт себя, доверяет себя этому миру, – детский восторг и изумление, скрытая нежность, слепая готовность поверить, пойти следом, только позови.

Вот и позвал. Интересно стало, есть ли что-то ещё, кроме этого взгляда. Интрижка… каких было много.

Блуждания летними вечерами по московским улочкам, портвейн с мандаринкой из пластиковых стаканчиков возле памятника Нансену, невнятная постель на квартире у подруги, сигарета, выкуренная на балконе, и странно переплетённые ветви рябины и клёна – рукой можно дотянуться… И всё должно было перейти к плавному завершению. Что, казалось, ещё можно получить кроме восторженного хлопанья ресниц и лёгкого щебетания глупенькой двадцатитрёхлетней девушки?

Жена? С женой всё хорошо. Столько лет вместе. Какая это измена? Это просто крохотный отрезок своей личной жизни. Любовь? А что такое любовь?

Нельзя рассматривать любовь вне времени. Всегда присутствуют два понятия: тогда и сейчас. Можно ведь и тридцатилетнее сожительство называть любовью. Только насколько соотносится любовь – та, что в начале, с тем, что…

Оказалось, не всё так просто. Не москвичка. В семнадцать – из дома. Институт, общежитие. Парень-альпинист – съёмная квартира, попытка жить семьёй. Ещё один парень, ещё одна квартира – замуж, поездки по заграницам, три года вместе, на грани развода – надоел, всё надоело.

Она уже пожила! В маленький отрезок жизни вместилось многое – неустроенность, одиночество, надежды, радость, разочарования, утраты.

И возникло понимание, интерес… потянуло друг к другу. Зацепило.

Но ни о какой любви разговор не шёл – даже и не думал примерять к себе это слово. Встречались. Им было хорошо вместе. Год.

И даже когда неожиданно вызвала его…

Сидел в машине, валил снег, дворники сметали мокрую кашу со стекла, ждал. Открыла дверь, втиснулась рядом на переднее сиденье, улыбнулась – на лице капельки от растаявшего снега – выпалила: «Я ушла от мужа, не могу больше врать».

Тогда он не почувствовал ничего, кроме раздражения – навалились новые проблемы. Нет, не у него – у неё. Он, конечно, замешан, но так… с боку припёку. Где жить будет? На что?

Они не были ещё одним целым – каждый сам за себя.

Жила у подруг. Продолжали встречаться. Вместе – в Египет.

А потом конец лета… она уехала в Новосибирск, к сестре, на месяц. Писала письма, слала эсэмэски.

И вроде ничего не изменилось… а его вдруг перевернуло всего, в одночасье. Понял, что не может без неё. Вот не может совсем. Думать ни о чём не может, делать ничего не может и не хочет ничего – она должна быть рядом!

Накатила любовь, смяла.

Была слабая надежда – вот вернётся, тогда отпустит, – всё будет как прежде.

Вернулась. Не отпустило.

Теперь думал о ней всё время, каждый час. Удивлялся сам себе, перекатывая на языке слово «любовь».

Жизнь поменялась – другой стала. Всё вокруг менялось неотвратимо.

Нежность захлёстывала.

Ровные отношения с женой вдруг накалились до предела.

Рвался в командировки, она ездила с ним. Старались жить как муж и жена. Он работал, она бродила по городу. Придумывала праздники – их ежевечерние праздники. Принимала всё как должное, спокойно, словно так и должно быть. А вот он нервничал. Не находил себе места.

Впервые с начала их знакомства серьёзно задумался о том, чтобы построить семью. Пугался. Бесконечно перебирал «за» и «против».

Она ни разу не спросила его: «Как дальше?»

Выдумал для себя спасительную формулу: изменить можно, предать нельзя. Озвучил. Она кивала и смотрела на него грустными глазами. Сам понимал, что что-то здесь не то…

А вот с разницей в возрасте… здесь куда как серьёзнее.

Раньше не обращал на это внимания – ей хорошо с ним, о чём тогда думать? Сейчас, когда каменной стеной впереди возникло: «как дальше?», нужно было либо тупо пробиваться сквозь эту стену, либо отступить.

А как пробиваться? Ей рожать надо. Надо, чтобы кто-то был рядом. Семья нужна.

Ему под пятьдесят. Родить? Ребёнку – десять, а рядом шестидесятилетний старик – папа? А если какая-нибудь болезнь? Она в тридцать лет окажется с малым ребёнком и с больным стариком на руках? Переигрывать-то будет поздно.

И уйдёт она от него через десять лет – это уж всяко. Это сейчас разница в возрасте как-то сглаживается.

А где жить? Покупать квартиру? Вытяну я её? Успею? Уехать в другой город и начинать всё заново?

Вадька? Поймёт?

А постель? Сейчас – всё более-менее, а через пять лет? Ведь не встанет – и будешь при молодой жене от бессильной злобы на стенку кидаться.

Говорили об этом, но как-то вскользь. Она соглашалась. Только сказала как-то, что пять лет или десять – это большой срок.

Для неё, конечно, большой… у неё вся жизнь впереди – конца и края не видит. А вот у него – виден этот конец, виден.

Вот и тянулось всё. Нет, он, конечно, благородно твердил порой, что как только она решит, как только появится кто-то рядом, он – сразу в сторону, мешать не будет. Даже рад будет, если появится кто-то, потому что любит её, всё понимает и желает только добра.

Блин! Ахинея и слюнтяйство! А что делать-то?

Может, из-за этого слюнтяйства всё и произошло?

Нет, если рассуждать здраво, то во всём он был прав.

Тогда…

Обоссался во сне.

Звонок. Проблемы с мочеполовой системой были и раньше – не мальчик, чай. Но чтобы так резко и на ровном месте…

Знакомые врачи, бесконечные анализы и обследования. Приговор.

Оторопь, неверие, всё затапливающий страх.

И словно накрыло прозрачным колпаком – один, все остальные снаружи. Они – живут, а я уже нет.

Никому ничего не говорил, не объяснял.

С ней порвал разом. Без причины – всё!

Плакала.

С женой, негодующей от непонимания, развёлся буднично, мимоходом.

Вадькин детский максимализм всю душу выел. Достал! Разругались.

Однушку, что осталась от матери, сдал и прочь из Москвы, в осеннюю глухомань, чтобы не видеть никого, не слышать. Забиться в угол, злиться на всех, завидовать всем, себя жалеть.

Хотелось водки. Приподнялся, посмотрел на рюкзак, где лежала приготовленная в дорогу бутылка.

Нет. Завтра вставать рано, суета вокзальная… Надо быть трезвым. А выпить хотелось. Привык.

Поход этот… Вцепился в него. Напридумывал себе, зимой, в городке, что не вернётся.

Вот он, шанс уйти красиво. Затеряться в тайге или утонуть, проходя пороги. Рисовал, раскрашивал картинки одинокими зимними вечерами.

Сейчас почему-то всё отступило, смешалось в радостную кутерьму отъезда. Ехать, лететь, видеть новое, чувствовать, жить!

Вспомнил… Занесло как-то по работе в Ашхабад, в Туркмению. Встречали – традиционный плов и отдых на берегу какого-то арыка. А после он попросил отвезти его в пустыню. Хозяева недоумённо переглянулись, но поехали. Под вечер уже…

Вышел и пошёл. Один.

Плоско всё. Остро пахло разогретой пылью. Под ногами песок, спрессованный, с вмурованными камешками, а впереди – багровое солнце за горизонт валится. Иди куда хочешь – на все четыре стороны – везде одно и то же.

Песчинкой себя почувствовал. И в то же время – свободу ощутил. Бесконечность свободы, бесконечность пространства, бесконечность своего существования.

Площадь трёх вокзалов – особое место. Сведённая судорогой напряжённая гортань города.

Вдох – всосались поезда, открыли усталые проводницы двери, пошёл выбираться из вагонов люд, потащил за собой сумки и чемоданы – принимай, Москва! Выдох – оторвались поезда от перронов, набирают скорость, вынесло вагоны, заполненные людьми, из Москвы.

Часто дышит, хрипит, задыхается.

Приехали заранее. Перетаскивали вещи к вагону.

Проводница ахнула, увидев груду.

– Не пущу! К начальнику поезда, за разрешением! – встала в дверях, насмерть.

Колька подскочил, затараторил, заюлил, показывая билеты, – специально два купе взяли, шоколадка у него откуда-то в кармане оказалась.

Смилостивилась. Посмотрела билеты. Сделала шаг в сторону: «Заносите!»

Вагон был старым и грязным.

Дёрнулся, громыхнул телом, пошёл в разгон. Поплыли за мутным стеклом расписанные ярким граффити стены каких-то неясных построек.

Колька, нависая над столиком, разливал вискарь по кружкам, стараясь не расплескать, – толкали, возились с вещами, доставая что-то, беззлобно переругивались.

– Ну всё! Разобрали кружки. Вот она – «Окружная», – Андрей почти кричал, призывая всех к вниманию. – Поздравляю – из Москвы вырвались!

– Началась «эдвенча»! – подхватил Колька.

Когда отъездная суета понемногу улеглась, Колька вызвал Андрюху в тамбур поговорить.

Здесь пахло сырой бездомностью. Перестук колёс только подчёркивал.

Дым от сигареты зависал перед грязным стеклом.

– У меня всего один вопрос. Я помню, ты говорил, что связи у нас не будет, пока не выйдем в этот посёлок… Как его? Это действительно так? Или просто для того, чтобы нас в тонусе держать, чтобы не расслаблялись? А на самом деле связь какая-нибудь да будет? Ты уж мне скажи. Не люблю я неопределённости. Да и стрёмно двадцать дней без связи с внешним миром. Ребятам ничего не скажу.

– Эх, Колька, Колька! Вот привык ты контролировать ситуацию. Не будет никакой связи – она просто физически там невозможна. Рации не добивают, я выяснял. Да ты не писай. Мне самому не по себе… но там все так живут. Вот и мы попробуем.

– Ну-ну… – Колька опустил бычок в консервную банку – согнутой крышкой зацеплена на оконной раме – поплыла вверх тонкая струйка дыма. – Давай попробуем…

Стоянка две минуты. Выбрасывали вещи на перрон.

Какой-то Богом забытый полустанок, чуть не доезжая Архангельска.

Поезд ушёл.

Утро. Тихо. Пусто.

– Так… Начало многообещающее, – Виталик уселся на тюк с лодкой, вытянул ноги, – что дальше?

– Встречать должны. Пойду посмотрю, может, есть там кто? – Андрей неопределённо махнул рукой в сторону деревянного зданьица вокзала. – Вадим, пойдём со мной.

Вернулись они быстро.

– Потащились. Машина ждёт.

Шофёр был колоритен – эдакий шукшинский типаж – себе на уме, с хитринкой в глазах. Небольшого роста. Старая замызганная телогрейка, подвёрнутые кирзачи. Плоская кепочка – блином на голове.

Скучая стоял у кабины, смотрел, как они таскают вещи, забрасывают в кузов грузовика, – ни малейшей попытки помочь, подсказать, как сложить, – не его дело. Его дело встретить и отвезти – остальное сами. А поглядывал… внимательно рассматривал амуницию, приезжих.

– Мужик-то, похоже, сиделец, – шепнул Колька, забрасывая тюк с лодкой в кузов машины.

– Давай, давай, грузи, – поторопил Андрюха.

– Куда спешим? – шофёр нехотя отлип от крыла грузовика.

– Так вертолёт заказан… – начал было объяснять Андрей.

– Понедельник, – лаконично изрёк мужик и полез в кабину. – Залезайте в кузов. Поехали.

– Нам ещё в магазин надо. Хлеба купить.

– Заедем. Есть тут один по дороге. – Водила захлопнул дверцу.

Вертолётная площадка. Старые бетонные плиты под ногами проросли по стыкам и трещинам травой. Два приземистых сарая. Домик диспетчерской выкрашен свежей синей краской. Чахлые берёзки по периметру развалившегося бетонного забора. Четыре вертолёта в ряд грустно обвисли лопастями. Солнце, синее небо, белые облака. Всё замерло, остановилось.

Разгрузились. Шофёр, не попрощавшись, уехал. Андрюха пошёл в диспетчерскую. Остальные – кто развалился на вещах, рассматривая синее небо над головой, кто курил, прохаживаясь рядом.

Сонное оцепенение, разлитое в воздухе, словно подталкивало к ничегонеделанию – лежи, смотри, как плывут облака, – всё, уже куда-то приехали, закрыть глаза и не думать.

Берёзу по соседству облюбовали сороки, трещали без умолка, перелетали с ветки на ветку. Сорвались разом. Черно-белые, с длинными хвостами, судорожно работая крыльями, они то плавно набирали высоту, то вдруг камнем падали вниз – словно с горки скатывались. И снова – вверх. Унесло. Тихо.

Из-за угла вывернули собаки – одна за другой, следом. Четыре. Три – явно одного помёта, лаечного – чёрно-белые, лобастые, хвосты вверх кольцом. И следом – низенькая, коротконогая, коричневая шерстяная помесь неизвестно кого и с кем.

На людей, на разложенные вещи – ноль внимания. Протрусили мимо. По делам, видно… по своим, по собачьим, важным.

Пришёл Андрей. Рассказал: заявка на них есть, вертолёт готов, но нет погоды – до двух часов ждём.

– Ну, ждём так ждём. Пожрать бы чего горячего! Туфта какая-то с погодой! Вон солнце как светит!

– Так не здесь. Нарьян-Мар погоду не даёт, – пояснил Андрей.

Стало припекать. Перетащили вещи в тень и разлеглись. Сонно.

В воротах появился мужчина в лётной форме с портфелем в руках. Целеустремлённо, с деловым видом, шёл к дверям диспетчерской. И уже пройдя мимо – остановился, оглядев компанию, направился к ним.

– Слышь, мужчина, – обратился к Виталику, стоящему с краю, – посмотри, от меня сильно пахнет?

Приблизив лицо, дыхнул.

– Да вроде есть немного… – неуверенно произнёс Виталик.

– Ладно. Спасибо.

Мужчина исчез в дверях диспетчерской.

Через полчаса появилась грузная женщина в серой форменной юбке. Стояла на крыльце, щурилась на солнце. Потом не спеша подошла к ним.

– Значит, так, ребята, на сегодня погоду Нарьян-Мар не даёт. Завтра полетите.

– А что, если и завтра погоды не будет? – поинтересовался Колька.

– Завтра точно будет. С утра улетите, – отрезала дама. – Кто-нибудь со мной – покажу, где переночевать и вещи сложить.

И действительно, поутру всё поменялось. В семь их разбудили громкие голоса и шарканье ног за дверью комнаты, где они ночевали вповалку, расстелив на полу спальники.

Диспетчерская наполнялась людьми. На поле, возле ближайшего вертолёта, копошились двое в грязных ватниках.

– Доброе утро! Как спалось? – в дверях – вчерашняя дама. И не дожидаясь ответа: – Тащите вещи к вертолёту.

Нос лодки словно взорвался.

Одновременно услышал хлёсткий звук выстрела.

Оглянулся – пустая каменистая коса, за ней кусты – не шелохнутся.

Вода заливала лодку.

Судорожно попытался скинуть рюкзак. Рука не пролезала в лямку. Чуть отклонился, помогая телом, лодка нырнула сдутым бортом, и он боком повалился в воду. Падая, перебирая ногами, отпихнул её от себя.

Успел глотнуть воздуха, прежде чем погрузился с головой.

Вода обожгла холодом – но это было уже неважно. Сапоги, ватник, плащ и рюкзак, сковавший руки, не давали двигаться, грести, бороться.

Один раз всё же вынырнул. С хрипом втянул воздух.

Перед глазами – рябь на воде и в двух метрах осевший борт оранжевой лодки.

Судорожно ворочался, уходя на глубину, словно снулая рыба.

Тело так и не всплывёт – затянет под камень, и оно прочно застрянет там.

Загудело, затрясло, винты пошли набирать обороты.

Борт оторвался от земли, завис в полуметре и плюхнулся обратно. Жёстко.

Виталик встревоженно оторвался от иллюминатора.

Они – четверо, друг против друга – сидели вдоль бортов на дюралевых лавках.

Возле двери на откидном стульчаке притулился механик в мятой серой рубахе с наушниками на голове – не смотрит, глаза закрыл.

И никаких ремней безопасности, словно в гости пришли.

Сзади – огромный жёлтый бак с дополнительным топливом, с вмятиной на боку. На полу – вещи, грудой – лодки в баулах, рюкзаки, ящики с продуктами.

Виталик нервничал. Летать не доводилось. А уж летать на вертолёте, на этой потрёпанной консервной банке, где красной масляной краской возле дверных петель коряво написано «рубить здесь» – помыслить невозможно. Дураку было понятно, что лётный ресурс давно выработан, но это, похоже, никого не волновало.

Изнутри – рвалось наружу, протестовало, кричало: «Глупость! Ты совершаешь глупость! Остановись, ещё не поздно! Закричи, что всё! Что не летишь! Пусть откроют дверь! И… земля, трава, поезд, московский асфальт, дом, постоять перед подъездом… Аааа!»

Вадим уткнулся в иллюминатор, Андрюха возится с картой – оторваться, блин, не может. Колька щёлкает фотоаппаратом. Всем всё пофиг… рухнем ведь сейчас!

Пригнулся, чтобы лучше видеть.

Впереди – спинки кресел и головы пилотов в открытом проёме, край панели приборов виден и распах смотрового фонаря – мутным кажется, – небо в нём какое-то мутное, облака мутные.

Загудело.

Ещё сильнее.

Борт оторвался, чуть клюнул носом и пошёл вперёд, резко набирая высоту. Пронеслись мимо: приземистый домик аэропорта, стоящие на приколе вертолёты, чахлые берёзки по краю поля, бетонный забор.

Вверх!

Мелькнула широкой лентой Двина. Лодки – штрихом.

Вираж – и вбок, уходим…

Зона, вышки, правильность бараков.

И вот она – тайга – зелёная, пока ещё неряшливо порезанная просеками. Великая, великолепная зелень, уходящая за горизонт.

Затрясло. Заложило уши.

Колька встрепенулся, толкнул плечом, закричал в ухо: «Не ссы, Капустин! У него авторотация есть».

– Чего?

– Авторотация! – кричит, а ни фига не слышно. – Это когда всё отказывает, вертушка падает, а винты сами собой начинают раскручиваться. Ну? Соображай! Лень кричать.

– А-а-а…

– Есть только один минус, – кричит, – если с маленькой высоты будем ёбаться, то сразу насмерть – винты раскрутиться не успеют.

Тут нужно высоту набрать.

Повернулся к иллюминатору, посмотрел вниз и снова:

– А если с высоты… То всё нормально. Винты раскрутятся, потом отлетят и такой… ёб будет! Мало не покажется. Но! – тянет палец вверх. – Некоторые утверждают, что шанец есть.

– Пошёл ты!

Повернулся, уткнулся в иллюминатор.

Вдруг накатил фатализм – спокойствие – пусть будет как будет. Уже всё. Уже лечу. Не думать. Не думать, что страшно.

Сначала смотрел в пол – не видеть этой высоты. Тревожно прислушивался к работе двигателей, потом надоело и, как все, прилип к иллюминатору.

Солнце и синь разлились по небу, лишь вдали, у самого горизонта – белые пятна облаков. Внизу – бесконечная тайга – деревья тянутся вверх, поломанные стволы белеют разбросанными спичками. Болота, болота – округлые, похожие на блюдца – даже не рыжие, а какие-то грязно-оранжевые. И тень от вертолёта – маленьким серым пятнышком – быстро так, по кронам деревьев, через болота – вперёд куда-то…

Два часа лёта – и всё стало привычным, как будто не первый раз, а в сотый. Колька вон вообще на вещах растянулся, спит.

Гул двигателей – монотонный, обнадёживающий.

Лететь предстояло далеко и долго, с дозаправкой на какой-то затерянной в тайге буровой и дальше – в сторону Нарьян-Мара.

Дремал. Думал. Сон и явь причудливым образом смешивались, и в голове ворочался какой-то ворсистый ком из обрывков воспоминаний, невнятных рассуждений, фантазий.

Мутно всплывало…

Почему у меня не так, как у всех? Почему я такой? А может… почему меня таким сделали? Кто? Бог? Родители? Гены или цепочка ДНК? Почему мне не нужно то, что нужно всем? Они же вот знают – как надо, к чему стремиться, что хотеть…

А мне вот ничего не хочется. Живу, и всё. Почему я должен рваться в начальники, что-то создавать, карьеру эту дурацкую делать? Я никого не трогаю, никуда не лезу, и меня пусть не трогают. Хорошо мне.

Зачем мне эта заграница, эти поездки, спорт этот? Есть дача, я ковыряюсь на ней в своё удовольствие – что они все заладили: надо, надо! Никому я ничего не должен. Я вам жить не мешаю, и от меня отвалите.

Деньги? Помешались все на этих деньгах. Мне хватает, не нужно больше. Девчонок вырастил, дача, машина – есть, что ещё нужно?

Бабы эти… молодые. Вон Андрюха с Колькой всё не угомонятся. Чего ищут? Любви небывалой? Так любовь – это ягода скороспелка, неужели не понятно? Созрела – вкуснотища, не оторваться, а чуть время прошло – кислинка появилась, а там, глядишь, уже и горечью рот вяжет. Всё же ясно – влюбился, женился, семья – расти детей. Не дёргайся, не найдёшь ничего нового.

Хотя… Папаша-то вторую семью поднял. Может, дело в количестве выращенных детей? Как огород. Не знаю. Сам чёрт ногу сломит.

Вон Анька – сеструха по отцу – она же совсем другая. Может, возраст? Младше меня на пятнадцать лет. Хиппи заделалась. Ну, не хиппи, не знаю, как это у них сейчас называется.

Ведь она другая, совсем по-другому живёт. Мотается по миру – Таиланд, Гоа – дома только мелькает. Танцы, йога, хной вся разрисована, кольца в пупке и в бровях. Где живёт? С кем живёт? Зачем?

И хренью какой-то голова забита – живёт так, словно в лифте едет. Уверенно объясняет, что настоящая жизнь – там, на другом этаже, куда лифт привезёт, а сейчас просто поднимаемся, просто переждать надо. И улыбается, смеётся всё время. Радостно ей. Бред какой-то!

Ну хорошо, если вы считаете, что я живу неправильно – что же вы все ко мне лезете? Вот поездка эта… Нужна она мне? Отказался сначала – так уговорили. Нет, чего греха таить, интересно в тайге побывать, ни разу не был. Да и вообще нигде не был. Даже на самолёте не летал… только поезд. Но ведь не рвался, не хотел. И не завидовал бы, и локти не кусал, если бы не поехал.

Открыл глаза. Андрюха тряс за колено, подзывая к себе.

Показывает на иллюминатор.

Пересел. Вадим рядом, на лавке, на коленях стоит – согнулся, смотрит.

– Лоси! – кричит.

Внизу – деревья редко – два лося и ещё один чуть в стороне. Тень от вертолёта чуть сбоку от них. Побежали. Разом. Лоси медленно, а тень обогнала быстро.

Вернулся на место. Глаза прикрыл.

Вот и с Вадимом тоже… Почему Андрюха ко мне с этой проблемой подкатил? Почему – ни сам, ни Колька? Они же крутые авторитеты для парня-то девятнадцатилетнего. Так нет, давай ты – Виталик – с парнем поговори, не станет он никого больше слушать. А тебя он любит.

Да… как ни странно, а меня всё же послушал.

Вон сидит здоровый балбес, в иллюминатор пялится. Даже глаза не надо открывать, чтобы увидеть.

Вадим сидел напротив – худой, длинный, коротко стриженный. Энцефалитка новая на нём болтается, а ручищи-то из рукавов – вон какие! Лопаты! И размер ноги, поди, сорок четвёртый – кроссовки как лыжи.

Нет, не похож он всё-таки на Андрюху. Другой…

Андрюха – как лезвие острый, сжатый весь, словно к прыжку готовится. Лицом застыл, закостенел. А Вадька – открытый ещё пока… Не изжил в себе детское. И обижается на отца, как ребёнок, которого несправедливо наказали.

Что же такое с Андрюхой приключилось – даже собственного сына уговорить поехать не может? Вот и разберись тут – кто правильно живёт, а кто нет?

Нагорело у них в семье. Разбежались. Не собрать. Но общаться-то по-человечески можно? С женой не хочешь или не можешь… но с сыном-то? Всегда можно общий язык найти. Захотеть только надо. Через свою гордыню переступить.

Никто не хочет. Все памятники самому себе. А дети растут с тоской в глазах.

Мерный гул двигателей. Сон обволакивал, забирался за пазуху, звал к себе, за собой…

Вдруг всплыл желанный, тревожно-ласковый…

Один и снег.

Снег бесконечный – валом. Шагаешь, словно плывёшь, а обернёшься – следы на глазах засыпает – ровно, неизбежно.

Остановиться, замереть.

Берёзы не видны. Ветви, что свисали, – помнишь, знаешь – исчезли. Только стволы проступают сквозь белую муть еле-еле, словно и нет их, словно придуманы или потому что знаешь – должны быть здесь.

Застыть, не двигаться, не дышать под этим снегопадом – тёплым, не прекращающимся.

Смотреть на занавес падающих снежинок перед лицом, на закрывающийся занавес.

Гул двигателей изменился. Появился надрыв. Борт заходил на посадку.

Огромная поляна. На краю буровая вышка. Три жилых балка. Чуть в стороне – громадная цистерна, накрытая кое-как сколоченным навесом.

Человек возле балков – стоит, смотрит, рукою глаза прикрывает от солнца.

Вертолёт мягко коснулся земли, словно присел на корточки.

Механик распахнул дверцу, выставил дюралевую лесенку о трёх ступеньках.

– Погуляйте полчасика, пока дозаправимся.

Трава пожелтевшая – выше колена – гуляет, колышется под ветром.

– Пойдём на буровую поглазеем, – Колька, доставая на ходу сигареты, первым двинулся в сторону буровой. Остальные потянулись следом, приминая высокую траву.

Буровая не впечатлила. Голый остов из ржавых труб, уходящий высоко в небо. Болтается буровой квадрат на тросе. Дощатый помост вокруг скважины переходит в такую же дощатую тропинку, что, теряясь в траве, ведёт к балкам. Трубы, сложенные штабелем, застывшие глинистые потёки и отвалы керна.

Ощущение брошенности и ненужности этого железного монстра, оставленного умирать здесь – среди буйства зелени и щебета птиц. Лес по краю поляны стоял, словно выжидая, когда можно будет надвинуться, навалиться и смять это уродливое создание, возведённое людьми.

Лежали на помосте. Доски – серые, вымытые дождём, прогретые солнцем. Пахло деревом и травой. Комары чёрными точками носились в воздухе.

– Нефть, что ли, искали? – подал голос Вадим.

– Может, и нефть. Чёрт его знает, – отозвался Андрей. – Но над природой поиздевались – дай Бог! Вон как засрали всё.

– Да сколько же здесь этой дряни! – Колька, отгоняя комаров от лица, перевернулся на живот. – А ты чего, Андрюх, против прогресса, что ли? К «зелёным» тяготеешь?

– А чем тебе «зелёные» не по душе?

– Да враньё всё потому что. Клоуны! Ты посмотри на них – пляшут с плакатами вокруг атомных станций – закрыть! – орут. Вот бы этих клоунов без света и тепла на год оставить.

– Как-то ты очень примитивно…

– Что примитивно? Ты посмотри на них. Но моторных лодках в жёлтых плащах вокруг танкера мечутся, бутылки с краской в борт швыряют, а сами как экипированы? Лодки, плащи, краска – химическая промышленность, против которой они тоже выступают; мотор – он на бензине работает. Что же они, суки, пользуются тем, против чего и выступают? Почему не на вёслах?

– Ладно, хватит вам собачиться. Пора. Вон, машут, – Вадим поднялся первым. – Пошли!

– А тебе, Вадька, я гляжу, всё по барабану. – Колька никак не мог успокоиться.

Вадим промолчал.

Шли к вертолёту, заплетаясь ногами в высокой траве.

– Интересно, здесь змеи есть? – спросил Виталик, обращаясь в спину Андрюхи, шедшего впереди. И вдруг неожиданно понял, что уже не боится.

Он идёт к вертолёту, и ему не страшно, а, скорее, даже хочется оказаться внутри этой тарахтящей машины, среди наваленных грудой вещей, отстранённых лётчиков в кабине, дремлющего механика и усыпляющего гула запущенных двигателей.

Почему? Почему три часа полёта сделали эту железную коробку, висящую в воздухе, не страшной, а привычной, словно легковая машина?

Может, потому что все вместе? – мы, лётчики, железо, плывущее по воздуху. Все на виду, мы чувствуем друг друга. Подобие единого организма.

Это не самолёт, где тебя посадили в железную трубу, разогнали и запустили в воздух. Кто пилотирует? Люди ли? Какие они? Что там происходит в кабине? Всё ли в порядке? Разобщённость. Страх и фатализм – будь что будет.

Борт приподнялся, чуть клюнул носом и неожиданно пошёл низко над землёй прямо на деревья. И вверх. Казалось, заденут шасси верхушки.

Крошечный жёлтый вертолёт завис в бездонном небе среди редких и тяжёлых белых облаков. Винты мерно месили податливый воздух. Казалось, всё замерло – ничто никуда не движется.

Внизу тайга разливалась, затапливала пространство, обтекая рыжие проплешины болот.

Механик приподнялся и тронул Андрея за плечо. Прокричал: «Командир зовёт». Указал рукой в сторону кабины.

Первое, что бросилось в глаза, – приборная панель со множеством тумблеров, глазков лампочек и маленьких экранов с замершими стрелками. Над приборной панелью – смотровой фонарь и… распах пространства до горизонта.

Пилот – тот, что сидел справа – оглянулся, сдвинул наушник с уха, протянул аэрофотоснимок, наклеенный на картон, и прокричал: «Возьми булавку, наколи место высадки».

Андрей озадаченно смотрел на аэрофотоснимок. Ничего подобного видеть раньше не доводилось.

– Сейчас, я только с картой сверю.

Пилот, не оборачиваясь, кивнул и поправил наушники.

– Вот, – Андрей вернул квадратную картонку с фотоснимком.

Заговорила рация:

– Борт 536-й, я – Вышка, ответьте, приём.

– Я борт 536-й, вас слышу, приём.

– Грозовой фронт по вашему маршруту. Предлагаю возвращаться на базу. Как поняли? Приём.

Второй пилот тянул руку, указывая куда-то вправо. Там небо уже не было синим. Тёмно-серая полоса вставала на горизонте.

Командир оглянулся, словно проверяя, здесь ли ещё Андрей. Спросил:

– Ну что? Летим дальше или возвращаемся? Полчаса лёта осталось…

Андрей растерянно пожал плечами:

– Я… Откуда я знаю? Это вам решать.

Командир щёлкнул тумблером.

– Вышка! Я 536-й. Никакого фронта не наблюдаю. Видимость – сто процентов. Иду заданным маршрутом. Как поняли? Приём.

– Я – Вышка. Вас понял. Отбой.

Андрей вернулся на своё место.

Ребятам решил не говорить.

Стало неспокойно. Сидел и ждал. В иллюминатор старался не смотреть.

Потемнело. Резко изменился шум двигателей – заработали с мгновенными перебоями, с надрывным визгом. Казалось, винты судорожно месят воздух, стараясь уцепиться, удержаться.

Борт словно ударило снаружи, наклонило, вещи заскользили по полу. Мужики испуганно вцепились в лавки, стараясь не оказаться на полу.

Краем глаза зацепил Вадькино белое лицо и иллюминатор сбоку – темно, словно ночью.

И хлынул дождь. Потоки по стеклу, размазанные струи в стороны.

Длилось считаные мгновения.

Борт выровнялся. Двигатели зазвучали ровно. Только темнота и дождь, бьющий по стеклу, никуда не исчезли.

Напряжение не спадало. Напуганы. Ждали, что повторится.

Сейчас вертолёт уже не воспринимался занимательным аттракционом – вверх, к солнцу, в голубое небо. Сейчас это был ненадёжный кусок железа, который, несмотря ни на что, летел, не падал, рвался вперёд сквозь дождь и ветер, выл от натуги двигателями, разрывая винтами чёрное тело грозы.

– Фронт! – прокричал механик и махнул успокаивающе рукой. – Всё! Уже проехали.

Второй пилот, перегнувшись через ручку кресла в проход, махал рукой, подзывая. Андрюха сорвался с места.

Навстречу неслись рваные тёмно-серые клочья. Дождь лупил по стеклу. Мирно, совсем по-домашнему работали дворники, стирая потоки воды.

– Смотри! Оно?

– Ничего не вижу!

– Сейчас…

Внутри клочковатого месива, несущегося навстречу, образовался рваный просвет, мелькнула свинцовая гладь озера, неясные очертания берега, и всё снова заволокло клочьями серого тумана.

– Оно?

– Не знаю… Так сразу не определишь. Не видно же ничего, – Андрей словно оправдывался.

– Оно это, оно, – уверенно заявил второй пилот. – Верховье Вонги. Я здесь уже садился.

– Идём на посадку, – объявил командир.

Вернулся на место.

Перед глазами продолжал стоять просвет среди рваных туч, матовый проблеск воды, чёрная полоса берега.

– Садимся! – прокричал ребятам.

И вдруг окатило тревогой – всё! – игры закончились. Сейчас их выбросят на берег незнакомого озера, и вертушка уйдёт. Порвётся последняя нитка. Они окажутся одни. Совсем одни! Что случись – никто не поможет, не докричишься.

Прилипли к иллюминаторам.

Ничего не видно – клочья тумана мимо, и капли дождя расплющиваются о стекло.

Вывалились из облачности, как из мешка. Земля в пятидесяти метрах. Взревели двигателями, пошли вдоль берега. И вниз. Зависли в полуметре.

Механик торопливо натягивал куртку. Распахнул дверцу – ветер с дождём рванулись внутрь, выметая тепло, – спрыгнул. Пригнулся, сделал два шага в сторону и махнул рукой.

Шасси плавно коснулись земли, просели под тяжестью.

День первый

Дождь лил монотонно, не переставая.

Летуны даже двигатели не заглушили. Молотили вхолостую винты, пока выбрасывали вещи наружу.

Легли сверху, прижимая, чтобы не разметало при взлёте.

Механик попрощался, захлопнулась дверца.

Командир за стеклом кабины показывает большой палец.

Борт ушёл, растворился в туманной мути.

Непривычно тихо. Привыкли к шуму двигателей, сжились с ним. Только капли дождя барабанят по рюкзакам и баулам с лодками.

– Спальники! Смотрите, чтобы спальники не промокли, – Андрей по привычке кричал.

Их выбросили на каменистое плато. Голый камень. Сквозь трещины пробивается пожухлая трава. Россыпь мелких неокатанных обломков под ногами.

В двадцати метрах – берег озера. Другого берега не видно, теряется в тумане. Вообще вокруг ничего не видно – темно и дождь.

Туман. Может, и не туман вовсе? Может, туча так низко опустилась, навалилась брюхом на плато? Туман – он светлый – серо-молочная белизна… а здесь какие-то серо-чёрные сгустки повисли в воздухе, перемещаются, словно живые, – ещё чуть-чуть, и озеро совсем закроют.

– Блин! Как мы не гробанулись при посадке? Они сумасшедшие.

– Коль, это мастера. Малая авиация знаешь что на северах творит? У них же свобода самим принимать решения. Хотя… бьются они как мухи о стекло. Ладно, что говорить, сели – и хорошо. Давайте место для лагеря поищем. – Андрей огляделся.

– А что, здесь всегда такая погода? Как-то неуютно. Я уже промок насквозь. И холодно, блин! – Виталик, кряхтя, встал на ноги.

Лишь Вадим безучастно продолжал сидеть. Смотрел, как сгустки тумана пожирают остатки озера. Редкие капли – перед лицом – срывались с капюшона энцефалитки. Странное ощущение… Только что было тепло, светило солнце, вертушка резво летела над тайгой, над болотами. Было интересно, даже немного весело, и… словно занавес закрылся – выключили солнце и синее небо – погасили свет в зале – голый камень, туман, дождь, холод.

– Так… Давайте пересортируем вещи. То, что не должно промокнуть, положите вниз, прикройте лодками. А я пройдусь, посмотрю, что к чему. Надо палатки срочно ставить. Да! И плащи достаньте. Они вон в том бауле, – Андрей пнул ногой брезентовый мешок, лежащий сбоку. – И целлофан там. Спальники, хлеб, продукты – накройте.

– Ты далеко не отходи. Не видно же ни черта. Заблудишься, – предупредил Виталик.

– Не… куда тут? Рядышком посмотрю.

Отошёл метров на сто и пошёл полукругом. Что-то тревожило. Нет, не дождь этот, не туман. Вокруг всё было не так…

Место для стоянки нашёл быстро. Чуть наклонённый растрескавшийся останец – от дождя не спасёт – но рядом обнаружилось старое кострище, обгорелые остатки дров, чуть в стороне – какие-то кости, фрагменты оленьих рогов, ошмётки то ли мокрых тряпок, то ли шкур. Ненецкая стоянка.

Дрова – это здорово! – хоть костерок можно будет развести.

За две ходки перетащили барахло.

Дождь почти перестал, но туман всё так же нависал, обволакивал, льнул к земле.

Ставили палатки. Андрюха покрикивал, чтобы натягивали лучше: провиснут – зальёт ночью дождём. Сам возился с костром – дрова сырые, не хотели разгораться.

– Вадька! Ну-ка подожди… посмотри на меня… что это у тебя на лбу?

Вадим нехотя повернулся к Андрею. Подошёл Виталик – интересно!

Тоненькая струйка крови стекала по лбу, размазываясь на брови.

– Мошка. Это не комар – вот эта дрянь нас всех замучает. Мажьтесь. И палатки держать застёгнутыми. Колька, ты слышал?

– Ага, – усердно вбивал колышек растяжки в трещину среди камней.

Костёр худо-бедно разгорелся. Андрей взял ведро и пошёл за водой к озеру.

Стоял, смотрел на серую ровную воду – словно ртуть разлили.

Озеро вытянуто с юга на север. Противоположный берег отсюда виден – до него метров двести, наверное… а может, и меньше.

Вошёл в воду, отошёл метров десять – мелко, по колено, дно каменистое.

Рядом раздался громкий всплеск. Вздрогнул. Обернулся. На берегу стоял Виталий, готовясь бросить ещё один камень.

– Делать нечего? – спросил раздражённо.

– Ага, – весело отозвался тот. – Греби сюда, начальник, базар есть.

– Слушай, – начал неуверенно, когда Андрей подошёл, – тут такое дело… Вадька запросился со мной в палатке жить. Я-то не против…

– Ну и ладно, – Андрей раздавил комара на щеке. – Только на лодке он со мной поплывёт.

– Это не моё дело. Сам решай. И ещё… Я, конечно, понимаю – отношения у вас сложные, натянутые. И я вроде буфера между вами. Так сложилось…

– Давай, не тяни. Что хочешь сказать?

– Поговорил бы ты с ним по душам. Не знаю, какая кошка между вами пробежала, – но выправлять-то надо? Ты же взрослый мужик, а он пацан ещё. Если вы так и будете друг от друга шарахаться, то сплошной напряг будет. Для меня-то уж точно. Ты извини за прямоту.

– Ладно, я понял. Всё будет нормально. Пошли в лагерь.

Стало темнеть. Костёр горел плохо. Вода не закипала.

Промозгло и сыро. Неуютно.

Котелок с водой стоял на трёх камнях, Андрюха, сидя на корточках, подсовывал в огонь мелкие щепочки.

Колька не выдержал:

– Что мы бродим как потерянные? Праздник у нас! Долетели благополучно, приземлились. Да хрен с ней, с этой погодой! Завтра солнце будет, вот увидите. Давайте лучше «тощичка» перед ужином, глядишь, и жизнь веселее покажется.

– Давай, кто же против? – сразу откликнулся Андрей. – Что там у нас с поезда осталось?

– Полбутылки. Сейчас достану, – Виталик полез в палатку.

В свете пламени – кружки в ряд, горлышко бутылки ходит вдоль, льётся водка. От котелка поднимается пар, белый. Изредка насквозь прошивают чёрные тельца комаров.

Разобрали кружки.

– Скажи что-нибудь, Андрюх…

– А что здесь говорить? Помните, как в мультфильме? Мы ехали, ехали и вот наконец приехали. Давайте!

Уютнее не стало. Голое каменистое плато, здоровенный останец за спиной да две палатки – два тёмных горба – внутри заполненного сумеречной темнотой пространства. Лишь костерок весело выбрасывает язычки пламени, живёт, не поддаётся затапливающей дождливой мгле.

– Как же жрать-то хочется! – Колька с вожделением смотрел, как Андрей вываливает банку тушёнки в котелок с макаронами.

– Вот завтра лодки надуем, Колька солнышко нам обещал, и поплывём… – мечтательно начал было Виталик, бросив ложку в опустевший котелок.

– Подожди ты мечтать! – раздражённо оборвал его Андрей. – Мы ещё ничего не видели. Речки не видели. Завтра будем решать, как дальше.

– Ну… тогда давайте ещё выпьем, под чаёк? – покладисто согласился Виталик. – Никто не против? Вадим, не в службу, а в дружбу, принеси канистру – она за нашей палаткой. Эх, сейчас разбавим чуток…

Вадим нырнул в темноту и появился с пятилитровой пластиковой канистрой со спиртом.

– Ладно, вы бавьте, а я пойду посуду помою, – сказал Андрей.

– Брось ты… Завтра по-светлому помоем, – попытался остановить его Колька.

– Коль! Здесь нет завтра. Здесь есть только сегодня.

Вадим ворочался в спальнике, не мог устроиться. Во рту поганый привкус спирта и тушёнки. Зубы бы почистить, да лень к озеру тащиться в темноте. Спирт раньше пить не приходилось. В первый раз. Только глотнул. Гадость жуткая!

Комар жужжит. Залетел всё-таки. Зажечь фонарик, убить гада! Виталия разбужу. Вон сопит, словно дома в кровати. Надо было, наверное, выпить больше, как они… вот и спал бы сейчас.

Как их называть? Раньше там, в Москве, было проще: дядя Коля и дядя Виталя. А здесь? Слово «дядя» во рту застревает, не выговорить. Папа? Вот папой его называть совсем не хочется. А как?

Люблю ли я его? Интересно… Отец ведь… Нет, пожалуй, не люблю. Какое-то другое слово должно быть.

Чужие стали. И пахнет от него. Лист прелый. Может, это возраст? Так и должно быть?

Нет… то, что он маму бросил, – это ни при чём. Просто он чужой, давно чужой. Может, и не совсем чужой, но не нужен… Хорошо, что он есть, но ведь не нужен?

Вернётся домой за полночь, зайдёт в комнату – я лежу, читаю – и начинается – сядет на край кровати, в ногах – пошли эти полупьяные разговоры по душам. Он даже не поучает – просто рассуждает о жизни, о работе, о литературе. Думает, мне это надо. А мне надо, чтобы меня в покое оставили. Не лезли ко мне.

Вот мама – нужна.

Когда я это понял? В классе четвёртом?

Отец был кумиром! Живой, весёлый, выдумщик, всегда с удовольствием возился со мной и моими друзьями – каток, велосипеды, походы. А какие игрушки привозил, когда ездил за границу!

И всё изменилось, когда я в больницу попал.

Мир вывернулся наизнанку. Я, который всегда купался в любви и ласке, вдруг оказался среди абсолютно безразличных ко мне людей. Стало страшно. Очень страшно. Предстояла операция – плёвая, конечно. Но это – сейчас. А там…

И вот только тогда почувствовал, как необходима мама. Не весёлый и уверенный в себе отец, а мама. Мама, которая ругает за двойки, заставляет мыть руки, загоняет вечером в постель.

Жизнь в больнице превратилась в ожидание и делилась на бесконечное простаивание перед мутным оконным стеклом – увидеть маму, идущую от ворот к корпусу больницы, и истеричный страх перед болью. Я был такой маленький и такой одинокий – и весь знакомый тёплый мир за стенами этой больницы превратился в маму. Она одна могла спасти. Только бы пришла, только бы её увидеть!

А эти… Медсёстры с врачами уверяли, что будет совсем не больно, ну не капельки. И ведь почти поверил. Но дебил-переросток из соседней палаты радостно поведал, что будет очень больно. И ещё к креслу привяжут, и крови – ну просто море. Ведь не соврал, собака.

Было всё это, было…

Изнутри подкатывало тёмно-сладкое – вот-вот затопит, потечёт из глаз.

Зачем? Зачем тогда семью строить? Трахались бы как кошки по углам. Рожали… Так нет! Устроили показательное выступление – папа, мама, я – счастливая семья. Зачем были эти двадцать лет вместе? Сколько из этих лет – враньё? Фасад блестит, а нутро гнилое. Да и хрен с вами! Меня-то вы за что так? Я же вам верил!

Ну хорошо… Разбежались…

Отец-то – ладно… Я его ещё как-то могу понять. Вернее, не понять… наверное, принять могу. Он отдалялся, отдалялся, почти чужим стал. Ушёл и ушёл. А вот мама… как с ней?

Это ведь мама… Она – всё! Она – родная. Нет никого родней. Сколько? Год после ухода отца? Да нет, меньше… И уже мужик новый появился. Защебетала, забегала. Домой придёт с сумками – аж руки отрываются, и готовить, готовить, готовить. Чтобы надолго хватило, холодильник жратвой забить, чтобы освободиться – мол, накормила сына, всё в порядке. А самой только и надо – к этому…

И манера прощаться… Никак правильный тон подобрать не может. То – ну сына, ты же всё понимаешь, взрослый уже – и улыбочка эта поганенькая, заискивающая. То – по-деловому, в дверях: «Ну я пошла. Еда в холодильнике. На телефонах. Приду в среду».

Что я должен понять? Что ты к этому трахаться побежала? Ты же мама! Думать об этом не хочу. Поверить не хочу. А в голову всё время лезет… Представляю, как они там…

Может, всё правильно? Так и должно быть? Ведь и правда уже взрослый. У каждого своя жизнь. А у них эта жизнь проходит. Ну разлюбили. Одному страшно оставаться. Вот и мечутся.

Понять их нужно. Это можно. Вот только как враньё принять? Ведь не в одночасье всё произошло. Значит, тлело годами. Да какой там тлело – полыхало всё, пока до конца не выгорело. И ведь вида не показывали. Наверное, ради меня старались. Может, и правильно, детство-то хорошее было. Только коробит от этого вранья, обманутым себя чувствую. Не сейчас. Раньше обманули, когда, втроём, взявшись за руки, в зоопарк ходили.

Треснула семья. Раскололась, как гнилой орех – только дымок серый пошёл. Разбежались по своим углам. Шебаршатся, строят. Каждый сам за себя.

Вертелся, стараясь устроиться удобнее. Лежать – жёстко. Хорошо, что хоть не холодно.

Зачем я здесь? С ним. Хотя вертолёт – это прикольно!

День второй

Словно толкнули изнутри. Понял.

Понял, откуда взялась тревога. Осталось только обернуть эту тревогу словами. Проговорить.

Наверное… он знал это уже вчера, но понимание словно лежало на какой-то затерянной полочке в глубине сознания. Ещё вчера не хотелось этого понимания, вот и лежало невостребованным. Сейчас пришло время.

Открыл глаза – смотрел на нависающий потолок палатки.

Тяжело, с хрипом рядом дышал Колька – спал.

Провёл рукой внизу живота – сухо. С вечера заложил в трусы тряпку, на всякий случай – спальник бы не намочить.

Стараясь не шуметь, аккуратно расстегнул молнию на входе. Стоя на коленях, ещё по пояс в спальнике, высунул голову наружу.

Светало. Дождь перестал. Открывшийся в мутном свете пейзаж завораживал.

Голое каменистое плато полого заваливалось в серость. Камень мокрый, чёрно-коричневый. Два небольших озерка в едва наметившейся низине соединяются узким перешейком. И низко, кажется, рукой достанешь, нависают тучи – фиолетово-чёрные, словно клочья свалявшейся шерсти. Пусто, голо, ничего лишнего – природный минимализм.

Всё сложилось.

Это было не то место. Не та речка.

Сам ведь перерисовывал карту у геолога – там лес должен быть по берегам реки – сам зелёным закрашивал кальку. И тот ещё говорил, что с дровами проблем не будет. Про болото ещё что-то говорил…

Какое, к чёрту, болото! Камень сплошной. Есть ли здесь хоть какая-то речка? И что теперь делать?

Моя вина. Организатор хренов!

Заворочался Колька:

– Что? Встаём?

– Нет. Спи, спи. Рано ещё… Я пройдусь, посмотрю, что к чему.

После ухода Андрея так и не заснул. Хотелось пить после вчерашнего спирта. И ощущение было, что ночью не спал совсем.

На часах – начало седьмого. Нет… восемь часов пролежать, без сна – это не реально. Значит, только кажется, что не спал.

Встать, что ли?

Промозгло, сыро, серо.

Возился с костром. Не хотел разгораться, медлил. Пламя нехотя съедало тоненькие веточки, но за большие приниматься не спешило.

Из палатки вылез Виталик. Потянулся. Огляделся. Присвистнул.

– Ну… и где твоё обещанное солнце?

– Ты бы хоть поздоровался с утра. Не учили?

– Учить-то учили… Андрюха спит ещё?

– Нет. Пошёл бродить. Возьми ведро, за водой сходи. Заодно и умоешься.

– А что у нас на завтрак?

– Что приготовишь, то и будет.

– Злой ты какой-то, Колька, с утра. Нет в тебе чуткости и ласковости. Вот представь, просыпаюсь я, выхожу в этот безрадостный мир, а ты меня встречаешь лучезарной улыбкой и чашечкой кофе – маленькая такая чашечка, блюдечко белое… Представляешь? И этот серый мир озарится солнечным светом твоей улыбки, и будет восхитительно пахнуть кофе.

– Иди уже, трепло! Манку будем варить. И чай вместо твоего кофе.

– Может, Вадима разбудить?

– Виталик! Ты достал! Пусть парень поспит.

Андрей вернулся, когда они уже позавтракали.

Виталик возился со спиннингом, любовно посматривая на коробочку c блёснами. Колька с Вадимом свёртывали палатку.

– Почему такой хмурый? Там каша под ватником. Ну что? Лодки надуваем? – Виталик рассёк спиннингом воздух – аж свистнуло. – Рыбы вам наловлю! Это не каша манная.

– Погоди, Виталик. Не гоношись. Дай спокойно поесть.

Андрей уселся на тюк с лодкой, поставил на колени котелок. Не спеша черпал ложкой. Молчал. Его не дёргали. Притихли. Ждали, что скажет.

– Значит, так… Ничем я вас порадовать не могу, – начал Андрей, прихлёбывая чай из кружки. – Только пока не перебивайте. Давайте я всё расскажу, а потом будем обсуждать и орать друг на друга.

Сейчас… самое главное…

Это не то место, не та речка и, вообще, всё не то… И я не представляю, где мы находимся.

– Ни хрена себе! – первым среагировал Колька, рывком сдёргивая капюшон энцефалитки с короткостриженой головы.

– Коля – стоп! Помолчи!

– Блин! Как так могло случиться? – не мог остановиться. Вскочил, вцепился рукой в ворот свитера, оттягивая, словно тот его душит. Невысокий, кряжистый, на месте не стоит, приплясывает от возбуждения. – Это ведь серьёзно! Как не то место? Сдохнем ведь здесь!

– Подожди ты паниковать. – Андрей отставил кружку в сторону, устало провёл ладонью по лицу. – Нервом ничего не поправишь. Случилось то, что уже случилось.

– Колька! Дай Андрюхе всё объяснить. Не перебивай, пожалуйста, – Виталик – ватник нараспашку, живот выпирает, синяя шапочка с помпоном едва держится на затылке – не спеша стал подкладывать веточки на угли.

– Это моя вина. Ну… и стечение обстоятельств.

Помните, когда летели? Фронт грозовой этот… Меня тогда командир спросил: «Летим или поворачиваем?» А я что? Откуда знаю – лететь или поворачивать? Я и сказал – вам решать. Вот и полетели.

А там видимость нулевая – ну вы сами…

Только один раз внизу какая-то вода мелькнула. Как тут определишься? Да ещё и пилот уверяет – то место, то… Мол, он уже садился здесь.

Мне бы сразу сообразить, как только приземлились. Ведь по карте здесь болото и лесок должны быть, а не этот камень долбаный!

Не сообразил. Туман ещё этот… – Андрей замолчал.

– Когда понял-то?

– Мне кажется, вчера вечером. Только не мог для себя сформулировать, а может, поверить не хотел. А утром стало всё окончательно ясно.

– Ну и что делать будем? Какие варианты? Подожди! Что?! И речки здесь нет? Бред какой-то! Не могу поверить. – Колька с разворота пнул камень, подвернувшийся под ногу, – тот отлетел подпрыгивая.

– Я обошёл озеро. Два ручья втекают, один вытекает. Это шанс. Если спуститься по нему вниз – либо к реке выйдем, либо он сам превратится в речку.

– Большой ручей-то? – подал голос Вадим.

– С гулькин нос. Полметра шириной в лучшем случае.

– То есть на лодке не пройдём? – уточнил Виталик.

– Какая там лодка! Я же говорю – полметра от силы.

– Да… Попадалово. Давайте чайковского замутим, что ли… раз такое дело. – Виталик заглянул в котелок и пристроил его на углях.

– Ну и как теперь? – раздражённо спросил Колька.

– Давайте вместе думать. У нас два варианта. Первый – мы не двигаемся с места. Сидим здесь двадцать дней. От нас нет вестей. В лучшем случае родные могут встревожиться и организовать поиск. Вот только вопрос – когда они встревожатся? И всё равно искать-то нас будут на Вонге и начнут, наверное, с низовья. И очень большой вопрос – вспомнит ли кто из лётчиков, куда нас выбрасывали? Одним словом, гнильцой попахивает.

Второй вариант – он простой как пять копеек. Берём вещи на плечи и пешедралом вниз по ручью, авось по нему к реке и выйдем. Ну а дальше – как сложится… Что сейчас загадывать? Река в любом случае на побережье Белого вынесет – там уже люди, деревни, связь.

– Конечно, пойдём! Нет, ну надо же так вляпаться!

Колька схватился за ручку котелка, от которого уже валил пар. Обжёгся, отдёрнул, зашипел:

– Сука! И ты ещё!

– Это он тебя, Коль, специально, чтобы нервничать перестал.

Идти – конечно, хорошо… движение… – Виталик привстал, подцепил палочкой ручку котелка и убрал его с углей. Заговорил медленно, словно прислушивался сам к себе. – Только я от умных людей слышал… если что случится – никогда не покидать места, где оказался, где есть хоть какой-то шанс, что тебя найдут.

– Ага! И сколько ты здесь сидеть собираешься? Месяц? На голом камне? А жратва закончится? Друг друга жрать будем?

– Подожди, Коль, не кипятись, не сгущай краски. Давай поговорим спокойно, чего глотку-то рвать? Вадим, ты что думаешь? – спросил Андрей.

«Думаю, что из-за твоей самоуверенности все вляпались. Тоже мне – командир нашёлся! Всегда знаешь, как надо и что делать, а в результате… И дома так же. Задолбал своими поучениями! Прямо хозяин жизни. А за что ни возьмёшься – всё рассыпается. Лучше бы к матери вернулся, а не мотался чёрт-те где!»

Вадим посмотрел на отца:

– Я… Может, костры разжечь? Какие-нибудь вертолёты, самолёты местные будут пролетать. Заметят.

– То есть ты за то, чтобы остаться?

– Нет! Я как все. А сам-то что считаешь надо делать?

– Мне кажется, надо уходить по ручью. В любом случае с этого места надо уходить. Дров нет. Какие костры, Вадим? Здесь на готовку дров не собрать. И не просидим мы спокойно месяц на одном месте – переругаемся. Идти надо.

– Я же говорил! – Колька похлопал Виталика по плечу. – А ты – сидеть надо на жопе, не двигаться. Помнишь про двух мышек в молоке? Одна сдохла, а другая лапками сучила, сметану сбила и выбралась!

– Сидеть всегда лучше, чем идти; лежать лучше, чем сидеть, – философски огрызнулся Виталик.

– Ну что? Все согласны? Идём?

Молчали.

– Тогда что мы время теряем? Пойдём ходками. Километра два прошли, вещи оставили, вернулись за оставшимися.

Давайте так: мы с Колькой пойдём сразу, а вы свёртывайте лагерь и выходите следом. Согласны?

– Хорошо. Остатки каши выбрасываем? Или оставить?

– Оставь пока. Да, и ещё… Пойдёте вдоль берега – первый ручей – он в озеро впадает, он нам не нужен. Идите до второго. Виталик, не перепутай! Не хватало ещё потом друг друга разыскивать.

– А этот может. Он – такой! – тут же встрял Колька.

– Всё, Коль. Кончай его подкалывать. Бери лодку на плечи и попёрли потихонечку.

Хотелось действия, хотелось скорее сдвинуться с этой мёртвой точки.

Увидев ручей, Колька остановился и присвистнул.

– Да… И ты считаешь, эта сопля может превратиться в речку?

– Кто его знает? Поживём – увидим. Меня смущает, что у него вреза нет совсем.

Шли по щиколотку в воде.

Казалось, что озеро после вчерашнего дождя переполнилось водой – вот и выплеснулось этим ручейком, который течёт неизвестно куда и может преспокойно исчезнуть, неожиданно нырнув в какую-нибудь трещину.

Ручей бежал по плоскотине, по камню, то разделяясь на мелкие струйки, то собираясь в метровые лужи.

Идти по руслу было легко, главное, не поскользнуться. Если бы не гружёные – так просто прогулка.

Каждый шёл своим темпом – Колька далеко впереди, Андрей отставал.

Наконец Колька сбросил с плеча тюк с лодкой, стряхнул рюкзак и лёг прямо на камни.

Подошёл Андрей.

– Всё. Давай перекурим, – Колька вытащил сигареты. Руки дрожали. – Ну что? Ещё немного пройдём или назад?

– Давай назад. Что-то мне за ребят неспокойно.

– Ага. Десять минут отдыха и пойдём. – Колька закрыл глаза, сигарета дымилась в зажатых пальцах. – Главное, чтобы не больше двух ходок было. Как думаешь, утащим?

– Сейчас вернёмся, и всё станет ясно.

Ребят встретили на полдороге к лагерю. Первого – Вадима. Шел легко, словно не нёс ничего. Молодой, здоровый… только, показалось Андрею, немного напуганный.

– Ну ты как? – спросил Андрей, помогая снять рюкзак.

– Я – ничего. Вот Виталию, кажется, тяжеловато. Что-то он нагрузился сверх меры.

Подошёл Виталик. Лицо красное, потное, дышит хрипло. Сел сразу, не снимая рюкзака.

– Блин! – пот вытирает. – Мы же плыть хотели, а не тяжести с места на место перетаскивать.

– Много там осталось?

– Да не очень, но уж больно всё неудобное. Ящики с продуктами.

– Тогда… Когда дойдёте, лодки из баулов вытряхните, а баулы с собой забирайте. В них будем складывать. Пошли, Коль.

– Дождик будет. Вон всадники дождя поскакали. – Виталик смотрел в небо.

Тучи утянуло выше, уже не давили. Висели ровно, только кое-где из них вырывались узкие размытые сгустки, чем-то напоминавшие столбы дыма, но тянущиеся не вверх, а вниз – к земле.

– Эк, какие ты слова знаешь. – Колька остановился. – Я вот ни разу про всадников не слышал.

– Так книжки надо, Коль, читать, книжки. А не только бабло рубить да по Канарам ездить.

– Может, они не к нам скачут? Может, наоборот, от нас… – задумчиво произнёс Вадим.

Дождь так и не собрался.

За день сделали три перехода. По Андрюхиной прикидке, прошли километров восемь.

Устали, вымотались. Два желания – поесть и спать.

Андрей оставил ребят возиться с ужином, а сам ушёл вниз по ручью глянуть, что ожидает завтра.

Шёл налегке.

Сейчас больше всего волновало отсутствие дров для костра. На сегодня хватит – что-то захватили с прошлой стоянки – а вот завтра…

Раз за разом проигрывал в голове сценарий высадки. Почему всё так сложилось? Где ошибся?

Смеялся с тем геологом, который рассказывал случаи из полевой жизни – как, бывало, забрасывали вертолётом группу не в тот район и неделями выбирались к людям. Тогда смеялся…

Что-то неуловимо менялось. Уклон стал больше – он шёл уже не по плоскотине. И берега у ручья более чётко выражены. Камни по берегам навалены.

Ещё метров двести. Ещё ручей! Маленький, хилый. Но соединяются!

И радостью окатило. Улыбнулся первый раз за день – всё они правильно делают. Выведет ручей к реке.

Начало смеркаться. Дальше решил не идти, повернул в лагерь.

У чахлого костерка сидели Колька и Вадим.

– Виталик где?

– Мы поели без тебя. Он совсем раскис – лёг сразу.

– Бавили?

– Нет. Тебя ждём.

– Ну тогда разбавь, Коль, чуток, примем по сто грамм – есть повод.

– Ага. Только я хочу тебе сказать… Перестань ты дурью маяться и себя корить за случившееся. Произошло то, что уже произошло. Каждый бы из нас так же ошибся. Никто тебя не винит. Всё! Проехали.

А теперь рассказывай.

День третий

Виталий проснулся первым.

От вчерашних туч не осталось следа.

Белый шар солнца, вывалившийся у горизонта, белёсое небо над головой – ни облачка.

Вылез из палатки, умылся.

Стоял у ручья. Прохладно. Чувствовал, как холодит мокрое лицо ветерок. Рассматривал русло.

Всё-таки со вчерашнего дня что-то изменилось.

Солнце… и ручей изменился.

Если вчера, выходя из лагеря, брели вдоль тонких струек, терявшихся в камнях, то теперь – сплошные ванны или большие лужи, разделённые плоскими каменными перемычками.

Явно больше воды стало!

И тревога, которая давила вчера целый день, – что с нами будет? – отступила. Солнце! Небо над головой! Вот оно – приключение! Как говорит Колька – «эдвенча»!

Чёрная проплешина кострища. Дров нет.

Решил, пока мужики спят, пройтись вниз по руслу, поискать каких-нибудь веточек, хоть чай вскипятить.

И только отошёл метров на пятьдесят, как на камнях, возле самой воды увидел наваленную кучу. Свежую. Только что пар не идёт.

Совсем офигели мужики! Кто это отличился? Отойти в сторону сложно? Ведь и ежу ясно, что пойдём вдоль берега, – обязательно вляпаемся.

Что-то было не так…

Брезгливо присмотрелся. В буром жидком месиве – непереваренные веточки, остатки листьев.

Медведь! Не человек.

Вспотел.

Ушёл или где-то поблизости?

Затравленно огляделся по сторонам. Во все стороны – каменистая плоскотина с куцыми пучками травы, словно остатки шерсти на облезлой шкуре. Пусто. Тихо. Ветерок.

Быстрым шагом, поминутно оглядываясь, вернулся в лагерь.

Тюк с лодкой, перевязанный крест-накрест верёвкой. Внутри – разобранное ружьё.

Брать или не брать ружьё? – решали долго.

Ружьё осталось от отца. Документов на него нет. Охотбилета ни у кого из них нет. Везти с собой – найдут – дело почти подсудное.

Наконец всё-таки решились. Поезд – не самолёт – в багаже копаться не будут. И вертолёт – не самолёт – багаж не проверяют. Решили рискнуть. Запаковали внутрь резиновой лодки.

Отец был охотником. Компания, друзья. Брал его с собой, маленького.

Словно откуда-то издалека, из какой-то сладкой мути, выплыли тугие весомые тельца убитых уток – тёплое, живое оперение и мёртво свисающая голова на размякшей шее.

Не мёртвых уток было тогда жалко. Завораживал, пугал этот непонятный переход от ещё живых тёплых перьев к безжизненно болтавшейся шее. Словно жизнь и смерть одновременно в руках держишь.

Мелькнула чёрно-белая фотография – ему лет пять – тянет руки вверх, поднимает за уши убитого зайца, стараясь оторвать от земли, и не может. Заяц здоровущий, вытягивается, словно стекает вниз, – он его за уши вверх, а задние лапы всё равно касаются земли.

Отец не успел сделать из него настоящего мужчину – охотника и хозяина жизни. Заболел.

Из плотно сбитого крепыша-военного, с седым ёжиком волос, уверенного, громогласно смеющегося, за год превратился в хнычущего старичка. Похудел, усох, и в гробу лежал уже почти карлик, похожий на старую куклу, – незнакомый и поэтому не страшный.

Приклад, стволы. Защёлкнул цевьё – он помнил, хорошо помнил, сколько раз под присмотром отца это проделывал.

Вскинул, прицелился – чёрные стволы в небо, мушка – та самая точка в конце слова «жизнь».

Подошел к палатке.

– Андрей? Эй? – постучал ладонью по брезенту.

Первым отреагировал Колька.

– Что тебе, Виталь, неймётся? Всё у тебя не как у людей – вечером ты спишь как сурок, а утром никому покоя нет.

– Сейчас, – отозвался Андрей.

Завозились в палатке, заворочались.

– Ты чего с ружьём?

– Патроны куда убирал?

– В бауле с крупами. Целлофановый пакет, изолентой обмотанный. Ружьё-то зачем?

– Медведь где-то рядом бродит.

– Точно? Откуда знаешь?

– Ниже по ручью – куча дерьма свежего.

Из палатки вылез Колька. Щурится на солнце.

Огляделся.

– У нас, как в анекдоте, – ну всё есть, вот теперь и медведь для полного счастья. Может, ошибся? Может, кто из нас?

– Ты бумагой пользуешься? – усмехнулся Виталий.

– Ну… Пока ещё да.

– А вот он – нет. И листья с какими-то корешками никто из нас не жрёт.

– Ладно вам препираться. Что делать будем? Пойду Вадима разбужу. – Андрей направился к палатке.

– Не сплю я. Всё слышал. Сейчас вылезу.

– Так… что мы там о медведях знаем? – Колька глотнул из котелка холодного чая и достал сигареты.

Весело светило солнце. Просторно и открыто.

Не страшно – проглядывается со всех сторон. Пусто. Нет никакого медведя.

Решили просто и незамысловато – уходить отсюда.

Быстрый завтрак – холодный чай с хлебом. Дров нет – костра нет.

Свёртывать лагерь и ходку – на километр-полтора.

Ниже по течению, вдоль русла, какие-то кустики чахлые должны начаться – Андрей вчера видел – там и привал, костерок, завтрак, чай.

Пока собирались, Колька не закрывал рта.

– Мне тут такую занимательную байку рассказывали. Дело было в Якутии. Приехали мужики из Москвы подкалымить – что-то рубили там в лесу. А медведей в этой Якутии развелось – невидимо! Всё просто – раньше их местные отстреливали время от времени. А потом – штраф за убитого медведя такой заломили, что себе дороже мишку завалить. Одним словом, развелось их… совсем обнаглели, жрать-то нечего, до того дошло – стали к домам выходить, в помойках рыться. Я всё это к чему рассказываю? К тому, что медведей до фига, и они у себя дома, а приехавшие москвичи к такому сожительству совершенно не готовы.

Ну… бригадир у них ушлый оказался. Всем свистки в магазине накупил. Из соображения – идут по лесу и свистят – медведь слышит, боится, уходит. Так и ходила бригада по тайге до места работ, посвистывая, медведей отпугивая, пока на какого-то местного мужика не наткнулись. Вот тот удивился!

Вы чего, говорит, охренели? В свистки свои дуете. Медведь – он же страшно любопытный, как чего непонятное услышит – интересно ему, идёт смотреть.

Уж за что купил, за то и продаю. Правда это или нет – не знаю. Но в свистки они сразу дудеть перестали.

Кстати, я же говорил, что солнце будет!

Сегодня ходки шли как-то легко – то ли солнце, то ли втянулись.

О медведе забыли уже через час. Нет его и следов нет – ну и ладно. Правда, Виталий ружьё с шеи не снимал – так и болталось, мешая при ходьбе с грузом.

И всё бы хорошо, если бы не комар. Даже ветерок, дующий им в лицо, не помогал. Чем выше поднималось солнце, тем комар становился лютее. Гул и чёрные точки перед глазами. Мазались. Потели. Снова мазались. Нахлобучиваешь капюшон энцефалитки – жарко, потно. Скидываешь – комар. Но всё равно было легче, чем вчера.

Ручей менялся на глазах.

Они ещё боялись поверить, но ручей медленно превращался в речку. Появился ярко выраженный врез – нет, пока ещё видна плоскотина по обе стороны, но и она стала другой. Уже не голый камень, а поросль, напоминающая карликовый кустарник, не более пятнадцати сантиметров высотой, присосалась, расстелилась по камням.

По берегам появились разбросанные тут и там камни, мелкие осыпи. Да и ширина ручья уже порой достигала трёх метров. Участки с чистой водой становились всё протяжённее. Колька, шедший первым, забрёл в такую «ванну», что чуть не залил болотники, – пришлось обходить по берегу.

Нормальный завтрак у них так и не получился. Лёгкий перекус с горячим чаем, который долго кипятили. Под котелок, стоящий на двух камнях, – узкая щель, расположена по ветру – подкладывали аккуратно в огонь веточку к веточке, под самое днище. Закипел всё-таки!

И снова – вещи на плечи и растянувшейся цепочкой – вниз по руслу, загребая сапогами воду, боясь поскользнуться на мокром камне.

Плавный поворот ручья.

Колька, шагавший первым, вдруг встал, скинул вещи на землю.

Подошли остальные, встали рядом.

– Похоже, точно… это река. – устало произнёс Вадим.

Ландшафт резко менялся.

Русло словно нырнуло вниз, прорезая горные породы. Вода разливалась мелко и широко, образуя широкую каменистую отмель. Берега с обвальным камнем расступились и словно ринулись вверх. По правому борту вливался ручей. На месте слияния куцей группкой стояли чахлые деревца – ивняк, береза – стволы перекручены, согнуты, но деревца! После бесконечной каменистой пустыни – радовали глаз.

Вниз по течению, сразу за отмелью, берега сходились, схлопывались, нависали почти отвесными пятиметровыми стенами, оставляя узкий проход для воды.

– Каньон! – изумлённо произнёс Виталий. – Круто!

– Давайте дойдём. Там привал. Осмотримся, – предложил Андрей.

Но взваливать вещи на плечи не спешили.

Колька разлёгся, подставив под спину рюкзак, и закурил.

– Виталя! А ты чего такой радостный, словно тебя рублём одарили? Ну каньон, ну и что? Хрен его знает, что там дальше…

– Эх! Ничего вы, ребята, не понимаете. Ведь наконец-то свершилось! Судьба распорядилась за нас. Нет выбора. Я – свободен!

– Не понял. Что ты там городишь?

– А ты и не поймёшь. Живёшь, словно работу выполняешь. Посмотри вокруг, вдумайся. Там, – Виталик неопределённо махнул рукой, – ты всё время кому-то должен. Соответствовать должен. Не себе – другим. Жена, дети – обязан кормить, воспитывать. Даже любить – и то обязан. Работа – деньги зарабатывать, перед партнёрами быть ответственным. Машину купил, дачу построил – изволь и их содержать. Обвешан обязательствами, как ёлка новогодняя игрушками.

– Ну? К чему клонишь?

– Так нет здесь ничего этого. Посмотри. Свобода! Живи, радуйся! Как-нибудь всё сложится. Выберемся. Просто надо перестать думать о том, что с нами будет. И о том, что осталось в Москве, думать не надо – бессмысленно.

– Ага. Радоваться… Вот придёт медведь и схавает тебя.

– Ничего ты, Колька, не понял. Вот когда придёт, тогда и думать будешь. А сейчас-то что?

– Пошли уже, философы, – Андрей вскинул рюкзак на плечи. – Вадим, помоги лодку забросить сверху.

Они сделали ещё две ходки по каньону и встали лагерем.

Идти с вещами стало намного сложнее. Если раньше шли по мелководью, то сейчас воды стало значительно больше.

Это уже был не ручей, это была речка!

Приходилось идти по берегу, огибая и перелезая через огромные валуны. Каньон то расширялся – и тогда вода разливалась по каменистому руслу, образуя мелкие пороги, то сужался – камень сдавливал реку, и трёхметровая лента воды неслась вниз мощно и ровно, оставляя клочья белой пены, цеплявшиеся за валуны.

Лагерь разбили на отмели возле распадка, уходящего вверх по склону, заросшего хилыми деревцами. Палатки пришлось поставить далеко друг от друга – всё усыпано камнями, не найдёшь ровного места.

Вадим вызвался сходить вниз, на разведку, посмотреть, как оно там дальше. Никто не возражал.

Всех охватило возбуждение. Лодки! Пора надувать! Хватит этих изматывающих ходок с вещами за спиной. Плыть!

Раскладывали, развёртывали лодки на камнях – словно и не было изматывающего дневного перехода.

Андрей опомнился первым.

– Давайте возитесь с лодками, а я займусь костром и ужином.

Вернулся Вадим – рассказал, что прошёл с километр – всё то же самое. Кое-где можно плыть, а где-то придётся проводить лодку с помощью верёвки.

Расслабленно сидели у костра. Пили чай со спиртом. Костерок был хилым. Виталик всё рвался пойти что-нибудь срубить – его отговаривали.

Хоть и наломались за день, возбуждение не отпускало. Разговор всё время возвращался к лодкам – как проводить, как не пропороть?

Вдруг Адрюха выругался:

– Твою мать! Верёвка-то у нас только одна! На вторую лодку нет. Блин!

– Фигня! – Колька сообразил сразу. – От палаток растяжки свяжем вместе. Какая проблема?

– Да. Хорошая идея.

– Я вот что ещё думаю, – подал голос Вадим, – по камням будем тащить – пропоремся. Надо мягкие вещи – палатки, спальники, рюкзаки личные – на дно, а ящики – сверху?

– И надуть послабее, – подхватил Колька. – Ладно. Завтра всё с утра опробуем. Виталик, ты там не уснул? Что молчишь? Разливай давай!

Виталий сидел с закрытыми глазами. Костёр исчез. Голоса отдалились.

Открыл глаза. Андрюха тряс за колено.

Стукнулись кружками. Выпили. Запили чаем.

– Виталик, а давай пальнём! Салют устроим! Имеем право – праздник у нас, речка нашлась. Правда, не та, по которой плыть собирались. Но ведь всё равно речка!

– Угомонись, Коль. У нас патронов с гулькин нос. Может, действительно кого-нибудь подстрелить удастся. Тушёнка-то кончится скоро, что жрать будем? Ещё неизвестно, сколько нам выбираться.

– Скучные вы люди. Нет в вас полёта, порыва. Считаете, что я всё просчитываю, везде выгоду свою ищу, а сами? На себя посмотрите.

– Всё. Колька надрался, – хохотнул Виталий.

– Может, и надрался. Только мне вот что интересно… Сейчас все такими прагматичными стали? Вот у Вадима хочу спросить – у молодёжи тоже так?

– Да о чём ты? – не выдержал Андрей.

– Сейчас расскажу… – Колька звонко убил комара на шее и отхлебнул из кружки.

– Познакомился я тут с дамой. Под тридцатничек. Симпатичная, свободная, весёлая. Поговорить с ней можно, а не только трахаться. И вроде как устроена по жизни.

Встречаемся. Всё хорошо. Я уже привыкать начал. Потянуло даже к ней.

А недавно… Позвонила. Говорит, встретиться надо, обсудить кое-что…

Приехала ко мне. Ну… как водится… А потом она спокойно мне говорит, что всё. Это – последний раз. Не хочет она больше со мной встречаться.

Ну, у меня, конечно, гордость взыграла – нет так нет! Уговаривать не буду. Уматывай! А в глубине – злость и обида. Как? Почему? Мужика нового завела? Провоцирует? Развести, женить на себе хочет?

А она сидит, чай пьёт, свеженькая такая, полотенцем после душа обмотанная, и рассуждает.

Я, говорит, почувствовала, что начала влюбляться в тебя. А мне это совсем не нужно. Не хочу я этих заморочек – слёзы, желания, мечты, бессонные ночи. Замуж стану хотеть. Себе жизнь испорчу, тебе тоже.

Никакого мужика на стороне нет, ты не думай. Просто… всё должно быть просто. Деловые, партнёрские отношения и постель в качестве приложения и удовольствия. Надо просто жить вместе по обоюдному удобству.

И никакой любви! Даже думать о ней не хочу!

Ну сами понимаете, меня несколько отпустило – чудит баба, истерит, вожжа под хвост попала – дело поправимое. Одумается. Сейчас мы её немного приласкаем, слов разных наговорим, и забудет она об этой фигне, размякнет.

Не тут-то было. Нет, и всё!

Поцеловала на прощание и говорит: «Ты не звони мне, не унижайся. Не вернёшь, озлишься только ещё больше».

Давай разлей, Виталик.

– Неправильно это как-то всё… – неуверенно произнёс Вадим.

– А я вот о чём подумал, – Виталик разливал разбавленный спирт по кружкам. – Ведь есть же тест на беременность? Так надо ещё придумать тест на любовь. А что? Пописал на бумажку – три красные чёрточки появились – значит, влюбился. Вот теперь и решай: то ли с любовью этой дальше жить, то ли избавляться – аборт делать.

– Ага! – подхватил идею Колька. – И контрацептивы должны быть всякие – предохраняться от любви, как от СПИДа. Заглотил таблеточку и трахайся на здоровье – никакая любовь тебе не грозит.

– Вы, мужики, совсем охренели. – Андрей поднялся и отошёл от костра.

Солнце так до конца и не зашло, слабо высвечивало горизонт. Ранние сумерки – отголоски «белых» ночей.

На берегу, возле воды, лежали перевёрнутые лодки.

День четвёртый

– Куда ты тянешь? В воду поглубже зайди, тогда и нос развернётся! – Андрей орал, полулёжа спиной на здоровенном валуне, пытаясь ногой развернуть корму лодки, чтобы направить её в слив между камнями. Вадим, стоя ниже по течению, тянул за верёвку, привязанную к носу лодки.

Вот чего он орёт? Нормально говорить не может? Ты объясни, как? Что ты хочешь? Я же не против, я сделаю. Орать-то, раздражаться зачем? Достал! Лучше бы я с Виталием плыл.

Устали. Время – к обеду, а уже вымотались. Всё было не так лучезарно, как представлялось.

Узкий поток бежал по каньону среди громадных хаотично наваленных глыб, делясь на отдельные струи.

Брели по воде, направляя носы лодок в сливы воды между камнями, а сами – либо обходили, либо перелезали через них.

Двигались медленно.

Плыть на лодках получилось всего несколько раз – метров по сто.

Но больше всего выматывали отмели и мелководье. Стенки каньона порой расступались, и поток разливался широко и мелко. Боялись пропороть днища о камни. Вчетвером, по двое с каждого борта, стараясь держать на весу, перетаскивали лодки через отмель.

Светило солнце, вода весело журчала, перекатываясь по камешкам, а они тащили, тащили, тащили… Потно, тяжело и бесконечно.

И наградой – за поворотом – широкая каменистая отмель и ручей – даже не ручей – маленькая речка по левому борту. И каньон сразу стал шире, и вода полетела вниз мощными струями, огибая камни, переливаясь через них тонкой искрящейся на солнце плёнкой.

Свершилось! Дождались! В лодки. Вёсла в руки. Отталкиваясь от громадных валунов.

Поплыли мимо навороченные каменной грудой стены каньона.

И плёс за поворотом. Первый плёс!

Река набрала силу, почувствовала уверенность, перестала неистово рваться вперёд, остановилась передохнуть.

Вынесло, выплюнуло на плёс.

Лодки покачивались на свободной воде. Редкие клочья оседающей пены. Течение слабое. Глубоко под днищем – вода прозрачная, дно видно.

Не гребли. Замерли. С вёсел – капли о воду, медленно, словно во сне…

– Ого-го-го! – заорал Колька. Порвал оцепенение.

– Что орёшь как оглашенный? Поплыли.

– Может, лагерем здесь встанем? Обсушимся, пока солнышко. Промокли же все насквозь, хоть выжимай, – Виталик, чуть пошевеливая вёслами, медленно подгребал к берегу. – И посмотреть хочется, что там за этими стенками? Вдруг там земля обетованная?

– Ладно. Давайте к берегу. Перекурим, – Андрюха резким противоходом вёсел развернул лодку. – Только останавливаться на ночёвку рано. Давайте ещё часок проплывём? Да и дров здесь нет.

Подгребли к берегу. Вылезли на камни.

Колька курил, развалившись полулёжа, закрыв глаза, подставляя лицо солнцу. Вадим снял сапоги и отжимал мокрые носки. Виталик, перелезая с камня на камень, поднимался наверх.

– Ты только там не долго! – крикнул вслед Андрей.

Виталик, не оборачиваясь, махнул рукой – мол, слышал.

Наверху было пустынно, плоско и голо. Веяло беспробудной тоской от раскинувшегося простора. Бесконечная зелёно-бурая простыня в едва заметных складках. Под ногами – дырявый ковёр из переплетений ветвей низкорослого кустарника. Да какой там… и кустарником это не назовёшь. Поросль какая-то, вцепившаяся в каменистую почву.

Солнце. Белёсое небо над головой, ни облачка. Но низкое какое-то небо, давит.

Ощущение бесконечности горизонтали и ограниченности вертикали.

Не привычно. Не уютно.

Оглянулся. Обрыв. Осыпь камней. Лента реки.

Вот река была живой – текла, блестела на солнце, пробивала себе путь. Что-то ей было нужно, куда-то стремилась…

Чапыжник – вдруг всплыло в памяти. Чапыжник? Присмотрелся – среди хаотично переплетённых веток и стеблей – ягоды – бледно-оранжевые, крупные, чем-то напоминающие малину. Сорвал пяток и стал спускаться вниз, к ребятам.

– Смотри, что нашёл! – показывал ягоды, лежавшие на ладони. – Там таких много.

– Морошка, – Андрей положил ягоду в рот. – Не дозрела ещё. Но через пару недель будет самое оно.

– Ну-ка, дай! – Колька бесцеремонно выбрал две самые крупные. – Вкус какой-то странный. Плесенью отдаёт. Они точно съедобные?

– Подожди… Если я не ошибаюсь, это Пушкин перед смертью морошки просил? – Виталик вопросительно смотрел на Андрея.

– Да. Горничная бегала на рынок за мочёной морошкой. Или за клюквой?

– Во жили! – хохотнул Колька. – А я первый раз пробую.

– Давайте в лодки, – Андрей за верёвку подтянул резинку к берегу.

Не торопились. Всё делали медленно, нехотя. Вдруг навалились усталость и безразличие – сказывались три дня нервотрёпки и гонки в неизвестность. Хотелось лечь, подставить лицо солнцу и не двигаться. Хотелось, чтобы кто-то поставил палатки, вскипятил чай. Ещё лучше – оказаться в своей, родной комнате с окнами во двор, где на площадке носятся дети, и их крики доносятся в приоткрытую форточку – лежать на кровати, прикрыв локтем глаза, видеть за закрытыми веками вскипающие красные пятна и ни о чём не думать.

Андрей с Вадимом отплыли первыми. Они уже скрылись за поворотом, а Колька с Виталием, беззлобно переругиваясь, всё никак не могли отчалить – всё было не так – вещи уложены не так, сидеть неудобно, вода под жопой…

Река резвилась. Небольшие плёсы сменялись узкими теснинами, заваленными камнями, где вода неслась, вгрызаясь в камень. Порой приходилось вылезать на берег и проводить лодки на верёвках, а иногда удавалось проскочить в узкие сливы, шкрябая бортами о камни.

В какой-то момент пришло понимание, что резинкой можно и не управлять – она сама, ударяясь носом или бортом о камень, торчащий среди несущегося потока, медленно разворачивается и уходит в слив либо носом, либо кормой. Но сидеть и ждать было скучно, поэтому работали вёслами, помогая лодке правильно развернуться.

Вадим услышал шум первым. Впереди – гудело. Хотел сказать Андрею, но не успел.

Река, словно бабочка о стекло, бессмысленно и тупо ударялась в нависающую скалу.

Они, судорожно работая вёслами, всё же сумели развернуть лодку вдоль потока, заехав бортом в каменную стенку, – ударило, подхватило и стремительно понесло дальше.

Ещё поворот.

Река кончилась!

В тридцати метрах впереди река исчезала.

Русло перегораживал огромный, неправильной ромбовидной формы обломок скалы – углом вонзившийся в центр русла, изъеденными гранями распирая ущелье. Поток, весь в клочьях грязной пены, с клокотанием ударялся, бурлил, образуя кипящую ванну, и нырял под него, исчезая.

Лодку несло.

Ударит, перевернёт, затянет!

– В воду! – истошно закричал Андрей, переваливаясь за борт.

– В воду, Вадим!

Вода обожгла. Показалось, что дна нет. Промельк испуга – затянет.

Нащупал дно, встал – вода по грудь. Вцепился руками за борт.

Лодку не удержать – несёт течением – потащило следом.

Вадим так и сидел на носу, глядя пустыми глазами на кипящий котёл под скалой.

Под ногами валун, большой – и мельче сразу стало – по пояс – упёрся – держит лодку.

– Вадим, спокойно! Аккуратно слезай в воду. Держись за борт. Нащупаешь дно – вставай на ноги и удерживай лодку, чтобы её не несло течением. Понял меня?

Вадим заторможено кивнул и стал неуклюже перекидывать ноги через борт. Резинку повело вбок. Андрей, белея лицом, удержал.

Лодку ребят вынесло кормой вперёд. Загребали вёслами, стараясь развернуть носом по потоку.

Кричать было бессмысленно – вода шумит – не услышат. Ждал.

Заметили.

Не раздумывая, одновременно, как кегли, повалились в воду. Лодка вильнула, накренилась и черпанула бортом.

Вцепились, держат. Расстояние до них – метров десять.

Так и стояли, выдыхая.

И только сейчас почувствовал, как холодно!

– Вадим, ты как?

– Нормально, – зубы выбивали дробь.

– Я сейчас отпущу верёвку – чуть-чуть – давай посмотрим, сможешь ты её один удержать?

– Давай.

Разжал пальцы – отпустил верёвку, протянутую вдоль бортов.

Вадим держал, и, казалось, довольно легко.

– Вот что делаем, – Андрей старался говорить спокойно. – Я подхожу к носу, беру верёвку и выхожу на берег. Закрепляю её. По моей команде ты аккуратно разворачиваешь нос лодки против течения. Если сразу отпустить, боюсь, что дёрнет и перевернёт. Понял?

– Да.

Пятясь, поглядывая на Вадима, медленно шёл к берегу, разматывая верёвку. Дно – сплошные валуны, приходилось всё время осторожничать – выбирать, куда и как ставить ногу, чтобы не поскользнуться.

Вылез, выполз на берег, на этот каменный развал, обмотал верёвкой здоровый булыжник. Для страховки ещё и прихватил рукой.

– Разворачивай! Только медленно!

Так, хорошо. Теперь отпускай!

Лодка чуть рыскнула по течению и встала носом против потока. Волна расходится, бурлит, ещё чуть-чуть, и зальёт.

– Вадим, иди на берег. Только аккуратно, камень сплошной на дне.

Вдвоём медленно подтаскивали лодку. Подхватили, выволокли на камни.

Мужики поступили проще. Вдвоём, вцепившись в борта лодки, медленно выводили её к берегу. Подвели. Вытащили.

Андрей, перепрыгивая с камня на камень, подошёл к ребятам.

Колька размахивал руками и возбуждённо орал:

– Круто! Блин! А если бы глубоко было? Затянуло бы к чёрту! Я сначала не понял, почему вы в воде. Только потом увидел. Как сидел на борту, так и опрокинулся.

– Рюкзак с крупами утопили, – сказал Виталик.

– Что? Совсем? Доставать надо.

– Да поймал я его! – Колька всё не мог успокоиться. – Мы когда в воду попрыгали, лодка накренилась, а он сверху лежал – вот в воду вслед за нами и съехал. Я его рукой уже в воде подхватил, потом ногой ко дну прижал, чтобы не унесло. А когда стало понятно, что лодку удерживаем, – я его достаю, в воде-то он ничего – лёгкий, а из воды в лодку перевалить не могу. Воды набрал, сука! Неподъёмным стал. Так по воде вместе с лодкой и волокли к берегу. Вон лежит…

Рюкзак лежал у самой кромки – мокрый, грязно-серый, сам похожий на камень.

– Ещё потери есть?

– Да нет вроде… Лодка воды черпанула – надо посмотреть, что промокло.

Дальше-то что и как?

– В любом случае – обноситься придётся. Лодки надо разгружать. Переоденьтесь в сухое. Я пойду гляну, что там за завалом.

– Сам бы тоже переоделся.

– После! Вроде пока не очень замёрз.

Вадим сидел на камне, обхватив колени руками. Смотрел на клокочущую волной и пеной ванну у основания скалы.

Андрей вытащил из лодки рюкзак и положил возле его ног.

– Переоденься в сухое.

Вадим не отреагировал.

– Ладно тебе… Всё плохое уже позади. Сейчас обнесёмся и поплывём дальше. Переодевайся.

– Колька! – заорал, повернувшись в сторону копошащихся возле лодки мужиков. – Колька!

Спирт бавьте! Согреться надо.

Вадим медленно стягивал сапоги – мокрые, словно к ногам прилипли.

Ошарашенность от пережитого не проходила.

Казалось… вдруг неожиданно и резко перенёсся в другой мир.

Так раньше учили плавать – заботливый папаша выбрасывал ребёнка за борт лодки и следил, как будет выплывать, – мелькнуло на краю сознания. Нет, здесь не так. Папаша сам оказался за бортом и тоже мог не выплыть. Кто тогда наблюдал? Кто выбрасывал?

Что-то поменялось.

Не мог сформулировать. Проносилось мимо отрывочными сполохами: знакомая комната, стол, компьютер, стрелялка красочная, отец – не важно, рядом или где-то там… мама… Вот он, этот шар, эта обволакивающая плёнка, кокон, в котором существуешь. Что может произойти? Да ничего страшного. Заболел? Набегут, помогут, вылечат. Ты – в коконе! Завёрнут в привычную уютную жизнь, в заботу и любовь близких.

Враз поменялось – порвалась защитная плёнка, рассыпался кокон, словно его и не было.

Река расставила всё по своим местам.

Есть только ты. И ты – один. Ты – сам за себя. Неоткуда ждать помощи. Отец – такой же одиночка. И друзья его взрослые… Все они – выживающие.

Место! Это место такое. Им здесь не надо находиться. Это место не для них.

Холодно, а капли пота на лбу. Отёр ладонью.

Исчез морок.

Судорожными движениями стягивал мокрую одежду.

У ног – в мелкой заводи между камней – вода дышала, мерно подымалась и опадала.

Мимо с глухим шумом нёсся поток – через секунду ударит о скалу, закружится в чёртовой карусели, вскипит от ярости, наткнувшись на преграду, и с утробным воем нырнёт вниз – сжатый, пролетит, проползёт, сдавленный камнем, вырвется наружу и раскинется широко и вольготно, празднуя победу преодоления.

Андрей сбоку по расселине перевалил через завал. Спустился по груде камней чуть ниже и остановился.

Вода вырывалась из-под скалы на удивление ровно – словно из голышка перевёрнутого кувшина. Поток не растерял свою мощь, но успокоился, не ярился, не вскипал бурунами.

А впереди…

Смотрел, и дух захватывало от открывшегося простора.

Река! Река кромсала, прорезала плоскую каменистую тундру свинцовым лезвием воды.

Уклон рельефа резко менялся, образую подобие громадной ступени, постепенно выполаживавшейся внизу. Ещё метров триста поток скользил, виляя и уворачиваясь от навороченных тут и там скальных обломков, и, вырвавшись на пологий участок, разливался вольготно.

И каньон распахнулся. Нет, не стал меньше – стал шире, как-то сгладился. Обточились дождём и ветром стены – стали положе. Распадки, заросшие тощим кустарником с примесью деревьев, поднимались вверх по склону. Появились пустынные отмели по берегам.

И вся эта панорама подёрнута белёсой дымкой, словно фотография нечёткая.

Стоял, смотрел, опираясь выставленной ногой о камень, и вдруг вспомнил, как ехал сюда умирать. Когда был там… в заваленном снегом городке, как мечталось… придумывал одинокими ночами красивый уход из жизни. Вот то, что ты хотел! Шаг в сторону, в поток, немного воли – и всё кончено. Хочешь?

Глупость! От начала и до конца. Жить хотелось как никогда.

Ощущал своё тело – худое, замёрзшее, но готовое двигаться вперёд, тащить груз, грести, падать от усталости и забываться мёртвым сном.

Чувствовал тело, но не чувствовал в нём болезни. Болезнь осталась там… в заснеженном городке, в московской квартире за пыльными шторами. Она затаилась в ворохе бумажных распечаток анализов и стопке рентгеновских снимков. И пусть себе… Там ей место.

Здесь всё другое. Здесь другое измерение. Здесь – жизнь!

Лодки решили не сдувать. Втроём, карабкаясь по каменному отвалу, перетаскивали через завал.

Следом Колька, как муравей, – туда-сюда – подтаскивал вещи.

Согрелись. Пока Андрюха ходил на разведку, Виталик умудрился вскипятить кружку воды на таблетках – спирт запивали горячим чаем.

Эти двести метров дались тяжело – камень на камне – обходить, перелезать, передавать, искать место, куда поставить ногу.

И лодку всё-таки пробили. Зацепили второпях бортом об острый выступ. Небольшой порез, но баллон обмяк сразу, переносить лодку стало ещё тяжелее.

Вышли к свободной воде – плыть можно. Вот только сил уже не было. Повалились на камни возле груды вещей.

Молчали. Дремотное оцепенение, единственное желание – так и лежать, чтобы никто не трогал.

Виталик очнулся первым. Кряхтя сел, растирая руками лицо, прогоняя дремотную одурь.

Достал из рюкзака пластырь и скотч. Заклеил порез на баллоне, накачал «лягушкой» и в одиночку стащил лодку на воду. Проверил, как держит, – топил борт – из-под заплаты шли мелкие пузырьки воздуха.

Сойдёт. Часа два баллон продержится.

– Эй, мужики! Хорош ночевать! Стемнеет скоро. Плыть надо.

Зашевелились, заворочались.

– Блин! – выругался Колька. – Этот день когда-нибудь кончится?

Андрей молчал – бледный, черные круги под глазами.

– Ты как? – обратился к нему Виталий.

– Нормально. С лодкой что?

– Пластырем залепил и скотчем сверху. Часа два выдержит.

– У меня такое предложение, – Андрей обращался ко всем. – Сейчас грузимся и плывём – не спеша, аккуратно. Нам только ещё новых приключений не хватает. Ищем место и встаём на днёвку. Завтра отдых. Вымотались. Клеим лодку. Сушим крупы. Виталик пусть попробует рыбы наловить. И вообще, осмотреться надо… вниз по реке прогуляться. Все согласны?

– Какой же дурак от отдыха-то откажется? Да, Вадим? – Колька привстал, растирая рукой поясницу. – Твою мать! Спину чувствую. Сорвал, что ли?

– Не ссы, Коля! Сейчас мы лагерь разобьём и все скопом тебя лечить кинемся. Мазями разными мазать будем. Финалгон – толстым слоем – это чудесно! И, говорят, ещё компрессы из свежей мочи помогают, – Виталик откровенно радовался возможности отыграться. – Я свою не пожалею. Для тебя, Коля, всегда пожалуйста!

– Да пошёл ты!

День пятый

Виталий шёл вдоль берега, выбирая место.

Широкий плёс – вода замерла, словно течения и нет. Узкая каменистая кромка берега и, кажется, глубоко – по крайней мере, дна не видно.

Из полупустого рюкзака достал спиннинг в чехле, катушку с леской и коробочку с блёснами. Разложил на камнях.

Солнце, тепло, вот только комары, мелькающие возле лица, раздражали. Но и к ним уже попривыкли.

Прицепил блесну, забросил метра на два – для пробы. Блесна плюхнулась – решил, что слишком большая и лёгкая, – заменил.

Прошёл ниже по течению, выбрал камень, чёрным горбом выпиравший из воды, встал на него, примерился – определил место, куда должна попасть блесна, взмахнул спиннингом. Блесна вошла в воду, словно гвоздь в податливое дерево, без всплеска. Чуть подождал, давая опуститься поглубже, и заработал катушкой – подтягивая.

Пять забросов. Десять. Сменил место. Ничего.

Он и не ждал быстрого результата. Рыба, конечно, здесь есть. Когда плыли, замечал несколько раз промельк тёмных тел в воде.

Дело было не в рыбе…

Сейчас он подсознательно чувствовал, как «кривая», которая подхватила их и понесла неведомо куда, начала «выполаживаться». Всё медленно приходило в норму – заканчивалась эта изматывающая гонка в неизвестность, отступали тревожные мысли о том, где же они всё-таки оказались? Всё устаканивалось, становилось на свои места, как и планировали, – река, сплав, костёр, палатки, рыбная ловля.

Забрасывал раз за разом блесну и боялся растерять ощущение нахлынувшего умиротворения. Солнце над головой, тепло, река у ног – что ещё надо?

Вадима заметил издали. Тот не спеша брёл по берегу, подбирал и рассматривал камни, промывал их в воде, отбрасывал в сторону. Вспомнил – Андрюха рассказывал – Вадим ходил в какой-то кружок при минералогическом музее.

– Привет!

– Привет. Что раскопал?

– Да ничего интересного. Песчаник. Он податливый, вот его река и размывает. Потому и каньон.

– Ясно. А что в лагере делается?

– Мужики с лодкой возятся. У тебя как? Наловил? Покажи.

– Нет тут ничего. Голяк. Сколько ни кидал – пусто.

Виталий продолжал лениво забрасывать. Вадим примостился на камне за спиной – сидел, смотрел, отгонял от лица комаров. Мешал.

Так хорошо было одному.

– Виталий, у тебя есть лишние крючок и леска?

– Есть, конечно. А зачем тебе?

– Я тут передачу по телику смотрел о том, как ловят на горных реках. Может, стоит попробовать?

– Ну давай… – Виталий скептически хмыкнул. – В рюкзаке – катушки с леской и крючки разные в чёрной круглой коробочке. Сам найдёшь?

– Ага.

Вадим возился долго. Ходил по берегу, что-то искал. Наконец подошёл. В руках длинный плоский камень. На него накручена леска. На конце – крючок свисает, цевьё обмотано красной толстой ниткой – короткие концы в разные стороны топорщатся.

– Это у тебя что?

– Мушку сделал. Там, в кино, мужик местный прямо у себя из свитера нитку вырывал и наматывал на крючок. Вот и я так же.

– Ну и как ты будешь этим ловить?

– На перекат идти надо. Вы пойдёте со мной?

– Пошли. Всё равно здесь ничего не ловится.

Перекат открылся за поворотом. Каньон распахнулся. Плоские глыбы камней, вылизанные потоком, вдоль берега. Посередине полуметровая ступень с выгибом. Вода перед ней разлилась широко и мелко. Течёт ровно, подходит и вдруг соскальзывает вниз, бурлит недовольно, белая пена – размазанным пятном – у подножья.

– А здесь, пожалуй, лодки опять на верёвках проводить придётся.

– Нет. Вон, вроде с того борта слив есть. Если нормально на него зайти, то проплывёшь. В крайнем случае, стоя в воде лодки придержим.

– Посмотрим… Ну давай, пробуй свою снасть.

Вадим встал выше переката. Болотники раскатаны – вода чуть ниже колен, бурлит возле ног.

Оглянулся на Виталия. Тот улыбается с берега, показывает большой палец.

Сбросил пару витков лески – легла мушка на воду, подхватило течением, заплясала красной точкой. Развернул камень с намотанной леской узкой длинной частью по потоку – пошла соскальзывать леска виток за витком. Понесло мушку – не тонет, держится на поверхности воды.

Вот и перекат – перевалила, исчезла в брызгах и молоке пены. Показалась чуть ниже, медленно поплыла по спокойной воде.

Всё. Вадим начал наматывать леску на камень.

Виталий сел, вытянул ноги и закрыл глаза, подставив лицо солнцу.

Хорошо! Сидеть бездумно… А Вадим всё-таки хорош! Вон какой вымахал – худой и плоский. На год моих девчонок старше? Стоит красиво – прямо ковбой. И река ведь красивая! Как-то в предыдущие дни об этом не думалось – тащи, греби, обносись. Ведь красиво до одури. Скалы эти… камни навороченные.

Вадим подтянул мушку, помял в пальцах, отжимая воду. Расправил концы, подул на них.

– Ты три раза плюнуть не забудь! – насмешливо крикнул Виталий.

Вадим аккуратно опустил мушку на воду. Побежала красной точкой к перекату. Нырнула.

Леска дёрнулась. Вадим непроизвольно сделал шаг вперёд. Поскользнулся на камне, присел, чтобы не упасть, вода залила болотник. Не почувствовал. Его не стало. Он превратился в руку, которая ощущает натянутость лески, каждый слабый рывок на её конце.

Осторожно, держа леску в натяг, пошёл к берегу. Надо было спуститься чуть ниже переката и только тогда выводить рыбу.

Виталий суетился рядом.

– Большая? Не сорвётся?

Вадим молчал.

Спустился по камням на метр ниже переката, выбрал мелкое место среди расступившихся камней, куда будет выводить рыбу.

Медленно выбирал леску. Шла натянутой, но легко.

И всё изменилось – в метре от ног вскипел бурун, образовавшийся бешеным изгибом спины рыбы, возникшим на поверхности. Почувствовала мелководье, почувствовала свою смерть. Рвалась! Не сдавалась.

Ещё подтянул, ещё…

Застыла рыба в воде у самых ног. Осталось плавным рывком выбросить на камни.

Медлил Вадим.

Такого видеть не доводилось.

Стояла в воде, растопырив плавники, еле заметно подрабатывая хвостом. Тело рыбы чуть изгибалось, словно пружина, которая накапливает энергию, чтобы затем взорваться бешеным всплеском. От растопыренных плавников до хвоста пробегали цветные сполохи размазанных бежевых тонов – розовый, зелёный, сиреневый.

Дёрнул Вадим. Вылетела рыба на камни. Забилась. Придавил Виталий сапогом.

– Хариус! Сантиметров сорок будет. Здоровый! Ну ты, Вадим, молодец!

Лежала рыба среди камней.

Исчезли цветные переливы.

Блёклая чешуя. Рот судорожно открывается – хватает воздух.

Вадим смотрел.

Исчезла красота рвущейся наружу энергии, движения, жизни. Выдернули из привычной среды – перебросили через границу – оказалась в ином мире, где существовать невозможно, где смерть.

А Виталий завидовал. Поглядывал на перекат, и так хотелось самому пустить мушку по воде, ощутить рывок лески, когда рыба возьмёт приманку, выводить к берегу, на миг почувствовав себя единым целым с рвущейся рыбой, – две силы на концах лески, два бешеных желания – поймать и вырваться.

Вадим словно почувствовал. Не спеша смотал разбросанную по камням леску, внимательно оглядел и расправил мушку.

– Теперь вы? – протянул Виталию.

– Да нет… Ты лови, лови. Я себе сейчас что-нибудь подобное сделаю.

– Я вниз по каньону хочу пройти. Посмотреть, что там дальше.

– Ну тогда ладно. Давай!

День набирал силу. Светило солнце. Застыли тяжёлые белые облака. Текла река, прорезая путь в плоскости тундры.

Время здесь определялось только сменой дня и ночи, пространство же оставалось неизменным. И неестественными, чужеродными казались палатки, поставленные на каменистом берегу, лодки, вытащенные из воды, дым от костра, уходящий вертикально в небо, и уж тем более люди, нарушавшие суетливыми передвижениями сонное оцепенение летнего дня и застывшего постоянства природы. Двое копошились возле палаток. Один – ниже по течению реки – стоял по колено в воде на перекате. И ещё один брёл по берегу неизвестно куда и зачем.

Вадим вернулся только под вечер. Андрей волновался и злился, но старался не показывать вида.

Виталий притащил трёх хариусов. Их пожарили и тут же съели, оставив одного, что поменьше, для Вадима. После каш и макарон свежая рыба показалась пищей богов. Виталий возбуждённо, уже в который раз, пересказывал, как Вадим с помощью самодельной мушки поймал первого, самого крупного.

В лагере царил беспорядок. Повсюду на расстеленных плащах и брезентовых чехлах от лодок сушились подмоченные крупы. Колька время от времени, согнувшись в три погибели, перебирал их, матеря себя за то, что поленился привязать рюкзак. На колышках, возле костра, сушились сапоги и постиранные вещи.

Солнце заваливалось к горизонту. Посвежело. Начался комариный вылет.

Надев телогрейки, сидели у костра, ждали, когда закипит вода в котелке, но на самом деле ждали Вадима, украдкой поглядывая на реку, стараясь разглядеть фигурку, бредущую вдоль берега.

Первым заметил Колька.

– Идёт вон…

– Андрюх, ты не ори на него сейчас, – попросил Виталий. – Какая-то ломка у него. Я чувствую.

– Да не буду я на него орать. Вернулся, и слава Богу.

– Ну и где тебя носило? – спросил Колька, когда Вадим подошёл.

– По берегу шёл, на реку смотрел.

Вадим стянул мокрые сапоги, пристроил возле костра. От голенищ повалил пар. Снял мокрые носки – ступни белые, вымоченные.

– Там в миске хариус жареный. Поешь. Сейчас я его подогрею, – Андрей пододвинул миску поближе к огню.

– Это не твой, – пояснил Виталий. – Твоего, здорового, мы уже съели. Колька, завари чай, пожалуйста. Вода закипела.

Ну рассказывай, что видел?

– Я, наверное, километров пять прошёл. Там уже всё другое. Река широкая и глубокая. Только одно место проблемное – это где мы с Виталием рыбу ловили. Дальше везде плыть можно. Ручьёв много впадает. Воды много. Каньон шире и другой какой-то… Стенки выше намного, трещины, блоки каменные. Есть места, где вдоль берега пешком не пройти, – стенки отвесные, чуть ли не под десять метров высотой. Красотища! Наверх приходилось выбираться. По верху обходить.

– Слушай, а с дровами как? Опять камень сплошной?

– В общем, камень. Но распадки, особенно по которым ручьи текут, деревьями заросли. С дровами особых проблем не будет. Надо только стоянку правильно выбирать.

– А рыба? – влез Виталий.

– Что рыба? – не понял Вадим.

– Ну… это… Рыбу не видел? Есть она?

– Виталик! Ты совсем на своей рыбе свихнулся. Уймись! Поймал двух карасей и уже переклинило, – возмутился Колька.

– Нет. Рыбу я не видал. Зато снег видел.

– Чего? Какой снег?

– Снежник там, среди скал. Я берегом шёл… Скалы здоровые, высоченные. И в одном месте – словно карман в них. Сложно объяснить, сами завтра увидите. Я думаю, зимой ветром снег надувает, и он там копится. Солнце в этот карман почти не попадает, вот он и лежит в тени всё лето.

– Интересно. Ладно… давайте в лагере приберёмся. – Андрей встал. – Крупы надо собрать и вещи, чтобы завтра утром не возиться. Ты, Вадим, – сиди. Мы сами.

Ночь – не ночь… белёсость какая-то. Сидели у костра, пили разбавленный спирт, запивая сладким чаем.

Словно по негласному уговору, не обсуждали, не строили предположений, что и как будет дальше. Казалось, живут только сегодняшним, ну и чуть-чуть завтрашним днём – собрать лагерь, погрузиться в лодки и вниз по реке – но всё равно каждый думал об этом, перебирал в голове варианты.

Андрей всё-таки не выдержал:

– Что мы головы, как страусы, в песок прячем? Понятно, что информации у нас никакой. Но одно мы с вами сейчас можем решить – как будем действовать? Напрягаемся и гребём вниз как можно быстрее или плывём спокойно, днёвки делаем, не суетимся? А дальше – будь что будет! Давайте решим.

– А что тут решать? – сразу же отозвался Колька. – Плывём как плывётся. Поспешаем не спеша, как говорится. Как-нибудь куда-нибудь да выберемся. Виталик вон… себя впервые свободным человеком почувствовал. Куда ему спешить? Ты тоже вроде особой нервозности не проявляешь. Вот если только Вадим?

– Я – как все, – Вадим отрешённо смотрел на огонь.

– Тогда давайте выпьем за то, чтобы у нас всё хорошо сложилось!

Стукнулись кружками. Запили чаем.

Вадим не пил. Так и сидел, не пошевелился.

– Эх! – выдохнул Колька. – Сейчас бы в баню! Попариться бы. Вот чего для полного счастья не хватает.

– А ты в речке помойся, – подсказал Виталий.

– Сам там мойся! Я сегодня попытался причиндалы помыть, так они чуть не отвалились. Вода – градусов шесть, наверное.

– Мне сегодня, когда на перекате стоял, дурная мысль в голову пришла, – задумчиво проговорил Виталий. – Я понимаю, что ахинея…

– Давай уж, не томи. Поделись откровением, – поторопил Колька.

– Смотрите. Жили мы… каждый из нас… какой-то своей жизнью – учились, работали, создавали семьи, растили детей. И так долгие годы. Определился свой собственный миропорядок. Вдруг – вертолёт, рискованная посадка в тумане – мы оказались в совершенно незнакомом месте. Больше того, мы даже не знаем, где находимся. И уж тем более не можем даже предполагать, что нас ждёт в ближайшем будущем.

– О чём – мысль-то? Пока ничего оригинального ты не изрёк. – Колька палкой подгребал угли поближе к чайнику.

– На что это похоже? – Виталий продолжал, не обращая внимания на Колькины подначки. – А похоже это на переход от одной привычной жизни, через смерть, к другой жизни – но уже загробной. И эта новая, так называемая загробная жизнь, совершенно неизведанна и непредсказуема. А что? По-моему, некая отдалённая аналогия присутствует.

– Ну ты даёшь! Вот бред-то! – хохотнул Колька.

– Подожди, Коль. Мысль, конечно, бредовая, но интересная по своей сути, – произнёс Андрей. – Ну… и если дальше следовать твоей аналогии, тогда – где мы сейчас? В аду? В раю?

– Нет, Андрюх, так прямолинейно нельзя. Я говорил лишь про внешнюю, весьма отдалённую схожесть событий. Ад и рай относятся к понятиям веры. Там всё намного глубже.

– Ты знаешь, – задумчиво начал Андрей, – мне кажется, что в религии существует какая-то путаница. Нет, я ни в коем случае не против морально-этической стороны религии. Учение Христа, заповеди, жизненный путь и смерть на кресте во имя ближнего – это великая идея!

Но… вот с адом и раем что-то напутано. Ад и рай – это не то, куда мы попадём, когда умрём. Мы уже сейчас существуем в этом запутанном клубке из двух жизненных нитей – ад и рай, – попеременно оказываясь то там, то там. И достаются нам по делам нашим – уже сейчас, в этой жизни – страдание или радость.

А загробный мир – если он есть, в чём я глубоко сомневаюсь – это за гранью нашего понимания, это совсем другое. То, что мы себе никогда и представить не сможем. Так что рай и ад – это на земле, и это то, что происходит с нами сейчас.

– Я с тобой спорить на эту тему не буду. Глупо, – Виталий пожал плечами. – Ты ощущаешь жизнь с этого ракурса, я немного с другого. Ну и что? Это не мешает нам сидеть рядом возле огня и пить разбавленный спирт из кружек. Нет смысла навязывать кому-то свои взгляды и уж тем более обращать в свою веру. Прошли те времена…

– Завязывайте вы с этой заумью! – не выдержал Колька. – Ахинею несёте спьяну оба.

Давайте выпьем! И чтобы нам как можно позже переступить ту грань, про которую говорил Андрюха. И ещё… помните, как говорил анархист из какого-то старого фильма – про Камо, кажется: вдруг мы окажемся там, где по земле будут ходить только свободные кони и люди? Мне бы хотелось…

Вадим уже давно не слушал, о чём говорят мужики. Сидел, смотрел на огонь. Его не трогают, и слава Богу.

Вдруг понял, что ему скучно. Нет, он не презирал этих взрослых людей с их заумными разговорами. Знал, что глупее их, неопытнее. Просто он был не такой, как они. Скучно ему было с ними. Это как на муравьёв смотреть – как ползают. Сначала интересно, а через минуту уже скучно.

Огонь завораживал. Жар багровым сполохом метался по углям. Смотрел не отрываясь. Чувствовал, что проваливается…

Он снова оказался там, на берегу реки. Бесшумно и мощно катилась вода. Нависали стены каньона.

Стоял внизу, ощущая затерянность и одиночество. Огромные скалы, изъеденные ветрами и морозами, вздымались вверх неровными уступами.

Снежник толстым языком вываливался из расщелины, образовавшейся в каменном массиве, и, расширяясь, сползал к воде. Не снег, а крупнозернистый фирн под ногами, почерневший от старости. И… пахнет холодом.

Почему он здесь? Он здесь не должен находиться.

– Алё! Вадим! О чём задумался? Пошли спать, – Виталий тряс его за плечо.

День шестой

– Отуром надо проходить.

– Чего? Каким ещё отуром? – Андрей злился. На ночь скоро надо становиться, а тут эта стена. Можно, конечно, не идти по основному сливу, а перетащить лодки по мелководью, но так не хотелось! Долго, нудно. Пропоремся же на камнях!

Целый день река несла, катились по воде. Много прошли и вот встали.

Утром, как только перевалили через перекат, где ловили рыбу, река словно с цепи сорвалась. Подхватила, понесла вдоль изломанных трещинами вертикальных стен каньона, в секунду промелькнул снежник, про который рассказывал Вадим, – рассмотреть-то толком не успели – и неожиданно вынесла на плоскотину.

Закончился каньон, остался позади, и река словно выдохнула – разлилась широко и ровно – потянулся многокилометровый плёс. Раскинулась тундра по обе стороны – пологие холмы, заросшие чапыжником, прорезанные распадками ручьёв. То тут, то там вдоль берега потянулись островки чахлых деревьев. И наконец-то привычная зелень стала радовать глаз – на мелководье заросли растений, с широкими листьями, чем-то отдалённо напоминающие листья лопухов.

Течение хоть и слабое, но грести не надо. Катятся лодочки по воде, подправляй ход вёслами время от времени. Солнце светит. Комара на воде нет. Плыви, берега рассматривай.

Так и плыли… но постепенно всё стало меняться. То один, то другой берег становился круче. Казалось, река заметалась, стала биться о них, подмывая.

Взметнулись вверх берега. Новый каньон! Совсем не похожий на предыдущий. И вода забурлила стоячей волной, понесла, закачала лодки.

Изменился ландшафт. Пошло чередование: с одного берега нависает многометровая стена, вся изрезанная вертикальными бороздами с каменной осыпью у основания; другой берег – пологий, зарос деревьями, которые можно уже назвать лесом. Кажется, бьётся река о вертикальную стену каньона, поворачивает, разгоняется и бьётся в противоположную. Так раз за разом, со злобой, с силой. Растут стены, отталкивают реку, не дают течь прямо.

Кипит волна бурунами. Вырастают стоячие валы – вот-вот плеснёт вода через борт – переваливает через них резинка, попадает в застойный котёл, который вспухает пузырём из глубины. Разворачивает лодку – приходится выгребать, ставить носом по течению.

И вот встали.

Обе лодки приткнулись к пологому берегу на мелководье. Вытащили наполовину из воды, на каменистую россыпь.

Впереди поток со всей мощи, почти под прямым углом, бился о скалу, ожесточённо вздымался бурунами, образуя кипящую ванну, и обиженно уносился прочь, покрытый клочьями пены. Гул стоял под обрывом – бесилась река от унижения, что не может преодолеть возникшую на пути преграду.

С ходу соваться в этот котёл было страшно. Смотрели…

– Точно бортом к скале прижмёт и перевернёт, – сказал Виталий. – Надо либо по мелководью лодки тащить, либо вообще разгружать и обноситься.

– Да. Здесь не выгребем, не успеем. Прижмёт точно, – согласился Колька.

– Я читал, – начал объяснять Вадим, – что если поток упирается прямо в скалу, то нужно подойти к ней так, чтобы, ударившись носом, лодку отбросило, и она бы пошла уже кормой вперёд по потоку.

– Интересно! Где это ты такое вычитал? Ну-ка нарисуй! – заинтересовался Колька.

– Смотрите, – Вадим мокрым пальцем начал рисовать на лодочном баллоне. – Надо подойти к стенке вот так, почти под прямым углом, тогда от удара лодку отбросит и развернёт кормой по течению. Здесь, конечно, надо будет подгрести, помочь лодке развернуться.

– А что? Интересно. Можно попробовать, – Колька с уважением смотрел на Вадима.

– Я бы не рисковал. Потеряем час на обносе, зато без приключений, – не согласился с ним Андрей. – Виталий, ты что скажешь?

– Я за то, чтобы попробовать пройти на лодках. Только надо вещи привязать и самим раздеться. Перевернёт – в ватнике и болотниках далеко не уплывёшь. Если хочешь, мы с Колькой первыми пойдём?

– Да при чём здесь, кто первый? Просто я считаю, риск не оправдан. На свою жопу приключения ищем. Ладно. Хотите плыть – поплыли!

– Эх! Вода-то холодная, мокрая! – запричитал Колька, стягивая сапоги. – Предлагаю поближе друг к другу идти, чтобы подстраховать было можно, если кто-то перевернётся.

– Ага! Одну лодку бортом прижмёт к скале, вторая в неё точно въедет. Вот весело будет!

– Не писай, Виталя! Всё будет хорошо!

Андрей с Вадимом отплыли первыми.

– Ну давай правь, теоретик, – скептически хмыкнул Андрей, уступая Вадиму место на вёслах.

Течение тут же подхватило лодку, понесло. Притормаживая вёслами, удерживали нос строго по течению.

Скорость нарастала. Закачало на стоячей волне. Впереди горбами вспухли валы.

Заплясала резинка. Нырнула носом под вал, стало разворачивать, заработали вёслами.

Накренило. Обдало Андрея волной, промок враз. Вода – в лодку. Выправили нос. Успели.

Скала приближалась. Поток гудел и шуршал одновременно.

Пять метров.

Водяная пыль в воздухе. Андрей подхватил весло, приготовился отпихнуться от скалы.

Вадим сделал два мощных гребка правым, загоняя воду под корму.

Лодку начало разворачивать, ставить поперёк потока, и в это время нос ударился о скалу.

Тряхнуло. Лодку отбросило на метр от скалы и развернуло кормой по течению.

Подхватило, понесло вдоль обрыва и вынесло на середину потока.

Проскочили!

– Смотри! – закричал Андрей.

Лодка ребят приближалась к скале.

Заваливалась на валах то одним, то другим бортом, черпала воду.

– Твою же мать! – выругался Вадим. – Они же под острым углом заходят. Куда? Надо под тупым! Не пройдут!

Лодка ударилась носом о скалу, проскребла по ней и припечаталась бортом.

Мужики засуетились, стараясь вёслами отпихнуться от скалы.

Не получалось.

– Пропихивайте вдоль! – кричал Андрей, словно его могли услышать.

Вдруг лодка сдвинулась, словно что-то её подтолкнуло снизу. Рывком продвинулась на метр вдоль скалы, черпанула бортом.

Колька не удержался, повалился спиной в воду.

От толчка лодка сдвинулась ещё на полметра.

Виталий, бросив вёсла, двумя руками упирался в стену, стараясь пропихнуть лодку.

Пошла, пошла потихоньку!

Колька держался за верёвку, протянутую вдоль бортов лодки, только голова из воды торчала.

Оторвался борт от стены. Образовался пенный просвет. Подхватило, понесло лодку вдоль.

Вынесло ближе к середине потока.

Заработал Виталий вёслами, стараясь подогнать лодку к противоположному пологому берегу.

Вадим с Андреем тоже погнали лодку к берегу. Пристали первыми.

Виталия пронесло метров на двадцать ниже.

Колька брёл по мелководью, оскальзываясь на камнях, вслед за лодкой.

– Весло упустил, – пожаловался, выбивая дробь зубами. – А вы лихо проскочили!

– Колька давно помыться хотел – вот случай и представился, – Виталий довольно улыбался.

– Чёрт с ним, с веслом! Главное, все живы! Очень замёрз? Вадим, спирт достань, – Андрей искренне радовался, что всё обошлось. – Сейчас мы тебя разотрём.

– Не… я лучше внутрь! Виталик, брось мне одежду. Ну дубак! – Кольку трясло.

– Может, костёр? – предложил Вадим, протягивая Кольке фляжку с разбавленным спиртом.

Андрей огляделся.

– Нет. Место для стоянки поганое. Ты как, Коль, ещё часок выдержишь?

– Я сейчас ещё чуток махну и песни петь буду. Пускай меня Виталя на лодочке катает – я пострадавший! Поплыли.

Лодки шли по реке друг за другом как привязанные. Колька и вправду попытался проорать какую-то песню, но вскоре затих.

Плавной лентой, изгибами прижимаясь к обрывистым берегам, кипя бурунами, река несла лодки быстро и ровно.

Пошёл ровный участок, и течение сразу стало слабее.

По левому берегу – лесок – деревца чахлые, низкорослые, но много. Лес, настоящий лес! По правому – обрыв, но небольшой, метра три, изъеден, размыт ручьями. Распадки полого уходят вверх, и открывается тундра, сливающаяся с горизонтом.

– Смотри! Кто это? – Вадим тронул Андрея за плечо. – Женщина!

Выбежала из леса.

По каменистому бечевнику к воде.

Зашла по колено, оступилась, чуть не упала.

Машет руками.

Андрей резким противоходом вёсел развернул лодку, погрёб к берегу.

На второй лодке заметили – следом.

Ткнулись одновременно носами, проскребли по камням чуть ниже того места, где в воде застыла женщина.

– Ненка, – шепнул Андрей Вадиму. – Лодку вытяни.

Стояла всё так же, по колено в воде, руки опустила – уже не машет, но и не подходит, словно опасается.

Молодая. Широкоскулая, загорелая.

Волосы чёрные, в пучок на затылке собраны.

Балахон – серо-коричневый, старый на ней, в заплатах белых, подпоясанный тонким чёрным ремешком, – длинный – подол в воде.

– Мадам! – проорал Колька. – Я счастлив приветствовать вас!

– Заткнись ты! – раздражённо посоветовал Виталий. – Не пугай её.

– Так она по-нашему, поди, не понимает? Туземцы. Сейчас будем на стекляшки меха выменивать!

Вадим заворожённо смотрел. Эта женщина, неожиданно выбежавшая из леса на берег и стоящая по колено в воде, изменила привычную реальность.

Театр. Сцена. Распахнулся занавес, открылся другой, загадочный мир, о существовании которого не догадывался.

Раздался собачий лай, заливистый, близкий. Оборвался.

Андрей не спеша шёл по мелкой гальке, по самой кромке берега, стараясь рассмотреть, что скрывается за деревьями.

Женщина вышла на берег и стояла, ожидая, когда подойдёт.

– Геологи? – первое, что спросила.

– Здравствуйте! Нет. Просто туристы.

– Туристам сюда не добраться, – произнесла задумчиво с недоверием.

– Так мы здесь случайно оказались. Хотели по одной реке сплавиться, а попали вот на эту. Как она называется, кстати?

Словно не слышала. Рассматривала Андрея, ребят, новые лодки, что уткнулись носами в берег в двадцати метрах ниже по течению.

И только сейчас Андрей разглядел, что совсем молодая, девчонка ещё, наверное…

– Лекарства есть?

– Смотря какие… – неопределённо ответил Андрей. – А что случилось?

– Деда… Умирает, – произнесла спокойно, как-то обыденно.

– Я врач. Где дед-то?

– Лежит, – махнула рукой в сторону леса.

Сама стоит, не двигается. Голову опустила, смотрит себе под ноги. Словно и не нужно ей ничего – ни лекарств, ни помощи, будто жалеет уже, что опрометчиво выбежала на берег, остановила лодки.

Как-то неопределённо стало вокруг. Пропала ясность и простота движения вниз по реке. Солнце уже по-особому высвечивало излучину, осыпавшуюся стенку каньона, что полого вздымалась на противоположном берегу. Лес – долгожданный, радовавший глаз своей ворвавшейся в каменистые распадки зеленью, – стал загадочно-тревожным.

Снова залаяла собака.

– Ну что? Пойдём посмотрим твоего деда? Веди.

Женщина повернулась, пошла в сторону леса.

Андрей крикнул:

– Колька, Вадим – вы оставайтесь у лодок. Виталий, давай со мной! – И направился следом.

Тропинка обозначилась сорванным с камней беломошником, который пепельно-серым ковром затапливал пространство между деревьями.

Прошли заросли ивняка и оказались на небольшой поляне, обрамлённой чахлыми ёлками и берёзами, по северному узловатыми и скрюченными. С краю поляны открывался прогал – было видно реку – вырывалась из-под нависающего берега, бурлила, сверкала волной на солнце, неслась куда-то.

На поляне стоял чум, покрытый то ли брезентом, то ли старыми, посеревшими от времени шкурами. Небольшой, метра четыре в диаметре, пучок кольев тычется в небо.

Деревянные нарты – высокие, вытянутые, распорки под наклоном – красивые, для бега созданы. Ещё одни – перевёрнуты – на них, как на вешалке, сушатся шкуры. Вон кучей оленьи рога, какие-то тряпки…

В стороне, между деревьями, верёвка натянута – сети висят серой скомканной паутиной. Вон ещё верёвка – на ней – шматы оленины кирпично-красные, обветренные, в глубоких порезах.

Кострище потухшее, угли подёрнуты серым пеплом, только с краю дымок еле-еле… Вокруг вытоптано, до земли, до камня.

Две собаки – лайки – чёрные с белым – словно из одного помёта. Одна – распласталась животом по земле, положив голову на передние лапы, а задние смешно вытянуты, и нет ей дела до пришедших. Другая – сидит рядом, подёргивает мелко ухом, смотрит настороженно.

Дед лежал на спине, на подстеленной шкуре, возле чума.

Издали казалось – груда тряпья.

Грязно-серая малица, мехом внутрь, бесформенная, широкая и длинная, как ночная рубаха. Голову закрывает капюшон – вот он – мехом наружу. Только седая бородка видна, задралась к небу.

И неестественной здесь, цветной змейкой – жёлто-красная тесьма, пущенная по подолу малицы. Ярко так, радостно!

Андрей встал на колени. Оттянул веко, пощупал пульс.

– Давно без сознания?

– Утром упал. Собакам корм резал, са́ма. Но сначала ещё говорил. Сказал, полежит и встанет.

– А почему не в чуме? Сил не хватило занести?

– Он «Нет» сказал. Сказал: «Здесь лежать буду». Потом попробовал встать. Не получилось, упал лицом в землю. Мычал. Рукой скрёб.

Я не трогала. Только шкуру постелила и перевернула на спину. Не говорил больше. Хотела в чум тащить. Вы плывёте…

– Ясно. Значит, так… Виталий, дуй на берег, скажи ребятам, пусть посмотрят место для лагеря и разгружаются. А мне принеси ящик с лекарствами. Знаешь, где лежит?

Виталий кивнул.

– Только проверь, чтобы стетоскоп и тонометр там были. А то вдруг куда переложили.

– Может, ночевать сюда придёте? – произнесла неуверенно, словно сомневалась. – На берегу – камни. Плохо.

Андрей оглядел поляну.

– Можно и здесь. На том краю палатки поставим. Кострище есть, дрова тоже.

– Скажи ребятам, – обратился к Виталию, – пусть вещи сюда тащат. А ты – за лекарствами. Только предупреди, чтобы ко мне пока не лезли, не мешали.

Да! И ещё. Надо лодки подальше на берег вытащить, под деревья, чтобы с реки не видны были.

Виталий ушёл.

Они остались вдвоём. Молчали.

Изменилось… Люди…

Бросали лодки на берегу, и в мыслях не было укрыть. А сейчас – автоматически, изнутри – убрать, спрятать.

Андрей сидел на корточках перед лежащим на земле телом. Она стояла рядом.

Смачно, с повизгиванием зевнула собака.

– Умрёт? Сердце?

– Да нет… Это, похоже, инсульт. Кровоизлияние в мозг, и, по-моему, обширное. Вы здесь вдвоём? Больше взрослых нет?

– Нет. Я и деда.

– А стойбище? Или что там у вас? Ну… где люди…

– Далеко. Неделю на оленях надо…

– Зовут-то тебя как?

– Вера. По-вашему.

– Меня Андрей или дядя Андрей, как больше нравится.

Давай мы с тобой, Вера, ему рубаху вверх поднимем. Послушать его надо. Только очень осторожно! Не надо шевелить сейчас.

Дед был худым и маленьким.

Под задранной вверх малицей оказались обычные заношенные тренировочные штаны, а на ногах высокие меховые чулки по колено, подвязанные верёвочками. Голая грудь, впалый жёлтый живот.

Вернулся Виталий.

На земле – чёрная коробка с лекарствами, стетоскоп поблёскивает зеркальным глазом, зарывшись в клочок невытоптанного беломошника.

Андрей согнулся над дедом, колет иглой вену.

Виталий отвернулся. Смотреть было тягостно.

Лес, река, чужие непонятные люди, чужое горе. Как-то ухарски, по-свойски, по перекатам река вынесла их в чужую запутанную жизнь – выплеснула, выкинула на эту отмель.

Остановились. Завязли.

И завязают они в этой чужой жизни всё глубже и глубже.

– Если я тебе не нужен, то пойду ребятам помогу…

– Ты лучше костром займись. Вода горячая потребуется.

– Думала – хитники, – произнесла Вера, когда Виталий отошёл.

– Кто?

– Эти… которые камни ищут. Продают потом. Агаты здесь. Много. Я покажу. Они красивые!

– Нет. Туристы. Я же говорю – нас случайно на эту речку занесло. Вертолётчики ошиблись. Мы на Вонгу летели. А выбросили здесь.

Ты так и не ответила – как речка-то называется? К людям мы по ней выйдем?

– … – произнесла что-то гортанное и невнятное, – по-вашему – Светлая.

Холодало. Выдуло комара.

Этот длинный день свёртывался как улитка, прячась в раковине ночи. Зыбкая грань перехода из одного состояния в другое чувствовалась во всём, не только в наступлении сумерек.

Состояние неопределённости и абсурда колыхалось в воздухе.

Поляна. Чум. Рядом – лежащее на земле тело.

Ребята, ставящие палатки, переговариваются негромко, никто не шутит. Отмахиваются от комаров, но не матерятся – сдерживаются, поглядывают искоса на Андрея, сидящего на нартах возле старика, – ждут – что-то должно измениться, произойти… вот только что?

Собаки – в стороне от всего, сами по себе. Попытался Колька познакомиться, тянул руку с куском хлеба – не хотят, отбегают, зубы кажут.

Только костёр горит весело. Выплёскивается пламя, лижет днище закопчённого чайника.

Сидит рядом на корточках молодая ненка, помешивает ложкой, прикрученной проволокой к длинной палке, какое-то варево в большой, помятой с одного бока кастрюле, стоящей на камнях. Подсовывает время от времени под дно тонкие веточки, чтобы горело, чтобы кипело. И словно нет ей дела ни до чего вокруг.

Налетел ветер. Выдул пепел с костра. Загородила ненка лицо рукой.

Унесло комарьё – будто и не было.

Заиграли берёзы ветвями, затрепетали беспомощной листвой.

Вырвался из рук полог палатки – хлопнул глухо.

Подошёл Андрей:

– Давайте, ребята, в чум его перенесём. Коль, брезент возьми.

Расстелили брезент. Ненка тут же крутится, помочь хочет. Мешает только.

Погнал её Андрей место в чуме приготовить – класть куда.

– Поднимаем! Только очень аккуратно, медленно. Кладём на брезент. – Сам голову рукой поддерживает. – Так! Взяли за края. Понесли.

Вадим старался не смотреть. Куда там… Взгляд сам утыкается. Дочерна загорелое лицо в морщинах и ярким – красными прожилками по белому – белки закатившихся глаз.

Тяжёлый. Кажется, не живого несём. Мёртвого.

Протиснулись в чум. Положили.

В чуме темно. Стенки сужаются к дыре в потолке – продыху – где шесты сходятся. Оттуда и слабый свет через отверстие.

Вадим рассматривал, вбирал в себя обстановку чума. Снова ощущение театра – за кулисы попал, редко кому побывать довелось.

Дощатый пол, кое-где покрытый старыми драными шкурами, но доски всё равно проглядывают. Посередине – маленькая железная печка, высокая закопчённая труба – вверх. Буржуйка – всплыло в памяти и юркнуло обратно, за ненадобностью.

На печке – чайник, старый, но вычищенный, не закопчённый, крышка чудная – с пимпочкой. Какая-то кастрюля вроде среднеазиатского казана, только с ручкой.

За печкой, вдоль противоположной стены от входа, две лежанки – низкие, только чуть возвышаются над полом. Над одной, что побольше, откинутый с одного края полог, сшитый из простыней. Обычные, белые в весёлый цветочек – синие, розовые, по застиранной мятой ткани. И открытая лежанка рядом. Обе застелены оленьими шкурами. По две подушки на каждой – наволочки в тот же весёлый цветочек.

Низкая скамеечка возле печки; ружьё – двустволка – приклад вытерт, лоснится – подвешено на шесте; сундук какой-то внизу – нет, не сундук – вьючник геологический, старый – краска облезла; одежда в углу – комом. Сверху книжка какая-то потрёпанная, страницы повылазили. Вот вроде и всё…

И ощущение ветхости, пыльности. И воздух – душный, затхлый.

– Вадим, пошли! Что ты застыл? – шёпотом позвал Колька.

– Ты видел, какие у него руки? – спросил, когда отошли от чума.

– У кого? – не понял Вадим.

– Да у старика. Это не руки – это сплошная мозоль!

Последним вышел Андрей. Задёрнул за собой полог на входе. Подошёл к костру, присел на корточки.

Кормила ненка. Похлёбка из оленины и варёной картошки. Оленина жёсткая, жилистая. Сидела на корточках чуть в стороне, брала из миски мясо руками.

Скомканный был ужин. Без обычных шуточек и подначек. Даже спирт пили молча. Предложили и ей. Отказалась. Собрала грязную посуду и ушла мыть на реку.

Вот тогда чуть оживились.

– Рассказывай, что узнал? – попросил Андрея Виталий.

– Три новости. Две хорошие и одна плохая. С чего начинать?

– Давай с плохой, – не раздумывая отозвался Колька.

– У деда инсульт. Подозреваю, что обширный. Боюсь, не выживет. Людей рядом нет. Оставлять их одних нельзя. Она – совсем ещё девчонка. Надо задержаться здесь.

Все согласны?

– На сколько? – спросил Вадим.

– Я не Господь Бог, – Андрей пожал плечами. – Думаю, дня за два, за три всё решится…

– Понятно. Теперь давай хорошие.

– Речка… Светлой называется. По-ихнему – не выговорить. Язык – ногу сломишь.

– Красиво! – задумчиво проронил Вадим, с трудом стягивая с ноги мокрый сапог.

– И попали мы сюда… Ребята! Все обзавидуются! Закрытая река – двойной заказник по сёмге и по агатам. Только местным можно. Их территория, они тут испокон веков живут. А так… мышь не проскочит! Стерегут.

Так что, Виталий, хватай спиннинг – у тебя есть шанс поймать Царь-рыбу. Хотя Астафьев наплёл… сёмги такого размера не бывает.

– Подожди, Андрюх! Это всё эмоции, причём, мягко говоря, необоснованные. Понимаю – эйфория – ясность появилась. Так донеси до нас. Вместе порадуемся! – Колька глядел как-то по-особому, зло, с прищуром. – Рыба – это хорошо, дальше-то что?

– Я понял так: шесть дней хода, ну, может, семь, Светлая впадает в Индигу. Индига – большая река. Мы выплываем почти у устья. Там деревушка – Выуч… какая-то, не вспомню сейчас название. Но она – никакая – пара домов, и всё. А вот дальше, вниз по Индиге, полдня хода – посёлок с оригинальным названием Индига. Там – всё – почта, магазины и даже местный аэропорт. Живём, братва! Почти выбрались!

– Ну… По этому поводу… – Виталий подхватил фляжку и принялся разливать по кружкам. – Ещё бы дед оклемался, и всё вообще бы было в ажуре.

Вера легла не раздеваясь. Ягушку не сняла, только чижи.

Полог завесила, словно старалась этой застиранной простынёй отгородиться от всего плохого.

Свернулась калачиком. Слушала деда. Тот хрипеть начал. Хотела пойти позвать того взрослого – Андрея, но дед перестал.

Подошла, послушала – вроде дышит ровно.

Она уже смирилась с тем, что дед умрёт. Все вокруг неё умирают. Опять одна.

Сначала родители.

Она маленькая была. Помнила только, как с тёткой на берег моря встречать ходили. Идти было тяжело – песок и плавник белый, вросший в этот песок, – переступать приходилось, перелезать через коряги. И ветер всё время с моря дул. Брызги с воды…

Рыбу они ловили. Сети на море ставили, загоны. Утонули.

Тётка к себе взяла. Вдовая. Пьющая.

Три года с ней прожила. В школу в посёлке ходила. Там два класса – для совсем маленьких и для тех, кто уже читать умеет. Хорошая была школа и учительница хорошая.

Умерла тётка. Пожелтела вся, и живот раздулся. Кричала очень перед смертью, ругалась…

В интернат отдали. Не хотела. Уже срослась с посёлком, родным стал. Всех знала, каждую собаку… Отвезли. Серый день был. Дождик. Вертолёт прилетел…

Интернат в разрушенном монастыре располагался. А ещё раньше, говорят, там сумасшедших держали. Свозили со всей области. Теперь вот их, сирот… Заброшенное место. До Пинеги километров двадцать. Продукты на грузовике привозили.

Вот там было плохо. Русские ребята хороводили.

Подружек не было. Как-то там не дружили… Выживали.

И есть всё время хотелось. Но это не главное.

Было ощущение надобности проживания времени. Так в тюрьме, наверное… Просто надо было перетерпеть, дождаться конца срока. А детские годы длинные. Куда длиннее, чем у взрослых.

Она и не знала, что у неё дед есть. Он потом объявился. Забрал.

А пока хлебала полной ложкой.

Поначалу её не трогали. Худая была, маленькая. Только били.

Изнасиловали первый раз, когда уже четырнадцать исполнилось.

Нет, она знала, что девчонок насилуют, особенно ненок. Русских не всех… Открыто было. Даже позорным среди девчонок не считалось. Словно игра такая. Жестокая, но игра. Перетерпеть надо. Ведь со всеми так… или почти со всеми. Это как месячные… неприятно. Тут важно другое…

Заводилой у них Ванька Ухо был. Паренёк злой, дерзкий. Красивый даже, если бы не одно ухо оттопыренное. Но он внимание на это не обращал, ему вообще всё пофиг было. Даже тех, кто сильнее его, не боялся. В драке сумасшедшим становился – в крови весь, а лезет и лезет, остановиться не может. Его побаивались.

Их тогда четверо было. Подошли. Ванька сквозь зубы слюной цикнул. Разложили на столе. Она особо и не сопротивлялась. Так… для порядка. И больно не было, только противно-мокро и стыдно, что другие смотрят. Они что-то там говорили, ржали, но слов не запомнила. Как в тумане. Скорее бы закончилось.

Через день они вдвоём подошли. Повели на колокольню разрушенную. Там тряпьё старое на битых кирпичах. И всё повторилось. Только она уже сама легла и ноги раздвинула. Ей казалось, что уже всё – они её сломали, теперь отстанут.

Как же! Ванька по жопе похлопал и сказал, чтобы вечером в мальчишечью палату приходила.

Вот этого она и боялась. Было несколько девчонок, которые ночами туда ходили. Сначала ревели, жаловались, синяки показывали. А потом как будто тупели – ничего их не интересовало, как тряпки становились – скажешь пойти – пойдут, скажешь принеси – принесут. Пустота в глазах. Сосками их парни звали.

Стояла у окна, смотрела. А там – двор вытоптанный, клумба заросшая, забор чёрный заваливается. Капли по стеклу медленно ползут, лениво.

Сходила на кухню. Там тётя Поля – толстая, как бочонок, и девчонки дежурные. Нож взяла.

Ванька по коридору шёл. Один. Хорошо, что один, если с кодлой – затоптали бы.

И злости или обиды на него не чувствовала. Просто так было надо.

Хотела в живот. В последний момент почему-то передумала и со всей силы засадила нож в ногу, чуть ниже паха.

Ванька успел ударить, прежде чем упал. Отлетела. Нос разбил сильно.

Его в больницу увезли. Дознание проводили – кто, как? Все молчали.

Спустили на тормозах.

Ванька через неделю вернулся. Хромал. К ней не подошёл. И другие не подходили.

Одна она осталась, словно под колпаком стеклянным, – она есть, но её не замечают. Сначала было неуютно, потом привыкла, даже нравиться стало это вынужденное одиночество. Целыми днями в библиотеке с книжками просиживала.

Так и жила, пока дед не объявился. Забрал. Началась другая жизнь. Гоняли с ним от стойбища к стойбищу. Интересно! Всё время места новые… люди новые.

Дед зашевелился?

Вскочила быстро, откинула полог над лежанкой, включила фонарик.

Нет, всё так же. Лежит, даже дыхания не слышно.

Наклонилась. Дышит!

Интересно, что бы я без них делала? Повезла бы его? Нет, даже думать об этом не хочу.

Умрёт, а дальше как жить?

Этот-то, молодой, – смотрит! Как на зверушку какую диковинную. А может, я ему понравилась?

Андрей лежал, рассматривал темноту. Надо бы встать, глянуть, как там дед. Хотя… Что себя обманывать? Не выживет. В больнице? Да и то вряд ли. Вопрос времени. Хорошо, что без сознания. Забот меньше.

Чужая смерть рядом заставила вспомнить о себе. То, что отвалилось в сумятице последних дней, вновь полезло наружу – тревогой, прежним страхом захолонуло сердце.

Ведь вот так же… И хорошо, если так – сразу. Так хрен тебе! Помучаешься и других ещё помучаешь.

Комар – сука! Как их ни гони, один обязательно просочится. Пусть только сядет. Если бы только кусал – тогда чёрт с ним! Так ведь жужжит, собака! Надрывно, монотонно, бесконечно. Убить!

Как она сказала, её зовут? Вера? Вера…

Во что вера?

Вот смотри… Солдат, бегущий на пулемётный огонь, – он ведь самоубийца. Но ему почести. Слава. Захоронен. Памятник – мемориал. И другой солдат – тот, который сейчас стреляет, – завтра станет таким же самоубийцей. Грудью дот вражеский перекроет – и ему – слава!

Что их сближает? Только вера! Вера в правоту своих действий.

Это ладно… Это понятно.

А вот судья? Общество, которое оценивает. Оно как?

Вера самоубийцы и вера общества в правоту его действия должны совпасть. Вот тогда общество пропоёт ему славу.

И плевать, что вера разная и взгляды у общества разные. Действие одинаково – вернее, результат этого действия – смерть.

Нестыковочка…

А церковь?

Та же доктрина.

Довёл себя до самоубийства постом, веригами, крестовым походом – почти святой! Колокола звонят, в могилу опускают, кадилом машут. Почему? А потому, что за-ради веры смерть принял.

Какой веры? Во что веры?

В Христа? В Родину? В справедливость?

Да! Тогда – зачёт. Архангелы трубят. Пушки салютуют. Потомки чтут и уважают.

Сколько раз ошибались? Из могил выворачивали…

А если просто – вера в себя? В правильность своего решения, в правильность своего пути?

Прав был бесконечно Фёдор Михайлович – «тварь я дрожащая или право имею?».

Только это «право» до́лжно иметь исключительно по отношению к самому себе.

Тогда – свобода!

Ты решаешь! Только ты. Хочешь – грудью на пулемёт, а хочешь – верёвку на шею.

Право имеешь! На свою жизнь. По своей вере!

По своей личной вере, не по общественной!

Только… Грудью на пулемёт по приказу Родины – памятник. Герой. Головой в петлю по собственному разумению – закопают за кладбищенской оградой как бездомную собаку. Самоубийца.

Вот и получается… общество свою веру создаёт, защищает всячески… но чужой веры – ой как боится.

Всё! Хватит эту херню в голове мусолить.

На деда пойти глянуть и спать.

Вылезал из спальника, ворочался, одеваясь. В темноте. Носки никак не мог отыскать.

Кольку бы не разбудить…

Не спал Колька…

Вдуть бы этой ненке! Разложить. Руками под колени взять, загнуть, чтобы вся навстречу открылась. У-у-у! Войти, нависая. И… в неё, в неё, в неё!

Вылезти из палатки, кончить, что ли? Ведь не усну.

Лень. Перетерплю.

Не думать… Бабы эти…

Вон Андрюха ворочается. Тоже, что ли, зацепило?

Пошёл… Деда смотреть. А может, к этой, к узкоглазой?

Вернусь в Москву – всех перетрахаю! Гоголем буду ходить – с того света вернулся – всё дозволено!

Что плетёшь? С какого того света? Что позволено?

Да…

Но праздник-то в душе будет. Вот и будем праздновать. Всех на уши поставлю!

Почувствовать, что ты не такой, как они. Хоть спьяну, хоть на секунду глянуть на эти морды, груди… Посмотреть вдруг… и улыбнуться.

На них смотреть, а видеть скалу – мокрую, чёрную, склизкую. Лодку, притёртую бортом. Виталика, кричащего что-то, бешено загребающего веслом. И свои руки – намертво в верёвку, не отцепить. А ноги под днищем течением к скале тянет. Отпустишь руки – сначала под лодку затащит, и о скалу…

Смотреть на них, на эту свору – сам такой же – но нет! Есть уже эта скала, никуда от неё… У них её нет, а у меня – есть!

И зацепить длинную, на танцполе, в чёрном. Домой привезти. Душ… там… фрукты, музыка. Встать голым у окна, руки раскинуть – огни! Пускай она на кровати, за спиной…

Москва огнями сияет, машины по Северянинскому ползут, фарами мигают. Прожектора светят – «девочка с мальчиком» руки вверх тянут. Москва! Приехал!

И выгнуться. Тело почувствовать. То тело – что замерзало в воде, что тащило на себе груз, что болело и чесалось.

Ненку эту вспомнить. Как хотел её…

И к этой повернуться. И рыкнуть – раком! За бедра взять и насаживать!

И понять наконец – не ты её… Это жизнь, в которую ты опять вклинился, взяла тебя за бёдра. И не верить в это. И кричать! И её крепче прижимать к себе от бессилия.

Ненка – сука! Что у меня в голове? Всё из-за неё. Разбередила.

Нет. Не усну. Точно.

Приподнялся, не вылезая из спальника, откинул полог палатки.

У костра сидит кто-то. Виталя!

Виталик сидел у костра, смотрел на угли – как малиновым сполохом по головешкам мечется жар, не находя себе места.

Надо бы ложиться… и надо Вадима дождаться – тот на реку зачем-то пошел. Сказал: пройтись надо. Что ему там делать?

Ненка эта… Она ведь ровесница моей старшей. Вот судьба… Эта – здесь, в лесу, в чуме, с умирающим дедом на руках, а моя – в Москве, в иняз поступать намылилась. До чего же всё хитро закручено в этом мире.

Как они там?

Всё! Закончилась свобода. Как только ясно стало, что через неделю выплывем, – сразу мысли о доме полезли. И ощущение такое, словно этот поход уже завершился, словно уже на вокзале, – поезда дождёмся и… домой.

Ну и ладно. Домой так домой. Всему своё время. А ведь хорошо съездили!

Только вот… засело и не отпускает.

Когда нас с Колькой к скале прижало…

Выкинуло Кольку из лодки, а я ведь даже не дёрнулся, руки не протянул. Упирался, лодку удерживал, чтобы не перевернуло. А если бы он не успел за верёвку схватиться?

Стал бы ему помогать – оба бы в воде были – обоих под скалу…

Вот и попробуй понять… Какие мысли в голове тогда крутились? Ничего не помню. На автомате. Растерялся? Струсил? Или всё правильно сделал?

С ребятами поговорить? Бессмысленно. Дважды в одну реку не входят. Вот и мучайся теперь сам, в одиночку.

Кольке-то хорошо. За него кто-то там наверху решил. Не дал права выбора.

Вадим шёл по берегу, по самой кромке, хрустели камушки под сапогами.

Шумела река – ровно, монотонно. Свежестью пахло, брызгами.

Ночь – не ночь, так – поздние сумерки. Полоса неба впереди лимонно-белая.

Возбуждение от прожитого дня, от выпитого спирта не проходило. Хотелось что-то сделать, что-то решить, понять… но немедленно. Действия хотелось, действия!

Жопа мира! Двадцатый век! Люди живут в лесу, на шкурах спят, одежду из шкур носят, пищу на костре готовят. Бред!

А если он умрёт? Как она? Одна останется? Родители у неё есть или родственники какие-нибудь?

И что? Всю оставшуюся жизнь оленей по тундре гонять?

Она же хорошая, красивая. Молодая совсем…

И вдруг как озарение. Даже остановился.

Надо её с собой взять! Она же не видела ничего!

А что? Кричим всё: надо жить не для себя, добро людям нести. Хватит словоблудия! Вот оно – то самое добро. Конкретный человек, конкретное доброе дело.

Он уже смутно представлял, видел, как они приедут в Москву, как она задохнётся от неуверенности и страха перед огромным каменным нагромождением зданий. Он будет рядом!

Он проведёт её по пёстрым улицам, мимо ярких и манящих витрин магазинов, мимо прилавков с фруктами и книгами. Они спустятся в метро, в эту подземную сеть, сплетённую из стальных рельсов, по которой снуют поезда. Люди, много людей – толпа, скопище – безучастных, чужих. И они вдвоём среди этой толпы, и она смотрит на него с надеждой… а он понимающе кивает – не волнуйся, не бойся ничего, я – рядом.

Смысл в этом есть! Не для себя… Вернее, не только для себя, но и для другого. Ему делаешь хорошо, и через это хорошо себя человеком почувствуешь. Не зря проживаешь, дело делаешь. Надо завтра с отцом поговорить.

И как ушатом холодной воды – опять отец! Без него – никуда. Ведь он будет решать, а тебе останется только покорно ждать этого решения.

Достало!

Сам-то я что-то могу? Решить что-нибудь могу сам?

Ни хрена ты не можешь. Нет у тебя ничего. А вот у него – есть.

Жильём может обеспечить, работу подобрать, деньгами помочь. А ты что можешь? Мечтать только? Планы строить?

Почему всё так? Ненавижу!

Присел на корточки, опустил руки – вода между пальцами – холодная, проворная – не поймать, не остановить.

Куда-то всё движется… река, жизнь… вот куда?

Этот день для них никак не заканчивался. А уже начинался следующий…

День седьмой

Утро незаметно выползло из ночных сумерек. По-пластунски прокралось туманом, запутавшимся между стволами деревьев. Всё заволокло молочно-белой мутью. И было тихо, словно заложило уши.

По реке неслись седые клочья, цепляясь подолом за воду, гонимые вниз течением. Другого берега не видно. Вот он, край земли – струящийся перед тобой поток воды – за ним – пустота!

Подняло всех рано. Только Колька отсыпался, не вылезал из палатки.

Дед всё так же был без сознания. На вопрос Виталия: «Ну, как?» – Андрей только покачал головой.

Вадим с Верой готовили завтрак. На костре закипала вода в котелке. Предполагалась манная каша. Чай заварен, греется на углях – рядом, но никто не подходит, не пьёт.

Расстелив брезент, Андрей перебирал лекарства, сортировал, что-то откладывал в сторону.

Виталий собирался на рыбалку. Вера рассказала, что напротив лагеря, на том берегу реки – с километр пройти всего – есть озеро – небольшое, но рыбное. Дед на это озеро плавал щуку бить. Мешок за раз привозил. Виталий возбудился. Перебирал блёсны, поводки, катушки с леской. Собирался обстоятельно, хотел уйти на целый день, сманивал с собой Вадима, но тот отказался.

Обычное утро… но какая-то маята висела в воздухе. Туман этот… Казалось, всё застыло, никуда не движется. И они застыли – с трудом передвигаются, бродят по лагерю, как снулые мухи.

Чум, умирающий дед, перевёрнутые нарты, яркие палатки, собаки, живущие своей жизнью на отшибе, – стали привычными и в то же время казались не совсем реальными, балансировали на грани сна и действительности.

– Завтрак! – Вадим стучал ложкой по миске. – Подгребайте! Виталий, поднимай Колю из палатки.

– Не надо меня поднимать. Сам встану.

Вылез Колька – хмурый и помятый. Буркнул что-то нечленораздельное вместо приветствия и побрёл к реке умываться.

Виталий спешил. Не терпелось! Хотелось поскорее вырваться из этой пустой суеты, хотелось покоя и одиночества. И ещё хотелось смотреть на поплавок и ни о чём не думать.

При чём тут поплавок?

Знал, что будет блеснить, никаких удочек, но перед глазами маячил этот чёртов поплавок, застывший в тёмной стоячей воде, переломанный отражением.

Пил чай обжигаясь. Не допил – отставил кружку – потом…

– Я ружьё возьму, вдруг что встретится?

– Бери, конечно. Не заблудишься? Плохо, что один идёшь. Давай хотя бы контрольный срок установим, чтобы нам не дёргаться. Когда тебя ждать обратно? – предложил Андрей.

– Так… к шести вернусь.

Вышли на берег – проводить. Хотелось посмотреть, как будет перегребать реку.

Оттолкнули лодку.

Заработал вёслами. Завихляла носом – бьёт течение.

– Виталя! – заорал Колька. – Не филонь! Греби тщательне́е!

Снесло, конечно. Пристал метрах в пятидесяти ниже по течению. Придётся потом лодку вверх вдоль берега на верёвке гнать.

Вылез, вытянул.

Достал рюкзак, ружьё и связку тонких хлыстов ивняка, что нарезал утром.

Махнул рукой. Попрощался.

Идти тяжело. Кочки сплошные, поросшие какой-то дрянью. Как сквозь низкий кустарник продираешься. Цепляется за ноги.

Чапыжник! – вспомнил название.

Перекрученные тридцатисантиметровые то ли берёзки, то ли ивы, стелются по кочкам, цепляются за каменистый склон. Основные цвета – серый и блёкло-зелёный. И россыпь ягод, крупных, жёлто-розовых – морошка. Срывал на ходу, кидал в рот, сплёвывая прилипшие листочки – чуть плесенью отдаёт, а вкусно! Надо на обратном пути набрать, ребят порадовать. Вот только во что? Термос же есть!

Низкие облака – повисшие в пустоте толстые белые столбы.

Плоско. Тундра.

Может, человек не должен жить на Севере? Нормальный человек…

Вот ненцы, чукчи… кто там ещё? Они могут. Они живут здесь сотни лет. Они не видели огромных дубов, сосен, берёз, устремлённых в небо. Не видели великолепные ковры весенних лугов. Не видели тёплые моря и белые пляжи с горячим песком. Они не знают, что это есть на свете. Им это не надо.

Как можно жить здесь, зная, что рядом вздымаются ввысь башни большого города, горят огни в окнах, сверкают витрины, проносятся машины, смеются красивые женщины в тонких облегающих платьях?

Оглянулся. Река исчезла. А прошёл-то всего метров двести. Во все стороны пологими низкими холмами простилалась тундра.

Воткнул первый хлыст – ориентир – его издалека будет видно. Это он у отца научился, когда на болотах охотились. Конечно, есть компас, можно и по солнцу определиться, но куда надёжнее зарубки на деревьях или вот такие хлысты.

Озеро открылось неожиданно. Шёл, шёл – тундра вокруг. А сделал ещё шаг – вот оно – озеро! Не ожидал, что такое большое, думал – так себе… лужа. Разлеглось в заболоченной низине – берега плоские, только с одного края кусты клочьями.

Замер и сразу присел.

Утки? Нет! Гуси! Два! Здоровые! Недалеко от берега.

Сидя на корточках, рвал заполошно с плеч лямки рюкзака. Стаскивал мешавший плащ. Пока копошился, стало жарко – струйки пота по спине.

Аккуратно, медленно поднял хлыст, воткнул рядом с рюкзаком.

И только потом приподнялся – посмотреть.

Гуси плавали всё там же.

Для выстрела – далековато.

Переломил ружьё. Вогнал «нулёвку» в стволы, чтобы наверняка.

Пополз. Колени промокли сразу.

Метров двадцать одолел. Приподнялся. Гуси за это время отплыли ближе к середине озера.

«Блин! – выругался про себя. – Бессмыслица какая-то – я ползу, они отплывают. Стрелять надо!»

Приготовился. Выдохнул.

Встал на одно колено. Вскинул ружьё. Поймал на мушку ближайшего.

Выстрел.

Отдача в плечо.

Второго – на мушку.

Скорее! Стволы ходуном ходят. Не выцеливаю!

Выстрел.

Опустил стволы вниз. Вкусно пахнуло порохом.

Замерло вокруг – словно снимок мгновенный – разлитая тёмная гладь озера, огромные белые плюхи облаков отражаются в воде, серым комом застыл первый – убитый, второй – подранок – заполошно бьёт крылом по воде, выписывает неряшливые круги, отдаляясь от берега.

Побежал, не раздумывая, переламывая на ходу ружьё.

Рвал из стволов стреляные гильзы.

У самого берега топко. Остановился.

Патроны – из нагрудного кармана.

Вскинул ружьё, выцелил.

Выстрел.

Дробь вспенила воду рядом.

Промазал! Твою мать!

Выстрел.

Попал!

Гуся ударом дроби швырнуло по воде. Замер. Крыло неестественно торчит вверх.

Сейчас он жалел, что не курит. Закурить бы! Вдыхать горький дым – затяжку за затяжкой. Смотреть на убитых гусей и ни о чём не думать.

Накатывало волнами. Гордость, что смог не хуже, чем отец, не промахнулся и добыл не ради забавы, сменялась раскаянием – загубил живое.

И как-то особо остро чувствовалось одиночество, отдалённость от жилья, людей. Один, с ружьём в руках, посередине бесконечной тундры, придавленной глыбами низких облаков, почти по колено в воде на топком берегу свинцово-стылого озера, и серыми комьями на тёмной глади – убитые им птицы.

Вернулся за рюкзаком. Стал обходить озеро, выбирая место посуше, чтобы к воде подойти было можно.

Убитых птиц надо как-то доставать. Их медленно, но всё же относило от берега. Ещё и ветерок задул, побежала рябь по воде, солнце скрылось.

Лезть в воду не хотелось!

Стоял, прикидывал: сможет ли добросить блесну – зацепить и подтянуть.

Нет. Дурная идея. Надо плыть.

Вода была такой холодной, что обжигала. Замолотил руками, вздымая брызги. Сразу к дальнему, с вывороченным крылом. Как тащить? Пихал перед собой – медленно получается. Перевернулся на спину, загребая одной рукой, потащил, держа за шею, за собой.

Доплыл, выбросил на берег. Сразу за другим. Притащил и этого.

Трясло от холода так, что порой всего передёргивало. Прыгал на одной ноге, не попадая в штанину. Костёр бы сейчас! Но пусто, голо вокруг. Надел на себя всё – ватник, плащ сверху. Трясущимися руками запихивал битую птицу в рюкзак – тот раздулся, потяжелел, намок с одного угла кровью – плевать!

Двигаться!

Вскинул одной лямкой на плечо, ружьё в руку и быстро зашагал по берегу, огибая озеро.

В лагере, у костра, Андрей с Колькой «гоняли чаи».

– Слышишь? Виталя шмаляет! Я вот что думаю, – рассуждал Колька. – Если один выстрел – попал; два – точно промазал; а вот четыре подряд… Ты что думаешь?

– Лупит, поди, в белый свет как в копеечку. Дорвался до ружья, – лениво отозвался Андрей.

– Слушай… Это ведь всё затянуться может. Я деда имею в виду. Что, если часть вещей бросить, забрать этих… и на гребях марш-бросок до посёлка?

– Думал я об этом. Не довезём. Хотя… здесь умрёт или по дороге, в лодке… Давай так – сегодня тупо ждём, не дёргаемся. Решать будем завтра.

– Ну давай. Только чувствую, решать всё равно придётся.

Вера сидела на корточках на берегу, песком оттирала чёрную от копоти кастрюлю. Вадим – рядом, домывал оставшуюся после завтрака грязную посуду.

Она не понимала, что с ней происходит. Проснулась утром и вдруг почувствовала себя другой – взрослой, что ли? Нет, не из-за деда. Не из-за того, что останется одна, – уплывут они…

Может, потому, что на неё мужики так смотрят? Поэтому?

Этот-то – Николай – взглядом раздевает, а в глазах злое, нехорошее плещется. Прямо как у Ваньки Ухо тогда… Силу свою чувствует. Только покажи слабину – подомнёт, растерзает. И ясно, что ему надо – взять, попользоваться и отбросить. Но как смотрит! Желание из глаз сочится – страшно, а всё равно – приятно. На меня смотрит!

Вот Вадим – он совсем другой. Добрый, что ли… Хороший. Только маленький ещё совсем. Ничего не видел, не знает. Он по-хорошему смотрит, словно защитить пытается. И не как на свою вещь, а как на что-то большее – может… как на явление природы? Слова не могу подобрать. Тьфу ты! Какие глупости в голове.

С ним бы я могла – ну… это… и вообще, жить вместе, наверное… Он – другой, не как наши и не как пацаны из посёлка.

И ведь нравлюсь ему – чувствую! Вон как украдкой всё время на меня посматривает. А я посмотрю – он глаза сразу отводит, смущается.

Вадим сидел на корточках в трёх шагах от Веры. Вымытые миски – на камне – одна в другую, ложки сверху поблёскивают на солнце.

Можно идти в лагерь, к костру, но уходить не хотелось. Хотелось побыть здесь ещё, рядом с ней, смотреть на неё, смотреть на воду, как катится мимо, и… снова на неё.

Вчерашнее возбуждение, желание что-то немедленно делать растаяли, растворились в белёсом утреннем свете. Нет, не до конца – что-то осталось, колыхалось воспоминанием на грани сознания.

Потом, всё потом. Сейчас – просто сидеть, подставляя лицо чуть согревающим лучам солнца, ощущать её близость рядом и ни о чём не думать. Не думать, как дальше… Всё хорошо! Всё впереди!

Её затапливала непривычная истома.

Присутствие Вадима, его быстрые взгляды порождали бессвязный поток мыслей – какие-то обрывки – словно клочья утреннего тумана неслись над рекой.

Ощущение голого тела под широким сокуем – разгорячённого, приятно обдуваемого ветерком с реки.

Закоченевшие в воде руки – грязные, все в саже.

Неясный промельк воспоминаний, как в интернате девчонки дрались из-за пацанов. Влюблялись в одного и дрались между собой. До соплей, до крови. А тот и не подозревал, что из-за него дерутся. А они отстаивали право на своё, пусть хотя бы и выдуманное.

Почему не надела трусы сегодня утром? Почему сейчас голая и коленки наружу?

Вадим смотрел на её колени – притягивали.

Боялся, что заметит.

Круглые, плотно сжаты.

Отводил взгляд, как только поднимала голову.

Оглянулась. Увидела, на что смотрит.

Не успел! Не успел отвести взгляд.

Смотрит на неё, улыбается смущённо.

И полыхнуло внутри!

Не раздумывая, не понимая, зачем это делает, медленно раздвинула колени. Широко. Бесстыже. Открыто.

Задохнулся. Перестал чувствовать себя. Исчезли: река, тундра, облака и солнце, воздух, он сам – только это тёмное межножье. Провалился в эту бесконечную сказочную пропасть.

Свела колени. Опустила голову – не смотрит, ещё ожесточённее трёт кастрюлю.

Закрыл глаза, запрокинул лицо вверх – там ещё, там! Но уже звуки появились – шум текущей по камням воды, скрежет песка по дну кастрюли.

Зачем я это сделала? Почему? Дура! Стыдно-то как… Вот и всё. Что он теперь подумает? Лицо какое у него было! Словно током ударило.

Мне? Для меня? Здорово! Она… для меня это… Как теперь? Дальше что? Подойти, обнять? Не смотрит. Словно ничего и не было…

Неслась мимо река, рябила волной вода и лениво ползли облака по небу.

На краю каменистой отмели сидели на корточках двое – не смотрели друг на друга, казалось, каждый сам по себе… но уже были вместе, связанные тонюсенькой невидимой нитью – чуть не так потянешь – оборвётся.

– Вера! Подойди, пожалуйста, – на берег вышел Андрей.

Оглянулась. Отложила кастрюлю. Сполоснула в воде руки.

Кажется, специально медлит. Не хочет…

Подошла. Встала перед ним.

Маленькая. В балахоне бесформенном.

На него не смотрит. Вниз смотрит. Руки вдоль тела опущены.

– Умер дедушка, Вера.

Стоит, словно не слышит.

– Аргиш, – прошептала.

– Что? – переспросил Андрей.

Раскинула руки, крутнулась на месте: «Аргиш!» – кричит, а глаза закрыты.

И сокуй вокруг тела – колоколом – на матрёшку стала похожа.

Приобнял Андрей за плечи:

– Тихо, Вера, тихо! Успокойся. Случилось то, что случилось… Что могли – мы с тобой сделали. Значит, время пришло…

Вывернулась. Зашагала к лагерю. Андрей с Вадимом – следом.

Колька ушёл в палатку. Разлёгся поверх спальника, только сапоги наружу торчат.

Сейчас суета начнётся, плач бабий. Во вляпались! Не хочу ни видеть, ни слышать. Как же… дёрнут сейчас. Помогать надо будет. Хоронить его? А как? Не дай Бог, с собой везти. С покойником в одной лодке плыть – бррр!

Аж передёрнуло.

Я на это не подписывался!

Прислушался.

Бубнят что-то, но плача вроде не слышно.

Курить охота. А вылезешь из палатки – сразу вляпаешься…

Перетерплю.

Вера пробыла в чуме недолго. Вадим с Андреем ждали снаружи.

Вышла. Нож в руках держит.

– Поможете? Его переложить надо. Не так лежит. Надо головой на запад. Я сейчас…

Подошла к чуму сбоку, обрезает ножом какие-то тесёмки. Поползло вниз полотнище, грубо сшитое из старых, посеревших от непогоды оленьих шкур.

– Завернуть его надо, – пояснила.

Андрей с Вадимом молча помогли ей свернуть полотнище в рулон.

В чуме – светло. Свет бьёт из большой прорехи, там, где сняли шкуры. Пылинки повисли в воздухе.

Дед – на лежанке – маленький, руки на груди сложены, глаза закрыты.

Вера показала место, расстелили шкуры.

Вадим нервничал, на деда старался не смотреть. Так близко покойников видеть не приходилось. А сейчас предстояло вместе с отцом перенести мёртвое тело, дотронуться до мертвеца.

Заполошный страх и брезгливость.

Андрей догадался – сказал, чтобы брал за ноги. Сам взял за подмышки. Вера поддерживала голову.

Положили.

– Переодевать будем? – спросил Андрей. Знал, что потом сложнее это сделать.

– Нет, – ответила Вера.

– Мы пойдём или ещё нужны? И ты тоже потом выйди… Давай обсудим, что дальше делать?

– Хорошо.

Вышли из чума и остановились.

Всё вокруг казалось неестественно ярким, живым, радостным. Задувающий лёгкий ветерок нагнал облака – повисли неряшливыми низкими комьями – поляна причудливо расцвечена теневыми пятнами. Кострище, выложенное закопчёнными камнями, накрыто горкой серого пепла. Дым белёсый – тонкой струйкой – стелется, выдувается ветром и растворяется, запутавшись в беломошнике. Два ярких пятна – палатки, стоящие на краю поляны под деревьями. Полотнища расцвечены причудливым рисунком, словно шкура леопарда, – тень от нависающих веток. Какая смерть? Нет здесь её и в помине. Она осталась там, за спиной, в чуме.

Вышла Вера.

Сели на брёвна возле потухшего костра.

Колька так и не вылез из палатки. Андрей хотел позвать, потом передумал.

– Ну что, Вера? Как дальше действовать будем?

Сидела серьёзная, собранная… казалось, перебирает что-то внутри себя.

– А? – будто очнулась.

– Что делать, говорю, будем, Вер?

Заговорила. Словно сама с собой…

– До родового его не довезти. Можно в посёлок. Неделя пути, са́ма. А какая тогда разница где хоронить? Что там, что здесь… чужое. Говорил – где помру, там и схоронишь. Пригорок есть. Там. Завтра надо. Хальмер нужно сделать. Ну… гроб, по-вашему. Поможете? Я расскажу, как…

– Конечно, Вер. Только из чего?

– Я сейчас его зашью и за оленями пойду. Они недалеко пасутся. Километр. Там доски есть. На хальмер хватит. Я их на нартах привезу.

– Вот оно что! А я-то всё удивлялся, а спросить не успел; как же так – нарты, шкуры, рога – а самих оленей нет? Может, с тобой сходить, помочь?

– Нет. Са́ма. Оленей распугаете.

– А нам-то что пока делать? – спросил Вадим.

– Сейчас! Ждите! – сорвалась с места. В чум. Вернулась с ружьём.

– Андрей, приклад отвинтить сможете?

– Попробую…

Снова ушла. Вернулась с ножом и топором. Положила перед Вадимом.

Взяла ещё один топор, что торчал в бревне возле костра.

– Вадим, топор и нож надо тупыми сделать. Бей по лезвиям, – протягивает топор. – Нож сломается – хорошо!

– Зачем? – вырвалось у Вадима.

– Ему с собой надо. Мир мёртвых – это обратный мир. У нас нож острый – там тупой. У нас ружьё стреляет – там нет. Один приклад положим. Он там будет пользоваться этими вещами. Они по-другому будут работать там.

Ну… Я пойду, зашью его, а то время идёт.

– Подожди, Вера, – обратился к ней Андрей, – с дедушкой – всё понятно. А ты сама дальше как? Потом. С нами до посёлка, по реке?

– Нет. Я становище соберу и оленей в посёлок погоню, са́ма.

– Ты хорошо подумала? Справишься одна? Нам ведь плыть надо.

– Да.

Это был его день! Его удача! Но через пик удачи он уже перевалил – чувствовал. Всё равно на душе было хорошо, радостно. Только ноги замёрзли – залил болотники.

Пора было свёртываться и потихоньку возвращаться. Всё чаще поглядывал на хлыст, торчащий вдалеке чёрным едва заметным штрихом.

Но эта щука не давала уйти! Он уже перестал злиться, стало даже весело. Они играли – он и эта небольшая ладная щучка.

Двух он уже взял. Одна – здоровая, почти под метр; другая – так себе, щурёнок. И шли легко. Снулые какие-то они здесь были. Большая, правда, попыталась дёрнуться – развернулась большим телом, выгнулась дугой, сопротивляясь натягу лески, рвала блесну из горла – но уже у самого берега, почти у ног. Поздно! Отбросил спиннинг, упал на колени в воду, загрёб двумя руками – поперёк – и рывком выбросил на берег. Вот тогда сапоги и залил.

А эта – игрунья!

В который раз забросил блесну. Заработал катушкой.

Вода в озере – чёрная, застывшая. Только рядом, у самой поверхности, становится светло-коричневой – высвечена солнцем. Какое-то растение разбросало листья под водой, стебель теряется в черноте, в глубине.

Чуть подрагивает леска, вонзившаяся в воду.

Блесна! Вот она! Вертится под водой, поворачивается вокруг своей оси, играет золотым окрасом.

Следом щучка! В десяти сантиметрах от неё блесна. Идёт за вертящейся золотой рыбёшкой как загипнотизированная, как привязанная.

Нападай! Ну же! Ведь один рывок – и всё – твоя рыбка!

Блесна уже у ног. Некуда дальше тянуть. Остановилась, повисла в воде, оборвалось движение.

Развернулась щучка – медленно. Показала серый бок – видно подбрюшье, усеянное пятнами. Ушла на глубину.

Виталий улыбался. Это повторялось из раза в раз уже в течение получаса. Чего он только не перепробовал – блёсны менял раз пять – ничего не помогает. Даже имя ей придумал – «Динама».

Ну! Ещё один заброс, и всё.

Вдруг поймал себя на мысли, что, если в этот раз щучка возьмёт блесну, он расстроится. Испорчен будет день.

Всё повторилось с завидным постоянством. Сначала из темноты выскочила вертящаяся золотая блесна, за ней вышла щучка.

Затаил дыхание. А ведь должен уже привыкнуть… Они словно были связаны вместе – ловец и ловимый – он подманивает, она дразнит.

Остановилась блесна, остановилась щучка. Замерла. Не уходит, солнцем в воде высвечена.

– Плыви, плыви. Ты победила! – вслух произнёс Виталий.

Притопнул ногой, взбаламутил воду – изогнулась, как от удара, метнулась на глубину.

Пойманных щук решил в рюкзак не класть. Все в слизи, перепачкают перо у гусей – слипнется – не тот вид будет. В кустах выломал ветку, сделал кукан, насадил щук через жабры.

Рюкзак, ружьё через плечо, кукан с рыбой в руке – хвост большой щуки по земле волочится – двинулся к торчащему вдали хлысту.

Дошёл. Увидел следующий. Обернулся посмотреть на озеро.

Серо-зелёными волнами уходила во все стороны тундра.

Тёмным, почти чёрным пятном – блюдце озера.

Поднявшийся ветер погнал облака – поползли по небу, отбрасывая теневые пятна, которые медленно перемещались, меняя цвет тундры от светло-зелёного до чёрно-белого.

Всё вокруг залито светом, но не ярким и резким, а по-северному приглушённым. Казалось, легчайшая дымка повисла в воздухе, придавая всему тёплые пастельные тона.

Коршун висел в вышине, распластав крылья.

Обманчивая теплота. Ветер дул с севера – холодный, пронизывающий. Голо вокруг, пустынно. Одно хорошо – мошку, комара сдуло.

До реки дошёл быстро. Привычно катилась мимо вода. Лодка, лес на другой стороне – словно домой вернулся.

По колено в воде, оскальзываясь на камнях, тащил за верёвку лодку вверх по течению. Клял себя за леность – почему не перетащил сразу, когда приплыл? Поднялся метров на сто выше, вытащил нос лодки на камни – сел рядом, задышал тяжело – передохнуть надо.

Представлял, как сейчас заявится в лагерь, – в одной руке гуси, в другой – кукан со щуками! Или лучше всё в рюкзак запихать – и доставать по очереди? Нет! Выйти из леса к костру с добычей в руках – вот они обалдеют!

Кряхтя поднялся – устал всё-таки… Достал из рюкзака птиц, положил в нос лодки. Ружьё туда же. Обмыл щук в воде – налип сор, пока нёс. Их – на корму.

На дне лодки плескалась вода. Мочить рюкзак не хотелось. Пустой ведь – только термос да коробка с блёснами.

Блин! Я же морошки хотел ребятам набрать. Вылетело из головы. Не возвращаться же?

Надел рюкзак – вроде не мешает – тут грести-то совсем ничего…

Развернул нос лодки против течения, оттолкнулся, вскочил коленями на баллон – и, путаясь в полах плаща, на середину, на скамейку, за вёсла.

Лодка пустая, лёгкая. Пока усаживался, уже развернуло по течению. Выправил. Резкими короткими гребками погнал лодку к другому берегу.

Середина реки.

Сносит всё-таки…

Правая устала – этой рукой приходилось загребать сильнее.

Громкий хлопок за спиной.

Нос лодки словно взорвался.

Одновременно услышал хлёсткий звук выстрела.

Оглянулся – пустая каменистая коса, за ней кусты – не шелохнутся.

Здоровый клок вырван из баллона – левый борт сразу обмяк, ещё чуть-чуть, и воздуха совсем не останется.

Хлынула вода в лодку.

Судорожно попытался скинуть рюкзак. Рука не пролезала в лямку. Чуть отклонился, помогая телом, лодка нырнула сдутым бортом, и он боком повалился в воду. Падая, перебирая ногами, отпихнул её от себя.

Успел глотнуть воздуха, прежде чем погрузился с головой.

Вода обожгла холодом – но это было уже неважно. Сапоги, ватник, плащ и рюкзак, сковавший руки, не давали двигаться, грести, бороться.

Один раз всё же вынырнул. С хрипом втянул воздух.

Перед глазами – рябь на воде и в двух метрах осевший борт оранжевой лодки.

Судорожно ворочался, уходя на глубину, словно снулая рыба.

Тело так и не всплывёт – затянет под камень, и оно прочно застрянет там.

Ничего, кроме снега – белого, чистого. С неба – снежинки, словно мёртвые белые мотыльки, падали на землю, касались лица, оставляя мокрый след, и было непонятно – плачут они или это плачет он сам…

Выстрел прозвучал неожиданно. Оглушительно громко. Совсем рядом.

С бешеным лаем метнулись к реке собаки. Прокатились по поляне чёрно-белым комом и исчезли в перелеске.

Ещё выстрел.

Лай перешёл в визгливый скулёж и стих.

«Виталя, что? Совсем охренел?» – пронеслось в голове у Кольки. Он так и остался сидеть возле палатки с дымящейся сигаретой, зажатой в пальцах. Успел только развернуться всем телом к реке, откуда прозвучали выстрелы.

Андрей, пристроившись на солнышке, на нартах возле чума, отвинчивал приклад. Последний винт остался – не шёл никак, хоть тресни!

Услышав выстрелы, непонимающе вскинул голову. Отложил ружьё. Встал, вглядываясь в чёрное переплетение веток, усеянных листвой – лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь них, били в глаза.

Выстрел.

С другого места – со стороны прогала, выходящего к реке.

И звук другой – сухой, хлёсткий.

Но осознать это он уже не успел.

Пуля вошла в левый глаз.

Спелой вишней брызнуло глазное яблоко.

Прожгла мозг.

Плющась о затылочную кость, вынесла её, пробила стенку чума и на излёте застряла в шесте, расщепив его почти надвое.

Он ещё стоял на ногах, но уже ничего не чувствовал.

Занавес закрылся.

Тело развернуло влево.

Кровью, вперемешку с ошмётками мозга, плеснуло на выцветшую шкуру чума.

И весело запрыгали по истоптанной траве прозрачные невидимые шарики – его надежды, желания, мечты…

Рухнул на бок, тяжело ударившись о землю.

Пустыня разлеглась у его ног. Дышала пустотой и безразличием. Бесконечность, расплавленная солнцем. Песок и камень. Плоское багровое солнце висело над горизонтом. И пахло разогретой пылью.

Вера, стоя на коленях, согнулась над завёрнутым в шкуры телом деда.

Большой иглой, крупными редкими стежками зашивала полотнище. Шила от себя, как учила тётка, – та перед смертью только и твердила о том, как правильно её похоронить. Сил проткнуть старые шкуры не хватало, приходилось пользоваться деревянной колобашкой – ей задавливала иглу.

Сейчас на душе было спокойно.

Дед совсем не страшный, просто беспомощный сейчас.

Появилась ясность, что и как делать дальше.

Сам процесс похорон не пугал. Всё свершилось. Осталось только собрать деда в путь. Эти помогут, они добрые. Да и одна бы справилась. А потом соберёт становище, погрузит скарб на нарты и… тоже в путь.

В чуме было привычно уютно. Вот только… дыра в стене от снятых шкур – через неё деда надо выносить – тревожила ярким, непривычным для чума пятном. Старалась повернуться боком, чтобы не видеть.

Выстрелы прозвучали, когда с силой продавливала иглу. Вздрогнула, соскочила колобашка с ушка иглы.

Первый, второй и с задержкой третий.

С сухим щелчком треснул шест над головой.

А напротив – дырка от пули маленькая, в неё словно фонариком светят.

Метнулась к выходу.

Откинула полог. Вылетела наружу.

С разгона споткнулась о ноги лежащего Андрея – промельком ухватила взглядом развороченный кроваво-белый затылок.

Смешно, на карачках, перебирая руками по земле, чтобы не упасть, устремилась к костру, возле которого с глупым застывшим выражением лица сидел Вадим.

– Ложись! – крикнуть не получилось – прохрипела.

Удержала равновесие. Выпрямилась.

За плечо Вадима, за энцефалитку. Рванула.

Повалились на землю вместе.

Выстрел.

Взметнулось облачко пепла, вышибло головешку из костра, отлетела в сторону.

Вадима не отпускает, вцепилась в энцефалитку намертво, пальцы не разжать.

Привстала на колени, тянет Вадима за собой – тот не поддаётся, словно неживой.

И этот – у палатки – тоже встаёт, но медленно. Согнулся весь, голову вобрал в плечи.

– Беги! – закричала звонко, истошно.

Вадим очнулся от Вериного крика.

Включили свет в зале – должен погаснуть экран. А он не погас! Это жуткое кино продолжается. Да и не кино это вовсе! Это на самом деле!

Почему он на земле?

Вырваться! Кто-то держит, не даёт подняться.

– Беги! Ну же!

Это она – мне… Она меня тянет!

Поднялся на ноги, побежал. Не соображая – куда, зачем?

За ней! Не отстать!

Колька видел: как Андрей поднялся, услышав выстрелы; как резко дёрнулась его голова и вместо глаза вдруг образовалась чёрная дыра; как развернулось и рухнуло на землю тело.

Он не слышал, что ему кричала Вера.

Страх обморочный, жуткий затопил сознание. И разрядом молнии внутри этого чёрного сгустка: «Бежать!»

Не раздумывая сорвался с места.

Пересёк поляну, с разгона налетел на шест, к которому была привязана верёвка c вялившимися на солнце бурыми шматами оленины, сшиб его, чуть не упал, выправился в беге и врубился с ходу в спасительные лесные заросли.

Вера бежала следом. Тянула Вадима за собой.

Медленно! Как он медленно – еле ноги передвигает.

Сшиб шест. Верёвка. Только бы не споткнуться, не упасть!

Машинально, не раздумывая, нагнулась, подхватила кусок оленины, валявшийся на земле.

Почему не стреляют?

Ещё чуть-чуть! Вот уже деревья!

Больно хлестнула по лицу ветка. Не успела уклониться.

Впереди, между стволами, мелькала спина Николая – бежал, не разбирая дороги, ломился сквозь заросли, только хруст стоял.

И они с Вадимом – за ним, стараясь не отстать.

Садилось солнце. Кроны деревьев разбросали по поляне причудливые тени. Слабый дымок метался под порывами ветра над потухшим костром.

В чуме лежал мёртвый ненец, завёрнутый в старые оленьи шкуры.

У порога – на боку, странно вывернув из-под себя руку, лежал Андрей с чёрной дырой вместо глаза.

Неслась река и где-то там, на глубине, волокла по камням тело Виталия.

По берегу трусцой бежал чёрно-белый пёс, свесив розовый язык из пасти набок. Остановился. Осторожно переступая лапами по камням, приблизился к воде и стал шумно и жадно лакать.

Часть II

Оттуда…

Звери стояли, подставив грузные тела солнцу, пуская дрожь по коже – от шеи к крестцу, – пробегала, сгоняя гнус, давала мгновенное облегчение.

Молодой лось держался поодаль. Остальные двое стояли рядом.

Молодого не гнали, но и близко не подпускали.

Зубами, выпячивая и одновременно подбирая толстые губы, сдирали сладкую сочную кору с молодых деревьев и слушали, слушали, слушали.

Слушали тайгу.

Слушали мир вокруг себя, готовые среагировать на малейшие изменения в этом тревожном мире.

И прежде, чем донёсся звук – непонятный грохот, несущийся с неба, прежде, чем стремительно пронеслась тень в стороне, пятная листву, мох, стволы поваленных деревьев, они уже почувствовали – замерли. Ноги упруго напряглись. Благодатная дрожь, отгонявшая комаров и мошку с лоснившейся потом кожи, ещё бежала, но тело уже было готово рвануться вперёд, наугад, унося от страха, от неизвестности. Ломая сучья, продираясь сквозь кусты и ветви деревьев, – бежать, бежать от смерти – ибо от смерти есть одно спасение – бег – безотчётный и стремительный, бег в никуда.

День первый

Бег ради спасения – это уже не человеческий бег – это бег ради бега – без направления, без ощущения передвижения в пространстве. Несись!

Не чувствуй, как ветки хлещут по лицу, проламывайся сквозь сучья, перепрыгивай, не замечая, поваленные стволы – беги!

Запнулся о корень, упал, а ноги продолжают елозить по земле, рвут беломошник, оставляя чёрные рытвины. Бежать!

И только сейчас, с трудом, с хрипом, со стоном вдохнул – казалось, заново учился дышать – заталкивал в себя воздух.

Словно ватой забили горло – не даёт вдохнуть!

Руки лицо трогают.

Зачем? Словно не моё…

Сплюнул то, что клокотало в горле, – потянулось вязкой слюной. Не отцепить ото рта – пришлось смахнуть рукой, оторвать эту клейкую нитку.

Звук включили. Зашумел лес под порывами ветра, треск сучьев услышал, но сил приподнять голову и оглянуться уже не хватило.

Прикрыл глаза и криво улыбнулся, ощущая своё бессилие и неожиданно навалившееся безразличие.

Пропади всё пропадом! Дышать, дышать!

Стреляйте, суки!

Они не видели, как упал Колька. Просто впереди, среди раскачивающихся веток, вдруг перестала мелькать его спина.

Чуть не споткнулись.

Лежал, уткнувшись лицом в землю. Дышал хрипло. Плечи ходили ходуном.

Повалились рядом.

Вера с удивлением рассматривала зажатый в руке кусок мяса, с приставшими иголками, облепленный паутиной. Вадим стоял на коленях, закрывая лицо ладонями.

Колька с трудом перевернулся.

– Вы? – выдохнул с удивлением. – А это… – и замолчал.

Глаза закрыты.

– Это же не Виталя? Бред какой-то! Не мог он… – не обращается ни к кому, бубнит, словно бредит.

– Из двух мест стреляли. Ружья разные. Это не ваш товарищ… – отозвалась Вера. – Вставайте! Вдруг это наши. Ханена! В лесу нас быстро найдут. Надо к реке выходить. По воде, по камням пойдём, потом в лес.

– Какие ваши? Какая ханена? – непонимающе вскинулся Колька.

– Да не знаю я, са́ма, кто это! – выкрикнула с раздражением. – Потом! Уходить надо!

– Отец… – проговорил Вадим, не отнимая рук от лица.

Молчали.

– Пойдём! – Вера поднялась. – Сейчас не надо ни о чём думать. Надо подальше уйти, чтобы не нашли. Потом…

– Куда идти-то? – спросил Колька.

Оказалось, они бежали вниз по течению. Прошли метров сто по лесу, и Вера вывела их к реке. Осторожно вышли на берег.

Стояли под деревьями, готовые при малейшем шорохе ринуться обратно в чащу.

Было тихо. Рядом текла вода. Страшно хотелось пить.

Впереди река плавно изгибалась.

Пошли вдоль кромки леса, поминутно оглядываясь.

На повороте деревья подступали к самой воде, и казалось, что если успеть повернуть вслед за рекой, то можно будет наконец-то укрыться от невидимых глаз, что буравят затылок.

Колька шёл первым. Спешил, спотыкался о корни. Вадим чуть подотстал, и Вера, шедшая следом, легонько подпихивала его ладонью в поясницу, словно гладила.

– Виталий! – произнёс Вадим и остановился. Вера ткнулась ему в спину.

– Да не он это! – Колька даже не обернулся. – Не он, и всё!

– Он же выстрелы услышит, сразу в лагерь понесётся. Предупредить надо!

– Как ты его предупредишь? – остановился наконец. Смотрит зло, с прищуром.

– Переплыть…

– Ага. Околеешь! Я уже плавал!

– Идти надо! – зашипела за спиной Вера. – Куда плыть? Там тундра голая. Со всех сторон видно. Уходить надо! Скорее! За поворот зайдём, дальше по воде. Вдруг у них собаки?

– Да у кого – у них?

– Не знаю! Пошли! В лес. По берегу здесь не пройти.

Заросли ивняка – плотные и тугие, ветка к ветке. Раздвигали, гнули, протискивались.

Не преодолели и десяти метров, как Колька сел на землю.

– Всё! Хватит. Я поплыву, – голову опустил, руки между колен свесил. – Вы идите.

– Если даже переплывёте и не застрелят – куда идти? Вы не знаете, где озеро. Это мне надо… Или всем. Но не здесь! Здесь открыто… Пойдёмте дальше. Пожалуйста!

– Ну и поплыли тогда все вместе. Мы здесь… а Виталю сейчас стрельнут! Какого … рассуждаем? Они Андрюху вон как… За что? Что мы сделали? – Колька смотрел на них снизу-вверх, лицо кривится, моргает часто. Ещё не кричит – шипит со злобой, с непониманием – но чувствуется: ещё чуть-чуть, и сорвётся.

Истерика рвалась горлом, выжимала из глаз слёзы.

Присела Вера перед ним на корточки, зашептала участливо, как маленькому.

– Пойдёмте! Прошу! Ещё немножко. Тогда подумаем. Может, речку переплывём, Виталия вашего разыщем. Сейчас идти надо!

– Пойдём, Коль. Она правильно говорит. Нельзя так… не подумав, – безучастно произнёс Вадим, – полчаса ничего не решат. Давай хоть за поворот зайдём.

– Вот именно, полчаса и решат!

Но видно, что уже – всё, согласился – поднялся, и они снова стали продираться сквозь заросли ивняка.

За поворотом река разливалась вольготно и ровно. Пахнуло прохладой. Туман, скопившийся в распадке, на противоположном берегу, лизал белым языком воду. Поток подхватывал, рассеивал, уносил с собой, и он стелился по воде тонкой рваной дымкой.

Солнце заваливалось к горизонту. Деревья за спиной отбрасывали длинные тени – стелились по земле, словно старались дотянуться до воды. Вечер. Начало ночи.

На берег. На кромку. На колени.

Пили, пили, не могли напиться. Холодная, чистая, свежая. Камушки на дне чуть подрагивают – течёт вода, дышит.

Плескали на лицо, держали руки в воде, стараясь погасить зуд от укусов комаров и мошки. Пока были в лесу – загрызли.

Хотелось закрыть глаза – лечь и лежать, прямо здесь, на камнях – а ещё лучше заснуть под усыпляющий шорох текущей воды. Проснуться когда угодно – вчера, полгода, год назад… Но только не здесь, не сейчас…

Вера сидела на камнях, стягивала с ног чижи – длинные меховые чулки, подвязанные под коленями.

– Николай, снимайте. – Указала на кроссовки. – По воде босиком идти надо. Обувь промочим – как согреемся потом? У Вадима сапоги. Только по воде идите, на камни не наступайте.

Колька скинул кроссовки. Принялся засучивать штанину. Передумал, стянул штаны. Из-под энцефалитки – край широких черных трусов, словно юбка выглядывает.

«Какие у него ноги белые! – удивилась про себя Вера. – И волосатые».

– Вера, а сколько пройти нужно? – спросил Вадим.

Пожала плечами.

– Пошли!

Друг за другом. Медленно. Оскальзываясь на камнях под водой. Выбирая место, куда поставить ногу. По краю берега. На виду.

Вадим шёл последним. Даже сквозь сапоги чувствовал холод воды.

Как же они с голыми-то ногами?

Догнал Веру. Шла, подхватив сокуй выше колен, высоко поднимая ноги.

– Вера, давайте я вам сапоги дам. А сам босиком. Вы же, наверное, ног уже не чувствуете?

– Нет, – обернулась, посмотрела внимательно. – Не надо. Я ходить не смогу в ваших сапогах. Большие…

– Коль, а Коль? Надевайте сапоги, а я босиком?

– Отстань! Всё нормально, – отмахнулся Николай.

Оранжевое пятно впереди увидели сразу. Лодка! Их лодка.

Притёрло затопленным бортом под поваленную берёзу, что по диагонали положило на воду. Бурлит поток, упираясь в ствол, заходится злой белой пеной, раскачиваются чёрные ветви. А тут ещё и полусдутая лодка – длинный оранжевый пузырь встал на дороге. Злится река, топит лодку, перехлёстывает через баллон, стараясь пропихнуть под поваленный ствол.

Не спешили. Шли как шли. Навалилось ощущение безысходной тревоги. Ничего не закончилось. Этот кошмар продолжается. Затопленная лодка – только тому подтверждение. Что в ней? Почему здесь? И не было надежды на хорошее… Только тревога и предчувствие беды.

Вышли на берег возле поваленной берёзы.

Вадим стягивал сапоги, собираясь лезть в воду.

– Сейчас я её достану, подожди, Коль!

Колька не слушал. Скинул энцефалитку, майку.

Вадим так и остался сидеть на берегу со снятым сапогом в руках.

Колька вошёл по пояс в воду, ухватил баллон, вытянул на себя, но подвести к берегу не смог – мешали толстые ветви поваленной берёзы.

Крикнул, не оборачиваясь: «На берег не вытяну! Попробую обплыть эту корягу».

Пятился спиной против потока, тащил за собой оранжевый баллон. Бурлила вода, не давала…

Оттянул, зашёл глубже и пустил лодку по течению – сам за баллон держится.

Пронесло, подминая верхушку берёзы. Встал на ноги. Тащит медленно к берегу.

Вадим подбежал. Вдвоём выволокли.

Вера одежду Кольке протягивает – тот и не смотрит.

Лодка баллоном надутым – на камнях, а другой – сдутый – по воде полощется, и дырища в нём – клок рвано выдран в две ладони величиной.

Нагнулся Вадим. Зашарил рукой в складках между надутым баллоном и днищем лодки – вытащил спиннинг. Виталин…

– Вот и не надо никуда плыть, – произнёс Колька. – Его тоже…

– Одевайтесь. В лес уходить надо, – поторопила Вера.

– А лодка? – спросил Вадим.

– Давайте отпихнём. Чем дальше её унесёт, тем лучше.

– Может, тогда баллон сдуем? Пусть тонет.

– Сдувай!

Вадим оттащил лодку на глубину, открыл воздушный клапан – вырвался с шипом воздух. Отпихнул от берега.

– Скорее! – торопила Вера.

Колька, дрожа всем телом, одевался.

Быстро темнело. Урчал поток, путаясь в ветвях поваленной берёзы.

– Сейчас… – сказал Вадим. – Я только ещё раз гляну…

Стоял, пытаясь что-то рассмотреть в переплетении веток, шевелящихся в тёмной воде.

Со спины подошёл Колька.

– Не смотри… Нет там ничего. Я, когда лодку тащил, тоже об этом подумал. Нет его здесь.

В лесу, под деревьями, было темно. Они уходили все дальше и дальше от реки. Вела Вера.

Наконец остановилась.

На краю крохотной полянки – ель невысокая, но разлапистая.

Присела Вера на корточки, лапы еловые перебирает, ощупывает, словно ищет что…

– Вадим! Обломай эти ветки. Вот здесь, у ствола. Николай, лапник нужно. Много. Нет, нет! Эту не трогайте. Другую. Не отходите далеко. Заблудитесь. Кричать нельзя.

– Костёр бы разжечь… – с тоской проговорил Вадим.

– Ни спичек, ни зажигалки, – отозвался Колька.

– Нельзя! – подытожила Вера.

Колька, обдирая руки и матерясь, с остервенением ломал лапник. Вдруг поймал себя на мысли, что упускает нить происходящего. Командует девчонка-ненка, а он бездумно подчиняется. Это он-то! Который всегда сам принимает решения и, если считает нужным, идёт напролом, против всех. Странно. Хотя… Лес – она тут дома. И устал очень. Поспать бы… И закурить! Никотинное голодание. Сигареты в палатке остались. Закрыл на секунду глаза, представил, как вдыхает горько-горячий дым. Тоска без курева!

Сгрёб лапник в охапку, прижал к животу, потащил в темноту, к ёлке, где на коленях ползала Вера.

Она выломала две рогатки и подсунула под нависающие лапы ели, приподнимая их. Получилось подобие шалаша. На земле расстелила лапник, который приволок Колька. Копошилась. Мужчины сидели молча рядом, ждали, когда закончит.

– Всё! Можно ложиться.

– Какой ложиться, Вера! Давай поговорим. Должны же мы понять, что происходит? Что дальше будем делать? – несмотря на усталость, Колька начал злиться. Детский сад какой-то. В них стреляют, а они шалаши под деревьями строят и спать преспокойно укладываются.

– Хорошо. И поедим. Мясо есть!

Вадим не реагировал уже ни на что. От усталости хотелось плакать. Хотелось повалиться на бок, свернуться калачиком и не шевелиться. Пускай они говорят, решают… Он просто полежит чуть-чуть. Сознание раздваивалось – словно видел себя со стороны. В сумерках, под едва различимыми нависающими ветвями, сидят трое, по очереди рвут зубами кусок вяленой оленины и передают следующему.

– Ладно… – Колька ожесточённо расчёсывал щёку. – Только давайте не будем всё валить в одну кучу. Три основных вопроса: Кто? За что? И что нам делать дальше? Вера, ты что-то про чужих и своих говорила… Что скажешь?

Вера сидела на корточках напротив Николая – бесформенное тёмное пятно, лица не видно.

– Кто – не знаю. Река пустая. Наши – ненцы – иногда заходят, но редко. Местные, с низовья, так высоко не поднимаются. Зачем нашим стрелять? Рыбнадзор? Он на вертолёте. Хитники? Ну… те, которые камни ищут. Ещё? Зэки? Беглые – эти могут… Только…

Замолчала.

– Ну? – поторопил её Колька.

– Я, когда в интернате была… Много про зэков говорили. Север. Лагеря, «химия». Бичи ещё… Если побег, они к железке идут. Ну… к железной дороге. Чтобы уехать. Сюда зачем?

– А эти… собиратели камней? – спросил Вадим. – Что за люди?

– Не знаю. Я их не видала. Старшие говорят, за агатами ходят.

– Почему они сразу стрелять начали? Почему? – с надрывом произнёс Колька. – Не понимаю. Мы-то им точно нигде дорогу не перебежали… Вера, может, это всё-таки ваши разборки? Почему вы здесь со стариком вдвоём оказались?

Вера молчала.

– Что делать будем? – спросил Вадим. – Как дальше?

– Уходить, – просто ответила Вера.

– Как уходить? А Андрей, Виталя, дед твой? – зло заговорил Колька. – Куда мы пойдём? Похоронить надо! С Виталием не ясно… Может, он жив? Вадим, ты что думаешь?

– Я не хочу уходить. Не могу…

– Тогда… – Колька задумался. – Переночуем, а утром, совсем рано утром, пойдём к лагерю. Надо посмотреть, что там? Вера, мы сможем так подойти, чтобы нас не заметили?

– Ждать будут. Они думают, мы вернёмся.

– Хорошо. Тогда ты только подведи меня, чтобы я сориентировался. Дальше – я сам, а вы с Вадимом подождёте.

– Я тоже пойду.

– Не гоношись, Вадим. Давай всё завтра, по месту.

– Вы – мужчины, вам решать, – заговорила Вера. – Я бы ушла. Была бы одна – ушла. Это лес! Здесь всё по-другому… Опасно, непонятно – надо уходить!

– Ну так и уходи! – не дал ей договорить Колька.

– Не могу – не одна.

– Всё! Хватит! Нам ещё только разругаться не хватает. Давайте ложиться. Надо хоть час поспать. Ничего не соображаю! Я пошёл… – Вадим полез под ёлку, заворочался, устраиваясь.

Колька и Вера продолжали сидеть напротив друг друга, и Колька вдруг почувствовал, что, несмотря на свалившийся на них ужас последних часов, усталость, перемешанную с возбуждением, злобу, сменяющуюся отчаянием, он всё равно хочет эту ненку. Вот прямо здесь и сейчас! В темноте, на земле… Что будет дальше – не важно. Сейчас требовалось, чтобы кто-то был рядом, совсем рядом – тело в тело, тепло в тепло – и забыться. Хоть на мгновение забыться…

Поднялся.

– Пойдём, Вера. Ложись посередине. Теплее будет.

Представил, как сейчас обнимет это упругое тело, прижмёт к себе, почувствует под рукой округлую мягкость груди…

Вера тоже встала. Маленькая. Силуэт еле угадывается. Лица не видно, но показалось, что смотрит в упор.

– Я с краю лягу. С Вадимом.

«Сука! – выругался про себя. – Закурить бы…»

Заполз под ёлку. Привалился к спине Вадима. Закрыл глаза – разлетелись оранжевые круги под веками.

Сном это можно было назвать с большой натяжкой.

Холодно, очень холодно. Так холодно, что трясло.

Проваливались в сон на какие-то считаные минуты и не понимали, что проваливаются, казалось, что заснуть не удаётся. Мучительное бодрствование на границе яви и сна. Вертелись. Спасаясь от холода, теснее прижимались друг к другу. Вадим стонал и всхлипывал.

День второй

Утро наваливалось сверху ватной серостью.

Высветились верхушки деревьев.

Начался «комариный вылет».

Зашевелились, стараясь спрятать лицо и руки от укусов кровососущей дряни. Мучительно вылёживали – казалось, что за закрытыми веками можно укрыться от реальности.

Вадим не выдержал первым. Выполз со стоном из-под ели. Остальные потянулись следом.

Серость разлилась между деревьями, словно мокрое бельё сушить повесили.

Колька и Вадим сидели на земле друг напротив друга и ожесточённо чесались. Лица – красные, опухли от укусов мошки, глаза – щёлочки.

– Уходим? – спросила Вера, старательно приглаживая растрёпанные волосы.

– Нет! – зло буркнул Колька. – Выведи нас к реке.

Они вышли из леса и остановились. Реки не было. Вернее, была узкая пятиметровая полоса воды около берега. За ней – серая стена тумана вздымалась вверх; казалось, упирается в такое же серое небо. И было тихо. Необычно тихо.

Вадим оглянулся. Деревья, из-под которых они только что вышли, стояли по колено в тумане.

Закружилась голова. Крошечный пятачок земли, и нет ничего вокруг, только серая пустота. Всё исчезло, растворилось в тумане.

– Я вот думаю, зря мы лодку утопили, – задумчиво произнёс Колька. – Можно было плот соорудить, по реке сплавиться.

– Ш-ш-ш! – Вера схватила его за руку.

Замерли.

Скрип какой-то. Снова.

Всплеск – словно большая рыба.

– В лес! Пригнитесь! – возбуждённо зашептала Вера. – Ш-ш-ш!

Отступали к деревьям, спотыкаясь о камни.

Закашлялся кто-то в тумане. Совсем рядом!

И окатило страхом.

– Ложись! – прошептала Вера и потянула Вадима вниз за полу энцефалитки. – Замри!

Колька уже был возле деревьев. Они не успели, чуть-чуть.

Лодка возникла неожиданно. Вывалилась оранжевым носом из тумана. Их лодка!

Вдоль берега. Совсем рядом.

Двое.

Один – на корме – в плаще брезентовом, шапочка спортивная на голове, ружьё в руках – стволами на берег направлено, другой – на вёслах – подправляет ход лодки – ватник чёрный на нём, нараспашку, тельняшку под ним видно, стрижен коротко и седина.

Вынырнула лодка из тумана и тут же ушла обратно в туман.

И тихо вокруг. Снова тихо.

– Не наши, – прошептала Вера.

Вадиму показалось, что произнесла с облегчением.

Крадучись, со спины подошёл Колька. Присел рядом на корточки.

– Видели?

– Да. Двое. У одного ружьё.

– То, что двое – я тоже видел. И лодка – наша. Они уплыли. Надо в лагерь возвращаться.

Вадима трясло. Только сейчас навалился настоящий страх. Они ведь хотели подойти к воде и умыться – остудить горящее от укусов лицо. Если бы тот не закашлялся? Если бы не услышали? Вывалилась бы лодка из тумана в пяти метрах от них, сидящих на корточках. Этот бы не промахнулся. Да и они бы не дёрнулись… не успели бы.

Сжимал кулаки до боли в пальцах, дышал глубоко, стараясь успокоиться.

– Уплыли… – задумчиво произнесла Вера. – Вниз… Там ждать будут.

Колька не слушал.

– Вера! Мы аккуратно. Мы издали посмотрим.

Шальная мысль полыхнула – сейчас вернёмся, а у костра Андрюха с Виталием чаи гоняют, нас дожидаются. И солнце там светит. Тепло! Палатки, спальники. Первым делом – сигареты. И закурить! Затяжку за затяжкой, чтобы голова закружилась. А потом уже к ребятам, к костру.

– Идём, – Вера поднялась. – Под деревья, – махнула рукой, предлагая держаться ближе к лесу.

Сначала шли берегом, вверх по течению реки. Потом Вера повела лесом, широким полукругом огибая лагерь.

Вышли на край прогала, через который из лагеря было видно реку. Только отсюда можно было рассмотреть что-то издали.

Взошло солнце – тусклый размытый шар – будто лампочку включили в насквозь прокуренной комнате.

Медленно, на корточках, на карачках, убирая сухие ветки, что попадались на пути и могли хрустнуть под ногой, подбирались к стволу поваленного дерева – за ним можно было укрыться и наконец спокойно оглядеться. Деревья здесь стояли редко. Под ногами – беломошник скрадывал их нелепое передвижение, позволяя двигаться тихо.

Добрались до поваленного дерева. Залегли. Вадим с Николаем – рядом, Вера – чуть в стороне. Сквозь выбеленные солнцем сучья, облепленные клочьями мха и свисающей паутины, разглядывали лагерь.

Чум, палатки, чёрное пятно кострища, нарты, разбросанные вещи – словно ничего не произошло вчера. Пусто только… Тревожно как-то… И костёр не дымит.

– Андрея нет, – шепнул Колька Вадиму.

Тот кивнул – мол, сам вижу.

Лежали за поваленным деревом долго – может, час. Изредка поглядывали, но в основном слушали – слушали лес вокруг себя. Поначалу вздрагивали от каждого шороха, от неожиданного звука. Скрип дерева, перепархивание птицы с ветки на ветку отзывались волной страха, что мгновенно прокатывал по телу от затылка до пяток. Потом привыкли. Это был голос леса.

Колька замер, уткнувшись лицом в локтевой сгиб руки. Казалось, спит.

Вадим лежал на спине, рассматривал белёсое небо над головой, замершие ветви деревьев. Мох мягкий, лежать удобно. Пока шли – согрелись. Навалилось сонное оцепенение. Происходящее опять стало казаться нереальным. Это не он сейчас здесь лежит под поваленным деревом, это кто-то другой. И это тот – другой – спокойно перебирает в голове варианты… Куда делся отец? Он же сам всё видел, рядом был. С такой раной не выжить. А вдруг? Нет. Где тогда тело? В чум занесли? Что дальше делать? Ведь это ему теперь решать, только ему. Ну что, дурак, дождался? Ты теперь за главного…

Только Вера неотрывно смотрела на палатки, на занавешенный пологом вход чума – если кто-то остался, не все уплыли, он где-то в лесу, может, прямо у них за спиной, а может, в палатке или в чуме – ждёт с ружьём наизготовку, тоже прислушивается. Готов выскочить при малейшем подозрительном шуме и расстрелять в упор. Ведь знают же, видели, что оружия у них нет. Чего им опасаться? Хотя… Виталий с собой ружьё забрал. Что с ним? Жив?

Колька поднялся во весь рост неожиданно, не предупредив.

Просто встал и пошёл в лагерь. Даже не оглянулся.

Они замерли, затаились, не зная, что делать. Остановить? Кричать? Идти за ним?

Колька шёл спокойно, уверенно, открыто. Шаг – размашистый. Хозяин жизни!

Вышел на поляну. Даже по сторонам не смотрит. Не боится.

Мимо потухшего кострища – к палатке. Присел на корточки, откинул полог.

Выпрямился. Сигарета во рту. Прикуривает.

Выстрел прозвучал гулко, словно где-то далеко огромной дубиной ударили по стволу сухого дерева.

Кольку согнуло пополам, отбросило к палатке. Сел на задницу и тут же завалился набок, ткнулся лицом в землю.

Вадим со странной застывшей гримасой на лице стал заторможенно подниматься, хотел встать, но Вера метнулась, перекатилась по земле – навалилась, вжала лицом в беломошник, зашептала сбивчиво: «Лежи, лежи, милый. Уже всё… Лежи, пожалуйста! Всё хорошо будет. Только тихо!»

Замерли, прижавшись друг к другу.

Сколько они так пролежали? Пять минут? Время остановилось.

Вадима била дрожь, сотрясала тело. Вера тихонько гладила его по спине, перебирала волосы на затылке. Старалась успокоить.

Это стрелялка, думал Вадим, обыкновенная компьютерная стрелялка. Это не на самом деле. Это ведь не больно будет? Просто такая игра! Он внутри игры – она когда-нибудь должна закончиться. Погаснет экран монитора, и он снова окажется у себя дома, возле выключенного компьютера.

Вера вдруг дёрнулась всем телом, заелозила ногами – дошло… поняла: «Если он видел, откуда вышел Николай? А он видел! Обязательно видел. Значит, он сейчас пробирается, подползает к нам. С какой стороны стреляли? Уходить! Скорее!»

Затрясла Вадима за плечо, зашептала: «Вадим, миленький, поползли. Скорее! Ну! Давай, давай! Ползи, пожалуйста. За мной. Только не вставай, не беги!»

Оглянулась напоследок. Николай так и лежал, скрючившись возле палатки, не шевелился.

Пуля в живот – это больно. Это запредельно больно. Больно так, что уже и боли, кажется, не чувствуешь.

Только ползти.

Кружится и тошнит. А блевануть не получается, одни позывы.

Полз, пока не упёрся в ствол той сосны – тоненький, шершавый – прижался щекой. А щека – огромная, горячая, толстая, словно кусок распаренного мяса. Каждую чешуйку коры чувствую, и пахнет – деревом пахнет, смолой, солнцем.

Пытался беломошник под куртку к ране напихать – елозил руками, скрёб, рвал. Не помню, смог ли…

Ни о чём не думал. Ни о ребятах, ни о сыне, ни о том, что надо обратно к реке выползать. Только сосну эту чувствовал. Запахом дерева дышал. Потом темнота.

Умер он через час, не приходя в сознание, прижавшись к стволу тонкой сосенки. Ласка успела отгрызть у него верхнюю губу, но боли он уже не чувствовал.

Речка тихая, спокойная. Течение – еле-еле… Лилии, кувшинки жёлтые, камыш вдоль берега. Лежишь на дне лодки, на небо смотришь, на облака. Ветви ивы нависают низко – шуршит вода под днищем – проплываешь медленно под ними, мимо…

Вера и сама не понимала, как им удалось вырваться. Её действия не поддавались логике – знала, что поступает неправильно, но ничего с собой поделать не могла – будь что будет.

Вместо того, чтобы отползать к лесу, где можно укрыться среди деревьев, они поползли почти на виду, по открытому прогалу, в сторону реки. А потом просто побежали вдоль берега. Не спеша, словно на обычной пробежке. И побежали не вниз, а вверх по течению.

Может, эта нелогичность действий и спасла их?

Вскоре лес поредел. Кустарник и редкие невысокие деревья. По берегу – тут и там навороченные каменные обломки. Уже не бежали, пробирались, перелезали через них.

Река здесь делала поворот. Поток с шумом, в ошмётках белой пены, вырывался на свободу, ободравшись о вздымающийся вверх каменный бок скалы.

И они полезли – вверх и вверх. На карачках, цепляясь за спутанные ветви чапыжника, хватаясь за облепленные мхом камни. Нужно было наверх! Добраться, перевалить, и тогда они скроются из вида для тех, кто внизу, кто ищет их, преследует, хочет зачем-то убить.

Доползли. Перевалили.

Открылась долина.

Река брошенным на землю серпом разрезала её. Несущаяся внизу вода отливала сталью. По берегу реки – неопрятное, вытянутое к горизонту пятно леса, из которого они только что вырвались. И тундра – без конца и края, разлившаяся во все стороны пологими холмами, словно волны громадные застыли, – серая, безразличная. Только на противоположном берегу, вдалеке, пятнышко – чёрное на сером – озеро.

Вера уже знала, куда идти.

Ещё в самом начале, когда они с дедом только пришли сюда, она обошла окрестности. Реку хотелось увидеть сверху, почувствовать, какая она, куда течёт, что там за поворотом?

Расщелина, к которой они пришли, полого начиналась на самом верху обрыва, стремительно сбегала вниз, огибая вылизанный дождями останец, который преграждал ей путь, и обрушивалась камнепадом, образуя на берегу осыпь из навороченных обломков.

Спустились вниз. Под нависающим углом останца – небольшая площадка. Теперь заметить их можно было только с берега, да и то – с противоположного. С остальных сторон прикрывала скала.

– Вот! – сказала Вера и устало опустилась на землю.

Вадим молча разглядывал нависающий над головой камень, трогал рукой.

– Садись.

Вадим присел рядом.

– Вера, это когда-нибудь закончится? Его ведь тоже застрелили?

– Да.

Про себя подумала: может, и не насмерть, может, только ранен. Но от них уже ничего не зависит. Не смогут они ему помочь.

– Вы с верховья шли? С озёр? – произнесла задумчиво, не ждала ответа. – Мы с дедой там были… Помнишь это место? Мёртвое. Камень и вода на камнях разлита. Тучи чёрные. Цепляются брюхом. Туман и дождь. Нет рыбы, нет зверя, нет птицы. Деда говорил, чёрное место.

Замолчала.

– Ты к чему это? – спросил Вадим.

Вера тяжело вздохнула.

– Эта река Светлой называется. Она из чёрного места вытекает. Потом светлой становится. Живой она становится. Потому и Светлая – деда объяснял.

– И что?

– Может, она не до конца ещё живой стала? Ну… мёртвая ещё. Поэтому всё так…

– Может… – задумчиво произнёс Вадим. – Только нам от этого не легче. Что делать будем?

– Ничего! – с вызовом произнесла. – Ждать. С этого места не уйдём. День, два, три – выдержим. Пускай ищут. Собак у них нет – лая не слышали. И ещё… Они будут думать – мы по реке вниз пойдём. Там ждать будут. А мы не пойдём, мы здесь останемся. Пускай они уходят.

– А дальше?

На самом деле он уже не слушал, что говорила Вера. Неудержимо клонило в сон. Светило блёклое северное солнце. И не было ветра. Тепло. Наконец-то тепло. Лечь на камни, забиться под камни. Никого не видеть, ничего не помнить. Спать! Как в детстве – ладошки свести над головой – чур, я в домике. Нет меня, спрятался от всех, никто не может тронуть.

– Вера, я чуть-чуть полежу, ладно? – Повалился на бок, свернулся калачиком.

– Вадим, камни! Не надо! Они холодные, тепло высосут. Подожди! Дай куртку.

Затормошила, заставила сесть. Стягивала с него энцефалитку. Безвольно, как кукла, вскидывал руки, помогая снять. Остался в свитере – смешные белые олени бегут по синему фону. И сразу лёг снова. Закрыл глаза. Провалился.

Вера по расщелине выбралась наверх. Отошла в сторону, к груде валунов, облепленных толстым слоем беломошника. Вывернула энцефалитку наизнанку, завязала узлом рукава и горло. Обдирала мох с камней, запихивала в это подобие мешка.

Вернулась. Вывалила возле спящего Вадима. Мало!

Снова наверх.

Принесла ещё. Вывалила, разровняла. С трудом перевалила Вадима с голых камней на подстилку из мха. Мычал во сне, стонал, всхлипывал.

И снова наверх. Ещё надо! Много надо. Замёрзнут ночью.

Повалилась на груду мха, обняла, прижалась со спины всем телом. Уткнулась лицом в его свитер. Вдыхала запах костра и пота.

Вадим проснулся первым. Обломок камня больно впился в плечо. Попытался повернуться, но мешали Верины руки. Расцепил. Со стоном перевернулся на спину. Вера тоже зашевелилась. Закашляла.

Сидели рядом. Отупевшие. Замёрзшие. Голодные. Не смотрели друг на друга, не разговаривали.

Всё поменялось – небо заволокли клочковатые низкие тучи. Солнце пытается пробиться, но не может – лишь блёклым размытым пятном обозначает своё присутствие.

– Дождь ночью пойдёт, – произнесла Вера. – Если ветер сюда задувать будет – промокнем, замёрзнем.

– Это откуда? – спросил Вадим, перебирая мох, рассыпанный на камнях.

– Принесла. Мало…

– Давай ещё насобираем? Если много наносим – зароемся в него – всё теплее будет.

– Давай. Только куртка маленькая.

– А если мы ещё твой балахон приспособим? В него знаешь сколько поместится!

– Нет, не хочу.

– Перестань, Вера. Чего стесняться? Околеем ведь ночью! Давай, чтобы тебе не обидно было, я штаны сниму – в них тоже мох носить можно.

Впервые Вера улыбнулась. Вадим смотрел на неё и вдруг почувствовал – теперь не каждый сам за себя, теперь они вместе!

И куда-то разом отступило всё плохое и страшное, что тащилось следом. И Вадим уже командовал, а она подчинялась. Пришла лёгкость. Они были молоды, и они играли. Сейчас просто строили своё гнездо, свой шалаш, свою пещеру – сами, никаких взрослых – как в детстве.

Вадим не раздумывая скинул сапоги и начал расстёгивать штаны.

– Отвернись, – попросила Вера.

Стянула через голову сокуй. Осталась в белой майке с длинным рукавом и черных трусах. Меховые чижи на ногах, подвязанные под коленом. Тянула руками майку вниз, стараясь прикрыть трусы. Не получалось.

– Пойдём!

Вадим повернулся.

Какая красивая! Стесняется…

– Вера! Держи свитер. На!

– Спасибо!

Надела. Словно в платьице коротком. Улыбается. На него благодарно смотрит.

– Пошли, Вера! Поползли наверх! Мы сейчас столько этого мха натаскаем.

– Ты первым.

У вершины Вера остановила Вадима.

– Подожди! Давай теперь я.

Не стал спорить. Остановился, пропустил. И только сейчас сообразил, почему она послала его вперёд.

Замер. Смотрел, как она карабкается наверх, хватаясь руками за обломки камней. Смотрел на туго обтянутую трусами попку, свитер сейчас ничего не прикрывал, на загорелые ноги, которые там, где исчезала узкая чёрная полоска трусов, сходились вместе. Смотрел и улыбался. Не чувствовал ничего, кроме радости от того, что видит это, что она рядом, что она такая красивая.

Вылезла наверх. Приподнялась, огляделась. Махнула Вадиму рукой – поднимайся.

Вера, ползая на коленях, набивала импровизированные мешки мхом, Вадим относил. Наступило какое-то обоюдное затмение – они перестали бояться. На этой вершине чувствовали себя в безопасности. Почему?

Наверное, просто устали. Почти сутки бежали и прятались. А сейчас они вместе строили. Позабыв обо всём, строили предполагаемое будущее.

Когда Вадим поднялся в очередной раз – Веры среди камней не было. Тревожно огляделся – пусто. Только серые тучи нависают тяжело. Увидел себя со стороны – жалкий человечек на вершине обрыва, в майке, трусах и болотных сапогах, раскатанных выше колен – потерявшийся в пространстве и времени.

Вера появилась неожиданно, сбоку, из распадка, который он и не приметил. Шла к нему, спешила, почти бежала.

Протягивает руку. Полная ладошка крупных ягод – морошка!

И только сейчас почувствовал, как хочет есть. Рот наполнился слюной, пришлось судорожно сглатывать.

Вера смотрела на него и смеялась.

Брал губами с ладони ягоды, вдыхал едва различимый сладковатый запах, чувствовал тепло её пальцев.

Шептала: «Ешь, ешь! Ягод много. Ещё соберу».

И вдруг отдёрнула руку. Посыпались ягоды.

– Смотри!

Вадим обернулся.

Вдалеке над лесом поднимался дым. Тянулся вверх белый столб и, поднявшись выше деревьев, подхваченный ветром, превращался в размытое облако с рваными болтающимися краями. Белый сменился чёрным, густым – словно плюнули вверх сажей. Разметало ветром и этот. Снова повалил белый.

– Становище жгут, – проговорила Вера.

Опустилась на колени. Заплакала.

Вадим растерялся. Смотрел на вздрагивающие плечи, на беззащитный затылок с тонкой открытой полоской кожи промеж разделённых волос, на голые колени, утопающие во мху.

Он уже привык, что Вера принимает решения, как действовать дальше, смирился с тем, что подчиняется. Поверил в неё. Он – ведомый. А тут… Ведь совсем девчонка ещё.

Обернулась. Смотрит на него снизу-вверх. Рот кривится. Трёт по-детски кулачком один глаз. И капля под носом. Жалко её – сил нет.

– Жгут! – всхлипывает, выдавливает из себя слова на выдохе. – Они там… как они? Деда! Папа твой, Николай! Как?

Причитает. Говорит про них, словно они ещё живые.

И снова окатило тревогой, страхом. Ещё минуту назад она смеялась, кормила с руки ягодами. Разом другая жизнь наступила – тёмная и безысходная. Какая из них настоящая? Выть захотелось от бессилия.

Присел рядом на корточки, обнял за плечи. И она – к нему, сразу, ждала – развернулась, обхватила, уткнулась лицом в плечо, всхлипывает горестно, дрожит под рукой – плачет, не может остановиться.

Зашептал, стараясь успокоить – чуть губами уха касается, дышит горячо: «Вера! Ну не надо. Перестань. Нельзя сейчас об этом думать. Мы с ума сойдём, если будем думать об этом. Мы ничего не можем сделать, поэтому и думать не будем. Нет их. Никого нет. Есть только мы с тобой. Мы с тобой – вместе! Это главное. Ну не плачь, пожалуйста!»

Обнял крепче. Прижалась. Затихла. Только плечи ещё вздрагивают.

Вадим продолжал говорить всё, что приходило на ум, боялся остановиться: «Это даже хорошо, что они лагерь подожгли. Спешат. Значит, уходить собрались. Они там сейчас… А мы – здесь. Значит, они сюда не придут. А мы… Мы сейчас мох ещё нарвём, ягод насобираем. Не замёрзнем! Такой пир в нашей пещере устроим!»

Оторвалась от него, отодвинулась.

– Да? – старается улыбнуться, а губы ещё подрагивают, и щёки мокрые от слёз блестят.

– Да! Да! Вставай! Пойдём! Не смотри туда, не надо.

Через час начал накрапывать дождь. Клубы дыма всё ещё вставали над лесом.

Вера собирала ягоды, поглядывала на Вадима – тот как заведённый обдирал с камней мох, набивал мешки.

С первыми каплями дождя погнала его вниз, укрыться под камень. Не хотел уходить, вошёл в раж – всё ему казалось, что надо ещё чуть-чуть…

Убедила. Нельзя промокнуть. В мокрой одежде ночью замёрзнешь. Никакой мох не поможет, не согреешься. Втолковывала ему: «Изменилось всё. Понимаешь, Вадим? Опасливым надо стать, осторожным. Следить за собой – не промокнуть, ноги не стереть. Болеть нельзя! По камням идёшь – смотри, куда ногу ставишь. Не дай Бог перелом. Что делать? Ничего нет – ни еды, ни лекарств. Даже костёр не разжечь».

Забились под камень.

Им везло – камень прикрывал от дождя. Сидели на груде мха, смотрели сквозь тюлевую занавеску мелкой мороси на размытый клочок тундры далеко внизу, остальное тонуло в сером. Звуки исчезли, тишина ватой забила уши. Лишь где-то сбоку капли равномерно бились о камень.

И было тепло – относительно тепло – для северного лета. Не мёрзли.

Сразу после того как оделись, наступило лёгкое отчуждение, словно отодвинулись друг от друга. И сейчас сидели молча, смотрели на дождь, каждый думал о своём.

Вера пыталась восстановить ход событий. Считала выстрелы. Она уже не старалась понять – почему? А вот кто? Если это ненцы… их бы не выпустили из лагеря и, уж тем более, не позволили бы бегать по лесу – давно нашли бы. Нет, не наши. Тогда кто?

Вадим думал обо всём сразу. Об отце, лежащем с чёрной дырой вместо глаза, которого уже нет, кому уже никогда не сможешь предъявить свои запоздалые претензии, что-то объяснить, доказать… О маме. Вот как? Просто войти и с порога сказать: «Отца больше нет»? Или: «Андрея убили». А может, завести бодягу о трагическом стечении обстоятельств? Наверное, нельзя сразу в лоб? Надо подготовить…

Спиннинг Виталия! Ведь он забрал его с собой, когда утопили лодку. Подумаешь, не было ни крючка, ни блесны. Катушка с леской зато была! Что-нибудь придумали бы. Рыбу можно наловить. Забыл его там, в лесу, где ночевали. Идиот!

Представил сковородку, стоящую на подёрнутых жаром углях, шипение масла, рыбные ломти жмутся один к другому, кожа прожарена в золотисто-красную корочку.

Рот наполнился слюной. Сплюнул – длинно, тягуче. Есть хотелось.

Ягоды – это хорошо, это хоть что-то… но разве ими наешься?

И она сейчас… Чуть скосил глаза. Сидит рядом. Коленки обхватила. Кто она? Девчонка какая-то… Волосы чёрные, жёсткие. Подбородком в колени. Почему она здесь? Почему он рядом? Откуда это всё вокруг? Зачем?

Костёр! Костёр нужен.

– Вадим, как они стрелять стали? – нарушила молчание Вера.

– Не понял… Что значит, как стали стрелять?

– Я в чуме была. Как? Что ты видел?

– Ааа… Первый выстрел – он какой-то дальний был, на реке где-то, за деревьями. Собаки залаяли и туда метнулись. Следом ещё один выстрел. По собаке, наверное, – она завизжала, скулила очень.

Замолчал. Вера не торопила.

– Мы ничего не понимали. Только смотрели в ту сторону. Отец встал. Тут его…

А дальше я плохо помню. По-моему, ещё стреляли. В костёр попали. Тут ты меня повалила. Побежали. А, что?

Вера сидела, задумчиво пересыпая комочки мха из одной ладошки в другую. Медленно, аккуратно. Старалась, чтобы не упали на землю.

– Я думаю… первый выстрел по лодке был. Товарищ ваш возвращался, подплыл. Его заметили. Или он их заметил. Они следили, наверное. Поэтому и не стреляли по лагерю сразу. И лодку мы его на этом берегу нашли.

– Но зачем? Почему?

– Не знаю.

Знаю! Вернее, догадываюсь. Только не виноваты мы с дедой. Нельзя ему пока говорить. Но это точно не наши!

– Вера! Почему мы не можем лагерь сверху, по тундре, обойти, а дальше уже вниз по реке? Мы широкую дугу заложим, нас не заметят. Что мы здесь высиживаем? Сейчас темно станет – самое время.

Посмотрела на него, вздохнула. Знала, что придётся объяснять, убеждать. Вот только не знала, как воспримет. Заговорила медленно, старалась, чтобы одно за другое цеплялось.

– Смотри… Нельзя…

Еды нет, костра нет. Голодные. Ночью холодно. Два дня не ели. Завтра уже ослабеем, идти не захочется. Когда холодно – силы быстро уходят.

Путь – сто километров. Тундра. В день – двадцать километров – это хорошо. Но это когда сытый. Голодному не пройти. Дальше тайга начнётся. Троп нет. Хорошо, если десять километров в день проходить получится. Это если голодать не будем. Ягоды, грибы – сил мало дают.

– Сколько дней идти? – не выдержав, спросил Вадим.

Вера задумалась, зашевелила губами.

– Двадцать. Но можем не дойти.

Ещё… Они внизу ждать будут. Мы – их видели. Не выпустят. Двое почему уплыли? Думают, мы по реке пошли. Боятся, что уйдём далеко. Упустить нас боятся.

– Пугаешь? – произнёс недоверчиво.

– Не пугаю, Вадим. Это лес…

– Как же тогда?

Он не ожидал такого поворота. Казалось, всё ясно – надо идти туда, где люди. Основная опасность – это те, которые по ним стреляют. Обойти, обмануть их – и вот она, прямая дорога домой.

– Здесь ждать будем. Они уйдут со становища. Уйдут! Пусть сожгли! Мы искать будем. Нож, топор. Пускай без рукояток, обгоревшие. Шкуры. Нам всё сейчас нужно.

Не стала ему говорить, не хотелось обнадёживать. У них с дедом возле лагеря был устроен схрон – грубо сколоченный ящик, закреплённый на дереве, в котором прятали от мелких грызунов продукты. Наши – найдут сразу, знают, что все так делают – надеяться нечего. А вот если пришлые, могут и не знать. Ведь там и спички есть!

– Ну хорошо. Соберём оставшееся барахло, а дальше?

– Они нас внизу на реке будут ждать. Мы по этой реке не пойдём. По другой реке выходить будем.

Вадим удивлённо посмотрел на Веру – что она городит?

– Реку переплывём. На другой берег. Водораздел перейдём – два дня по тундре и выйдем к Вонге. Это река, по которой вы плыть хотели. Там они нас ждать не будут.

– А получится?

Вадим уже как-то свыкся с рекой. Вдоль неё – вся жизнь последних дней. Плохая ли, хорошая… но всё связано с этой рекой. Уходить от неё? И как-то сразу неуютно, тревожно стало, словно в другой мир предстояло шагнуть.

Вера отвернулась и пожала плечами.

– Становище подожгли. Мы дым видим. Подумаем, что ушли… Выйдем. Убьют. Так?

– Может, и так…

– Они не могут ждать долго. Не знают, что мы здесь. А если мы уже вниз по реке идём? Значит, надо нас там ждать. Уходить им надо.

Вадим! Так? Что молчишь?

– Вроде ты всё правильно говоришь…

– Тогда… Завтра здесь. Смотрим. Ждём. А послезавтра пойдём в лагерь. Так?

Сейчас ей было важно, чтобы он не только согласился, нужно было, чтобы почувствовал – этот план они придумали вместе. Дальше она сыграет на его честолюбии, попробует убедить, что этот план принадлежит только ему. Он его придумал! Мужчине – это важно. Она поняла давно. Мужчины и женщины – они разные. Мужчине надо быть главным. И он обязательно захочет, как только немного придёт в себя. Пусть будет! Не важно… Важно, чтобы всё делалось правильно.

– Вадим, встань, пожалуйста. Я мох разгребу. Давай ляжем?

Вера сделала лежанку – прямоугольник из толстого слоя мха. Не поленилась, принесла камни и обложила по краям, чтобы мох не расползался в разные стороны, когда вертеться во сне будут.

Оглянулась.

Не смотрит.

Провела рукой между ног, поднесла ладонь к лицу. Очень хотелось помыться, но к реке спускаться опасно. Легла так. Свернулась калачиком, на колени сокуй натянула. Затихла.

Вадим так и сидел у неё в ногах, не ложился, смотрел на дождь, на серость – как она, постепенно сгущаясь, превращается в темноту.

Думал только об одном – у него за спиной лежала девушка – сейчас он ляжет рядом, почувствует горячее тело, округлость бедра, маленькую грудь, уходящую в бесконечность промежности вершину тёмного треугольника внизу живота.

Надо только лечь рядом, прижать её к себе. О том, что дальше, он не думал. Только лечь, только обнять, прижать! Самому прижаться! Тесно, тесно. Зарыться лицом в её волосы. Ощутить грудью, животом, бёдрами изгиб её тела. Задохнуться от нежности.

Медлил. Сидел, смотрел на дождь, слушал перестук капель. Не оборачивался.

Не хотел себе признаться, что боится.

Девятнадцать лет, второй курс института за плечами, а что он знает о женщинах? Какие они? Как надо?

Там – мир, другой мир, и в него надо войти, попасть, оказаться не наблюдателем и гостем, надо сжиться с ним!

Боялся себя. Своего непредсказуемого тела, своего сумасшествия. Тогда, в восьмом классе… сейчас вспомнить стыдно… но ведь было.

Сумасшествие – ночное, летнее. Девчонки в платьицах и сарафанах, в майках тонких. Лежал и представлял, хотел… выбрать, зайти следом в подъезд, напугать, рявкнуть – не смей оборачиваться! Подойти со спины и руки на грудь, сзади. И не надо больше ничего! Только почувствовать эту тёплую живую мягкость под тонкой тканью, едва ощутимую твёрдую выпуклость сосков. Сжать. Только чуть-чуть! Нежно. Почувствовать податливость… И всё! И уйти.

Маялся. Вертелся по ночам, представляя. Даже подъезды знакомые перебирал в голове.

Сейчас-то понятно – гормоны играли. Переходный возраст, половое созревание и прочая хрень. Но разве от этого легче? Стыд-то в памяти остался.

И тогда, в общаге, год назад…

Приехали пьяные. Как они шутили – к балеринам. Общага-то бывшего института культуры.

Он тоже из себя опытного строил.

Четырёхкомнатная квартира и там их – битком. Пашка с Жекой тут же по девице отхватили и разошлись по соседним комнатам. А он остался. Сидел за столом – стол между кроватями был поставлен. Рядом – одна; две – напротив. Выпивали. Он что-то рассказывал, смеялись. Вдруг свет погас. Неожиданно. Ничего сообразить не успел – его схватили за отвороты рубашки и куда-то потащили, через стол. И он поддался. Посыпалась посуда, стол отъехал в сторону. Смешки в темноте.

Она повалила его на себя – одна из тех, что сидела напротив.

Только потом до него дошло – может, это у них игра такая была – кто первый, кто успеет? Или договорились заранее…

Целовала. Дышала тяжело, с каким-то всхлипом. С силой рвала рубашку из джинсов.

И он что-то делал руками, задирал вверх платье, неуклюже стягивал с неё трусы вниз, путаясь в коленях, в щиколотках.

Всё время казалось, что из темноты смотрят её подруги.

Она сама сделала. Помогла. Обхватила, направила. Навалила его на себя. И сразу же забилась, изогнулась под ним, застонала, стала царапать спину ногтями – длинно и больно.

Он только успел окунуться во влажный жар, задохнуться, и всё закончилось.

Выскользнула из-под него. Закурила.

За всё это время не сказали друг другу ни слова – копошились молча.

Хотел сразу уйти.

Боялся обидеть. Так и лежали. Наконец поднялась: «Я сейчас…»

Свет из прихожей в приоткрытую дверь. Шум спускаемой воды.

Да пропади всё пропадом! Начал одеваться.

Вернулась. Стояла в дверях голая, смотрела, как он это делает. Он на неё не смотрел. Было стыдно.

Как назло, куда-то задевались носки – оба – нет нигде. Зажгла свет.

На кровати, на смятой простыне – мокрое серое пятно.

Это не я, это – она!

В дверях он сказал: «Пока!»

Она сделала в ответ «ручкой» и захлопнула дверь.

Чёрт! Вот как понять, был он с женщиной или нет? Смешно. Но если всё так, то какой смысл к этому стремиться и так хотеть?

И вдруг понял, что он просто оттягивает время. Боится идти к ней, боится лечь рядом. Хочет! Очень хочет! Но… просто боится. Вот и вспоминает прошлое – будто разумом старается задавить бездумное страстное желание – пытается себя настроить: «Не жди ничего хорошего!»

Улыбнулся.

«Враньё всё это. Вера – хорошая! Она – счастье! Маленькое, беззащитное, нежное».

Поднялся на ноги. Она сразу встрепенулась.

– Вадим, ты куда?

– Спи! Я сейчас…

– Не ходи далеко. Пожалуйста!

Не послушал. По осыпи полез наверх.

Дождь почти перестал, мелкая водяная взвесь висела в воздухе.

Стоял в этой липкой, вязкой полутьме, смотрел в ту сторону, где, ему казалось, должен находиться лагерь. Надеялся увидеть отсвет костра.

Если не ушли, должны же они жечь костёр? Хотя… Если поджидают – жечь не будут. Ни черта не видно!

Стоял, подставив лицо липкой мороси. Хотел, чтобы охладила, стёрла, стекла… Он поднялся сюда не затем, чтобы посмотреть, горит ли костёр, а чтобы ещё хоть чуть-чуть оттянуть время. Сам понимал, как это смешно. Ведь хочет её. Очень хочет!

Что за дурость? Чего я боюсь? Она – хорошая! И всё будет хорошо.

Осторожно, стараясь не поскользнуться, придерживаясь руками за мокрые камни, спустился.

Не спала. Ждала, когда вернётся.

– Вадим! Сапоги сними. Мох внутрь напихай. Просохнут за ночь.

– Ага.

Лёг рядом. Замерли оба. Так и лежали. Долго.

Обнял. Ладонь оказалась чуть выше живота. И она сразу повернулась. Резко, всем телом.

Руками лицо обхватила. Целует – мелко, быстро, словно клюёт – губы, щёки, лоб, нос. Дыхание горячее.

Опёрся о руку, навис лицом, ищет губами её губы.

Время остановилось, исчезло куда-то…

Только тела сплетённые, вжатые друг в друга, первые нежные прикосновения – изучение чужого тела, такого желанного, такого податливого.

– Не спеши, не спеши, мой хороший! – шептала горячечно, а сама спешила – целовала его грудь, обнимала, прижималась бёдрами.

Он не помнил, как оказался без энцефалитки и свитера. И балахона на ней уже не было.

Выгибалась, подставляя грудь под его губы. Обхватывал твердые маленькие соски, ласкал языком.

Упругий живот.

Рука, ниже!

Мягкий холмик под тканью. Тепло сведённых вместе ног.

Резинка трусов – тугая, неподатливая.

Освободилась от его рук. Согнула ноги в коленях, подтянула к подбородку, сдёрнула с себя трусы. Отбросила. Вытянулась, замерла.

Жёсткость волос на лобке. И немыслимая нежность губ – горячих, влажных, ждущих!

Обхватила его руку, прижала к себе.

Замерли, боялись пошевелиться.

И не раздумывая – так надо – на неё, сверху. Колено, между её ног. Раздвинуть!

– Сейчас, сейчас! – шептала она, помогая ему.

Не получится! Не смогу! Истошный промельк испуга.

Вошёл! Провалился! Растворился в вулканической лаве, в струях тёплого дождя, в морской пене, стал ветром, розовым лепестком, налитым соком яблоком!

– Не в меня, пожалуйста… – издалека, из другого мира.

Его не стало. Существовало лишь тело, до последней клетки наполненное сладостной истомой и движением, направленным в никуда, в бесконечность, в ничто, рвущееся туда, сметающее все преграды – глубже, глубже!

Скрутило мышцы, изогнуло судорогой тело – успел отпихнуть её, отвалился сам.

Лежал на спине, не открывая глаз. Дышал тяжело. Тела не чувствовал, его не стало. Сознание носилось где-то в темноте.

И в этой гулкой темноте раздался шёпот: «Хорошо, Вадим! Мне никогда так не было…»

Приходил в себя. Возвращался из сна, из другого волшебного мира.

Почувствовал холод, неудобный выступ камня под бедром, мерный стук бьющихся капель о камни, её голову на своём плече – волосы щекочут щёку, тяжесть руки у себя на животе.

Было бездумно хорошо.

Вера приподнялась, встала на колени.

– Вадим! Вадим… – попросила жалобно. – Отряхни, пожалуйста!

Он провёл рукой по её спине и засмеялся. И она засмеялась. Весело, открыто.

Они были облеплены мхом с ног до головы – прилип к разгорячённым телам, застрял в волосах, даже во рту чувствовался привкус.

Стояли голые, на коленях, в темноте, не чувствуя холода, и было непонятно – то ли они снимают прилипшие комочки мха с тел друг у друга, то ли медленно ласкают, нежно касаясь кончиками пальцев разгорячённой кожи.

Оторвавшись от него, оставив отрешённо сидеть с закрытыми глазами, Вера расстелила сокуй и энцефалитку. Не помогло ничуть! Сбились в ком, в ненужные мешающие тряпки, и они снова оказались облепленные мхом, в своём, созданном ими же, мягком и одновременно колком мире.

Время остановилось, разлилось нежным безумием.

Неожиданно проваливались в благодатный сон, в минуты беспамятства, но и во сне они продолжают любить друг друга.

День третий

Утро отделилось от ночи лоскутным ватным одеялом. Закутало серой дождливой пеленой пространство вокруг них.

Не заметили. Только тела, только сбивчивый шёпот, касание рук, проникновение друг в друга. Два магнита – если разнесены, то ещё могут существовать порознь, но невидимые силы всё равно настойчиво, неумолимо притягивают их – и вот… касание руки, прикосновение кончиков пальцев – всё! Взаимное желание становится непреодолимым – их швыряет навстречу, заставляя соединиться, слиться, стать единым целым.

Выгнулась телом, отпихивала от себя, крича громко, тонко, пронзительно.

Испугался, отпрянул.

Зажал ей ладонью рот.

А она уже снова тянулась бедрами навстречу, искала его, стараясь слиться, вжаться…

И, глядя на запрокинутое лицо, в безумные широко раскрытые глаза, он вдруг понял – вот! Вот она, вершина! Они смогли! Достигли!

Почувствовал гордость. Это он! Это смог сделать он.

Гладил по щеке, успокаивая, шептал: «Верушка! Верушка! Смотри, как хорошо! Смотри, какая ты молодец! Так здорово!»

Она продолжала дрожать, прижималась. И вдруг заплакала – тихонечко, по-детски, всхлипывая.

– Ну, что ты мой хороший. Перестань! Пожалуйста. А то я сейчас тоже заплачу.

Улыбнулась. Уткнулась ему в подмышку. Захлюпала носом.

– Я радуюсь, ты не думай… Это само… без меня. Очень хорошо, Вадим! Так не бывает!

Всё-всё! Уже не плачу. Давай полежим? Тихонечко. Чуть-чуть… Я посплю, ладно?

Лежал, улыбался, обнимал, прижимая её к себе, и был переполнен свалившимся на него счастьем – этой маленькой черноволосой девочкой с чуть раскосыми глазами, которая лежала рядом и сейчас, в эту минуту, принадлежала только ему, была с ним одним целым.

И ещё думал, что ради этих мгновений, ради этих безумных глаз и запрокинутого к небу лица, стоило Адаму с Евой попробовать то яблоко на вкус. Стать равным Богу – за это стоит расплачиваться.

Пришёл в себя первым. Вынырнул из сладкого морока.

Сел. С удивлением, словно впервые увидел, разглядывал уходящий вниз каменистый склон, нависающую над головой скалу, дождливую пелену тусклого дня.

Всё казалось нереальным. Реальной была лишь Вера – раскинувшись, лежащая рядом, заметённая мхом, с тонкой прядью чёрных волос, пересекавших щёку.

И хотелось есть. Очень хотелось!

Решил, пока Вера спит, подняться наверх, собрать ягоды. При одном воспоминании о вкусе морошки рот наполнился слюной.

Ей принесу. Проснётся – увидит – обрадуется. Вот только во что собирать?

Выбрался наверх. Небо над головой было густо-серым, напоминало намокшую побелку на потолке – ещё чуть-чуть, и хлынет. Всё замерло – ни ветерка, ни движения, даже река, казалось, не течёт, тоже застыла.

Стоя на коленях, собирал ягоды. Сначала торопясь клал в рот одну за другой, потом – стал есть горстями; казалось, так сытнее. Скоро начало подташнивать.

Чувство голода не исчезло, лишь слегка притупилось. Хотелось хлеба. Мягкого, белого! Закрыв глаза, представлял горячий запах, ощущал крошащуюся податливость корочки во рту.

Во что собрать ягоды – так и не придумал. Зато вспомнил, как в детстве мама приносила ему землянику, нанизанную на травяной стебелёк. Вот и сейчас он собирал крупные жёлто-оранжевые ягоды и нанизывал одну за другой на жёсткие стебли незнакомой травы, что рваными пучками росла на краю обрыва.

Не торопился. Выбирал самые крупные. Собрал много. Понял – в руках не унести. Пришлось снять энцефалитку. Аккуратно сложил нанизанные ягоды, завернул, и только решил спускаться по распадку вниз, к их логову, как увидел Веру.

Застыла на краю обрыва.

Показалось на мгновение, что смотрит на него и будто впервые видит, словно оценивает…

Нет! Подбежала, запрокинула лицо, закрыла глаза, подставляя губы под поцелуй.

Обнял. Прижал к себе. Шептал на ухо: «Смотри! Смотри, какую я тебе вуснятину приготовил. Это твой завтрак, Верушка!»

Стояли, обнявшись, под тяжело нависающим серым небом, посреди полого стекающих к горизонту холмов тундры. И находились они сейчас под невидимым спасительным куполом, который защищал не только от тех, кто поджидал их где-то там, далеко внизу, но и оберегал сознание от воспоминаний, позволяя безоглядно любить друг друга.

Он кормил её с ладони ягодами. Брала по одной, прикасалась губами к ладони, к пальцам.

Замер – благодарность и нежность.

– Вадим, я к реке хочу…

– Хорошо, пойдём.

– Нет. Я одна. Помыться хочу… Тебе не надо смотреть, – засмущалась, на него не смотрит, глаза отводит.

– Ладно. Давай я тебя провожу и подожду где-нибудь?

– Только ты не смотри!

– Да не буду я на тебя смотреть. Пойдём.

Река была живой. Поток, с шуршанием, нёсся мимо, украшенный длинным языком белой пены по основному сливу.

Среди навороченных каменных обломков нашли мелкую заводь, где вода замерла, лишь мерно дышала, лаская прибрежные камни.

Вадим ждал Веру за выступом скалы.

Вернулась трясущаяся, замёрзшая, но довольная. Глаза так и сияют. Заставил её надеть свой свитер.

Сидели, смотрели на воду. Не хотелось ни о чём думать, но река… Река заставила вспомнить… вернула в реальный мир, где нужно было действовать – выживать.

– Надо вернуться в лагерь, – прервал молчание Вадим, – ушли они, наверное…

Вера даже головы не повернула. Смотрела на несущуюся мимо воду.

– Они же сожгли всё! Ну сама подумай, что им там делать? Уже сутки прошли.

– Вадим! Завтра! Ведь решили. Зачем ты опять? А если они не ушли? Если ждут? Нам нельзя ошибиться.

– Ладно, Вера. Сделаем, как ты говоришь. И если так… то давай уж тогда действовать наверняка – пойдём в лагерь завтра к вечеру. Если они нас ждут – то ждут рано утром. Это простая психология. Любое дело стараются начать с утра, вот они и станут рассчитывать, что мы явимся под утро.

Они ещё долго сидели у реки.

Уже в который раз Вадим спрашивал себя, почему здесь – на берегу, среди камней, под нависающей скалой, где было их лежбище, на вершине обрыва, где они собирали ягоды, – он совсем не ощущает опасности? Вот в лесу было совсем по-другому… там было тревожно.

И ещё… он хотел спросить Веру, но боялся показаться слабым, надеялся, что она заговорит об этом первая. Что делать с мёртвыми? Ведь почти три дня! Они ведь уже… От одной этой мысли его начинало трясти. Гнал, старался не думать.

Не спрашивал, и Вера молчала.

Они вернулись в своё логово под скалой, на подстилку из мха.

Всё изменилось… Их бездумное счастье потерялось где-то на берегу реки, подхваченное и унесённое вниз потоком. Лежали рядом, касаясь друг друга, но каждый думал о своём.

Вадим думал, что каждый человек существует в своём собственном мире – прозрачном, невидимом для других – словно мыльный пузырь. Порой эти мыльные пузыри соприкасаются. А вот могут ли эти пузыри слиться? Может ли быть один общий мир на двоих? Нет, наверное… Так не бывает.

Человек по своей сути одинок. Только любовь может противостоять одиночеству. Но ведь любовь не может существовать вне времени? А внутри временного процесса ничего не остаётся неизменным. Значит, будет меняться и любовь. И в каждом человеке она будет жить и меняться по-своему. Вот и получается – соприкоснуться на какое-то время миры могут, а стать единым миром для двоих – нет.

Стемнело. Начал накрапывать дождь.

Холодно. Прижимались друг к другу, стараясь согреться.

– Я тебя давно хотел спросить… Когда дед умер… Ты там на берегу какое-то слово прокричала…

– Аргиш?

– Да. Что это?

Молчит. Не видно, а кажется – смотрит исподлобья.

– Сложно…

Аргиш – это поезд или караван по-вашему. Мы кочевники, мы всё время переезжаем с места на место. На оленях. По тундре. Вещи на нарты грузим, везём на новое место.

– Понятно. Хотя… А почему ты это слово тогда выкрикнула?

Опять молчит, только прижимается крепче. Лицо повернула – дыхание горячее.

Вздохнула тяжело. Легла на спину, чуть отодвинулась, но голова всё ещё на его плече.

– Разные мы. Русские и ненцы… отношение к жизни. Вы оседлые. У вас есть дом. Вы уезжаете, но возвращаетесь домой. Вам есть куда вернуться.

У нас нет дома. Чум не дом. Мы едем с одного становища на другое. Наша жизнь – это путь. Удобное место нашли – остановились. Но это – не дом. Мы уйдём с этого места и никогда больше сюда не вернёмся.

Крупная капля прилетела откуда-то сверху, из темноты, и разбилась о его лоб. Зашевелился, отёр рукой.

Она облокотилась на локоть, нависла лицом.

– Кочевье – это Аргиш! Всё: и сборы в дорогу, и переход по тундре, и поиск нового места для зимовья. И то, что с нами случается в дороге – это тоже Аргиш.

Короткая остановка, и новый Аргиш.

Аргиш – это путь, движение.

Вся наша жизнь – Аргиш!

Кричала… Умер деда – закончился его Аргиш здесь. Начался новый Аргиш – в страну мёртвых.

День четвёртый

Они подошли к лагерю, когда солнце поднялось высоко.

Как и в прошлый раз, зашли со стороны прогала, выходящего на реку.

Чума не было. Груда обгорелых обломков на месте, где он стоял. Нет палаток. Только поляна – грязная, неопрятная, вытоптанная.

Лежали за тем же поваленным деревом – ждали, всматривались, прислушивались. Всё как тогда… Только было их – двое, а не трое.

Вадим вспомнил, как Колька вдруг неожиданно встал и пошёл.

Может, так и надо? И будь что будет? Что мы вылёживаем? Тогда мы тоже долго ждали. И что? Если они не ушли, если там…

Додумать не дала Вера – зашептала:

– Пойду! Я женщина, они стрелять не будут. Лежи. Увидят, что одна – выйдут. Может, они стреляют, потому что сами боятся. Меня – не испугаются – девчонка…

– Нет! Как-то это неправильно. Не хочу тебя одну отпускать. Вместе пойдём.

– Вадим, подумай. Зачем вдвоём?

Очень хотелось с ней согласиться – пусть командует. Лежать за деревом, не высовываться – просто ждать. И нужно-то всего лишь самому поверить, что она права, – всё логично – ведь действительно больше шансов, что в девчонку стрелять не будут, вот пусть и идёт. Знал, что не сможет. Если он сейчас поддастся страху, если отпустит её одну – всё будет кончено. Ему не быть рядом с ней. Больше того, непонятно – как он с этим сможет жить дальше?

– Вера! Нет! Даже если всё будет, как ты говоришь… Они ведь тебя не отпустят, а мне что делать? Обратно бежать? Под камнем прятаться?

Лежит рядом, плечом прижимается. Молчит.

– Нам обязательно надо в лагерь? Так?

– Да.

– Вот и пойдём вместе. Сейчас встанем и пойдём. Нет там никого, я уверен, ушли они. Ну? Встаём!

«Ага. Как Колька…» – подумал про себя.

Шли открыто, не пригибаясь. Вера старалась идти на шаг впереди, словно собой прикрывала.

Он не ждал выстрела. Отчего-то верил, что прав, – нет там никого, ушли. От другого щемило сердце, и страх липким потом проступал на коже. Боялся увидеть трупы. Где они? Сжечь же их не могли? Это какой костёр нужен? Закопали? Вряд ли… Не станут возиться. Свалили где-нибудь в кучу и забросали ветками. А нам что делать?

Вышли на середину поляны. Остановились.

Из кустов выпорхнула какая-то мелкая птица. Быстрым зигзагом очертила поляну и уселась на ветку дерева.

Они простояли несколько минут, не двигаясь, словно специально предлагая себя тем, кто их выслеживает.

Да и самим нужно было убедиться, что кроме них здесь никого нет. Только тогда можно начинать что-то делать, поверив, что будешь жить дальше.

Вадим затравленно озирался – искал взглядом и боялся увидеть…

Огромное кострище вместо чума. Чёрная обгорелая печка – посередине; вон – бок чайника выглядывает среди головешек. На земле разбросаны обгорелые шкуры, какие-то тряпки. Два пятна примятого беломошника под деревьями, где стояли палатки.

Вера подняла с земли обгорелую с одного бока оленью шкуру, повертела в руках, отбросила.

Быстрым шагом пересекла поляну. Пошла вдоль мелкой поросли кустов, что росли по краю. Смотрит внимательно, будто ищет. Присела на корточки, зашарила руками в переплетении веток. Распрямилась – держит в руках что-то. Обернулась – показывает.

«Это же кусок оленины, – сообразил Вадим. – Точно! Мы же через эти кусты бежали, когда Колька шест сшиб».

Медленно обходили поляну, двигаясь навстречу друг другу. Ничего больше не обнаружили.

– Вера, а как ты думаешь, куда они… – правильное слово никак не подыскивалось, – тела?

– Не знаю. Не думай об этом.

– Что значит – не думай? А когда думать? – начал злиться, но Вера не обращала внимания.

– Вадим, я к реке пойду. Посмотреть надо… Найди палку. Разгребай кострище. Что найдёшь – складывай в кучу. Нам топор нужен. Нож. Кастрюля, котелок. Всё не сгорело. Что-то же осталось.

Следов вашего лагеря нет, – задумчиво осмотрела поляну. – Палатки, спальники, рюкзаки… Продукты где? Ничего нет. Словно вас здесь и не было.

Красно-бурый кусок мяса у Веры в руках притягивал взгляд. Есть хотелось до одури. Лишь две мысли спутанным клубком носились в пустой голове: «где тела?» и «мясо!» Остальное отступило на второй план. Верины слова казались пустыми и ненужными.

– Давай съедим? – сглотнул подступившую слюну.

Оторвала зубами от куска длинную узкую полосу. Сунула остаток в руки Вадима.

– Ешь! Я – к реке.

Сидел на земле, рвал зубами мясо, жевал, глотал, не чувствуя вкуса.

Машинально, щелчком, сбил паучка, который полз по запястью. Улетел в траву. Убил? Может, и убил… Что-нибудь изменилось? Бабочка Брэдбери – полная фигня. Смерть не привносит в этот мир ничего. Не меняет его. Смерть – это просто пустота. Щёлкнул пальцем – улетел паучок, кто-то щёлкнет – улечу и я.

– Вадим! – послышался голос Веры.

Вышла из леса на край поляны, вернулась с реки.

– Вадим, иди сюда.

Смотри! – указывает на тропинку.

Широкой полосой мох с земли сорван, ветви кустов по краям обломаны и примяты. Волокли что-то по земле большое…

Вышли на берег. Река безучастно неслась мимо. Едва слышно шипела вода в камнях, возле ног.

– Тела в воду бросили, – произнесла Вера. – На лодке, подальше от берега отвезли…

Вадим молча смотрел на текущую мимо воду и вдруг почувствовал облегчение. Чуть ли не радостью полыхнуло в сознании: «Я не увижу! Не увижу, какими они стали. Не надо будет смотреть на их мёртвые страшные лица. Они – для меня – останутся прежними. Спасибо!» И сам не знал, кому предназначалось это «спасибо!»

– Ваши вещи, рюкзаки тоже утопили. Что-то сожгли, остальное – в воду. Вода и огонь – спрячут. Вас здесь не было.

– Неужели всё так просто?

Были люди, проживали свою жизнь, к чему-то стремились… и вдруг исчезли. Их уже нет, понимаешь? Даже следов их нет!

– Память, Вадим. Они – в ней.

– Да… только и осталась, что память. Можно на стенку повесить, пусть висит, пока не пожелтеет.

Нужно было уходить от реки, но что-то удерживало, словно на кладбище, после похорон, – уже зарыли и цветы на могиле, но все продолжают стоять, не расходятся.

Вера не выдержала первой.

– Пойдём, Вадим.

– Да. Сейчас.

Не чувствовал ничего, кроме усталости и безразличия. Лечь бы и лежать. Закрыть глаза, не думать, не вспоминать.

Веру волновал схрон. Сейчас это было главным. Если он разграблен, им тяжело придётся. Совсем тяжело.

– Иди в лагерь, – попросила она Вадима, – я догоню, ладно?

Схрон был цел. Деревянный ящик, закреплённый среди ветвей ивы, стоящей на берегу. Схрон – не от людей, от мелких грызунов. Холщовые мешочки с мукой и гречкой, пачка сахара и спички. Два коробка, тщательно завёрнутые в целлофан, перехваченные синей изолентой. Продуктов, конечно, мало… но главное – спички!

Забрала всё, что было, понесла в лагерь, прижимая к груди.

– Смотри! – вывалила перед ним.

– Здорово! Теперь заживём. Сахар! – притянул к себе, поцеловал. – Только… Давай мы здесь ночевать не останемся? Не могу я здесь… Тяжело. Давит всё.

– Конечно, не останемся. Соберём нужное и уйдём. Ты как, Вадим? Совсем плохо?

Внимательно смотрела на него – бледный, глаза тусклые, неживые, круги… кадык выпирает. Худой, потерянный. Жалко его стало, но что поделаешь?

Почти не разговаривали. Вадим копался на пожарище, выуживая останки того, что не сгорело. Складывал рядом в кучу, и всё боялся наткнуться на обгорелые кости – вдруг старика оставили в чуме? А что? Поленились тащить – вот и сожгли.

Вера шарила по кустам вокруг лагеря – словно грибы искала – собирала обгоревшие тряпки и шкуры.

Потом они вместе отсортировали найденное барахло. Набралось довольно много. Пришлось сортировать снова. Все перемазались в саже. Понесли к реке отмывать.

Вера была довольна – хоть что-то у них появилось.

Рваный холщовый мешок – дыру можно перевязать верёвкой. Котелок. Был ещё чайник, но его решили не брать – чая всё равно нет, зачем он тогда нужен? Две ложки. Нож без ручки, но верёвкой перемотать можно – вот и пользуйся. Топор! Правда, без топорища, и Вера не была уверена, что Вадим сможет что-то с ним сделать, хотя, на словах, тот хорохорился, обещал что-нибудь придумать. Лопата. Вадим не понимал, зачем её брать, но Вера настояла. Ещё в траве обнаружилась россыпь разных таблеток, некоторые даже в упаковках; видно, вывалились из аптечки – она собрала и завернула в тряпицу. Несколько целых оленьих шкур, разное тряпьё и даже одно одеяло, чуть обгоревшее с краю. Но, главное, она нашла верёвки! Много! Эти… они просто посбивали колья, на которых сушились рыба и мясо, висели сети. Сети, мясо и рыбу – забрали. Но верёвки не забрали, бросили, лень было возиться. Это давало надежду. Теперь можно было поговорить с Вадимом, обсудить, как они будут переправляться через реку.

Вернулись к себе уже под вечер.

Жгли костёр, не опасаясь, что заметят. Огонь можно разглядеть только с другого берега.

День был длинным. Лагерь, поиск оставшихся вещей. Потом они вернулись к себе, под камень, потом Вадим носил дрова – всё казалось, что мало. Вера спустилась к реке за водой. Наконец костёр, а уже стало темнеть.

Вадим с интересом наблюдал, как Вера размешивала муку в воде – белая мутная жижа металась по чёрным стенкам котелка, когда Вера перемешивала палкой.

– На! – сунула ему в руки две таблетки. – Разотри.

– Что это? Зачем?

– Сода.

– Лопату дай, – попросила, когда растёртые таблетки растворились в мучной болтушке.

Палкой сдвинула в сторону горящие сучья. Сгребла угли в кучу. На угли – лопату.

Вадим смотрел на неё и удивлялся, как у неё ловко получается. Всё умеет. От костра шло тепло, разморило. Просто смотрел и ни о чём уже не спрашивал. Она знает, что делает, ему остаётся только ждать…

Откуда-то у неё в руках горсть красных ягод. Давит их – сок капает на лопату, шипит. Льёт из котелка понемногу. Белый плевочек растекается по раскалённому железу. Похоже на оладушек. И сразу щепкой поддевает, не даёт намертво пригореть. Переворачивает – это уже никакой не оладушек, это серо-чёрный комок сырого теста – и снова поддевает щепкой, не давая пригореть окончательно. Готово! Сгребла комок в крышку от чайника, которую они всё-таки забрали с собой, – это теперь у них миска. Дует. Губы в трубочку вытянула, щёки круглые – смешная, серьёзная.

– На! – протягивает. – Пробуй.

Тесто. Полусырое, несолёное, но горячее. Забытый уже вкус. Ещё!

– Как?

– Вкусно! Очень! Вера, давай много напечём?

– Конечно. У нас много, – показывает на болтушку в котелке. – Соли только нет…

Сидели рядом, смотрели на пламя. Костёр горел весело, изредка постреливал угольками. Высвечивал нависающий бугристый каменный свод над головой. И жар от костра, да такой, что хочется отодвинуться, но терпишь – намёрзся так, что боишься потерять это тепло, что обволакивает, заставляет не думать, а просто смотреть на огонь.

Рука Вадима на коленке у Веры. Чуть поглаживает, чувствует нежность кожи с внутренней стороны, и хочется вести руку дальше, вдоль по ноге, и… дотронувшись, провалиться в бездумное отчаянное желание, легко стирающее время и пространство.

За спиной – освещённое отблеском костра их лежбище, построенное Верой – шкуры, тряпьё, одеяло. Только откинуться, потянуть её за собой, укрыться под этим одеялом. Целовать и раздевать её. Прижать голую к себе. Обнять и замереть, затаиться. Не надо никуда спешить – тепло, уютно. И чувствовать на своём лице её дыхание, и знать, что это она ищет твои губы.

Он знал, что всё так и случится. Поэтому не спешил, не тянул её к себе. Сидели молча, смотрели на огонь. Оцепенение у обоих – от тепла, от того, что они есть друг у друга, и что они сейчас, стоит им только захотеть, снова станут одним целым.

Вадим никак не мог решить – пора уже ложиться или ещё потянуться, посидеть в сонном отупляющем мареве костра. Этот день почти закончился, впереди только хорошее – голое податливое тело Веры и долгожданный провальный сон в тепле. Не хотелось думать о том, что будет завтра. Вот и не думал.

– Завтра уходим. Нам на другую сторону надо… – Вера заговорила медленно, словно сквозь сон.

Вадим промолчал. Не хотелось сейчас разговаривать, что-то обсуждать. Всё – завтра. И так ясно – найдём, где поуже, переплывём. Сейчас, возле костра, холодная вода реки не казалась страшной. Как-нибудь…

– Плавать не умею, са́ма.

– Что?! – сонное оцепенение слетело враз. – Совсем? Как же тогда?

Молчит. На огонь смотрит.

– А нам точно надо на другой берег? Может, мы по этому всё-таки выходить будем?

– Из наших почти никто плавать не умеет. Возле моря жила. Родители – рыбаки. Никто плавать не умел. Так в море и выходили. Вода очень холодная. Лето короткое. Как тут плавать научиться? – вздохнула горестно. – У вас – пляжи, бассейны…

Повернулась к нему; кажется, сейчас заплачет.

– На другой берег надо! Здесь убьют!

Вадим почти не слушал, судорожно соображал.

– Вера, а может, плот сделать?

– Вадим! Как? Из чего? Даже топора нет.

– Топор я завтра попробую сделать.

– Времени нет. Вдруг они вернутся?

Вадим потерянно молчал, не знал, что сказать. Всё вокруг опять стало враждебным, тревожным. И сумерки по ту сторону костра уже давили, наливаясь холодом.

– Ты хорошо плаваешь? Один речку переплыть сможешь?

– Да. Но без тебя – не поплыву.

Не слушала.

– Вещи. Их тоже надо на тот берег.

– А если вверх по течению пойти? Там речка у́же, можно брод найти.

– Нет. Три дня идти. Еды мало. Надо завтра на тот берег. Утром. Днём – солнце, тепло. Согреемся.

Встала. Подкинула веток в костёр.

– Пойдём спать, Вадим.

Легли и замерли. Что-то сломалось. Навалилось это завтра. Чёртово завтра! И каждый думал, как же им быть, что нужно сделать, перебирал в голове варианты.

Вадим очнулся первым.

Да пропади всё пропадом! Она рядом. Вот она. Моя рука у неё на бедре.

Заворочался. Приподнялся на руке, навис сверху, зашептал: «Вера! Вера… Перестань. Не думай ни о чём. Иди ко мне».

Искал губами её губы.

День пятый

Вера разбудила ещё до рассвета. Под камнем – сумрак, а впереди – серая кисейная занавесь болтается. Чёрное кострище у входа едва дымит остатками головешек – дымок слабый, тонкий, понизу стелется.

Спать хотелось так, что, казалось, никакая сила не поднимет. Первая ночь в тепле. Уснул – как провалился, и выбраться из сна сил не хватало.

А вот Вера была собранна и серьёзна. Не обращая внимания на лежащего Вадима, собирала вещи. Сложила в мешок раскиданную мелочовку и продукты. Молча стащила с Вадима одеяло, сложила пополам, стала скатывать, прижимая к земле коленями, – получилась тугая свёртка – обмотала верёвкой.

Без одеяла – холодно. Надо вставать. Вот только делать ничего не хотелось.

Смотрел, как крутится Вера, собирая вещи, и, раздражаясь, думал, что, наверное, все женщины такие, – переход из одного состояния в другое носит у них какую-то природную простоту. Вот у мужчин куда сложнее… Было немного обидно. Ночью она шептала ему ласковые слова, еле слышно просила: «Ещё!» Не могла оторваться. Была – сама нежность и преданность. А сейчас? Было такое ощущение, что он для неё перестал существовать – ни одного ласкового слова, поцелуя. Хоть пошутила бы, что ли…

Сел. Натянул сапоги. Не знал, чем себя занять.

Вера сразу же начала свёртывать шкуры, на которых спали.

Чувствовал себя лишним, мешающим. Решил оживить костёр, стал ломать мелкие сухие ветки. Но Вера тут же прикрикнула:

– Не надо! Костёр разжигать не будем. Сразу уходим.

Пожал плечами и отвернулся – раскомандовалась! Хорошо. Уходим так уходим…

– Что дальше делаем? – спросил с раздражением.

– Идём до лагеря. Потом вниз по реке. Не далеко… Там переправляться будем.

– Так там же река широченная.

– Да. Но течение сильное только под нашим берегом. На другом берегу коса. Она далеко в реку вдаётся. Там – мелко, встать можно.

Ну и ладно. Пусть. Будем считать, что она знает, что делает. Посмотрим… В конце концов, это она плавать не умеет, а не я.

В лагерь не заходили. Прошли мимо, берегом. Метров через триста Вера остановилась и сбросила тюк с тряпьём на камни.

– Здесь. Вон там… у того берега. Видишь, рябь мелкая – будто язык в реку протянулся. Отмель. Встать на ноги можно.

Заглянула ему в глаза, снизу вверх. И только сейчас он понял, что она просто волнуется, боится. Вся её собранность и отстранённость – это просто неуверенность в себе, в своих силах. Сразу как-то полегчало. Уверенность в себе почувствовал. И река уже зашумела по-другому – не враждебно, а привычно, словно возле проезжей части стоишь – машины несутся мимо, а ты их не замечаешь, привык. И солнце вон вылезло. Хороший день будет. Всё будет хорошо!

– Вера. А как ты эту стремнину переплывёшь? Здесь же метров тридцать и смотри, какой бурун стоит!

– Подожди. Ты сам сможешь переплыть?

– Смогу. Снесёт, конечно. Но если повыше зайти, то как раз к отмели и вынесет.

– Тогда… Такой план. У нас верёвки есть. Сейчас размотаем и всё проверим… Ты с верёвкой поплывёшь на тот берег. Подожди!

В лесу найдём сушину. Большую. Стащим в воду. Привяжем вещи.

Я другой конец верёвки привяжу к сушине. Столкну в воду. Буду держаться. Она по течению пойдёт. Ты будешь тянуть. Её должно прижать к твоему берегу. Там уже отмель.

Плохой план? – смотрит на него с надеждой.

«Боится она. Боится! Но ведь делает! Смотри что придумала. Я бы в жизни не догадался».

– Давай-ка мы с тобой первым делом верёвки посмотрим, а потом уже решим что и как?

Разложили верёвки на камнях. Вадим промерил шагами, прикинул на глаз расстояние – вроде должно хватить. Если не до берега, то уж до отмели – точно. Стал связывать верёвки вместе.

Подошла Вера, присела на корточки рядом. Смотрит.

– Вадим! – руку на плечо положила. – Вяжи крепко, ладно?

Жалко её стало. Вот он сам – смог бы? Не умея плавать?

И только сейчас дошло – всё от него будет зависеть. Что-то не так пойдёт – и она утонет. Не будет её больше. А он сам? Как-то не пугала река. Был уверен, что переплывёт. Расстояние-то – тьфу! Вода, правда, ледяная, и течение. Ногу может свести. Но в это почему-то не верилось.

– Всё хорошо будет, Вера! – обнял, притянул к себе, поцеловал. Не удержал равновесие, повалились на камни. Смеялись. И она целовала его снова и снова. И не хотелось вставать, не хотелось никуда плыть, от кого-то спасаться – только чувствовать эти горячие влажные губы.

– Пойдём сушину искать. – Вера отстранилась первой.

Вот со стволами они намаялись. Если бы топор…

Первый нашли сразу, близко от реки. Кое-как обломали ветки, перетащили на берег, положили у воды. Вадим посмотрел и понял – одного ствола недостаточно. Во-первых, крутиться в воде будет – не удержится за него Вера; во-вторых – вещи, как к нему ни привязывай, утонут.

Второй искали долго. Нашли наконец, но далеко от берега. И был он больше первого – тяжеленный. Тащили, надрывались – десять метров, и всё. Бросали на землю, садились рядом, тяжело дыша. Минутный перерыв и снова – поднять, протащить, бросить. Сучьями цеплялись за деревья, что попадались на пути, приходилось обносить. Пот в три ручья. Жарко. Комары.

Дотащили. Бросили возле первого. Лежали на камнях обессилев. И уже как-то не верилось в благополучный исход. Уже устали.

Отдохнув, стащили в воду. Остатками верёвки Вадим связал стволы вместе – зацепились друг за друга обломками веток – вроде не должны прокручиваться.

Вера с берега передала мешок с барахлом и узел с тряпьём. Кое-как привязал, закрепил. Ног уже не чувствовал, словно деревянные. И только хотел выйти на берег, как Вера начала подносить сухие сучья, ветки.

– Зачем это? – спросил, выбивая дробь зубами.

– Клади сверху. Потерпи, сейчас ещё принесу.

Всё было готово. Связанные стволы грузно плавали в воде, течением их прижимало к берегу, цеплялись сучьями за камни – чуть приподнять, подпихнуть – поплывут. Верёвка – кольцами на берегу – петля на конце.

Вадим сидел, растирая замёрзшие ноги – никак не согревались.

Вера стояла в стороне, задумчиво смотрела на несущуюся мимо воду.

– Спички хорошо упаковала? – спросил Вадим.

– Да.

– А с одеждой как?

– В узел, сверху привяжу. Верёвку приготовила.

Тянуть дальше смысла не было. Надо решаться!

– Ну что? – Вадим поднялся. – Держи конец, – указал взглядом на разложенную по камням верёвку, – а я поплыву.

– Подожди… – Вера словно наконец что-то решила. – Ещё дело есть.

– Какое?

– Пойдём. Тут близко…

– Ну пойдём. Сейчас только сапоги натяну.

– Нож возьми. Вон, на камне лежит.

Шли по берегу, вверх по реке, по направлению к лагерю. Не доходя свернули в лес.

Уклоняясь от нависающих веток и стараясь не наступать на редкие поваленные стволы, он снова почувствовал тревогу. Вспомнил, как бежали тогда…

И сейчас казалось, что за ними наблюдают. Стоит только выйти на открытое пространство – раздастся выстрел. Сложится пополам Вера, уткнётся лицом в беломошник. Гнал от себя этот морок, но в голове тревожно бились одни и те же мысли: «Зря. Глупость! Всё готово, уходить надо, какие дела ещё могут быть? Уходить. Скорее!» А ведь совсем недавно, когда тащили стволы, шумели, покрикивали друг на друга, таких мыслей не возникало вовсе.

Поднялись вверх по склону. Деревья здесь стояли реже. Вера уверенно вывела к небольшому распадку – промоина от ручья, который когда-то весело сбегал к реке. Сейчас пересох и превратился в едва заметный пологий прогиб, заросший мхом. По этому распадку прошли ещё немного вверх.

Небольшая поляна. Да, пожалуй, даже не поляна, а окончание леса, что рваной полосой тянулся вдоль реки. За редкими деревьями и кустами уже виден широкий просвет – тундра.

На краю поляны – берёза странная, ствол внизу толстый, изогнутый, словно в узел завязан. И продолжением этого мощного перекрученного ствола – вверх тонкий прямой ствол. Болело дерево. Победило болезнь. Рванулось вверх, к солнцу, затрепетало листочками.

– Нож дай!

Присела на корточки, воткнула лезвие в землю, режет, будто дёрн собирается снять. Подсунула пальцы, потянула вверх.

«Это же крышка, обросшая мхом. Тайник!» – сообразил Вадим.

Отложила аккуратно крышку в сторону.

Присел рядом на корточки.

Углубление в земле – бочажок – колодец маленький выкопан. Стенки деревянными колышками обложены, чтобы не осыпались. И вода, как в настоящем колодце. Прозрачная – дно видно.

Вадим непонимающе посмотрел на Веру.

Встала на колени, запустила руку по локоть в воду.

Протягивает. На мокрой ладошке – камушки маленькие, словно горох, серенькие… но некоторые поблёскивают на гранях.

– Что это?

– Алмазы, – произнесла, как само собой разумеющееся.

– Как алмазы? Откуда?

– Вода моет…

– Дай посмотреть!

Взял камушек. Маленький, невзрачный, похож на мутный кварц.

Алмазы, алмазы… Что там про алмазы? Дорогие. Твёрдые – стекло царапают. Больше ничего в голову не приходило.

Положил камушек обратно в подставленную ладошку.

Вера достала заранее приготовленную тряпицу, ссыпала на неё камушки, аккуратно перевязала двумя узлами. Спрятала узелок куда-то к себе под сокуй. Приладила на место крышку. Пригладила руками мох на месте разрезов.

Вадим стоял и смотрел. Что-то опять стало не так в этом мире. Слишком много всего непонятного, необычного… Не укладывалось в голове. Словно кино показывают, а ты в зале сидишь, смотришь.

Шелестит еле слышно листвой берёза, запускает корни глубже в землю, покрытую толстым слоем беломошника. Под корнями – бочажок скрыт, а в нём – алмазы, россыпью на дне. Пройдёшь рядом – не заметишь. Не видно ничего…

– Пойдём!

Шел за Верой, и ему казалось, что сейчас он существует в мире, состоящем из каких-то отдельных осколков, похожих на фрагменты пазла, которые перебираешь, а картинка никак не складывается. Слепая выброска в туман, на чёрное озеро; попытка найти реку; сплав на лодках в никуда, в неизвестность; ненцы; Вера; смерть старика, смерть отца, Кольки, пропавший Виталий; холодные ночёвки под камнем; влажное и горячее естество Веры – вот они, эти кусочки пазла. Но картинка в целом не складывается. Что на этой картинке должно быть? Какая она? А тут ещё эти алмазы. Ещё один фрагмент – его-то куда?

Споткнулся о корень. Не заметил, как задел лицом ветку – оцарапала щёку.

Закружились фрагменты пазла, замаячила мутная, едва различимая картинка. Охватило предчувствие понимания.

Остановился. И в удаляющуюся спину:

– Вера!

Обернулась.

– Так это из-за них?

– Наверное…

– И отца, и Кольку?

Повернулась, пошла дальше.

– Почему ничего не сказала?

Уходит. Не отвечает. Закипая от злости, поплёлся следом.

Шли по берегу как чужие, далеко друг от друга. Как-то уже не верилось, что они сейчас будут переплывать реку. Всё замедлилось. Действие иссякло.

Тупо смотрел на связанные вместе стволы, что тяжело колыхались в воде. Вера сидела на большом сером валуне, подтянув колени к подбородку.

Наконец не выдержал.

– Вер, хватит молчать! Рассказывай!

– Что рассказывать?

– Как что? Почему молчала? Почему раньше не сказала? – сам чувствовал, что снова начинает распаляться. Было обидно. Он с ней… а она…

– Что рассказать? Когда приплыли кричать: «Помогите! Деда умирает. У нас тут алмазы спрятаны». Так, что ли?

Или когда стрелять начали? Когда побежали?

Николай спрашивал – ваши разборки?

Да! Но я са́ма ничего не понимала. Какие-то люди, выстрелы. Кто? Что? Не соображала ничего. Если бы рассказала, он бы в лагерь не пошёл?

Могла тебе вчера сказать. Даже показать. Что бы изменилось? Скажи мне?

Молчишь? Изменилось бы? Отца твоего смогли бы вернуть? Николая?

Что ты меня пытаешь? Душу рвёшь!

Ничего говорить не хотела. Показывать тебе не хотела. Пропади они пропадом – эти камни!

Вадим чувствовал – ещё чуть-чуть, и она сорвётся.

Стало не по себе. Что он, на самом деле, допрос с пристрастием устроил? Права она. Что можно изменить?

– Ладно, Вер… Я же просто спрашиваю.

– Ага! Спрашиваешь! Волком смотришь. Я виновата, да?

– Всё! Перестань, Вер. Не заводись.

Отвернулась, не смотрит.

Заговорила опять.

– Если бы не плыть, не рассказала бы. Обидно. Утону… они так и будут лежать. Никто не знает. Неправильно!

И ещё… – повернулась. Глаза в глаза. Бессвязно: – Я подумала… может, виновата… тебе судить. От тебя зависит – утону или нет. Не переплыть, са́ма. Честно должно быть! Надо, чтобы знал.

Вадим ошарашенно смотрел на неё. Не укладывался в голове этот сбивчивый монолог. Глупость какая-то. Она что, думает, он верёвку отпустит, если решит, что она виновата? Бред!

А ведь и правда так думает. Вон как смотрит. Струна напряжённая. Кулачки так сжала, что пальцы побелели.

Шагнул к ней. Обнял, прижал.

Уткнулась ему в плечо, захлюпала носом.

Шептал:

– Глупая! Господи, какая же ты у меня глупая. Ну как ты могла такое подумать? Не вини ты себя ни в чём. Просто сложилось так…

– Правда? – произнесла тихо, с надеждой.

– Конечно правда. Всё! Хватит дурацких разговоров. У нас дело есть. Нам реку переплыть надо. Времени-то уже вон сколько… Сама говорила – утром на том берегу должны быть. Вставай! Вставай! Пойдём, ещё раз обговорим, как действовать будем.

Он обнимал её. Река неслась мимо. Связанные стволы колыхались в воде с торчащими в разные стороны сучьями. Привязанные вещи. Наваленные сверху сухие ветки. Верёвка – кольцами на камнях.

Смотрели на язык мелкой ряби, на отмели на том берегу. Им надо туда.

Разделся до трусов. Не холодно. Ветра нет, солнце светит. Убил комара, который тут же присосался к плечу. Вообще-то комаров на реке было мало, не то что в лесу – там жрали по-чёрному. Смотрел на несущийся мимо поток, и ему было весело – зло весело. Плевать, что вода ледяная, и течение – вон какое. Переплыву!

Немного пугало – как дальше? Удержит ли стволы, когда они выйдут на стремнину? Пойдут ли они к берегу? И верёвка… Выдержит ли верёвка? Вот в этом он не был уверен.

Сидя на корточках, засовывал одежду в сапог. Обернулся к Вере.

– Я второй для тебя оставил. Засунешь туда одежду. Сапоги сверху к сучьям привяжи. Всё больше шансов, что не намокнет.

Ну всё! – перебросил верёвочную петлю через плечо, примеряясь. – Пошли чуть выше зайдём. И как договаривались – я плыву, меня сносит, ты идёшь следом по берегу и стравливаешь верёвку. Всё понятно?

– Переплывёшь, холодно будет. Верёвки не хватит – в воде стоять придётся.

– Вер! Да всё я понимаю.

Невозможно было больше оттягивать. Хотелось действия. А там как пойдёт…

Она смотрела, как он, медленно ощупывая под водой босыми ногами камни, входит в воду.

Худой, рёбра вон как выступают…

Сказать ему или не надо? Ведь если что-то не так пойдёт… Упустит верёвку или не сможет подтянуть стволы к берегу – он ведь тоже погибнет. Есть, конечно, шанс, что стволы потом прибьёт к его берегу где-то ниже по течению. Может, и найдёт. А если нет? Голым, без вещей, без огня в тундре – это верная смерть. Нет, не надо ничего ему говорить.

Зашёл по пояс. Устоять трудно – течение сбивает с ног.

Вода обожгла, задохнулся! На краю сознания промелькнула мысль: «Импотентом стану».

Оттолкнулся, нырнул и замолотил руками что есть мочи. Это бешеная работа рук и ног была неосознанной. Он не старался скорее преодолеть стремнину, просто организм сам требовал движения. Только за счёт этого движения можно было гнать кровь по венам, иначе застынет, остановится.

Почувствовал, как подхватило течением, понесло.

Не думал. Превратился в машину, молотящую воду.

Захлестнуло валом, глотнул воды, закашлялся.

Ещё вал. Снова водой залепило рот, потерял темп, старался поднять голову как можно выше над водой, глотнуть воздуха.

Несло быстро. Но уже был на краю стремнины.

Ещё немного, ну!

Вырвался, проскочил, ослабила река хватку, выпустила.

И уже старался выгребать против течения.

Нащупал ногами каменистое дно. Не удержался – сбило потоком. Поплыл снова. Чуть-чуть осталось.

Встал. Вода по пояс. Переплыл!

Пошёл к берегу, потянул за собой верёвку. И даже не очень холодно, вот только ноги…

Верёвки хватило впритык. Только вступил на сухой берег – натянулась, не пускает. Оглянулся – Вера машет руками.

Присел на корточки, сжался калачиком – казалось, так теплее.

На другом берегу Вера, подобрав до пояса сокуй, стоя по колено в воде, обвязывала верёвкой стволы.

Только бы выдержала, не порвалась. Петля соскользнуть не должна, там сучья. Только бы она узел хорошо завязала.

Холодно! Очень холодно. Затрясло. Сидел на корточках, содрогаясь всем телом, ждал.

Разделась. Маленькая. Трусы чёрные, и всё. Машет ему руками.

Встал, перекинул верёвку через плечи, нащупал ногой удобный камень – упор – примерился, как удерживать будет. Выбрал слабину.

Повисла верёвка над потоком, раскачивается, капли падают.

Махнул рукой – давай!

Зашла в воду, согнулась, обхватила ствол, приподнять пытается, сдвинуть – даже отсюда видно, как старается – а они ни в какую. Цепляются сучьями за дно.

Распрямилась, смотрит в его сторону, отдыхает.

Не знал, как помочь.

Она должна их сдвинуть.

– Пробуй ещё раз! – закричал, хотя знал, что вряд ли услышит за шумом реки.

Я же могу верёвкой тянуть!

Развернулся спиной к реке. Навалился. Врезалась верёвка в кожу. Упёрся ногами, тянет.

Дала слабину, чуть не упал.

Обернулся. Сдвинулись стволы, пошли медленно по потоку. Голова Веры в воде мелькнула и скрылась за наваленными ветками. И его потянуло, почувствовал, что не удерживает!

Отступал по камням к воде.

Страшно стало – дальше что? Так и будет тянуть… до самой воды? А потом? Верёвку бросить?

Уже в воду вошёл. Не удержу!

Споткнулся о здоровенный валун. Сел в воду. Упёрся обеими ногами, отклонился, почти весь в воде лежит. Кажется, что верёвка сейчас надвое спину разрежет.

Удерживаю! Могу!

Стволы вынесло на середину стремнины, ходят вверх-вниз на волне, захлёстывают валы. Остановились – ни туда ни сюда.

Вера захлёбывалась. Сначала держалась за ствол, но, когда вынесло на стремнину, вода стала перехлёстывать через него, окатывала, не позволяла вздохнуть. Чтобы дышать, старалась подтянуться, приподнять голову выше. Не получалось. Захлёбывалась, теряла силы.

Рядом сук – толстый. Отпустила ствол, уцепилась за сук – сразу стало легче. Вода перекатывала через ствол, а сук был чуть в стороне – с головой не заливало. Холода не чувствовала, и страха не было. И не зависело от неё ничего. Только держаться и не отпускать.

Накатил очередной вал, подбил снизу стволы, приподнял и – медленно покатились они, как с пологой горки, со стремнины в сторону берега. Съехали! Встали на спокойной воде, но к берегу идти не желают – замерли.

Почувствовал Вадим – держит! Никуда они теперь не денутся. Только бы верёвка не оборвалась.

Сел, ногами в камень упёрся. Выдохнул. Попытался разглядеть Веру – не видно.

Нет! Вон голова в воде мелькнула.

Попробовал встать. Получилось. Не так сильно и тянет.

Повернулся спиной к реке, навалился всем телом и потащил. Медленно, шаг за шагом. Ног не чувствовал совсем – это и хорошо – не важно, как на камни наступаешь – не больно. Тащил, тащил…

Вдруг пошло легко – один шаг, другой. Обернулся.

Стволы, ощетинившись ветками, уже совсем возле отмели. Вера встала на ноги – по пояс в воде – пихает их, помогает ему подогнать к берегу.

Ещё чуть-чуть. Два метра, три. Всё! Встали. Тянет, а сдвинуть не может.

Бросил верёвку. Опустился на землю. Сидел, дрожал от холода и глупо улыбался – смотри-ка, перебрались. Получилось!

Вера отвязывала вещи, носила на берег. Спешила.

Вадим, оскальзываясь на камнях, подошёл – ноги не слушались.

– Ну вот видишь? Всё получилось!

– В-в-верёвку отрежь. Но-о-ож в мешке, сверху, – трясёт от холода так, что говорить не может.

Смотреть на неё страшно. Лицо белое, застывшее, словно мелом измазано, показалось, что даже глаза побелели. И только губы чёрно-фиолетовые шевелятся.

– Спихни в реку. По одному.

Перетаскивал на берег сучья. Кромсал ножом верёвки. Матерясь отпихивал стволы. В голове металось – надо скорее на берег! Одеться!

Всё опять мгновенно поменялось. Правила игры поменялись. Ещё пять минут назад холод был второстепенным. Надо было тянуть, тащить, не отпускать. Сейчас про это забыли, переправа стремительно становилась прошлым. Навалилось настоящее – холод! И ни о чём другом думать было невозможно.

Вера стояла голая на валуне и выжимала трусы. Вокруг разбросаны вещи.

Проходя мимо, где-то на краю сознания, отметилось – какая белая… только треугольник чёрный между ног… не стесняется – но не тронуло, не вызвало никаких эмоций.

Молча, судорожно напяливали на себя одежду. Заметил, что Вера надела свитер задом наперёд. Плевать! Сам никак не мог попасть в рукава энцефалитки.

– Костёр, – выдавил из себя. – Спички не промокли?

– Нет! Не нужно костёр. Собирай вещи!

– Почему нет? С ума сошла? Околеем!

Складывала сучья в ровную кучу, перевязала верёвкой.

– Вадим! Не стой! Бери вещи. Бежим!

– Куда? Зачем?

Не слушала. Взвалила вязанку дров на спину, согнулась, побежала.

Чертыхаясь, подхватил мешок с барахлом и тюк с тряпьём, побежал следом.

Бегом это можно было назвать лишь условно – семенили – мешали вещи, да и попробуй бежать по чапыжнику.

Вера упала, не пробежав и двадцати метров, зацепилась ногой за стелющийся кустарник, отлетела вязанка с сучьями в сторону. Вадим не успел подойти, помочь. Поднялась сама. Даже не оглянулась. Вязанку – на плечи, и пошла быстрым шагом дальше.

Упрямая.

Вадим тоже перешёл на шаг. Спешил. Хотел догнать её.

Вдруг понял, что не идёт, а ковыляет. В организме происходило что-то странное – почти согрелся, именно – почти, потому что тело воспринималось сейчас фрагментарно. Руки – кисти – не чувствовал совсем – ледяные, пальцы скрючены, с трудом ухватывают поклажу, которая постоянно выскальзывает, приходится перехватывать. И ноги ниже колен – это сплошная боль – то тупая, то вдруг резкая, заставляющая с трудом делать каждый шаг. А всё остальное – вроде ничего… согрелось.

Оглянулся. Прошли-то всего ничего, а река уже пропала, словно и не было её никогда. Только лес вдалеке виднеется. А впереди, насколько можно окинуть взглядом, пологие холмы тундры. Тоскливо стало, безысходно до дрожи. Он опять увидел себя со стороны – бредут две фигурки по необозримому пустому пространству – куда, зачем? Затерялись… Что с ними будет?

Вера стала забирать в сторону. Прошла ещё немного и остановилась. Рядом с ней – тонкий прут в землю воткнут. Присмотрелся – вон ещё один вдалеке. И ещё один, с той стороны, где река. Чёрточки, едва заметные на фоне неба.

– Вера, что за палки?

– Вешки. Путь метили.

– Может, эти?

– Не знаю. Не наши. Кто заблудиться боялся.

Выдернула из земли прут, отбросила в сторону.

Озеро открылось неожиданно. Лежало в низине, словно пряталось. Стылая свинцовая вода замерла без движения. Берега топкие, с одного края поросшие низким кустарником.

Хмурое озеро, даже солнце его не веселило.

Он не спрашивал, сколько ещё идти, почему она не хочет развести костёр, обогреться. Просто ковылял следом. Каждый шаг – боль в ногах. И ещё – хотелось есть. Подташнивало от голода. Упрямо шёл следом. Терпел. Даже не злился на неё за то, что ничего не объясняла, а просто вела за собой, как щенка на привязи. Сил злиться не осталось.

Обогнули озеро, обходя топкий берег, подошли к краю, поросшему клочками низкого кустарника.

Вера сбросила с плеч вязанку. Здесь было повыше и посуше. Выпрямилась. Смотрела, как он подходит.

Да… Тяжеловато нам придётся. Еле идёт. А ведь это только начало. Как с ним дальше?

Помогла снять с плеча мешок с барахлом.

Сразу сел на землю.

Ушла куда-то, испарилась радость от того, что смогли переправиться. Одолели эту чёртову реку. И сделали это вдвоём, помогая друг другу. Остались только усталость и боль.

– Вадим! Можем здесь остановиться. Костер разведём, поедим. Переночевать здесь можно. Кусты. Дальше – голая тундра.

– Хорошо. А что тебя смущает? – спросил устало.

Разговаривать не хотелось. Хотелось закрыть глаза и лечь. Ждать, когда она разведёт костёр, и тогда подползти ближе к теплу. Засунуть ноги прямо в огонь.

Что меня смущает?! Ребёнок малый. Тундра голая. Дров нет. Еды нет. О чём он думает? Живёт от одного дня до другого – словно его за руку по мостику переводят. Ладно… Что я завелась? Ему вон как тяжело пришлось. Ведь вытащил меня. Вытащил! У него, наверное, просто такая защитная реакция – не думать о том, что дальше.

На самом деле ей и самой не хотелось идти дальше, но – надо! Понимала, что лучше идти.

– Даже если завтра рано выйдем… до леса можем не дойти. Сил не хватит. Тогда ночевать придётся в тундре. Костра нет. Дрова только на сегодня. Замёрзнем. Может, пойдём? Ещё немного? Пока светло. И на ночь дрова у нас будут. Ты как?

– Вера! Если честно… я бы здесь остался. Ноги очень болят, не согреются никак. Лучше завтра, пораньше, со свежими силами…

– Хорошо.

Развязала тюк с тряпьём, достала одеяло – развернула, рассматривает, щупает.

– Только с края подмокло. Шкуры мокрые. Ничего. Высушу.

На! – накинула ему одеяло на плечи. – Закройся. Сейчас костёр. Я быстро.

Лёг, завернулся с головой. Одеяло душно пахло костром и потом. Закрыл глаза.

Слышал, как начали потрескивать сучья на огне, но сил подняться, переползти ближе к огню не было.

– Вадим! Вадим, не спи! Показывай ноги. Что у тебя?

Сел со стоном.

Горел костерок – небольшой, слабый. Сбоку – котелок с водой. Шкуры развешаны на колышках – сушатся. И верин балахон здесь же.

Дым бесится, хочет в небо, бьётся о шкуры – не пускают.

Сама она – босиком, в свитере и трусах – тормошит его, не даёт провалиться в тёмное забытьё. И словно не было никакой переправы, не замерзала она насмерть в холодной воде. Даже завидно стало. Она – может, а он вот раскис.

Помогает стянуть сапог. Левый. Носок мокрый насквозь.

Почему? Непонятно. Вроде сапоги сухие были.

Положила ступню на колени, рассматривает. Ссадина возле большого пальца. Болезненно, но не страшно. Эх, был бы йод или зелёнка…

Взялась за второй сапог, потянула. Изогнулся Вадим, застонал. Стала тянуть медленнее. Носок скатывала уже совсем аккуратно.

С этой ногой хуже. Несколько мелких ссадин на ступне – не страшно. Но ноготь на среднем пальце оторван, съехал куда-то вбок, врезался в кожу между пальцами. Мясо голое наружу. И всё запёкшейся кровью запятнано.

Это когда он по камням тащил. Бедный! А я на него ругаюсь. Хорошо, что никуда не пошли…

– Сейчас, Вадим. Сейчас!

Метнулась к мешку, зашарила. Не может найти. Перевернула, высыпала содержимое на землю. Крышка от чайника в руках.

К костру. Вода как раз закипела. Сполоснула крышку, выплеснула. Налила снова, поставила в сторону остужаться.

– Ты грей ноги у огня, грей!

Отошла от костра. На корточки, на колени, ползает, ищет что-то.

Листочки какие-то принесла, ссыпала в плошку с водой.

– Сейчас, промоем, перевяжем. Хорошо будет. Только… Вадим, ноготь оторвать надо. Ты са́ма или я? Больно не будет – еле держится.

– Сам!

На перевязку пошла узкая тряпица, оторванная от Вериной майки. Носки – тёплые, высушенные у костра. Согрелись наконец ноги.

Вера сварила гречку – упустила, получилась сухой. Запивали кипятком, заправленным какими-то листьями – почему-то возникала ассоциация со вкусом половой тряпки, хотя… кто его знает, какой у этой половой тряпки вкус? Не до вкуса, не до изысков. Организм требовал еды – любой! Лишь бы притупилось чувство голода. И – сахар! При виде куска сахара рот непроизвольно наполнялся слюной. Организм требовал сладкого, вожделел сладкого. Ещё и ещё!

А вот Вера понимала, что еда на исходе. Два, ну от силы три дня они продержатся на оставшихся скудных запасах. Дальше – голод. Поэтому режим строгой экономии. Главное, до леса добраться – там грибы. На грибах да на ягодах продержаться можно. Остатки крупы и муки – на крайний случай. И, главное, – не жалеть ни себя, ни его.

Костерок прогорел, оставив на земле чёрную отметину с неряшливо разбросанными угольками, подёрнутыми пеплом. Солнце стояло ещё высоко над горизонтом, заливая тундру белёсым светом.

Прижавшись друг к другу, на земле, на расстеленных шкурах спали двое, завернувшись в одно одеяло. И не мешал им солнечный свет. Не слышали, как на озеро опустилась утка, ныряла, выискивая что-то в прибрежной траве, а потом улетела. Не чувствовали, как комары садятся на лицо, – лишь изредка сдавленно стонали и судорожно проводили рукой, отгоняя, – не просыпались.

День шестой

Луна ущербным белым пятном отражалась в чёрной воде озера. Всё пропитано стылой сумрачной сыростью.

Выспались. Решили выходить сейчас, не ждать, когда потеплеет.

Идти ночью по тундре Вере было не впервой. Летом все переходы стараются делать ночью или ранним утром, пока роса лежит. По росе оленям легче нарты с грузом тащить. Не это её сейчас волновало, а то, что не собрала вещи заранее. Ползала на коленях вокруг погасшего кострища, ругала себя, складывала в мешок, боялась что-то пропустить, оставить.

Вадим не участвовал в сборах. Навалилось отупение и неприятие происходящего. Тундра, озеро, усталость, боль в ногах – слились воедино. Зачем идти? Куда идти? Холодно. Надо просто лечь и лежать. Ждать, когда солнце поднимется и станет тепло. Может быть, что-то изменится? Само собой произойдёт что-то хорошее? Прилетит вертолёт и заберёт их. Или придёт кто-то сильный и взрослый, уверенный в себе – накормит, организует лагерь и тепло, будет знать, как и что делать дальше. И заразит этой уверенностью, и станет спокойно. А пока надо лежать. Лежать и ждать.

– Вадим! Что ты разлёгся? Поднимайся, идти нужно. – Вера размытым тёмным пятном нависла сверху, тормошила за плечо.

Перевязанная нога не желала входить в сапог. Кое-как пропихнул. Тупая боль разлилась по ступне. Припадая на одну ногу, сделал несколько шагов. Пальцы на ноге загорелись болью. Но идти всё же можно.

Вера приспособила верёвку так, что мешок можно было закинуть за спину наподобие рюкзака. Помогла Вадиму надеть.

А вот со шкурами и одеялом ничего придумать не удалось. Свернула туго и перемотала верёвкой – придётся нести в руках.

Готовы. Двинулись.

Когда Вадим, уже потом, пытался вспомнить этот день – в памяти возникал провал. Пустота.

Помнил только, как сначала впереди маячил тёмный силуэт Веры, как старался не отстать. Идти было больно, но через полчаса боль притупилась, стала привычной, и он уже не обращал на неё внимания. Хромал, скорее, по привычке.

Поднялось солнце. Высветилась тундра – старая серо-зелёная простыня, сотканная из переплетений стеблей травы и мелкого кустарника, стелющихся поверх беломошника, который чуть пружинил при каждом шаге.

Подул ветер, отгоняя комара и мошку. Погнал облака – ворочались, передвигались. Нависали над головой, давили своей тяжестью. Закрывали солнце, раскрашивали тундру громадными теневыми пятнами.

Шли каждый своим темпом. Вера далеко впереди, он – сзади. Сил догнать и идти рядом хватило бы, но так было удобнее. Размеренность движения требовала своего ритма.

Сначала сбивалось дыхание, спотыкался, ноги цеплялись за стелющийся кустарник. Злился на Веру, что даже не обернётся. Ждал, когда она остановится и можно будет сесть, вытянуть ноги. Потом… Потом эти мысли пропали, испарились, выдуло их из головы холодным ветерком, дующим в лицо.

Он превратился в машину, в шагающего робота. Тело было здесь – под нависающими облаками – оно медленно двигалось по расстилающейся плоскости тундры – а мозг отключился, перестал воспринимать реальность.

Бессвязной чередой проносились видения:

– тарелка с горячей, пышущей паром варёной картошкой – грубо поломана на куски, полита сверху светло-жёлтыми лужицами масла;

– отец, сидящий в ногах постели, – губы шевелятся, а что говорит – не слышно;

– хариус, застывший в воде, возле ног, удерживаемый леской, чешуя переливается радужными сполохами;

– аудитория и лектор у доски, что-то царапает мелом, какие-то формулы, а через ряд – Ленка Южнева – шея – тонкая, нежная – завиток из-под забранных вверх волос выбился;

– алмазы… откуда здесь алмазы? маленькие… сколько их там ещё под водой?

– море! тёплое… солёное, песок белый, горячий – не наступить. Лежать, подставляя лицо солнцу. Лежать и слушать, как волна накатывает на берег и, уходя с шипением, оставляет клочья белой пены на песке.

Этот бессвязный видеоряд был бесконечен.

Сейчас он существовал в ином мире – цветном и ярком, наполненном событиями и чувствами.

Отступил Север. Пропала тундра. Исчез он сам.

Где-то кто-то шёл, с трудом переставляя ноги, и над ним тяжело ворочались облака, и тундра плавно заваливалась к горизонту. Но это был не он…

Вера остановилась неожиданно. Просто встала и бросила тюк на землю. Села на него. Смотрела, как он подходит.

Вадим и не заметил. Так бы и прошёл мимо, механически переставляя ноги, если бы не окликнула.

Потом они жадно скребли ложками о стенки котелка, выбирая остатки вчерашней гречки. Стоя на коленях, пили воду из лужи. Потом Вадим уснул, свернувшись калачиком на земле, а Вера лежала рядом с закрытыми глазами и убеждала себя, что верно сориентировалась и идут они правильно. Только бы добраться до леса.

И снова она – впереди, а он – сзади. И тундра, и небо, и облака. И бесконечность застывшего пустого пространства по вертикали и горизонтали.

Тёмная полоса на горизонте возникла неожиданно, хотя Вера ждала, постоянно вглядываясь в даль. Может, глаз замылился, а может, задумалась – перестала чувствовать себя, провалилась в сон, как говорил дед, – такое случается при долгом переходе.

Обрадовалась. Немного осталось. Вадиму решила не говорить – идет парень, вот и пусть идёт. Не дай Бог почувствует, что конец пути близок, расслабится, раскиснет. Видела она уже такое…

Тревожило, что тундра становилась всё более кочковатой, захлюпала вода под ногами. Они выходили к краю болота. Большое. Наверное, до самого леса тянется. Правильнее было бы забрать в сторону, попытаться обойти, но солнце уже повисло низко. Если обходить, точно придётся ночевать в тундре. И Вера решила рискнуть, идти напрямик.

Через сотню метров сомнения отпали окончательно – болото. И тундра впереди поменяла цвет – стала рыжей. И уже больше открытой воды под ногами, чем торчащих кочек, поросших бурой жёсткой травой.

Подошёл Вадим. Стояли, смотрели вдаль.

– Там лес, – просто сказала Вера.

– Напрямую пойдём?

– Да.

Вадим с сомнением посмотрел на Верины ноги в меховых чулках.

– Как ты пойдёшь? Без ног останешься!

– Ничего. Как-нибудь… Ты иди следом, не отставай.

С кочки на кочку не напрыгаешься. Проще было идти зигзагами по воде, обходя торчащие кочки. Вода оказалась не такой холодной, как в реке, – Вера притерпелась. Походя срывали растущую на кочках морошку, её здесь было много.

Шли медленно. Воды становилось всё больше – уже по колено. Вадим пару раз черпанул сапогом. Стали появляться редко стоящие сухие стволы деревьев, в руку толщиной, без единой ветки, тянулись на метр или на два вверх, верхушки обломаны – словно специально воткнули.

Лес приближался. Отдельные деревья ещё не разглядеть, но чёрная полоса на горизонте стала отчётливей, приобрела объём.

Неужели пройдём? Пропустит болото? Вера боялась в это поверить.

Сглазила! Нельзя о таком думать.

Перед ними простиралась ровная ярко-зелёная поверхность – эдакий лужок, покрытый мхом и зелёной травкой, – ни тебе кочек, ни открытой воды. Шагай смело!

Вот здесь мы точно не пройдём. Или всё-таки попробовать?

– Вадим. Стой здесь. Не ходи за мной.

Осторожно шагнула, прошла несколько метров. Поверхность под ногами колышется, плавно прогибается – нет под ней основы. Развернулась и по своим следам, заполняемым водой, обратно.

– Здесь не пройдём.

– Так вроде же держит? А если палки? Ну… шесты. Тыкать впереди себя будем. – Вадим указал на тонкий сухой ствол, косо торчащий рядом.

– Какие шесты, Вадим? В окно ухнешь – «а» не успеешь сказать! В одежде, с вещами… Не кино, где по болотам с шестами ходят. Не вытащу я тебя… сил не хватит. Обходить надо.

А лес вставал на горизонте, притягивал к себе.

Обходили, забирая вправо. По краю, медленно. Несколько раз казалось, закончился этот предательский луг, поворачивали, проходили сотню метров по воде между торчащими кочками и снова упирались в ровную зелёную плоскотину.

Неумолимо надвигался вечер. Ещё не стемнело, но разливы чистой воды заблестели, наполняясь тревожной чернотой. Небо заволокло тучами, сквозь которые старалось пробиться солнце.

Вадим прислушивался к себе. Происходило что-то странное. Второе дыхание? Он перестал чувствовать усталость. Появились сила и злость. Да когда же это болото закончится? Всё равно дойдём! Немного осталось.

А вот Вера устала. Шла медленно. Замучилась с чижами. Ноги засасывала грязевая жижа, что скрывалась под водой – стаскивала чиж с ноги. Приходилось останавливаться, шарить в воде рукой, выуживать, снова надевать. Пробовала сильнее затягивать ремешки, но немели ноги, переставала их чувствовать.

Вадим шёл рядом. Ещё раньше, видя, что она вымоталась, забрал у неё тюк с тряпьём. Снизу – вода болота, сверху – собственный пот. Мокрые насквозь, а не холодно.

Наконец Вера, скорее интуитивно, почувствовала – обошли! Поверила в это. Заспешила.

Вот и первые редкие деревья. Даже не деревья ещё – кусты высокие. Деревья – там, за ними.

Они вышли в распадок, поросший папоротником.

По распадку протекал ручей. Пошли вниз, по руслу.

Лес надвигался, деревья нависали по обе стороны. И можно уже остановиться, рухнуть на сухую землю, закрыть глаза и лежать, повторяя для себя, подбадривая: «Дошли! Дошли!» Но не останавливались – словно нельзя было, словно завод ещё не кончился, и они должны двигаться только вперёд – шли вниз по ручью, перешагивая через поваленные стволы, продираясь сквозь кустарник и мелкую еловую поросль.

Вокруг был лес. Настоящий лес! С запахом смолы и древесины, прелых еловых иголок и старых листьев, с шумом раскачивающихся под ветром верхушек деревьев, с неожиданными шорохами и стремительным перепархиванием птиц с ветки на ветку.

Вышли на небольшую поляну, ручей обегал её по краю и снова нырял под своды деревьев.

– Всё! Здесь. – Вера опустилась на землю. Вадим скинул поклажу рядом.

– Сейчас я… костёр.

– Лежи. Я – сам.

Ломал сухие еловые ветки. Складывал из тонюсеньких шалашик – чтобы сразу, с одной спички.

Ещё дрова и ещё! Сухостоя много!

Заполыхал, затрещал, выбрасывая снопы искр вверх.

– Вера, давай раздевайся! Сушиться надо. – Сам уже разматывал промокший тюк с тряпьём, втыкал вокруг костра колышки, чтобы развесить одежду.

– Воды набери, пожалуйста, – Вера стягивала через голову мокрый сокуй. – И ещё дрова. Эти прогорят быстро. Большие лесины надо, чтобы на всю ночь хватило.

– Ты сиди, сиди. Сделаю.

– Я уже… Сейчас болтушку мучную на ужин приготовлю.

– Болтушка – это что?

– Муку в горячей воде размешаю. Вот и весь ужин. Сахар ещё есть. Мы в лесу, Вадим! Завтра грибов насобираем – они сытные.

Нам бы теперь поскорее к реке выйти…

День седьмой

Утренний лес. Это роса на траве. Это редкие капли, срывающиеся с листьев. Это лёгкая дымка, запутавшаяся между стволов деревьев. Это мягкие пастельные тона, высвеченные лучами солнца. Это едва заметный дым, стелющийся над положенными впритык лесинами, и красный жар углей в прогоревших щелях. Это Вера, тихо лежащая рядом, закутанная в одеяло. Это щебет невидимых птиц. Это – спокойствие.

Вадим лежал и наслаждался, впитывал в себя это лесное утро. Ему действительно было спокойно, чувствовал себя в безопасности. Нет. В безопасности он чувствовал себя и там, далеко отсюда, под камнем, нависающим над обрывом. Но там была другая безопасность – безопасность прячущегося…

Возникло ощущение конца пути – они дошли. Здесь хорошо и спокойно.

Сейчас он встанет, подбросит дрова в костёр – вон вокруг сколько сухостоя. Запылает, согреет теплом, и можно смотреть на огонь и ждать, когда она проснётся, подойдёт, сонно улыбаясь, встанет рядом, а он обнимет её и прижмёт к себе.

Так всё и было. И Вера, и костёр, и они долго сидели рядом, глядя на огонь, и не хотелось никуда идти, а просто молча сидеть – смотреть, слушать это лесное утро и ни о чём не думать.

Вымотались оба – Вадим это чувствовал – и физически, и морально. Но два вопроса неотвязно буравили мозг, не давали забыться, окончательно провалиться в сладкое бездумье – сколько ещё идти и откуда взялись алмазы, припрятанные в бочажке? Молчал, понимал, что любые вопросы сейчас не к месту и не ко времени.

Вера тоже расслабилась. Они дошли до леса. Здесь – грибы, ягоды и тепло от костра. Здесь всё будет зависеть только от неё. Не надо постоянно бояться выстрела, не надо думать о том, как переправиться через реку, как организовать холодную ночёвку, где взять еду. Здесь, в лесу, всё знакомо – надо просто правильно распределить силы и не совершать опрометчивых поступков, не спешить – и они дойдут. Один он, может, и не смог бы… А вдвоём… – должны дойти.

Но двигаться не хотелось. Так было хорошо сидеть, привалившись к его плечу. Ведь ничего больше и не надо? Просто сидеть рядом, и всё.

Стряхнула оцепенение. Она должна. Она ведёт.

– Пойдём, Вадим.

Сидит, как сидел, не двигается.

Поднялась – спина болит, ноги… стала складывать вещи в мешок.

– Может, горячего попьём? – спросил Вадим.

– Не надо время терять. Дойдём до реки. Тут немного осталось. Там лагерем встанем. Хорошо?

Так не хотелось ему перечить, отказывать. Но знала, сейчас необходимо перебороть себя, начать снова двигаться.

Шли вниз по руслу ручья – к реке выведет и идти легко, не через бурелом же продираться? Как только возникал просвет между деревьями, Вера говорила: «Ты иди, я догоню…» и ныряла в лес.

Сначала решил, что у неё что-то не так с желудком. Сам себя не особо хорошо чувствовал – постоянно бурлило, и порой начинал ныть тупой болью. Но в очередной раз, скрывшись за деревьями, позвала, закричала: «Вадим! Вадим, иди сюда!»

Небольшая поляна. Светлая. Обнесена густым ельником. Мох под ногами, проросший куцей травой, усеян грибами – рыжики – сотни! Розово-жёлтые, крепкие, все как на подбор, словно только вчера повылезли. Вадим такого обилия грибов не встречал. И поражало, что все они сконцентрированы на этом пятачке.

– Снимай куртку, – Вера упорно продолжала называть энцефалитку курткой, – складывать будем.

Вывернула наизнанку, ловко завязала узлами ворот и рукава, получился мешок.

Ползали на коленях, собирали грибы, складывали.

– В тайге они так растут, – объясняла Вера. – Идёшь по лесу – ни одного гриба. Выходишь на поляну – вся в грибах. Искать надо не грибы, а поляну грибную.

– У нас по-другому, – вторил ей Вадим. – У нас бродишь, бродишь – тут гриб, пройдёшь ещё – там гриб. И все разные. Белые, подосиновики, сыроежки. И лес не такой, как здесь. Здесь в него даже сунуться страшно – не пройдёшь. А у нас светлый, деревья редко стоят. Трава высокая. Красиво, просторно, дышится.

– Лес разный… – уклончиво согласилась Вера. – На сегодня хватит. На! – Подала набитую грибами энцефалитку. – Неси, у меня руки заняты.

И всё бы было хорошо – и идти по ручью было легко, не то что по болоту или по кочковатой тундре, и настроение – радостное, потому что немного осталось, близко река, близко! – если бы не комары. Ели поедом. Руки заняты – не отобьёшься. Потно, жарко.

Вера шла, нахлобучив капюшон по глаза – ей легче. А вот Вадим – маялся, раздражался. Капюшон-то на энцефалитке, а она с грибами. Лицо, шея, руки – всё открыто – жри не хочу! Хотелось бросить вещи, драть, расчёсывать зудящую от укусов кожу. Сил терпеть уже не было.

Распадок расширился. Отступили в стороны деревья, сменились зарослями ивняка. Захлюпала под ногами болотная жижа, прикрытая порослью зелёных растений с широкими жирными листьями, похожими на низкорослые лопухи.

И открылась река.

Это была другая река. Спокойная.

Плавно катится тёмная вода мимо, нет ни пены, ни бурунов. Зажата лесом. Обнажаются в низких подмытых берегах заскорузлые корни деревьев. У берега узколистные растения под водой что волосы – вытянулись по потоку, расчёсывает их река, приглаживает.

– Дошли, – сказала Вера.

И только теперь Вадим спросил:

– Сколько нам ещё осталось?

– Если не ослабеем, дней пять или шесть. Если будем идти с утра до вечера. У нас так не получится. Устали и оголодали немного. Дней восемь…

Твоя нога? Как бы не загноилась.

– А там, куда выйдем, это что? Деревня? Посёлок?

– Заимка лесная. Три семьи живут. Охотники. Одна семья – ненецкая. А двадцать километров вниз по реке – там уже деревня. Магазин, почта. Даже вертолётная площадка есть.

Пойдём. Не надо стоять. Найдём место удобное и больше сегодня не пойдём. Обсушимся. Поедим. Отдохнём. Ногу твою лечить будем. Завтра утром пойдём. Хорошо?

– Давай. Скажи ещё раз, как река называется?

– Вонга. Пошли!

Место стоянки было чудесным. Открытый косогор, поросший невысокой травой, весь в жёлтых мелких цветах, полого сбегал к реке. В просвет – видна река; кажется, вода застыла, никуда не течёт. Шелестели листвой редкие берёзы. За ними поляну обступал непроходимой стеной тёмный густой ельник.

Не спешили. Вера возилась с костром. Вадим притащил два бревна, уложил углом с наветренной стороны – сидеть будет удобно.

Горел огонь, сушились вещи, Вера помешивала палкой в котелке грибное варево.

Вадим сидел на бревне, подставив огню босые ноги – до чего же было приятно ходить по траве босиком. Горячий грибной дух дурманил голову. Ждал.

– Готово! – Вера палкой подцепила котелок и поставила у его ног. – Подожди, пусть остынет.

Варево напоминало студень. Тёмная, клейкая грибная масса. Пробовать такое ему не доводилось.

– У нас грибницей называют, – пояснила Вера, видя его замешательство. – Соли нет… Не вкусно?

Вкус действительно был не ахти. Но есть хотелось так, что это не имело никакого значения. Котелок опустел в три минуты. Хлеба бы ещё…

Вера поставила греть воду для так называемого чая. Вадим полулежал, опершись спиной о бревно, подставив лицо солнцу. Было спокойно и лениво. Отвалились, затерялись в прошлом вчерашний переход по тундре, бесконечное болото, боль в ногах. Это было давно, а сейчас можно было просто лежать, подставляя лицо солнцу, и ни о чём не думать. Хотя… как не думать? Маячили, маячили на краю сознания и отец, и Колька, и камушки эти чёртовы.

– Вер? Так что там с этими алмазами? Откуда они взялись? Раз уж показала, то давай, рассказывай.

– Вадим… Я расскажу. Только это не моё. И не деды. Это – общее. И спрятано от всех, кому знать не надо. Понимаешь? Не моя тайна. Это серьёзно. За это убивают, сам видел…

– И ты тоже пойми. У меня отца убили. И, скорее всего, из-за этих чёртовых алмазов. Я хочу знать. Должен. Имею на это право. Я уже замарался об эти камни. Мы не хотели их забрать, мы о них слыхом не слыхивали. Но это они забрали отца и Николая. Рассказывай!

Вера присела на корточки, ворошит палкой угли в костре. Молчит. Задумалась.

– Якутия, алмазы слышал?

– Ну слышал что-то… Только при чём здесь Якутия?

– В Якутии наших много. Они другие немножко, но наши…

– И что?

– В Якутии алмазы нашли. Трубки алмазные. Карьеры нарыли огромные. Говорят, даже из космоса видно. Дорогами всё испоганили. Техника, рабочие, вертолёты. А оленям как? Стада у нас. Пасти надо. С места на место кочуем, чтобы корма хватало.

– Ну и?

Что она мне, как маленькому, объясняет прописные истины? Я её конкретно про алмазы спросил. Откуда они у них с дедом?

– Нарушили всё! Места, где всегда оленей пасли и охотились, уже не наши. Отобрали. Теперь дороги, карьеры. Вот!

Замолчала.

Вадим злился, но ждал, не торопил. Да и куда торопиться? Солнце пригревает, до вечера ещё далеко.

– И здесь тоже… – начала Вера.

– Что – тоже? Не понимаю я тебя.

– Ну… здесь тоже алмазы есть. Редко, но находят. Не совсем здесь. Ближе к Пинеге. На речках разных… Мезень, Золотица.

– Что-то не верится.

– Правда! Наши сто лет эти алмазы собирают.

– Если так, то давно бы тут до́бычу организовали, как в Якутии.

– Старики решили – тайна. Нашёл камушек – сдай сборщику. Никому нельзя говорить.

– И что? Куда их потом? Или они так и спрятаны в какой-нибудь пещере, да ещё и духами, поди, охраняются?

Сказки какие-то рассказывает. Детский лепет. Конец двадцатого века на дворе, компьютеры, технологии, машины. А тут клад в пещере.

– Взятки… чиновникам, начальству в области. Может даже, правительство. Кому – точно не знаю. Нам за это рыбалку, охоту разрешают. Другим запрещено. Но главное, места кочевья. Чтобы не строили ничего, дорог не прокладывали.

– И что? Сто лет тайну хранили? И никто из ваших не попытался сам камушки продать, в обход старейшин?

– Убили четверых. Все знают, за что.

Вера потрогала котелок с «чаем». Сегодня в качестве заварки у них был берёзовый лист, подсушенный на огне.

– Остыл, можно пить, – отлила себе в крышку от чайника, а котелок придвинула Вадиму.

А что? Вроде пока всё складно у неё получается. Может, и правда такое возможно? Замкнутый мир – одинаковый образ жизни, свои законы, все друг с другом связаны.

Вадим отхлебнул из котелка – вкус, конечно, специфический. Может, лучше просто горячую воду пить?

– Раньше так было… – задумчиво произнесла Вера. – Теперь всё изменилось.

– Что изменилось?

– Геологи… По речкам плавают. Раньше их мало было. Тайга. А теперь вертолёты, лодки…

Нашли алмазы. Трубки алмазные, как в Якутии. Одна или три – не знаю сколько. Разработка начнётся. Наши уходят. Рыба и зверь уже из этих мест ушли. Чувствуют. Чудеса! Может, Сихиртю разгневали. Не знаю…

– Сихиртя – это что?

– Подземные духи.

– Про духов – подожди, потом…

Вера! Откуда ты всё это знаешь?

– Деда сборщиком был. Думала, догадался. Я при нём. Мне положено знать.

– Подожди! А как вы эти алмазы собирали?

– Не слышал. Сборщик – становища объезжает. Кто-то из наших найдёт камушек, спрячет, потом – сборщику. Мы с дедой ездили от одного становища к другому. Зимой. По снегу легче… А летом – здесь. Понял теперь?

– Это что же получается, ты одна теперь про эту захоронку знаешь?

– Выходит, так. Нашим сообщить надо. Обязательно.

– А что горсточку оттуда взяла? Не заметят?

– Зачем я это сделала? На всякий случай. Не заметят. Там много.

Подняла голову, посмотрела Вадиму в глаза.

– Если со мной что-нибудь случится, чтобы у тебя были. Всё из-за камней этих…

Вадим молчал, переваривал услышанное.

– Ладно… Пойду ягоды собирать. Чтобы сил набирался.

– Давай я с тобой?

– Нет. Сиди. Пускай нога заживает. Не надо наступать. Хочешь – поспи. Давай шкуры у костра расстелю?

Вера ушла. Он лежал, пытался думать о карьерах, алмазоносных трубках, каких-то сборщиках, передвигающиеся на нартах по пустым заснеженным пространствам. Всё смешалось в невообразимый ком, части которого то распадались, то вновь собирались вместе. И он уснул, прикрыв глаза рукой от солнечного света. Провалился в бесконечную тёмную пропасть, и ему ничего не снилось.

Вернулась Вера. Принесла котелок, на треть заполненный брусникой.

Тяжело выбирался из вязкого сна – во рту сухо, а по щеке, по отросшей щетине щекоча сползает нитка слюны. Неприятно. Растёр рукой.

– На! – Вера бросила ему обломок толстого сука. – Остругай конец, чтобы коры не было. Толкушка. Намнём ягоды с сахаром – вкусно будет!

Строгал. Никак не мог прийти в себя.

– Держи, – передал ей оструганную палку. – Пойду на речку, умоюсь.

Шёл медленно, аккуратно, стараясь ни за что не задеть забинтованным пальцем на босой ноге.

Вода в реке тёмная. Возле берега – застыла – никуда не течёт. Опустился на колени. Захватывал пригоршнями, плескал на лицо. Мало! Скинул энцефалитку, майку – упёрся руками в дно – опустил голову под воду. Холодно, но приятно. Выпрямился – потекла вода по груди, по спине. Плескал на грудь, тёр подмышки. Ощущение если не чистоты, то, по крайней мере, свежести. Хотелось скинуть штаны, наплевав на забинтованный палец, влезть в воду целиком – вымыться. Не решился.

Она как чувствовала, что вернётся мокрым и замёрзшим – костёр полыхал весело и жарко.

– Вера, раз начали этот разговор… – Отодвинулся подальше от огня – уж больно припекало. – У тебя есть какая-нибудь версия, что же всё-таки произошло и почему?

– Есть.

– Тогда рассказывай. Я, пока тебя не было, пытался как-то проанализировать, но что-то ничего у меня не получается.

– Я так думаю… Кто-то узнал про алмазы. Про деду. Что сборщик. Знали, где летом стоять будем. Решили камни забрать. Это русские. На лодке. Мы видели. Может, с ними ясовей был – проводник. Наш. Но это неизвестно.

Деда заболел. Умирать собрался. Тут вы плывёте. Приходите в лагерь. Помогаете.

Если те, кто хотел камни забрать, пришли вслед за вами… Что они видят? Деда нет. Его либо в чуме держат, либо убили. Вы как хозяева в лагере распоряжаетесь.

Что им делать? Надо первыми стрелять. Чтобы неожиданно. Отца твоего убили. Мы убежали.

Они деду мёртвого нашли. Думают, камни у нас.

Ждут, что мы в лагерь вернёмся. Мы и вернулись…

Николая убили.

Остались ты и я. Мы больше в лагерь не идём. Они упустить нас боятся. У них лодка есть, они быстро передвигаться могут. Мы пешком медленно. Я думаю, они место удобное найдут и будут нас внизу ждать, когда сами на них выйдем.

Вот и всё… Уф!

А мы по другой реке выходить будем. Здесь ждать не станут. Они не ненцы. Они думают, что мы по тундре перейти не сможем. Думают, по той реке вниз пойдём.

Ты что думаешь?

– Подожди, дай переварю. Пока вроде всё складно.

Вадим был ошарашен. Эта ненка, девчонка, всё так складно изложила. Почему он до этого не додумался? Ума не хватило? Всё же на поверхности. Надо было просто совместить имеющиеся факты. Правда, он про алмазы ничего не знал. У неё было больше времени подумать.

– А как же Виталий? Он как-то не вписывается в эту схему.

– Сложно… – Вера подгребла палкой угли к центру костра. – Лодку его видели. Баллон пробит.

Может, возвращался? Заметил тех… или они – его.

Ты сказал, первый выстрел на реке был? Потом по лагерю?

– Да. На реке. Следующий – в собаку. Та завизжала. И только потом отец упал.

– Может, Виталий неожиданно подплыл. Они не ожидали, потому и выстрелили сразу.

Может, только ранили. Лодку повредили. В одежде, в сапогах не выплыть.

Потом уже по становищу стрелять стали.

– Значит, всё из-за алмазов этих чёртовых! – Вадим вскочил. – И отца, и Виталю, и Кольку! Мясорубка! Ведь хотели как лучше. Помочь хотели. А их…

Слёзы подступили к глазам. Чувствовал, ещё чуть-чуть, и сорвётся – начнёт плакать, кричать.

Запрокинул голову; казалось, так проще сдержать слёзы; заковылял, хромая, к краю поляны, к ельнику – только чтобы она не видела.

Вера произнесла, отрешённо глядя в огонь: «Да, Вадим, всё так… Ничего не поделать».

Почему она так просто об этом говорит? Ведь из-за неё всё! Из-за деда, из-за тайн этих ненецких, дурацких!

И вдруг понял, что хочет, ему нужно, чтобы она почувствовала себя виноватой. Легче тогда станет. Вина на неё ляжет. Тогда он сможет смотреть на неё по-другому, как бы свысока, прощая… За собой вину перестанет чувствовать, что жив остался, а они… И не важно станет, что это она его вытащила из этой мясорубки – спасла, не дала погибнуть. Её вина перекроет всё!

Кто она такая? Откуда взялась? Ведь я о ней ничего не знаю! Я даже не знаю, сколько ей лет.

Всё! Успокойся.

Сходил к реке. Умылся. Посидел на берегу. Замёрз.

Сыростью, вечерней холодной сыростью тянуло с реки. Трава под ногами холодная – вот-вот роса ляжет.

Вернулся к костру.

Вера толкушкой давила ягоды в котелке. Конец оструганной палки – бледно-оранжевый. Сахар рядом, на земле лежит – квадратики белые – пять штук. Так сладкого захотелось! Взять это белый квадратик в рот, прижать языком к нёбу и ждать, когда растворяться начнёт – хлынет сладость вместе со слюной – сосать, сглатывать. Лучше не смотреть.

– Вера, а сколько тебе лет?

– Девятнадцать. – Перестала орудовать палкой, смотрит на него.

На полгода младше всего…

И только сейчас смог сформулировать то, что всё это время никак не мог понять, что настораживало. Откуда она столько знает и умеет? Умеет – это ещё ладно… жизнь кочевая научила. А вот откуда столько знает? Какое у неё образование? В лучшем случае школа. Восемь классов, десять? И всё равно, это деревня или посёлок. А говорит-то как складно.

– Вера, только не обижайся – сколько ты классов закончила?

– Десять. Почти…

Деда весной из интерната забрал. Приехал – как снег на голову. Либо с ним в тундру, либо аттестат получать. Потом куда? Деда уедет…

Я не раздумывала. Мне интернат – во как! – ладонью наотмашь по горлу и слёзы в глазах. Но пересилила – улыбнулась. – Английский нравился. И ещё… Много книжек прочитала. Библиотека. Обидно! У вас, у русских, писателей много. А мы? У меня мечта была… Когда «Анну Каренину» читала… Знаешь, какая мечта? – Заёрзала на коленках, схватила за руку. – Спроси!

– Ну давай, давай, рассказывай. – Провёл ласково ладонью по лицу.

Уткнулась губами в ладонь. Шевелятся губы, щекочут.

– Мечта! Только ты не смейся. Это такая девичья мечта…

Руки на коленях сложила, выпрямилась, вытянулась в струнку, лицо вверх запрокинула, на него не смотрит, в небо смотрит.

– Найду я среди наших поэта. Ну… того, кто сочинять может… Я для него всем стану. Женой, конечно! Стелиться буду – только пиши, милый! Только пиши! Я всё на себя возьму. Хозяйство, детей. Пусть не получается, но ты пиши! Даже если бить будет, пить будет, другая женщина будет – пиши. Я потерплю.

– Бред! Зачем?

Вера, всё идёт по заведённым правилам – дом, семья, достаток, старость. Само твоё рождение загнало тебя в эти рамки. Беги, если хочешь, или плетись от одного контрольного пункта к другому. Но не рвись ты наружу.

– Тебе не понять! У вас культура. У нас кастрюли на могильных крестах развешаны! – выкрикнула с раздражением.

– Ты прямо Дон Кихот, только в юбке, – и сам услышал презрение в своём голосе.

– Да! Меня как только в интернате не обзывали. Дурой чаще всего.

Тебе хорошо говорить. Вас много. А мы? Окраина. Спившийся народец.

– Вера, я не говорил этого.

Не слушала.

– У меня деда! Не знаешь! – истерика набирала силу.

Она просто сорвалась, вдруг понял Вадим, не может больше тянуть, устала.

– Верушка, перестань!

– Уйди! – волосы растрёпаны, космами – на лицо, глаза злые. – Пускай он в бубен бьёт! Пусть поёт! Пишет! Пусть плохо. Наплевать! Вы не понимаете. Смеётесь. Только не прекращает, пусть! Я для него всё сделаю.

Раскачивается, глаза закрыты, рвёт судорожно траву и отбрасывает.

– Вера. Это истерика. Опомнись! – старался говорить спокойно. Куда там…

– Ты? Ты сам можешь? Что можешь?

Вот это было обидно. В самую точку. Сжался, словно ударила.

Вскочила. Трава, выдернутая, в кулачках зажата. К деревьям, покачивается, ногами неуверенно перебирает, но идёт.

Остановилась.

Плечи – вниз.

Повернулась.

К нему, бегом, со всех сил, подол прилип, руки раскинула, словно взлететь хочет – кричит: «Вадим! Прости! Прости меня».

На колени перед ним, обхватила. Повалились. Целует – губы, и слёзы по лицу. И радостно, что всё закончилось, и оторвать её от себя невозможно.

Шепчет, приговаривает: «Вадим. Не слушай меня, не слушай! Дура я! Ты умный, ты добрый. Ты простишь, я знаю. Не злись! Я послушная буду».

Плечи ходуном ходят, но ведь не плачет.

– Верушка, – протяжно, с придыханием. – Всё хорошо, Верушка. Смотри, у тебя веточка в волосах запуталась. Сейчас мы её вытащим.

Замерла. Ждёт.

Перебирал волосы. Гладил. Выпутывал сухую еловую веточку, что запуталась в волосах.

Взял под подбородок, повернул лицо к себе – мокрое от слёз, жалкое.

Себя почувствовал, силу.

– Всё, Вера?

– Всё, Вадим. Прости.

Замерли.

Он обнимал её, она прижалась, обхватила, приникла телом. И растворились в вечернем воздухе все вопросы и мертвецы, которых они тащили вслед за собой. Отступило прошлое.

Только поляна в лесу, они – двое как одно целое – и река – безразлично мимо.

Потом они ели толчённую с сахаром ягоду – вкусно, но очень мало. Пили «чай».

Молчали. Слишком много сегодня было сказано. Смотрели друг на друга и улыбались.

Потом легли возле костра на расстеленных шкурах. Тесно прижались друг к другу, завернувшись в одеяло. Вот тогда и родилась их мечта, их сказка, в которую они поверили.

Вадим шептал, закрыв глаза, она, замерев, слушала.

– Есть в Атлантическом океане остров. Он небольшой – километров двести в длину и шестьдесят в ширину. На этом острове живут люди – европейцы. Температура воздуха всё время одна и та же – двадцать шесть градусов – вечное лето!

А какой океан вокруг! Какие волны! Огромные, заворачивающиеся жгутом при подходе к берегу. И радуга играет в брызгах, срывающихся с гребня. Рушатся. Длинно и плавно накатывают на берег. Отступают, оставляя шлейф белой пены на песке. И дикие пляжи, и песок на этих пляжах не белый, а чёрный.

По освещённым набережным гуляют люди. Выступают бродячие музыканты, жонглёры. Столики кафе вынесены наружу – океан шумит в темноте волной у ног – играет музыка.

Днём молодёжь занимается сёрфингом. Накатывают на берег волны, мчатся вдоль заваливающегося гребня молодые парни и девчонки, балансируя на узких досках. В воде, тут и там, виднеются головы тех, кто готовится поймать свою волну.

А можно сесть в машину, проехать двадцать километров в глубь острова, и ты окажешься в зиме! Играй в снежки, лепи снеговика. В центральной части острова высится потухший вулкан – вершина, покрытая снегом, а вокруг разлилась пустыня из навороченных обломков лавы.

Но ты не думай, эта лавовая пустыня – она маленькая. Основная часть острова – это леса – сосновые, буковые, лиственные. Стоят деревья в три обхвата, тянут ветви к солнцу. Просторно, светло, нагретой хвоей пахнет.

Скалы, обрывы, каньоны, пляжи.

Вокруг океан! Он живой, он страшный, он прекрасный – дышит тяжело, вздымая волны, гонит их к берегу. Дух захватывает от этой мощи.

– Я хочу на этот остров. Отвези меня туда. Пожалуйста! – шептала Вера.

– Конечно! Мы поедем вместе. Я – обещаю! – шептал в ответ, крепче прижимая к себе.

– Да! Да! Обязательно! Знаю, зачем камушки взяла. Чувствовала. Прекрасное впереди.

День восьмой – день семнадцатый

Последующие дни казались неразделимы. Нет, их можно было поделить на дни и ночи, но по сути – это был один день, бесконечно длинный и бесконечно тяжёлый.

Вера каким-то сверхъестественным чутьём отыскивала едва различимые звериные тропы, петляющие в зарослях вдоль реки. И они шли и шли вниз по течению, продирались сквозь кусты, перешагивали через поваленные и сгнившие стволы деревьев. Валились на землю от усталости, лежали, закрыв глаза, вставали и шли снова.

Она учила его: «Не иди за мной след в след. По лесу так не ходят. Иди в двух шагах сзади. Будешь идти ближе – я ветку отклоню, отпущу, тебя по лицу, по глазам хлестнёт.

И на поваленные стволы нельзя наступать. Только перешагивать. Они мокрым мхом поросли, кора на них гнилая – наступишь, соскользнёт нога. Вывих или, не дай Бог, перелом. В лесу опасливым надо стать, осторожным».

– Там можно целый год проходить в майке и шортах, да хоть босиком, – рассказывал Вадим, с натугой стягивая сапог с ноги и выливая из него грязную жижу. – Но ведь женщины – они везде женщины! И вот представь себе такую картину. Идёт вечером по освещённой набережной пара. Она держит его под руку, болтают о чём-то. На нём – шорты, майка и шлёпанцы. На ней – меховая шубка нараспашку и осенние сапоги. И никто не удивляется. Женщина! Ей надо себя украсить, себя показать.

Плот! Сделать плот. Не брести вдоль реки, продираясь сквозь прибрежные заросли, а плыть по воде. Пусть медленно, главное – не идти.

Поначалу эта мысль была навязчивой. Взгляд сам цеплялся за сухие поваленные стволы. Верёвка есть – связать можно. Вот топора не было. Топор без топорища и лопату без черенка оставили перед переправой, чтобы не тащить на себе лишнюю тяжесть. Решили, что обойдутся ножом. Сейчас он жалел об этом. Понимал, что сучья ножом не обрезать – топор нужен. Правда, о том, что к топору надо приделать топорище, он как-то не задумывался. Захватывала сама идея – сухие стволы, обрубить сучья, связать между собой, спихнуть в воду. И вот плот, медленно покачиваясь, скользит по течению. Подправляй его движение шестом – и все дела!

Рассказывал Вере. Та выслушивала и раз за разом разбивала его прожекты в пух и прах.

– Вадим, какой плот? – объясняла она. – Подумай сам, если даже мы сможем найти подходящие стволы, если даже обрубим ветки – как связать? Три ствола можно… Тогда сидеть в воде будем. Через час замёрзнем. Пять стволов не связать – расползутся. Мы опять в воде.

Время! Сколько будем строить? День? Два? Идти надо. Слабеем. С ног валимся. Нельзя задерживаться.

А перекаты? Это главное! Плот на первом перекате сядет. Не сдвинешь, не протащишь. Не резиновая лодка.

Понимал, что она права, но идея лёгкого сплава по реке первые дни не отпускала. Потом она начала тускнеть и наконец растворилась в усталом отупении передвижения – надо подняться, сделать первый шаг, второй и идти, идти, идти…

Вера остановилась, подняла руку. Вадим замер.

Обернулась, показывает, чтобы подходил, но тихо.

– Смотри! – шепчет.

Поляна залита радостным утренним светом. Блестят капли росы на высокой траве, скрывающей поваленные обгорелые стволы, затянутые мхом. Пожарище старое. Уже зарастать начало – вон редкие двухметровые берёзы и ёлки ввысь тянутся.

В десяти метрах, на ближайшей ёлке – сова. Белая, пестрит чёрным окончанием пера. Здоровущая – под полметра будет. Тяжёлая – верхушка ёлки так изогнулась, что странно – как она удерживается. Красивая! Такое ощущение, что не из этого мира, из какого-то другого, сказочного. Полярных сов вживую видеть не доводилось, только на картинках, но тут не ошибёшься.

Сидит, смотрит – глаза жёлтые, как плошки. Мигнула – серая плёнка медленно затянула глаза – бах! – и снова смотрит.

Не боится. Не улетает.

Кто мы для неё? Она таких существ никогда не встречала, вот и не боится. Мы для неё часть окружающей природы, как ветка, качающаяся на ветру, как бурлящая вода на перекате. Ей, наверное, кажется, что мы в разных измерениях – никак не касаемся друг друга, поэтому неопасны.

Отступила Вера на шаг в сторону. Нагибается медленно. Руку к палке тянет, что в траве лежит.

Сорвалась сова вниз. Распрямилась верхушка ёлки, словно выстрелила. Раскинула крылья почти у самой земли, низко пронеслась между тонкими стволами, скрылась в лесу за стеной деревьев.

– Пошли, – сказала Вера.

Смотрел ей в спину.

Неужели убила бы?

– Я не хочу возвращаться. – Вадим заворожённо смотрел на огонь. Говорит, словно бредит.

– Куда? В Москву? – не поняла Вера.

– Нет. В Москву тоже не хочу. Но это не главное.

Понимаешь, жизнь какая-то пустая. Москва, институт, потом работа… бесконечная и бессмысленная серость впереди.

Мы с тобой встретились… Камни эти… Это же не случайно? Это ведь должно всё изменить?

Отца нет. Мама живёт с другим человеком. Нет, она меня, конечно, любит… Но у неё своя семья, и я уверен – рожать она будет скоро, несмотря на возраст. У них там всё серьёзно. Не очень-то я ей и нужен, да и взрослый уже. Сам должен…

Дрова прогорели. Груда алых углей. Мечутся слабые огненные сполохи. Перетекает жар, то чуть притемняя, то окрашивая россыпь углей нестерпимо ярким.

– Знаешь, если долго смотреть на угли, на огонь, говорят, можно саламандру увидеть.

– Саламандра – это что?

– Это ящерка такая… В огне живёт.

Вот я и говорю… Не случайно это…

Сейчас изменить всё можно. Всю жизнь! Нет меня. Я пропал вместе с отцом и ребятами. Мы все пропали. Понимаешь? Не найдут.

Новые документы… и мы с тобой уезжаем в другую жизнь. В нашу жизнь! На наш остров. И никому мы ничем не обязаны.

Как там будет – не знаю. Но не так, как здесь, а это главное.

Ну что? Поедем?

– Конечно, Вадим! Мы же решили.

Иголка. Вот что им не хватало – иголки!

Казалось бы, маленькая, редко используемая в быту вещица, а без неё никак.

У Веры порвались чижи – оба, сразу. Зашить – раз плюнуть. Нитка? Верёвку расплести. Нет иголки.

Пришлось разрезать одну из двух шкур, и Вера заматывала ноги этим подобием портянок, а сверху туго обматывала верёвкой. Какой там… Хватало на час хода. Потом верёвка ослабевала, и обмотки начинали сползать с ноги.

Занозы на руках. Казалось бы, тьфу! Тоже мне проблема. Но топора у них не было, дрова для костра приходилось ломать руками – пальцы в занозах, ладони в занозах – не достать, не выковырять – воспалены, гноятся, не сгибаются.

И это можно легко пережить, а вот то, что река рядом, а в реке рыба…

Первое время эти мысли преследовали Вадима неотвязно.

Река. Рыба!

На мелководье, у самого берега, иногда можно было видеть стайку хариусов, замерших в тёмной воде. Стоят, едва перебирая плавниками, удерживаясь против течения. Ждут, когда мошка воды коснётся – тогда молниеносный рывок.

Как взять?

Была бы иголка или булавка. Сделать крючок. Появился бы шанс.

Дальнейшее представлялось в мельчайших деталях. Вот она бьётся в траве, матово поблёскивая чешуёй, изгибаясь всем телом. Вот он чистит рыбу – прижимает хвост, и неподатливые чешуйки разлетаются в разные стороны, липнут к рукам. Теперь вспороть брюхо от анального отверстия до жабр. Вязко повисли чёрно-коричневые внутренности с двумя соединёнными прозрачными фасолинами воздушного пузыря. В сторону их. Вытереть нож о траву. Срезать прут, заточить конец. Угли костра. Сидя на корточках, держать в руках прут с насаженной рыбой, чувствовать руками, коленями, жар, исходящий от углей. Следить, вовремя поворачивать, чтобы не подгорела. И чувствовать одуряющий запах жареной рыбы!

Как взять?

– А где мы будем там жить?

– Вер, я пока не думал об этом.

Вадим полулежал, облокотившись на тюк с барахлом. Рядом Вера, стоя на коленях, обирала кустики брусники – складывала ягоду в котелок, который она во время переходов привязывала к поясу.

Они поменялись поклажей. У Вадима воспалилась спина, до крови натёртая верёвкой при переправе – а верёвки на мешке с вещами попадали как раз на места нарывов. Теперь мешок несла Вера, а Вадим нёс в руках одеяло, обёрнутое шкурой – словно крупного младенца в руках нёс. Сначала было неудобно, раздражался, злился – руки заняты – ветку не отведёшь, комара не сгонишь. Потом пообвык. Зато на привалах – тючок к стволу прислонишь, обопрёшься на него – мягко, удобно, глаза закрыть и дремать.

Вот и сейчас разговаривать совсем не хотелось. Просто сидеть, вытянув ноги, и ни о чём не думать.

– Вадим, мы языка не знаем. Как мы будем?

Нет! Не даст спокойно посидеть. Пришлось открыть глаза, повернуться.

– На курсы устроимся. Какая проблема? Выучим.

– А жить где?

– Да где захотим. Хочешь, на берегу океана, в какой-нибудь деревушке домик снимем? Чтобы людей рядом не было. Только мы, волны и небо над головой?

А хочешь, в городке каком-нибудь? Только там обязательно набережная должна быть. Будем с тобой гулять по вечерам. Сидеть за столиком на улице, пить кофе, смотреть на прогуливающийся народ, на крикливых сёрферов с длинными мокрыми волосами, на жонглёров с огненными шарами и музыкантов с гитарами.

И мы станем одними из них. Сможем стать, наверное… Со временем.

– Мы никогда не вернёмся?

– Зачем загадывать? Пусть всё идёт как идёт. Может быть, ничего у нас вообще не получится, а ты уже о возвращении заговорила. Мы с тобой сейчас где? В полной попе! Вот и давай из этой попы выбираться.

Дай я посижу спокойно. Что-то голова кружится.

Ельник! Опять ельник.

Как он ненавидел сейчас это скопище деревьев, эту зелёную массу, которая нагло и уверенно лезла из земли, тянула ветви вверх. Ломать и крушить, жечь!

Раньше, помнил – отец научил – он трепетно относился ко всему живому и зелёному. Просто так ветку обломить – никогда. Не руби в лесу молодое дерево – найди старое, мёртвое, вот из него и сделай рогатину для костра. Но там был подмосковный лес – деревья наперечёт. А здесь…

Здесь они стояли стеной, стараясь заполонить пространство так, чтобы ни для кого и ни для чего места уже не осталось, не давали прохода, осыпали, словно дождём, каплями росы по утрам, норовили выхлестнуть веткой глаз.

Липкая паутина – на лицо. Смахнуть рукой. Мелкие сухие веточки и сучки с иголками – в волосы, за шиворот. Терпеть, не обращать внимания.

И всё бы ничего… если бы не ельник! Вот он был непроходим совершенно.

Они плутали, словно шарик в лабиринте, который нужно прогнать по замысловатым зигзагам к выходу.

Если везло и Вера угадывала звериную тропу, было немного легче. Если нет… Они начинали совершать какое-то хаотическое передвижение среди скопления елей, стараясь найти брешь, в которую можно было проскользнуть. Уже через пять минут такого блуждания Вадим полностью терял ориентацию – в какую сторону идти? где река? Тупо плёлся за Верой, совершая, как ему казалось, бессмысленные зигзаги. Продирался, уклонялся, обходил, почти проползал, и… опять стена из плотно прижатых одно к другому деревьев. Назад, обратно, на несколько метров. Пробовать обойти с другой стороны. И начинать сначала.

Всё вокруг было зелёным. Даже вода в реке отдавала зеленью. Даже солнечные лучи, пробиваясь сквозь гущу листвы, казались жёлто-зелёными.

День ото дня – километр за километром. Мыслей в голове становилось всё меньше и меньше.

Всё чаще возникала злоба на неё, идущую впереди. Зачем так спешить? Ведь можно остановиться, лечь, отдохнуть. Спохватывался, убеждал себя, что она делает правильно. Единственный шанс выжить – идти и идти. Но стоило запнуться о корень или выйти на высушенную солнцем открытую поляну – вот где повалиться в траву и лежать! но нет! она шла и шла – и злоба, раздражение охватывали вновь.

Старался отвлечься. Откуда-то изнутри появилась потребность абстрагироваться от прошлого, будущего, а самое главное – от настоящего. Впасть в дремотное оцепенение – не замечать боль в ногах, укусы комаров, не смахивать паутину с лица. Не обращать внимания, что мёрзнет и промок от утренней росы, что ветка оцарапала лицо, что она всё идёт и идёт не останавливаясь. Организм сам подсказывал способ борьбы с реальностью.

Вот тогда и образовалась эта «игра в зелёное».

Во время выматывающих переходов старался разглядеть хоть что-то, где бы полностью отсутствовал зелёный цвет. Голова очищалась, становилась пустой, лишь глаза посылали в мозг какие-то невразумительные цветовые сигналы.

Это была осознанная попытка, которая завершилась полным провалом. Мозг перестроился сам. Он не заметил, как и когда?

Игра – перевёртыш. Получилось, что, не сознавая, он сейчас пытался во всём разглядеть лишь оттенки зелёного.

Галька на берегу – вон тот камень; ствол дерева – кора с одного бока отслоилась; жирные толстые листья водяных лопухов; пыльца, сбитая с высокого сухого растения, задетого рукой; сухая хвоя, устилающая подножье ели; береста, свисающая лёгкими лохмами и чуть шевелящаяся на ветру… везде, везде он видел едва заметный налёт зелёного.

Порой казалось, что сходит с ума. Но это никак не тревожило.

И лишь огонь костра и её чёрные волосы помогали не захлебнуться во всё затапливающем зелёном цвете.

От голода всё чаще начинала кружиться голова, приходилось останавливаться, пережидать. Сидел с закрытыми глазами, привалившись спиной к дереву.

Отстранённо думал об отце, о Кольке, о Виталии. Метались странные мысли.

Сейчас он представлял всю картину в целом. Знал, почему их убили. А они-то не знали! Хорошо это или плохо? В смысле… надо знать, за что тебя убивают? Или не надо этого знать? Что лучше? Ведь для них смерть – это гром среди ясного неба. Вдруг ударила молния и тебя не стало. Это, наверное, хорошо…

А Колька? Он знал, что его пытаются убить, но не представлял за что? Вот он – как? Ему – каково было?

С другой стороны, в природе всё так и устроено – смерть беспричинна и неожиданна.

Ползёт муравей по руке. Ползёт и ползёт – надо ему ползти.

Мне щекотно – пальцем раздавил. Не стало муравья. Совсем не стало. Смерть!

Вот и отец так же… Жил себе, жил… И дальше жить собирался. Вдруг – раз, кто-то пальцем! Он и подумать, понять ничего не успел. Смерть!

Или Колька…

Ползёт всё тот же муравей – щекотно коже – я его – раз, пальцем, – промахнулся. Почувствовал муравей опасность, побежал, спрятаться хочет. Не понимает ведь, откуда исходит опасность – просто чувствует. Эта опасность выше его понимания, это судьба, рок. И вроде, кажется, убежал, спрятался. Вдруг палец сверху – на! Смерть!

За что? Почему? Не дано муравью понять.

И в этой неожиданности смерти, в непредсказуемости и раскрывается её величие. Это Смерть в чистом виде, обрывающая короткое существование внутри природы. С ней нельзя бороться, нельзя понять. Да, даже знать нельзя, что она есть – ведь не знает муравей, что умрёт.

Но человек же существо разумное. И что бы там ни говорили, каждый мнит себя хоть немножко, но Богом – всё смогу, всё понимаю, жить буду. А тут – Смерть! Сминает всё на своём пути, перечёркивает. Нет ей дела до человеческих амбиций. Как с ней бороться?

Принизить её величие!

Как? Да просто. Надо понять причину смерти. Это становится главным. Отчего умер? – первый вопрос, который звучит после известия о том, что кто-то шагнул в мир иной.

Ну да… Рак, инсульт, инфаркт – это понятно. Если правильно лечить, то, может, и не случилось бы этой трагедии. Компромисс найден – смерть понятна и почти предсказуема. Больше того, с ней даже бороться можно.

А все эти боевики и детективы? Смерть настигает подлеца или героя, но он знает, отчего или за что умирает. И опять, здесь смерть становится понятной и близкой. Успокаиваем себя мнимым знанием.

На самом деле смерть непредсказуема и безразлична к живому. Она просто случается с каждым – вот и всё.

Все мы муравьи – ползаем, раздражая, по руке Бога, Судьбы, Рока, как хочешь Это назови… Все будем раздавлены.

Грибы превратились в какое-то преследующее его наваждение.

Поляна, усеянная грибами. Ползающая на коленях Вера.

Самому собирать сил уже не хватало. Да и желания не было. Давила апатия, безразличие к происходящему. Просто садился посреди поляны, подгребал те, что поближе, и ждал, когда она прекратит ползать и они пойдут дальше.

Костёр. Котелок со студнеобразной грибницей – без хлеба, без соли.

Запихивал в себя грибное месиво.

Казалось, грибы не задерживаются в желудке, не усваиваются – через полчаса – ноющая боль в животе, ближайшие кусты…

Перестали стесняться друг друга. Усталость и безразличие.

Остались только тела, которые выполняли простейшие функции. Раньше он страдал от внутреннего душевного неудобства, когда нужно было отойти – как сказать? – искал предлог. Теперь всё стало просто: «Подожди», – и Вера устало опускалась на землю – ждала. Он скрывался за ближайшими деревьями. Сил отойти подальше – не было.

И она – так же…

В лесу нет человеческих законов. Нет понятий добра, сострадания, совести. В лесу есть только цель – выжить! Всё подчинено этой цели. Плевать берёзе на ёлку, которая загибается возле её ствола от недостатка света. Плевать! Тянуть ветви ввысь, к солнцу, к свету – жить!

Плевать лосю, что рядом с ним ласка сожрала ящерку. Ласка – ничто для лося, и лось – ничто для ласки. Они существуют в разных измерениях – не опасны друг для друга – поэтому и не соприкасаются. Но цель у них общая – выжить!

Мы пришлые. Не можем перестроиться. Гибнем.

Поделом. Шагнул в другой мир – пойми и прими законы этого мира. Машет баба тебе рукой на берегу… Она тебе нужна? Нет? Вот и плыви дальше. Пускай сама выживает. И ты – выживай.

Смотрел ей в спину, как идёт.

Выход

Они продрались через заросли орешника и вышли на большую поляну, поросшую высокой травой, сквозь которую пытались пробиться редкие кустики розово-фиолетовых цветов. Такие поляны последнее время попадались всё чаще и чаще.

Реки не видно. Угадывается в низине, по левую руку.

Серое хмурое утро наполнено влагой. Обильная роса на траве. Вот-вот пойдёт дождь – мелкий и затяжной.

Не туман, а какая-то хмарь повисла в воздухе. Казалось, эти серые тучи опустились так низко, что касаются земли.

«Ну вот… Сейчас снова вымокнем по пояс», – мелькнуло в голове у Вадима, но не вызвало ни малейших эмоций. Уже привык быть мокрым, грязным и замёрзшим. Знал, что от него требуется лишь одно – идти, переставлять ноги, не падать. Она всё равно не даст полежать, отдохнуть. Уговорами, просьбами, криком – поднимет, заставит идти.

Самое сложное – встать утром. За ночь намёрзнешься до такой степени, что ощущаешь усталость во всём теле не от дневного перехода, а от бесконечного ночного холода, от выматывающей постоянной дрожи, что всю ночь сотрясала тело.

Утро давало хоть и слабое, но облегчение. Вставала Вера. Можно было расслабить тело, полностью завернуться в сырое одеяло, которое, как ни странно, грело. Она разжигала костёр, ставила кипятить воду. Это были блаженные минуты! От костра шло тепло, и он передвигался, подползал всё ближе и ближе к огню, как гусеница, завёрнутая в кокон. В этом состоянии ему было наплевать, что одеяло может сгореть. Такое случалось, и не раз – вон какие горелые проплешины. Пускай она следит. Она главная. Оказалось, у неё сил больше. Вот и пусть… а ему нужно тепло, только тепло и поспать, ещё чуть-чуть поспать.

Вера по утрам металась возле костра с побелевшим от холода лицом и плотно сжатыми губами. Исчез куда-то загар, кожа стала грязно-серой. Круги под глазами. И ещё у неё отекли ноги – лодыжки пропали.

Не тормошила Вадима, давала полежать возле костра, пока не закипала вода в котелке. Потом спуску не давала. Заставляла всеми правдами и неправдами приподняться и сесть. Давала в руки кружку с горячей водой и кусок сахара – пей! Следила, не давала лечь снова, пока собирала вещи и свёртывала шкуры. Помогала встать на ноги.

Всё! Встал! Теперь идти, тупо переставляя ноги, стараться сильно не отставать.

Три дня назад Вера начала подбадривать его, заставляла двигаться, убеждая, что уже вот-вот и придут. Сегодня к вечеру выйдут точно. Он верил. Но прошёл день, ещё один и ещё… а вокруг был всё тот же лес, и та же река порой открывалась в просветах между деревьями. Он уже не слушал её, не верил. Просто шёл следом, ни о чём не думая, двигаясь медленно и плавно – ему так казалось – словно во сне.

Вера, шедшая впереди, вдруг опустилась на колени – только голова и плечи из травы видны. Тянет перед собой руку, указывает.

Вадим остановился. На дальнем краю поляны виднелось что-то тёмное, словно огромная кочка из-под земли выперла. Стог! Да, стог сена – потемневший, старый. Вон даже слеги видны, уложенные поверх, чтобы ветром не разметало.

– Дошли, Вадим! Дошли… – шептала Вера.

Ничего не чувствовал – ни удовлетворения, ни радости – только усталость.

Подошли к стогу. За ним, вдалеке, в просветах между редко стоящими деревьями можно было разглядеть приземистые чёрные постройки. Всё было каким-то зыбким, серым, ненастоящим – размазывалось моросящей хмарью, словно рисунок ластиком затёрли, но не до конца, небрежно, контуры всё равно проступают.

Сено на ощупь оказалось мокрым и склизким. Вера с силой вырывала клочья сена, стараясь вырыть нору, докопаться до сухого.

С одышкой приговаривала: «Сейчас, Вадим. Сейчас ляжешь. Я тебя сеном забросаю – тепло станет. Согреешься. Отдохнёшь. Я на заимку схожу, посмотрю, что там?»

Нора получилась неглубокой – сил рыть дальше не было. Внутри щекотно пахло прелым сеном, но было сухо, только ноги торчали наружу.

Вера судорожно развязывала тюк с тряпьём.

– На! Накройся! – Развернула одеяло, подсунула конец ему.

Кое-как натянул на себя, стараясь завернуться.

Поверх ног накинула оставшуюся шкуру, чтобы от дождя хоть как-то прикрывала.

– Спи! Я пошла. Я быстро.

Лежал с закрытыми глазами. В голове было пусто до звона в ушах. Сейчас он физически чувствовал эту пустоту в голове. И в этой прозрачной пустоте, от стенки к стенке черепа, метался лёгкий пинг-понговый шарик – дошли! – отскакивал и ударял снова. И не было сил, да и не хотелось думать о том, что будет дальше. Всё, что хотели, они выполнили – дошли. А теперь можно лежать и ни о чём не думать.

Где-то далеко залаяла собака, и он провалился в сон.

Разбудила Вера. Трясла за коленку. Звала: «Вадим, Вадим! Живой? Просыпайся».

Вывалился из сна. Темно, душно. Не понимал, где находится. Просвет там, где ноги. Застонал. Заворочался, стараясь выбраться.

Серо и дождь. Мокрая трава вся в каплях дождя. И непонятно – вечер или раннее утро?

Веру не узнал. Чужая женщина стояла рядом. Голова туго обмотана чёрным платком в ярко-красных разводах, старенькая выцветшая голубая куртка, чёрные штаны заправлены в короткие резиновые сапожки.

– Пойдём, Вадим. Всё готово. Там еда, тепло! – уговаривала как маленького. – Чуть-чуть осталось… – Тянула за руку, помогая подняться.

Открылась огромная поляна, неряшливо поросшая мелким березняком. Видно, раньше – следили, вырубали, потом – бросили. Высокий кособокий дом, сложенный из почерневших от времени брёвен, с маленькими окнами поверх. Какие-то сараюшки, пристройки. Забор – не забор, изгородь – не изгородь, косые столбы с прибитыми слегами, часть из них оторвана – одним концом на земле. Травой всё поросло, высокой. Тропинки. Заброшенность во всём чувствуется. Вдали ещё один дом виднеется – такой же кособокий и чёрный.

В стороне от первого дома, на краю поляны, – приземистый домик с крошечным окошком под покатой крышей. Из трубы дым идёт. К нему и направились.

Навстречу – женщина. Платок, телогрейка.

Отступила в сторону, освобождая тропинку, давая пройти.

Глянула исподлобья. И сразу глаза опустила.

Ненка.

– Здравствуйте, – пробормотал Вадим и сам удивился своему голосу – глухой, хриплый.

Не ответила. На него не взглянула.

На Веру смотрит, к ней обращается.

– Затопила. Подбрасывай сколько надо. Только не угорите. Кастрюля под телогрейкой.

– Спасибо! – ответила Вера.

Это была баня!

Предбанник и парилка. Маленькая. Вдвоём – ещё ничего… а втроём уже тесно.

Со скрипом закрылась дверь. Вадим тяжело опустился на лавку. Рядом, с ровным весёлым гулом, металось пламя в железной печке – щель, там, где заслонка, полыхала красным. Пахло теплом и сухим деревом. Стены и крыша над головой. А главное, не нужно было никуда больше идти!

– Раздевайся, Вадим. Всё снимай. Тепло! Сейчас есть будем.

Сидя на полу, старалась стянуть с ног сапоги – не хотели, не снимались.

– Не получается! – произнесла жалобно. – Ноги опухли.

Посмотрела на Вадима и улыбнулась.

– Эй! Что застыл? Всё закончилось. Мы пришли! Поедим и будем спать, спать, спать! Тепло будет, сухо.

Вскинула руки вверх, потянулась и сдёрнула цветастый платок с головы.

В парилке на полу постелен старый матрац, несколько телогреек, одеяло зелёного цвета. На полке Вера расстелила их одеяло – страшное, всё в прожжённых пятнах – там теплее, пусть сушится.

Развернула телогрейку, достала кастрюлю, прикрытую крышкой, поставила перед ним.

Вадим сидел на матрасе в одних трусах, неудобно поджав под себя ноги.

Лохматый, клочковатая щетина по щекам, подбородку, шее, глаза запали, провалились куда-то внутрь. Плоский и худой, со смазанными грязевыми разводами по плечам и груди. Вера – напротив, на коленях, в трусах и серой от грязи майке. Кастрюля между ними.

Открыла крышку. Картошка! Варёная. Пар из кастрюли. Запах!

Кромсает ложкой, мнёт куски. Кастрюля наполовину водой заполнена, в которой картошка варилась, – размешивает. Что-то наподобие пюре у неё получается – жиденькое.

– Нельзя много, Вадим, – приговаривает. – Надо чуть-чуть… Потом ещё есть будем. Не жадничай. Живот заболит – намучаемся.

Они спали, как звери, – вместе, но стараясь не прикасаться друг к другу – вертелись, закутывались в тряпьё и отбрасывали его, отпихивали ногами, когда становилось жарко, что-то бормотали во сне, сворачивались калачиком и со стонами раскидывались во всю длину. Однажды, вырвавшись на какое-то мгновение из сна, Вадим услышал, что Вера скулит – жалобно и тонко – но сил разбудить её не было – провалился обратно.

Вадим проспал больше суток.

Вера спала урывками. Надо было следить за печкой, чтобы не угореть. Разбивать кочергой угли, подкладывать дрова. Ходить в дом за едой. Будить Вадима. Кормить его.

Тот, казалось, до конца так и не просыпался, не понимал, где он и что происходит. Садился, брал ложку, молча хлебал жидкое варево. Взгляд был мутным, безразличным. Успевала задрать ему майку и намазать вонючей мазью, что дала хозяйка, болячки на спине. Поев, валился обратно на тряпки и тут же засыпал. Ни о чём не спрашивал. Начала уже волноваться – всё ли с ним в порядке, не повредился ли головой?

Пришёл в себя на следующий день, к вечеру.

Вера только что выстирала его одежду и раскладывала на полке, чтобы скорее высохла.

Лежал и ожесточённо чесался.

– Ну наконец-то! Выспался?

– Ага. Только есть очень хочется!

– Подожди. Одень что-нибудь. Иди в предбанник, там посиди. Баню топить буду. Сначала вымоемся, потом поедим.

Сидел на крыльце. Темно. Сыростью ночной пахнет, травой. А стоит шаг назад сделать – и ты уже в тепле. Даже не верится.

Спокойно посидеть не дала. Сунула в руки ведро, велела носить воду из реки.

Стоя в дверном проёме, смотрела, как он идёт. Улыбалась. В трусах, в широких болотных сапогах – ноги худые, белые, в короткой телогрейке, наброшенной на голое тело, он выглядел смешно и нелепо. Но был таким родным.

Баня получилась слабовата – не дождались… Не это главное.

Горячая вода! Отмыться. Тереть себя, скрести кожу ногтями, выдавливая, выцарапывая из пор грязь. Плескать на себя воду, поднимать над головой и опрокидывать таз с горячей водой!

Сидели голые и чистые, на полке, рядышком, и лучились счастьем.

Внизу – всё залито – лужи. Наплевать! Высохнет.

Вера сходила в дом, принесла кастрюлю с горячим варевом, загадочно улыбаясь, вытащила из кармана телогрейки майонезную баночку с прозрачной жидкостью – спирт разбавленный – хозяин угостил.

Это был праздник!

Жаль только, что одежда Вадима не успела высохнуть, так и сидел голым.

Зато суп из утки – мяса больше, чем картошки! Хлеб! Наконец-то хлеб. Чёрствый, но такой пахучий, вкусный. Правда, в хлебе Вера ограничила – по куску, и всё. Рюмок, жаль, не было. Спирт плескался на донышках алюминиевых кружек. И всё равно, было здорово сидеть чистыми и сытыми, да ещё и в тепле.

– Вера, а что дальше? – наконец-то спросил Вадим.

– Они вертолёт ждут. Должен прилететь со дня на день. Продукты им завезут, ну… и дела какие-то у них. Поговорят. Может, лётчики нас захватят, отвезут подальше отсюда.

– Ага. А вообще, в глобальном смысле?

– Нам надо до Пинеги добраться. Оттуда рейсы на Архангельск. Я тебя отправлю, а сама останусь.

– Давай вместе! Меня в Москве ничего не держит. Поживём где-нибудь на отшибе, сориентируемся… и на наш остров!

– Не могу. Говорила же… Надо нашим сообщить, что случилось. Про схрон рассказать.

Где сейчас стариков искать? Они в тундре. Месяц, а может, и дольше искать придётся.

– Может, тогда и я с тобой?

На самом деле ему не хотелось даже думать об этом. Снова болтаться месяц, а то и больше по этим лесам, по тундре… Нет! Предлагал, потому что знал – точно откажет. Хотелось в город, к людям. Чтобы вокруг освещенные улицы и дома, а не как сейчас – приглушённый шум деревьев, раскачиваемых ветром, да собачий вой вдалеке.

– Нет, Вадим. Не надо. Сложно. Уехать тебе надо отсюда. Это правильно! Я дела сделаю, сразу приеду. Не волнуйся. Хорошо?

Потянулась, обняла, уткнулась лбом в плечо.

Потом они сидели на крыльце, и было приятно чуть-чуть мёрзнуть, зная, что за спиной их ждёт тепло, горит свеча в консервной банке, освещая мутным пятном деревянные стены их временного убежища.

Потом была длинная, длинная ночь…

И впервые не страсть довлела над ними, не желание обладать чужим телом, а нежность и удивление от возможности познания друг друга. Они стали музыкантами, а их тела превратились в музыкальные инструменты. Прикосновения пальцев, ладоней, губ к различным частям тела вызывали ответный отклик – трепет, дрожь, стон, рывок навстречу, слияние… Они играли на телах друг друга. Прикосновения рождали музыку, слышимую только им. Не спешили. В этом процессе познания, как и в музыке, была заложена бесконечность.

Вертолёт прилетел на следующий день. Гул, грохот – когда закладывал круг над поляной. Сел в стороне, обвиснув лопастями. Пусто вокруг, трава высокая, словно притаился.

Вадим стоял в трусах и наброшенной на плечи телогрейке на пороге. Хотелось подойти, потрогать железо рукой, ощутить жар нагретого двигателя, запах керосина и масла. Ждал Веру. Та копалась с его штанами – зашивала в пояс камушки. Вот-вот должна была закончить. Получалось довольно хорошо – камни мелкие, теряются под толстой тканью пояса – совсем незаметно.

– Прилетела винтокрылая машина. Неужели улетим?

– Может, и улетим… – Вера зубами перекусила нитку. – На! Надевай. Пойду узнаю… Подумай, какие вещи с собой возьмём?

– Нечего нам с собой брать. Нож если только… Я с тобой!

От вертолета к дому – люди – трое. Один с ружьём на плече. Стоят во дворе, разговаривают. Хозяйка таз подхватила, к бане идёт, торопится.

– Подожди. Хозяйка идёт.

Вошла. Дверь за собой прикрыла.

– Чужие там. Двое. Расспрашивают, не выходил ли кто из тайги? Толком ничего не объясняют. Морды у них дурные… как бы не пошли по дворам шарить.

Снова тревогой, страхом захлестнуло. Как так? Ведь казалось, уже всё закончилось.

– Давайте, одевайтесь и к реке. Схоронитесь в кустах на берегу. А я здесь быстренько приберу.

Не высовывайтесь. Переждать надо, – говорит быстро, а сама уже тряпьё их, раскиданное по полу, собирает.

– Улетит вертолёт, всё равно сидите. Вдруг кто из чужих останется? Я сама вас найду. Ну что встали? Идите!

Через час борт ушёл. Будто специально тяжело пронёсся над рекой, морщиня воду воздушным потоком бешено вращающегося винта. Заставил их, прячущихся в кустах на берегу, повалиться на землю и лежать не шевелясь, гадая, заметят или нет?

Пришёл хозяин. Издали махнул рукой – мол, пошли – и, не дожидаясь, зашагал к бане.

Был он маленьким и кривоногим. И, как все люди небольшого роста, держался с преувеличенной важностью. Всё делал не спеша, обстоятельно, не допуская суеты. Присел на лавку, снял кожаную потёртую кепку, пригладил жёсткие волосы, торчащие в разные стороны, расстегнул куртку, зачерпнув кружкой воду из ведра, долго пил. Они ждали.

– В общем, так… ребятишки, не знаю, чего вы натворили, но ищут вас серьёзные люди. Это не милиция. Может, бандиты. А может, ещё кто…

И опять Вадима резануло, что обращается он только к Вере, а на него даже не смотрит.

– А может, и не нас они ищут? – сказал, чтобы показать, что он тоже присутствует при разговоре.

– Может, и не вас… – глянул мельком. – Ищут тех, кто из тайги недавно вышел. Чужих, не местных.

Пока они по дворам ходили да расспрашивали, я переговорил кое с кем из экипажа. Они завтра должны на Пинегу пойти. Подсядут, если пустые будут.

– Спасибо! – сказала Вера.

– Ты просила, я сделал. – Встал, нахлобучил кепку и вышел.

Не верилось, что всё это происходит всерьёз. Уже расслабились, привыкли, что опасность может исходить только от леса, от них самих, если допустят какую-нибудь оплошность. И вот тебе, пожалуйста! Не успели выдохнуть. Снова. А ведь уже стали забываться выстрелы и мёртвые лица.

– Что скажешь, Вера?

– Ничего. Ждать надо.

– Или уходить отсюда?

– Зачем?

– А если вертолётчики нас сдадут? Ведь если они на поиски вертолёт наняли, значит, денег у них немерено. Сядет завтра борт, мы выйдем, а там эти…

Глянула на него искоса. Вздохнула.

– Здесь Север, Вадим. Всё сложнее.

Это на твоём острове можно целый год ходить в шортах и рвать бананы с пальмы. Тут тяжело жить. Выживать нужно. Чтобы выжить, надо держаться друг за друга. Помогать. Не за деньги.

Правильно говоришь. Всё имеет свою цену. Только иногда это не деньги.

– Это слова, Вера! Рассуждения. А на деле, предложат хорошие деньги – кто откажется? Кто мы для этих вертолётчиков? Кому мы вообще нужны?

– Не так, Вадим. Не так.

Смотри – выдаст нас пилот. Получит свою копейку. Узнают люди. На Севере про всех знают. Кто из чего сделан. Не сразу, но узнают… что свои просили, а он сдал за копейку. Веры ему не будет. Не станут с ним дело иметь. Отвернутся от него – не понесут рыбу, пушнину. Один останется. Выдавит его Север наружу, словно булыжник из мерзлоты. Выставит напоказ. В одиночку здесь не выжить.

Борт пришёл утром.

Трава в росе, туман по краю поляны.

Хозяин, путаясь ногами в мокрой траве, подносил какие-то мешки. Деловито, буднично. На них не обращали внимания, словно не было вовсе.

Пилот махнул рукой, чтобы садились.

Прощаясь, Вера положила хозяину обе руки на плечи – не обняла, просто положила. Так и стояли – два невысоких человека, два ненца.

Со свистом, переходящим в надрывный гул, стали раскручиваться лопасти. Вертолёт, словно нехотя, оторвался от земли, завис, чуть клюнул носом и с рёвом понеся над поляной, набирая высоту.

Они пришли в посёлок около часа назад. До аэропорта не долетели. Вертолётчики посадили борт на лесной поляне, у края дороги. Это заняло не больше минуты. Махнули на прощание рукой. Борт ушёл, и они пошли…

Вадима тревожило чувство нереальности происходящего – слишком простым и быстрым было перемещение в пространстве. Ещё совсем недавно тянулись выматывающие, казалось, бесконечные дни, и каждый вмещал считаные километры пути, и вот – всего несколько часов полёта поглотили сотни километров – они в другом мире! Здесь даже погода другая. Тепло. Солнце. Синее небо. И хвоей, смолой по-летнему пахнет.

Посёлок открылся, как на картинке – дома, дома, улицы… на берегу реки, широкой блестящей лентой исчезающей за солнечным горизонтом.

Магазин! Мутное стекло окон, скрипящая дверь. Хлеб, крупы, сахар и худая продавщица с посеревшим от злобы лицом за пустым прилавком. Но сбоку! У неё за спиной – пирамида из железных банок. Яркие наклейки брызжут цветом, притягивают взгляд – не оторваться. Компот! Консервированные персики! Оторопь, и слюна наполняет рот.

Не обсуждали. Не отрывая взгляда от банок, Вера выуживала из кармана мелочь и две рублёвые бумажки, которые ей сунули перед вылетом.

Сидели на высоком берегу реки. За спиной, по краю обрыва, разбросаны низкие почерневшие бани, вросшие в землю. Крутой склон, заросший травой, прорезают тропинки, сбегающие к воде. За изгибом реки, на противоположном берегу, широким зелёным полем легла заливная пойма. Вдали чернеет стена леса. Пусто, широко, просторно, открыто.

Вадим ножом с обмотанной верёвкой рукояткой вскрыл банку. Подцепил на остриё жёлтую, сочащуюся сладостью, дольку персика. Протянул Вере.

Это было здорово! Вкусно! Бездумно! Солнце, обрыв, река внизу, сладкий сок, текущий по подбородку, липкие пальцы.

Вера оставила его там, на берегу, лежащим на спине, подставившего лицо солнцу – рядом поблёскивает пустая банка из-под компота – а сама пошла в посёлок.

Завернула в проулок между домами.

Здесь, на окраине посёлка, у самого берега, крутым обрывом сползающего к воде, жила семья Будулая.

Они с дедом как-то заходили, даже ночевали у него один раз.

Будулай – прозвище, его все здесь так зовут. Под сорок. Худой и жилистый. Лицо – сплошная морщина, и чёрные волосы сединой припорошены. Молчит всё время, а в глазах тоска плещется.

Будулай осел в Пинеге лет десять назад. Дом-развалюху купить сумел, и всё. Дальше у него не заладилось – работы нет, денег нет, дети оборваны. Но возвращаться к кочевой жизни не хочет. Говорит, хватит жить по-дедовски, прошло это время. Но глядя на него, на грязных босоногих детей, на хмурую жену, что всё время копалась в каком-то тряпичном хламе, Вере казалось, что куда лучше в тундре с оленями, чем, как они, с людьми в посёлке.

Дело к вечеру, надо было где-то переночевать, а других знакомых у Веры в Пинеге не было.

Медленно садилось солнце. Пахло пылью. Дома отбрасывали широкие тени.

Навстречу шёл человек. Солнце светило ему в спину, поэтому казался чёрным. Шёл не спеша, и что-то было знакомое в том, как он чуть подволакивает ногу.

Ванька Ухо! Сознание затопил детский страх. Она снова стала маленькой девочкой. А он приближался. И надо было скорее стать незаметной, опустить глаза, не смотреть ни в коем случае. Тогда, может быть, пройдёт мимо, не тронет, не ударит, не сделает стыдно и больно. Бежать!

Оглянулась. Проулок был пустым. Только они, двое.

Остановилась. Смотрит исподлобья. Ждёт, когда приблизится. Отступил страх. Не дети уже…

– Здорово, шалавая! Вот и свиделись.

Стал он меньше ростом, что ли? Хотя нет… В плечах раздался, волосы отпустил. Нас-то в интернате почти наголо стригли. А ухо всё равно торчит.

Ванька стоял, широко расставив ноги, словно старался задержать, не дать пройти. Крепкий, коренастый, руки в карманах вытертой до белизны лётной короткой кожанки – распахнута, и рубаха под ней серая – ворот тоже нараспашку.

Взглядом обжигает. Бешеный взгляд всё тот же.

– Ну чего молчишь? Испугалась? Давай присядем, что ли… – махнул рукой в сторону брёвен, лежащих вдоль забора.

Вера присела. Ванька остался стоять. Смотрел на неё сверху вниз, ухмылялся.

– Сколько не виделись? – Достал пачку сигарет. Прикуривал, зажав спичечный коробок в горсти.

– Я думала, ты сидишь… Тебе дорога в тюрьму была, – сама удивилась, как спокойно сказала.

– Ха! Что я, дурак, что ли, зону топтать. Хотя… Ты права. Повезло просто. Год условно за хулиганку дали. Повезло… Зато всё понял.

Присел на бревно рядом.

– Сама-то где пропадала?

– С дедой.

– Олешек пасла?

– Пасла. А сам?

– В аэропорту работаю. А что? Место хорошее. Если себя правильно вести, не зарываться по жадности, деньгу поднять можно.

Затянулся, отшвырнул окурок.

– Наших кого видела?

– Ты что же, варнак, огонь раскидываешь?

Вера и не заметила, как из калитки вышла древняя бабка. Стоит, на палку опирается.

– Умолкни, старая! Дом спалю! – Ванька зло ощерился в её сторону. – Иди отсюда. Скройся! Видишь, люди разговаривают.

Бабка молча смотрела на него.

– Иди, иди, старая.

Повернулась. Поковыляла вдоль забора.

– За что ты её так?

– А чтобы херню не порола. Им бы только языком почесать. А ты добренькая, что ли?

Не ответила. В голове вязким комом ворочалось: «Ванька – аэропорт – Вадим – Архангельск». Связалось воедино. Вот он, шанс! Аж дух перехватило от надежды, что всё может просто решиться.

– Мне человека надо в Архангельск отправить, можешь помочь?

– Какие проблемы? Иди в кассы, покупай билет и лети. Билеты пока есть.

Вера молчала.

– Что, денег нет?

Кивнула.

– Икра? Рыба?

– Нет. И занять не у кого. Документов нет. Никаких.

Ванька присвистнул. Смотрел на Веру с интересом.

– Да… Ну, мать, ты даёшь. Что за человечек-то такой?

– Можешь помочь или нет?

Смотрела на Ваньку. Тот ухмылялся.

– Вера!

Смотри-ка, имя помнит…

– Если очень захотеть, то всё сделать можно. Вот только как сделать, чтобы я захотел?

– Я – серьёзно.

– И я – серьёзно. Рассказывай! Вдруг ты меня в какую уголовку втянешь? Может, он беглый?

– Какой беглый! – Вера вздохнула. – Молодой парень, как мы. Москвич. В походе был с друзьями. Отстал, заблудился. Прибился к нам с дедой. Денег нет, документов нет. Сюда привезла. Как дальше?

– А чего он с домом не свяжется? Вышлют деньги.

– Нельзя. Не вышлют.

– Ох, Верка! Темнишь ты. Хахалька московского подцепила? Женат, что ли? Так? А чего краснеешь? Ну, ты молодец! А чего с ним не летишь? Его выпускать нельзя. Вцепилась – не отпускай.

– Дела у меня здесь. Потом полечу. Поможешь или нет?

Сидели. Молчали. Ванька медленно гонял спичку от одного угла рта к другому.

Вдруг резко повернулся, выбросил руку вперёд, словно хотел ударить, взял Веру за подбородок, развернул лицо к себе.

Хотела отшатнуться. Не успела. Замерла. Больно. Неудобно. Вцепилась в его руку.

– Слушай сюда!

Глаза зло прищурены, буравит взглядом.

– Отправлю завтра твоего хахалька. Натурой расплатишься! Мне с тебя ещё и за это получить надо, – похлопал себя по коленке. – И учти, мне бревно в постели не нужно.

Отпустил.

Как завтра? Уже завтра? Всё захлестнуло это «завтра».

– Ну?

– Хорошо.

– А ты как думала? – Ванька встал и потянулся, выгибая спину, заведя локти за спину. – Сейчас даже птички бесплатно не поют. Да ты не переживай, от тебя не убудет. Зато хахалька своего в целости домой отправишь.

Вера молчала. Завтра, завтра, уже завтра… Слова потеряли смысл, но не перестали звучать, метались, отскакивали друг от друга.

– Подходите к восьми в аэропорт и ждите. Я вас найду. Эй! Ты там, часом, не уснула? Или от страха трясёшься? Да не боись. Я ж не зверь какой… Да и не дети уже, чтобы охальничать.

Вера тоже встала. Посмотрела в упор.

– Поняла. Ещё… Денег на общий до Москвы… Взаймы. Я отдам.

– Отдашь! – хохотнул Ванька. – Конечно, отдашь.

На ночь их разместили в бане. Легли не раздеваясь, положив на пол тряпьё, которым был завален предбанник, – старые, воняющие солярой телогрейки, рваный полушубок.

Вера лишь в общих чертах рассказала Вадиму, как встретила знакомого, который согласился помочь переправить его в Архангельск, и что лететь надо завтра утром. Это было настолько неожиданно, что Вадим даже не расспросил о деталях. А может, уже привык, что ненцы живут своей закрытой, разбросанной на большом пространстве общиной и помогают друг другу.

Казалось бы, вот она, их последняя ночь перед разлукой – люби! Наслаждайся, впитывай, умирай от нежности и безысходности, плачь и смейся. Нет! Всё было не так. Отчуждение повисло в воздухе. Были вместе, дотрагивались друг до друга, но каждый думал о своём.

Известие о предстоящем отлёте выбило Вадима из колеи – эта новость тревожила. Не верилось, что завтра всё может закончиться. Он уже настолько свыкся с состоянием медленного, пошагового приближения к цели, что эти мгновенные скачки в пространстве, переносящие его с места на место, казались нереальными. Вот эта крохотная баня на берегу незнакомой реки была реальной. Темнота, которая обволакивала их сейчас, – реальна. Вера… Затхлый запах тряпья, на котором они лежали, лай собаки где-то вдали – это реальность, в этой реальности они существуют сейчас. И завтра будет всё то же. Они встанут и куда-то пойдут, и будут идти, и идти изо дня в день. И цель затуманится, и останется лишь одно движение. Их общее движение. Самолёт, город, разлука – это не для них, это потустороннее.

Пришло ощущение, что они долго, медленно и мучительно приближались к какой-то природной центрифуге. Сами того не заметив, попали в неё, и она вдруг понесла их, бешено вращаясь, набирая скорость. И несутся они неведомо куда. Центробежная сила отрывает их друг от друга – ещё чуть-чуть, и разбросает в разные стороны.

У Веры болел низ живота, приближались месячные. Лежала, свернувшись калачиком, прижимаясь спиной к Вадиму. Было пусто. Бездумно пусто.

Устала. Уснуть! Завтра, уже завтра…

Комната. Где-то читала… Перед глазами – мебель старая, добротная. Потолки высокие с лепниной. Стол – высокий, длинный, скатерть белая. Застеклённая стенка – книги, посуда, безделушки. Дальше взглядом… Дверь – двустворчатая, белая. Спальня. Кровать. Покрывало без единой складки.

Пыль! Пыль – везде. Пыль на всём. В воздухе – пылинки. Свет из окон – в свете колышутся, падают, оседают, обволакивают. Страшно дышать. Наберёшь в лёгкие – захлебнёшься.

А за мутным грязным стеклом – город – камень, навороченный до горизонта. Деревья, как последние свечи, – не горят – тлеют. Солнце мутное. Купола сверкать должны, а тоже мутные. Никому не нужные, как картинка старого календаря, выцветшая… на стенку повесили.

Вадим шептал что-то. Чувствовала дыхание возле уха. Вырвалась из благодатного оцепенения, с трудом разобрала.

Всё то же…

– Давай поедем вместе! Хочешь, не сейчас. Я подожду тебя здесь. Месяц, два. Я смогу сам, я проживу.

Сколько можно? Ведь уже всё обговорили. Что же так болит-то…

– Вадим! Зачем опять? Всё уже решили. Я приеду. Обещаю. Ты напишешь, я приеду. Хороший мой, давай я тебя поцелую. Не трогай меня, ладно? Пожалуйста. Я что-то совсем расклеилась. Давай спать? Не могу больше… Спи, мой хороший!

Затих. Замер. Вот и хорошо. А теперь закрыть глаза и не думать, ни о чём не думать. Провалиться. Нет меня. Нет ничего вокруг. Я – пропала. Пропала я…

Не мог уснуть. Лежал, чувствовал округлую податливость её тела. Что-то было не так. Была возможность взять и понимание, что надо… Когда ещё случится? Но не хотелось. Нет. Хотелось! Но не так. Получалось, что надо. Словно впрок, на будущее… По-другому должно быть. Отъезд этот… Душно. Не уснуть.

Стараясь не шуметь, встал. Темно, ничего не видно. Перебирая руками по стене, добрался до двери. Забыл пригнуться. Приложился лбом о притолоку.

Твою мать! Да не скрипи ты, зараза!

Воздух холодный, свежий – пить можно. Ночь. Полнолуние. Вызвездило. Чёрный обрыв. Река потерялась в темноте, только вон там, сбоку – лунная дорожка на воде. Собаки – далеко – лают. Одна начинает, другая подхватывает.

Босым ногам холодно – роса на траве.

Сел на крыльцо, привалился спиной к двери бани.

Ну что? Настало время думать, как дальше? Или ещё рано?

Если всё сложится, как она говорит… Завтра – самолёт и Архангельск. Вечер или ночь – поезд. Сутки – и я в Москве. Что дальше?

У меня есть шанс начать всё сначала. Меня нет. Я пропал, растворился в тайге, как отец и ребята. Никто не будет искать.

Мама? У неё своя жизнь. Посмотрю издали, как она спешит к этому…

Могу я пропасть? Да, могу. Если есть деньги, то можно попытаться начать новую жизнь. Но денег-то пока нет. Есть только камни. Их ещё реализовать надо. И надо, чтобы не кинули.

А если бы не было камней?

Тогда бы и разговора о новой жизни не было.

Хорошо. Предположим, всё получится. Какие пошаговые действия?

Приехал. Позвонил Кирюхе. Встретились.

Версия – она одна для всех знакомых – отстал, потерялся, вышел к ненцам, они помогли выбраться. Что случилось с остальными – не знаю. Здесь не подкопаешься. Ненцев не разыщешь, показания не снимешь.

Дома объявляться не хочу. Нужны деньги и жильё на первое время. Много денег. Надо снять какую-нибудь дачу в Подмосковье и залечь на дно, хотя бы на месяц. Про камни – никому ни слова. Забыть пока про них. Основная задача на этом этапе – уговорить Кирюху дать денег взаймы.

Дальше… А вот дальше сплошной туман. Надо организовать продажу нескольких камней. Получить деньги – не засветиться. Появятся деньги, тогда можно будет заняться документами, выправить себе паспорт.

Теперь Вера. Она говорит, что ей надо от одного до трёх месяцев, чтобы утрясти дела здесь. Хорошо. Через два месяца она приедет. Новые документы ей не нужны. Только загранпаспорт получить. Это уже легче.

И валить из страны! Куда? Пока не знаю. Но валить. Туда, где океан бьёт волной о берег, где тепло. Камни с собой.

Гнилой план. Это и планом назвать нельзя. Сплошная неопределённость. А что делать? Как Наполеон говорил? Надо ввязаться в бой, а там посмотрим…

Спать надо. Хватит здесь высиживать. Размечтался. Может, завтра ещё никуда и не улечу.

Встали рано. С хозяевами не попрощались. Сложили тряпьё, на котором спали, и прикрыли за собой дверь.

Хотелось что-нибудь съесть. Молока хотелось. Холодного. У них был только вчерашний хлеб.

Висел утренний туман, словно дым от костра, когда жгут листья. Сквозь туман – солнце. И понятно уже, что день будет хорошим – ярким, солнечным, тёплым. И немного грустно оттого, что осень вот-вот… Берёза, что за баней, уже слегка запятнана жёлтым листом. Осенние дожди – это тревога; осенняя яркость дня – это грусть.

Аэропорт располагался в нескольких километрах от посёлка. Шли по пыльной грунтовке, заросшей по обочине мелкими редкими сосенками. Больше молчали, чем разговаривали. Изменилось что-то в них самих, и они это чувствовали. Проводы. Это уже проводы. Он улетает, она – остаётся. Ещё чуть-чуть, и каждый станет проживать свою собственную жизнь. И каждый думал о том, что ему предстоит сделать уже в одиночку.

С глухим надрывом мотора догнала попутка. Проголосовали. Поднимая клубы пыли, затормозила.

Стояли в кузове, возле кабины, держась за борт. Ветер бил в лицо, развевались Верины волосы, неслась навстречу дорога.

Аэропорт – приземистое двухэтажное деревянное здание, выкрашенное зелёной краской, выцветшей на солнце. По обе стороны бетонный забор под два метра. Обшарпанное крыльцо, распахнутая настежь дверь. Рыжая собака, разлёгшаяся в пыли возле ступеней.

Зал ожидания – комнатка с привинченными к полу тремя рядами деревянных кресел, с вырезанными на них всяческими надписями – видно, маялся народ ожидаючи. Здесь же застеклённая стойка с двумя округлыми окошками для продажи билетов. За ней – пусто. А вот зал ожидания заполнен людьми, сумками, чемоданами, мешками. Кто сидит, дремлет, кто откровенно спит, вытянув ноги и запрокинув голову. В углу копошится ребёнок – возит по грязному полу красную машинку. Несмотря на открытую дверь, жарко и душно, словно натоплено.

Постояли, посмотрели и вышли наружу. Нечего было им здесь делать. Отошли подальше и присели на пожухлую траву.

Только сейчас Вадим подумал, что они довольно странно выглядят. Он в болотных сапогах, в выгоревшей и рваной энцефалитке, Вера тоже в сапогах – коротких, женских. И какого-то немыслимого покроя чёрные штаны на ней с вытянутыми коленями и кургузая голубая курточка. Из вещей – тощий целлофановый пакет.

И ещё… Как-то это получалось неосознанно, но он сейчас видел, что она отличается – цветом волос, овалом лица, разрезом глаз да даже фигурой – от остальных. Она другая, она ненка. Там, в лесу, он этого не видел.

Ждать и молча сидеть было тоскливо. Пошёл бродить.

Прислушался к разговору двух мужиков, вышедших покурить возле крыльца. Через слово – мат. Нагорело, видно. Если их послушать, то самолёты летать перестали.

Вернулся к Вере. Та сидела, подхватив руками колени, положив на них склонённую набок голову. И увидев эту смиренную позу, он снова ощутил, что она другая. Она умеет ждать! Просто ждать. Она не нервничает оттого, что ничего не происходит, её не мучает осознание никчёмно протекающего времени. И так же спокойно она, наверное, сидела, когда пасла оленей в своей тундре.

Присел рядом.

– По-моему, дохлый номер. Никуда я сегодня не улечу. Мужики говорят, ещё вчерашний рейс из Архангельска не пришёл – керосина нет. А официально – задерживается на неопределённое время в связи с техническими неполадками. Люди вон со вчерашнего дня ждут.

Вера никак не реагировала.

– Интересно, который сейчас час?

Вопрос был глупым, часов у них не было.

– Пойду узнаю.

– Сходи…

Пошёл в зал ожидания, потолкался среди людей. Посмотрел, как из пыльного древнего автобуса выгружался народ и торопливо спешил к дверям аэропорта.

Вернулся.

– Начало одиннадцатого. Он во сколько сказал быть в аэропорту? – Сам чувствовал, что суетится. Зачем спросил? Ведь прекрасно помнил, что к восьми.

– К восьми.

– И что делать будем? Самолёты-то, похоже, не летают.

– Ждать будем. Сказал, что отправит. Значит, надо ждать. Придёт. Здесь слово очень много значит.

– Ну раз так, давай ждать.

Лежал на спине, закинув руки за голову, смотрел в небо. Голубое, но не такое яркое, как у нас в средней полосе. Здесь – чуть белёсое. И облака. Тяжёлые, вязкие. Того и гляди ниже опустятся – раздавят. Вспомнил Толстого. Князь Болконский. Ранение. Как лежит и тоже в небо смотрит. И такое же синее оно, бездонное. И облака.

– Идёт, – сказала Вера.

Ванька с кряжистым мужиком в серой лётной форме шли вдоль бетонного забора. Она заметила их издали, и сердце опять испуганно ёкнуло.

– Где?

– Вон идут вдоль забора.

Подошёл. Тот, второй, в стороне остался стоять – закурил, ждёт.

Не здороваясь: «Ну что? Этого, что ли, отправлять будем?»

К Вере обращается, на Вадима не смотрит, будто нет его здесь, место пустое.

Молчит Вера, потупилась.

– Его Вадим зовут…

– Да хоть Евграф! – хохотнул. – Это тебе с ним детей крестить, а мне по барабану.

– Так, говорят, самолёты не летают. Керосина нет. Люди вон со вчерашнего дня ждут. – Вадим заговорил сбивчиво, слегка заискивая.

– А тебя это парит? – И только сейчас посмотрел на него. – Что ждут. Ты – улетишь.

Бешеный взгляд водянистых глаз, ненависть плещется. Вадим смотрел и не понимал, откуда берётся эта смесь злости и наглости. Почему нельзя по-человечески… Человек из другого мира. Ведь молодой парень, ровесник или чуть старше, но весь его облик дышал такой скрытой силой, уверенностью в себе, в правоте своих действий, что даже мысли не возникало перечить ему.

– Ну прощайтесь тогда. Только не долго. – Длинно сплюнул сквозь зубы и отвернулся.

Вадим повернулся к Вере. Смотрела куда-то в сторону. Взял за руку. Развернул к себе.

Как кукла неживая…

– Вера! Послушай, Вер, – всё, как договаривались. Я сразу напишу в Пинегу, на почту, до востребования. Денег на дорогу вышлю.

Не то говорил, не то! И Вера молчала. Только смотрела на него. И было жалко её до слёз.

– Ты только не плачь. Всё будет хорошо! Мы будем вместе! Уже скоро. Мы уедем с тобой вдвоём. Я обещаю!

– Всё, Вадим. – Привстала на цыпочки, ткнулась губами ему в губы. – Иди!

– Ну? – Ванька повернулся. – Вон Алексеич ждёт. Я догоню.

Подождал, пока Вадим отойдёт.

– Ну что, шалавая? Подходи часиков в семь к почте, отметим отъезд твоего хахалька. А он у тебя ничего, видный… Только слабачок, по-моему. – И пошёл, не дожидаясь ответа.

– Вань! Деньги на поезд до Москвы?

– Передам, – даже не обернулся.

Они прошли сквозь толпу в зале ожидания, как нож сквозь масло. Расступались. В спину летели вопросы: «Когда прилетит самолёт? Как там с керосином, что слышно? Безобразие! Второй день здесь сидим, и никакой информации!»

Алексеич словно не слышал. Отпер ключом дверь, пропустил их с Ванькой вперёд, аккуратно запер за собой. В здании пусто, только откуда-то сбоку гулко звучали голоса. Прошли коридором, ещё одна дверь, поворот ключа – и они на лётном поле.

Сначала показалось, что поле бесконечно простирается до горизонта. После засилья леса, в котором приходилось существовать последнее время, после прущей отовсюду наглой зелени было непривычно пусто. Потом всё же углядел кроны деревьев вдалеке.

Жёсткая невысокая трава гуляла, оглаживаемая ветром. Взлётная полоса оконтурена вереницей уходящих вдаль прожекторов. Никакого бетона. Лишь проплешина голой вытоптанной земли возле здания аэропорта, где они сейчас стояли.

Небольшой самолётик и грузовик, стоящий подле, терялись среди этого пустого пространства, раскинувшегося под куполом бесконечного неба с нависающими комьями облаков.

«Всё. Кончился лес», – полыхнуло в сознании.

Алексеич вопросительно смотрел на Ваньку.

– Забирай его, Алексеич. Всё, как договаривались.

На! – протянул Вадиму сложенную вдвое десятку. – На поезд билет возьмёшь, и не в чём себе не отказывай.

– Спасибо!

– Бабе своей спасибо скажи.

Шёл вслед за Алексеичем по лётному полю. Навстречу пылил расхлябанный грузовик. Только сейчас обратил внимание, насколько маленьким был самолёт. Показалось, грузовик превосходит его размером и уж точно кажется безопаснее, четырьмя колёсами уверенно утюжа прогретую солнцем землю.

Тупорылый, с замершим пропеллером, четыре крыла – по два сверху и снизу – соединены косыми стойками. Вспомнил, в каком-то военном фильме такие самолёты называли летающими этажерками. Приземистый, распахнутая дверца расположена так низко, что, кажется, с земли шагнуть можно, грязно-белого цвета, с красной полосой на фюзеляже, он казался пригодным для игры, но уж никак не для полётов в этом бездонном небе.

– Это какая же марка самолёта? – спросил Алексеича.

– «Ан-2», – буркнул тот, не оборачиваясь.

Пилот дожидался их, полулёжа на траве, подстелив форменную куртку.

– Вот… – Алексеич кивком головы указал на Вадима.

– Вроде не беглый. Не от армии закосил? – Пилот поднялся, отряхивая куртку.

И не дожидаясь ответа: «Ну что? Полетели?» – это он уже Алексеичу.

Возле приоткрытой дверцы тщательно вытирали ноги о траву. Вадим тоже пару раз шаркнул, не вполне понимая, зачем они это делают – на улице сухо, грязи нет. Все разъяснилось, стоило только просунуть голову в дверцу.

Салон самолёта был завален освежёванными оленьими тушами – груда красно-розового мяса с белыми прожилками. Навалены на полу как попало, во все стороны торчат ноги с выступающими костями – копыта обрублены.

Кабина пилотов располагалась впереди, и они шли по тушам, наступая чёрными остроносыми полуботинками, пригнувшись и придерживаясь руками за стенки, чтобы не поскользнуться.

Он замер в дверях, не зная, идти ли дальше.

Алексеич покопался под креслом и швырнул ему через салон брезентовый мешок.

– Подстели…

Остался возле двери, почти в самом конце салона. Не хотелось пробираться поближе к кабине пилотов. Чувствовал себя изгоем, такой же безликой тушей, что навалены под ногами.

Затарахтел мотор, бешено завертелся пропеллер, образуя трепещущий круг. Самолёт, покачиваясь, выруливал на взлётную полосу.

Короткий разбег, взлёт, и его вдавило, впечатало в оленьи туши, на которых сидел – самолёт, чуть заваливаясь правым бортом, резко набирал высоту. Мелькнули разбросанные дома посёлка, широкая лента реки, и всё пространство затопила зелень тайги. Он прикрыл глаза – это он уже видел, хватит.

Только сейчас почувствовал, что от туш-то попахивает. Не совсем свежее мясо… И ещё тревожило, что туши не привязаны, не закреплены.

А если какая болтанка или в зону турбулентности попадём? Задавит ведь этими тушами.

Успокаивал себя: «Ладно… не парься! Пускай пилоты об этом думают, знают, наверное, что делают. От тебя сейчас ничего не зависит. Кривая вывезет…»

Туши уже не попахивали – воняли. И всё равно клонило в сон. Самолётик белой точкой висел в голубом пространстве, двигатель работал ровно.

Проваливался…

Костёр горит весело, котелок, кто-то помешивает ложкой, примотанной проволокой к палке, что варится, не видно – всё заволокло паром от кипящего варева.

Тропинка на крутом склоне, поросшем яркой зелёной травой, бежит Вера, он несётся следом – вот-вот догонит.

Ему надо обязательно выйти, но совсем темно, шарит руками, натыкается на какие-то предметы – они беззвучно падают в темноте, вот дверь… Окатило волной облегчение – наконец-то, спасся!

Комната завалена голыми трупами, их много, но они одни и те же, повторяются, вон окоченевший труп отца с неестественно вывернутой рукой, вон Виталий, Колька, старик-ненец – маленький, голый, жёлтый, только бородка седая вверх торчит, вон снова Виталий, ещё один старик-ненец уткнулся ему в подмышку, отец – сверху, поперёк, ещё и ещё, на ком я сижу? я же сижу на трупе! чьё это тело? важно знать! просто необходимо! привстать посмотреть не получается! вдруг это отец? нельзя сидеть на отце! встать, скорее встать! не могу, не дают! ужас захлестнул, затопил чёрной безысходностью.

Вывалился из сна мокрый от пота. Широко открытым ртом всасывал пахнущий подтухшим мясом воздух, а тот всё никак не хотел проникать в лёгкие.

Это сон! Господи, это всего лишь сон!

Самолёт закладывал плавную дугу, заходя на посадку. В стороне мелькнули крохотные крыши домов, широкий изгиб Двины. Выровнялся – и в иллюминатор опять рванулось небо с белыми облаками.

Внизу лежал Архангельск.

Самолёт приземлился и вырулил на стоянку вдали от здания аэропорта. Молчаливый Алексеич тронул за плечо, показывая, что, мол, выходим.

Такой же бетонный забор, как в аэропорту, в Пинеге. Пролом в бетонной плите закрыт решёткой из ржавой арматуры. Два прута легко разошлись в стороны.

– Иди вдоль забора, – сказал Алексеич, – по тропинке, увидишь… Выйдешь на площадь возле здания аэропорта. Там автобусы в город и на железнодорожный вокзал. Сам разберёшься. Учти, милиция и военный патруль могут документы проверить. Так что поаккуратнее…

– Спасибо!

– И ещё… – Алексеич пристально посмотрел на Вадима. – Давай, парень, договоримся: мы тебя не видели, и ты нас не видел.

– Да. Я понимаю.

– Ну тогда иди. Удачи! – Алексеич развернулся и вразвалку зашагал обратно к самолёту.

Площадь. Здание аэропорта – стекло и бетон. Машины, машины… Спешат люди. Толчея у дверей.

Милиции вроде не видно. И всё равно шёл к стоянке автобусов, ожидая окрика. Сейчас остановят, начнут расспрашивать, требовать предъявить документы.

Камни. Чёртовы камни! Так… ещё можно отвертеться. А вот если найдут… Всё! Даже не знаю, что тогда делать. Что говорить? Как объяснять?

Пронесло. Затерялся в толпе ожидающих.

Пока автобус не тронулся, сидел сжавшись; казалось, все на него смотрят. Казалось, весь пропах сладковатым запахом подтухшего мяса, и все это чувствуют.

Железнодорожный вокзал. Кассы. Билет, зажатый в руке. И прочь! Подальше от этого людного места, где в любой момент может появиться милиция и тогда всё рухнет. Может, ничего страшного и не произойдёт, но всё опять замедлится, станет непонятным, мучительно долгим. Сейчас, когда билет до Москвы лежал в кармане, об этом было страшно подумать. Ведь осталось только дождаться вечера, сесть в поезд и прочь, прочь отсюда.

Шёл по улице и сам не замечал, что твердит про себя, не переставая, как заклинание: «Прочь! Прочь!»

Хотелось есть. Найти столовую. Горячий суп. Борщ! Красное варево в тарелке с белым островком сметаны. Пар поднимается. Пюре, примятое ложкой, с лужицей масла поверх. Котлета – округлая, толстая. И четвертинка солёного огурца – сбоку. Хлеб. И пирожное – любое – сладкое!

Потерпеть. Сначала баня. Столовая – потом.

Улица развернулась перед ним в обрамлении невысоких приземистых зданий. Шелестели листвой тополя и неслись мимо машины. Он шёл по асфальту. По асфальту! И шорох шин по мостовой, повисшие в летнем воздухе редкие отдалённые гудки, идущие навстречу школьницы в коротких форменных платьях, старухи, сидящие на лавочках возле подъездов, молодые мамаши, лениво покачивающие коляски со спящими младенцами, в парке, мимо которого он сейчас проходил, вдруг заставили поверить, что он вырвался. Всё изменилось. Он в городе.

Смотри-ка! Вон кинотеатр – напротив. Афиши яркими пятнами бьют по глазам.

Не будет больше бесконечной угрюмой тайги, не будет голода. Закончились ночёвки на холодной земле под открытым небом. Не надо никуда бежать. И стрелять в него никто уже не будет. Он – дома! Почти дома. Не воспринимал понятие дом как свою комнату, диван и стол, на котором стоял компьютер, освещённый настольной лампой. Сейчас домом была вся Москва. Домой – это в Москву!

Тревожило – что делать с камнями, когда пойдёт в баню? Думал даже не брать с собой. Спрятать где-нибудь во дворе, возле бани, потом забрать.

Глупость! Кому нужно шарить в его грязной одежде?

Народу в бане было мало. Раздевался в дальнем закутке. Брезгливо снимал с себя одежду.

Постирать бы. А как сушить? Шерстяные носки с дырами на пятках – точно стирать. Майку и трусы – стирать – на себе можно высушить.

Парилка удивила. В ней было холоднее, чем в помоечной. Голые стены, облицованные пожелтевшим от времени кафелем, который когда-то был белым. Полок о трёх ступенях из почерневших досок. Где топка? Печь?

Мужик с бодро выпирающим животом предложил: «Посторонись-ка». Подошёл к трубе, оборудованной вентилем, обмотанным грязной тряпкой, и повернул. Струя пара вырвалась с шипением и тихим свистом. Помещение заволокло белым горячим паром. Ничего не видно. Влажно. Жарко. Тяжело дышать.

Стоял, расчёсывал кожу ногтями, драл себя, не чувствуя боли. Пот смешивался с оседающей влагой, стекал струйками по спине, рукам, животу. Катышки грязи собирались на коже – смахивал их ладонью вместе с потом на пол.

Снова повернули вентиль. И снова струя пара.

От резкого перепада температур кружилась голова, но было приятно до одури.

Словно короста, слоями отваливался Север. Отступал.

Струя! И отошло куда-то далеко чёрное озеро, накрытое низкими шерстяными тучами, поливающими дождём. Отдалился, исчез выматывающий душу переход с вещами вдоль петляющего под ногами ручья. Исчезла река, остервенело бьющаяся о камни, несущая в пене и брызгах лодки.

Струя! И уже не звучат в ушах выстрелы. Не падает отец с чёрной дырой вместо глаза. Николай не закуривает возле палатки за секунду до выстрела.

Струя! Смыла, снесла – чум, умершего старика-ненца, камни в замаскированном бочажке под больной берёзой.

Струя пара – и отодвинулась, стала исчезать Вера, её глаза, чуть припухлые губы, растрёпанные волосы, улыбка, комочки мха, которые он смахивал с её голой потной спины, её крик радости и её слёзы.

Сидел на лавке, привалившись спиной к стене, слушал шум воды, льющейся из крана. Ощущал себя голым и чистым, словно заново родившимся. В голове было пусто до звона в ушах. Только есть хотелось по-прежнему.

Слушал перестук вагонных колёс. Глаза закрыты. Казалось, что физически ощущает, как поезд своим узким железным телом, сминая черноту ночи, проникает в пространство. Голоса, звучащие вокруг, сливались в неясный гул. Визгливо плакал ребёнок.

Сорок минут осталось. Москва. Неужели всё закончилось?

Народ копошился, собирал пожитки, толкался в проходе. Тесно. Душно. Общий вагон – битком. Люди передвигаются в полутьме – свет почему-то только дежурный – редкие лампочки еле горят по коридору. Туалеты закрыты.

Одиночество было настолько острым, что хотелось завыть, закричать, заплакать, бить кулаками по столику, материть всех вокруг. Эти сутки в поезде, в общем вагоне, среди скопища незнакомых, занятых собой людей, раздавили его. Он сам это чувствовал. Там, на реке, в тайге, он был не один. Они были вместе – с отцом, с Верой. И несмотря на то, что на многие километры вокруг не было ни души, он не ощущал такого одиночества, как здесь, в этом заполненном людьми вагоне.

И что? Теперь всегда так будет? Пока она не приедет? Сколько ждать? Три месяца? А если не приедет вообще?

План, придуманный им там, в лесу, когда они выбирались к людям, казался сейчас глупым и невыполнимым.

Тогда было всё просто. Выбраться из леса, продать камни и махнуть вдвоём на край света. Главное – дойти до людей. Остальное казалось легко достижимым.

Ещё чуть-чуть, и побегут они, взявшись за руки, по тёплому песку вдоль кромки океана, и прибойная волна будет ласково стелиться у ног. Они будут вдвоём, только вдвоём! Забудут, что с ними приключилось. А ночью, на широкой постели, на белых простынях, они будут любить друг друга долго и нежно, и занавеска на открытом настежь окне станет едва заметно колыхаться, напуганная прикосновением утреннего ветерка.

Он мечтал об этом там… когда бесконечно долго шёл по лесу, поминутно спотыкаясь о корни, стараясь не упустить из вида Верину спину, что мелькала за деревьями, впереди. И представлял, что не бесформенный грязный балахон колоколом болтается на ней, а тонкий белоснежный купальник едва прикрывает маленькую упругую грудь с чуть выступающими сосками и плотно охватывает бёдра, подчёркивая гибкую стройность её смуглого тела.

Но здесь было хуже, чем в лесу. В лесу можно было погибнуть, а здесь… не мог подобрать слов. Но здесь было хуже! Погибнуть нельзя, но и жить вот так одному – невозможно.

Он не может быть один. Зачем быть одному, скрываться от мамы, от всех? Что за дурь? Почему он должен это делать?

Почему она не поехала с ним?

Пусть она скорее приедет!

Поезд дёрнулся и встал. Дрожь пробежала по составу – лязгнули железные позвонки-вагоны. Вытянулся всем телом, замер, словно устало прилёг у перрона. Приехал.

Попёр народ к выходу, толкаясь, мелко семеня, выставив впереди себя чемоданы и сумки. Свет в вагоне наконец зажгли. Лица серые, напряжённые.

Он не спешил. Незачем. Приехал.

Шёл по пустому вагону. Железная коробка тамбура. Проводница возле распахнутой двери в сером форменном плаще.

– Ну спасибо! Довезли с ветерком, – не мог пройти мимо просто так, хотелось остроумно пошутить, но в голову ничего путного не лезло.

Та молча смерила его неприязненным взглядом, мол, проходи, бродяга.

Улыбнулся широко и весело – плевать! Я – дома!

Стоял на перроне, вдыхал запах вокзала, замешенный на пыли, дыме, железе и машинном масле. Мимо густой шаркающей толпой шли люди. Свет, льющийся из окон вагонов, выхватывал из темноты озабоченные лица.

Его вдруг охватила весёлая презрительная злость.

Идёте? Хотите поскорее забиться под крышу, под одеяло, сожрать свой ужин? Да что вы видели в этой жизни? Вы видели тайгу? Умирали от голода? Замерзали? В вас стреляли? Может быть, вы летали на самолёте, набитом оленьими тушами, или задыхались от холода в воде, переплывая реку? Да вы ничего не видели! Вы влачите свою кургузую жизнь, не понимая, что просто существуете, а не живёте. Настоящая жизнь не здесь, и я её видел. Я, а не вы!

Шёл по перрону лёгкий и свободный, не спеша, засунув руки в карманы.

Я вернулся! Сколько меня здесь не было? Месяц? А будто год прошёл…

Вера. Как она там? Наверное, ещё сегодня отлёживается у Будулая. А завтра – снова в тундру?

Вдруг окатило холодом и повисшей в воздухе моросью. Замелькали ветки перед лицом. На мгновение всё вокруг стало зелёным. Почувствовал, как хлюпает вода в сапогах, как паутина липко и щекочуще легла на лицо. Машинально провёл рукой, стирая и паутину, и навалившийся морок.

Вера! Ей надо быть сейчас здесь. Надо быть вместе!

Она же совсем не сильная, маленькая.

Улыбнулся, вспомнив беззащитную голую спину с прилипшими комочками мха, как смешно приговаривала своё «са́ма», когда волновалась.

Она приедет!

Площадь между Ярославским и Ленинградским. Сверху – ночная влажная темнота валится, а внизу – ларьки, ларьки, ларьки. Освещены ярко. Выплёскивается товар на тротуар, болтается пёстрая одежда на вынесенных наружу вешалках. Шаурмой пахнет и ещё какой-то дрянью. Музыка орёт – «Агата Кристи» своего «Геолога» наяривает.

Растекается народ между ларьками, толкается, протискивается, глазеет на заморский ширпотреб.

Монументально высится, чуть в стороне, тёмный куб здания метро. А перед ним – последний кордон, который нужно преодолеть, если хочешь попасть внутрь – шеренга бабушек со всякой снедью в руках, у тех, кто порасторопнее, разложена на перевёрнутых картонных коробках. Набор стандартный и убийственно простой – хлеб, колбаса, кефир, жареная курица, на которую даже смотреть не стоит, варёная картошка, пиво и палёная водка под полой. Стоят насмерть! Не сдвинуть! Вот он – малый бизнес без прикрас.

А вон и проститутки, в лёгких курточках нараспашку, юбки короткие, словно трусы, метнулись от одного угла здания к другому. Следом мелкий приблатнённый в спортивных штанах с белыми лампасами – перегоняет с места на место, будто овец пасёт. Страшные ведь… слов нет. Это сколько же надо выпить, чтобы на такую позариться.

Менты. Двое, в стороне… Красавцы! Расхристанные, глаза стеклянные – ничего не плещется. Наблюдают, ждут. Физиономисты. Гиены или грифы. Сейчас выдернут из толпы того, кто отбился, растерялся, ослаб – вот им и займутся. Обчистят подчистую, хуже бандитов.

Но это всё знакомое, не страшное. Ну, остановят менты, спросят документы. Так здесь у трети документов нет. А потом, поговорить, объяснить всегда можно… Они всё чувствуют, понимают, с кого можно влёгкую взять, с кого – нет. Друзьям позвонить на крайняк – приедут, выручат. Нет, не станут связываться, время терять. Да и взять с меня нечего.

Как же всё знакомо. Страшное по своей сути людское месиво, но если знаешь правила, по которым живёт это болото, то существовать в нём вполне возможно. Вокзал и иже с ним – приближённая модель любого большого мегаполиса, а уж Москвы-то и подавно. Главное, чётко представлять своё место в этом людском вареве.

Как Вера в этом месиве? Сможет вжиться или потеряется? Может, не надо сюда? Это ведь не её место…

Начал накрапывать дождь – летний, лёгкий, московский. Не опасный, не то что там… Там – любой дождь заставлял искать укрытия. Промокнешь – сушиться негде, хорошо, если костёр. Если – нет, то так в мокром и ляжешь, собой одежду сушить будешь. Околеешь ночью. А здесь? Здесь хочешь, пережди вон под козырьком или иди, подставляя лицо каплям – домой вернёшься, в сухое переоденешься. Благодать!

Площадь трёх вокзалов маслянисто блестела мокрым асфальтом под фарами машин, что медленно двигались в пробке. Здания, витрины магазинов светились окнами.

Под землю, в метро – не хотелось. Пьянило чувство свободы и безопасности. Хотелось идти по освещённой улице, подставляя лицо дождю. И не хотелось никому звонить. Как-то всё затуманилось, перечеркнулось радостью возвращения.

Светофор загорелся зелёным.

Стоял на тротуаре, смотрел.

Перед зеброй тормозили машины. Одна, вторая, ещё… Сгрудились, готовые рвануть вперёд, как толпа марафонцев перед стартом.

В ближайшей, тёмно-синей «Ауди», за забрызганным дождём стеклом – молодая девчонка, шатенка. Музыка из приоткрытого окна. Сидит, вперёд, на дорогу, на светофор смотрит. Одна рука на руле, другой постукивает – такт отбивает.

Хорошенькая!

Рядом ещё машина.

Смотри-ка, а здесь блондинка за рулём. Серьёзная такая…

Красный.

Рванули, опережая друг друга.

Домой! Позвонить матери и домой! Ванна, чистая постель и спать! Пива холодного выпить! Смеяться, дурачиться, как раньше. Забыть о том, что было.

Вера? А что Вера? Она сейчас далеко. Я – здесь!

Если бы было можно всё вернуть назад… Чтобы не стало реки… Чтобы не стреляли, чтобы отец не лежал возле чума с черной дырой вместо глаза…

Хотя бы не помнить.

Вот только камни…

Отёр ладонью мокрое лицо.

Как она там говорила?

«Аргиш!» – прошептал и чуть развёл руки в стороны.

Светофор замигал зелёным, поторапливая…

Однажды ночью, когда его жизнь станет спокойной и налаженной, и молодая жена будет ровно дышать под боком, а ребёнок спать в соседней комнате, прижимая к груди лохматого зайца, он проснётся. Он вспомнит всё и поймёт – Север разжевал его и выплюнул словно косточку от морошки, застрявшую в зубах.

Часть III

На месте…

Проснулся.

В углу, на низком журнальном столике, тихо урчал компьютер, помигивал светящейся точкой.

Темно. Шторы задёрнуты.

Как обычно, заснул в «большой» комнате, на кожаном диване, напротив выключенного телевизора. Чёрный экран «плазмы», висящей на противоположной стене, заметен даже в темноте. Эта комната была самой большой в четырёхкомнатной квартире, потому и звалась «большой». А как её ещё называть? Гостиная? Зал? Бред!

Квартира хорошая – не хоромы олигарха, конечно. У него своя комната, у жены… девочки – в третьей. И эта – общая, большая. Дочек скоро расселять нужно – подрастают. Каждой своя комната потребуется. Ладно… Ещё года два есть. Что-нибудь придумаю.

Последнее время не мог спать у себя. Что-то сломалось – не засыпал, часами маялся. Вот и появилась привычка оставаться в «большой». Метались по квартире девчонки – чистили зубы, стучали босыми пятками по полу – как всегд перед сном выплёскивали энергию, неизрасходованную за день. Покрикивала жена, гремела на кухне посудой, мерно лилась вода из крана. Он начинал проваливаться под этот привычный гвалт. Выныривал из навалившейся дрёмы – привычные звуки успокаивали – и погружался снова. Его не трогали, не теребили. Привыкли.

Засыпал одетым. Жена выключала свет и уходила к себе в комнату читать. Посреди ночи просыпался и переползал к себе. Покачиваясь раздевался. Стараясь не растерять остатки сна, бросал как попало одежду на кресло, рывком сдёргивал покрывало и падал на постель. Случалось, засыпал сразу, а бывало, маялся бессонницей до утра. Это как повезёт…

Вот и сейчас лежал, рассматривал темноту. Знал, что не заснёт снова.

Встал, раздёрнул шторы.

Большое панорамное окно, стекло чуть поблёскивает. Две громадные высотки – «Ростокинские близнецы» – перед глазами, светят редкими окнами.

Тоска.

Наверное, с этих «близнецов» всё и началось… Хотя нет. Началось всё, конечно, раньше. Намного раньше. Просто было не так заметно.

Он не считал себя аналитиком. Так… пытался отследить ситуацию, надеялся, скорее, на интуицию и везение.

Блин! Да не это главное. Не это сгубило. Всё из-за дурацкого желания делать хоть что-то, но честно. Вот откуда ноги растут! Еще десять лет назад, казалось, можно работать и получать прибыль, конечно, где-то подворовывая у неповоротливого государства, безнаказанно увёртываясь от законов, но в целом не подличая и не строя бизнес только на обмане и неприкрытом воровстве. Казалось, так можно… Детский лепет.

То, что вокруг малого бизнеса стала сгущаться нехорошая атмосфера, – почувствовал сразу. В нашей стране всегда так: как только во всех средствах массовой информации стали кричать о поддержке малого бизнеса – жди подвоха. Если с экранов телевизора Центробанк успокаивает, что ситуация под контролем, – грядёт дефолт. Проверено временем.

Медленно, но гайки закрутили. Выперли с рынка.

Нет. Старались, вертелись до последнего… а толку? Государство – молох – всё перемелет.

И как-то пропал азарт. Держать бизнес на плаву без развития – что лететь на самолёте с неработающими двигателями. В воздухе не зависнет – рухнет.

Когда понял, что всё – это конец, – собрал остатки денег, что-то раскидал по банкам под проценты и купил квартиру. Долго выбирал. Понимал, второго шанса, возможно, не будет. Хотелось для себя, для души.

Ростокино. Этот район он знал. Здесь жил Колька. Они с отцом часто приезжали в гости. Гуляли и жгли костры в Лосином острове, катались на санках с ледяных горок возле Акведука.

Удивительное было место. Не московское. Он помнил, как его поразило развешанное на верёвках бельё во дворах и люди, гуляющие в домашних тапочках по улице.

Конечно, не центр Москвы, но ВДНХ под боком. По проспекту Мира сплошным потоком машины. А здесь… тихо. Деревня почти в центре Москвы. Неправильный треугольник, оконтуренный железной дорогой, Яузой и проспектом Мира. Один въезд и один выезд. Свой мирок – тихий и незаметный. Это было раньше… когда Колька и отец живы были.

Со временем всё поменялось. Но место всё равно тихое и от центра недалеко.

Первая большая новостройка в Ростокино – так называемые «зелёные дома» – элитный комплекс из трёх высоток с зелёными крышами. Вид из окон – фантастический. По одну сторону – Москва, ВДНХ, россыпь огней, по другую – Лосиный остров – тёмный лесной массив до горизонта, и только чуть сбоку огоньки жилых домов – Сокольники.

Купил четырёхкомнатную. Все окна с видом на ВДНХ.

На лес смотреть не хотел.

Историю строительства этого комплекса он знал. Была под стать времени.

Стояли в ряд три добротные пятиэтажки сталинского построя – рабочие общежития. Невдалеке, возле вереницы тянущихся вдоль железки гаражей, притулился маленький одноэтажный детский садик – запущенный, качели сломаны, но детишки гуляли.

Дальше последовал гениальный по своей простоте ход.

Детсад – закрываем, сносим и забываем, что он когда-то существовал. На этом месте строим компактную двенадцатиэтажку. Сносим общежития. Часть рабочих увольняем. Малый остаток селим в построенный дом. Оставшиеся квартиры продаём – таким образом практически окупаем строительство. И вот перед нами огромное пустое пространство! Вместо бывших общежитий – возводим элитный комплекс жилья. Прибыль – в карман. Просто и гениально.

Да и хрен бы с ним! С этими махинациями. Привыкли. Москва ещё и не такое видала. Обидно другое…

Ясно, что каждый сам за себя. Когда кого-то другого задевают, внимания не обращаем – не повезло, бывает… а вот когда тебя касается… Тут-то локоть и пытаешься укусить, да поздно.

Купил. Заселились. Ремонт. Всё как полагается. И только зажили…

Десятый этаж – вся Москва огнями сверкает за окном – Останкинская, колесо обозрения, «мальчик с девочкой» руки в тёмное небо тянут, ползёт вереница огоньков по проспекту Мира – красота!

Три года… Три года на Москву глядел.

Забабахали напротив две башни – знаменитые «Ростокинские близнецы». Сколько этажей – и не сосчитать. Крыши в облаках теряются. Закрыли Москву. Словно занавес опустили. Вот и живём теперь окна в окна. Вот тебе и дорогое элитное жильё.

Этого он не ожидал. Обидно. Ведь не исправить. Нет, конечно, можно куда-то переехать, снова обживаться. Но с деньгами стало совсем туго, а главное, начинать всё заново – незнакомый район, переезд, ремонт, новая школа для девочек… а может, просто устал? Устал от этой суеты, от этого города, в котором каждый день война, – зазевался, остановился, потерял бдительность – затопчут, отбросят на обочину.

Смирился. Шторы задёрнул.

На журнальном столике маячила ополовиненная бутылка виски. Рядом – порезанный тонкими ломтиками лимон засыхает. Колька вискарь любил… Последнее время он всё чаще вспоминал именно Кольку. Не отца, не Виталия. Почему? Может, из-за работы? Колька раскручивал свой бизнес тогда, он – потом… Словно эстафета. Может, это отпечаток накладывает?

Выпить? Убить день? Сколько сейчас? Половина четвёртого. Не усну – это точно.

Время! Время свободное появилось, вот и полезли мысли в голову, воспоминания ненужные. Сколько лет прошло. Быльём всё поросло. Когда по работе крутился, жизнь налаживал – не вспоминал, отпустило, словно отрезало.

Надо как-то жить дальше. Что-то новое начинать. И задумка есть… Почему же так не хочется ничего делать? Всё через силу, без азарта. Может, потому что деньги какие-то в загашнике имеются, худо-бедно существовать на них можно? Хотя в нашем государстве всё меняется мгновенно. «А» не успеешь сказать, обдерёт как липку.

Надо что-то делать! Съездить, поговорить, прощупать ситуацию…

Надо сейчас лечь, уснуть. В восемь, нет, ладно, в девять – подъём. Побриться, костюм. Машина. И… в пробку.

Подошёл к столику. Плеснул в стакан виски. Забросил в себя одним глотком, словно боясь, что передумает.

Пошло всё к чертям! Имею право расслабиться. День проживу как хочу.

Зима-то тю-тю! Сдохла! Весна вовсю… грязь и слякоть. Через два дня мои возвращаются. Закончились каникулы, девчонкам в школу.

Хорошо, что дома никого. Вот она – свобода. Одиночество. Свободным может быть только одинокий человек.

А может, пора дачу строить? Как все? Купить десять соток, подальше от Москвы, хорошо бы на берегу реки, построить дом, баню. Мотаться по выходным, вывозить детей, шашлык на мангале. Вот и занятие будет…

Налил ещё, выпил, отодрал от края блюдца засохший ломтик лимона, закусил.

Какая дача? Жили без неё и дальше проживём. И девчонки уже подрастают, через пять лет их на эту дачу палкой не загонишь.

Когда только поженились… Решили, что путешествовать будут. Рвались мир посмотреть. Это было главным. Не карман набить, не хоромы отгрохать или машину престижную, не дачу, поближе к Москве, а как можно больше стран объехать. Везде побывать, всё самим увидеть, а не с экрана телевизора. Поездили. И что осталось? Нет, сначала интересно было. Потом всё смешалось в какие-то комки, одинаково привычные и скучные – Европа, Азия, Африка. Отель, океан, церкви, замки, верблюды, слоны, чемоданы и аэропорт, такси и гортанные крики на незнакомом языке.

Потом родилась Ольга.

Если жизнь прежде носила судорожно-хаотичный характер, то теперь она сконцентрировалась на этом кричащем мясном комочке, из которого должен получиться человек. И этот комочек был произведён на свет не только женой, но и им тоже. И каким человеком он станет – отвечать тоже ему.

Отодвинулись в сторону гулянки с друзьями и партнёрами, бабы левые, что возникали время от времени, тоже отвалились – жизнь пошла по накатанной колее: работа – семья.

Плеснул из бутылки виски, но пить не стал. Подошёл к окну.

Светать начинает? Или только кажется?

Вдруг поймал себя на мысли, что хорошо бы выйти на лестничную клетку – смотреть через узкие пыльные окна на чёрное тяжёлое пятно ночного леса, уходящее за горизонт, ждать, когда край неба начнёт светлеть снизу.

Глупость! Какая лестница? Зачем?

А ведь это был, пожалуй, самый спокойный период жизни.

Случилось главное. Растворились в заботах об этом маленьком кричащем комочке, носящем имя Оля, воспоминания о другой жизни, которая, он знал, существует, течёт себе и течёт словно река, просто мы её не видим, скрыта от нас непроницаемым занавесом, которым мы сами же от неё отгородились. Плоская, бледно-зелёная тундра, жуткая непроходимая бесконечность тайги, безразличная ярость текущей воды – исчезли, окончательно растворились среди улиц и переулков, петляющих между громадами каменных зданий, в потоках несущихся машин, в условно дружеском общении с множеством малознакомых людей, в шелесте долларовых купюр, шероховато-маслянистых на ощупь, в памперсах и бутылочках с подогретой молочной смесью.

И смерть отступила. Забылся, затерялся в памяти день, когда отпевали отца. Похороны Кирюхи…

Отпил из стакана. Обожгло рот, но вкуса виски не почувствовал. Большим глотком допил до конца. Стакан – на подоконник. Смотрел на редкие горящие окна в доме напротив. Не видел. Накатило.

Жаркий осенний день будто лето. В церкви душно, сладко пахнет горящими свечками. Служба. Мать рядом в чёрном платке. Речитатив перечисляемых имён, неслышный шелест разворачиваемых записок, боязнь пропустить – Андрей… Прозвучало. Наскоро, безлико в общем списке имён – за упокой. Всё. Дело сделано.

Он стоял, ожидая окончания службы. Несмотря на жару и духоту, по спине прокатывали волны озноба – только он один знал, как всё было и почему так случилось. Для матери отец просто пропал. Пропал – до чего же безликое слово. А он знал и молчал.

Когда объявился дома… Мать, слёзы, расспросы. Заявление, следователь. Жена Виталия подключилась. Дочки плакали. Почти неделя ушла на бумажные проволочки. Организовали поиск. На вертолёте прочесали Светлую. Хватило одного вылета. Сообщили, что нашли лодку, как он понял, ту – на которой Виталий плыл, которую они потом выловили. Составили акт. Несчастный случай. Все утонули.

А Кирюху хоронили месяц спустя. Нашли мёртвым с переломанными пальцами, брошенным в подъезде, в Бибирево. Почему там?

И тогда молчал…

У Кирюхи-то, оказывается, кроме матери и старшей сестры и родни-то не было. Мужик нужен в помощь. Позвонили ему. Он же с ним последнее время тесно общался.

Опознание. Мать с платочком у лица. Каталка. Бетонный пол весь в яминах – каталку пропихивают, колёсики вот-вот отвалятся. Простыня. Синяя рука от локтя с чёрными пальцами. Лицо – не узнать. Кирюха.

Как же страшно!

Кира – он же уверенный в себе был. Весёлый. Нравилась ему такая жизнь, крутёж этот нравился. Казалось, всё знает, всё чувствует. Варился в этой жизни, понимал её. Среди кожаных курток и белорубашечников, бомжей и бродяг, что шлялись возле дома, девок гулящих из соседнего подъезда – всем свой. Общался легко, обходил углы. Прижали! Ни хрена-то он не понимал. Только казалось… Скользил до первой выбоины.

Полтора месяца ждал. Жил он тогда этой поездкой, помнил. Казалось, продолжение должно быть.

Рассказал Кирюхе про камушки. Не всё, конечно… уклончиво – мол, ненцы попросили продать. Сейчас у него на руках только два, но если найдётся покупатель, то подвезут ещё. Кира, кажется, не поверил до конца, но завёлся – дело-то прибыльное. Обещал найти покупателя, если возьмут в долю. И нашёл. Забрал камни, встретился, деньги принёс – хорошие деньги, он и не ожидал, что будет так много. Весёлый был. Уверенный. Торопил с ненцами связываться, чтобы ещё везли. А через два дня – подъезд в Бибирево. Выследили его. Но ведь не сдал! Пальцы-то сломаны были…

Перепугался тогда сильно. В городе было страшнее, чем в лесу. Здесь не спрятаться, здесь людей столько, что каждый может оказаться тем, кто пришёл по твою душу. Думал уехать, но сил снова бежать и прятаться не осталось. Трясся, сидя в квартире у матери – ждал звонка в дверь. На похоронах не на гроб, не на Кирюху смотрел, а по сторонам – старался вычислить, кто за ним придёт. На поминки не поехал, забился в квартиру, оглушил себя водкой.

Через пару недель успокоился. Пронесло. Не сдал Кира!

Тогда и понял – если хочет жить, надо забыть про камни. Надолго, может, навсегда. Избавиться от них. Нет их и никогда не было.

Где в городе можно спрятать? Не в квартире же? Вспомнил Кольку, Лосиный остров. На электричке до Яузы. Там в лесу, недалеко от станции, поляна, а на краю дуб рос. Под ним и закопал. Место приметное, если что…

Возвращался на электричке в Москву, украдкой оттирал запачканные в земле руки и вдруг осознал, что этот поход на Север наконец-то закончился. Всё, что можно, похоронил. Осталось – забыть!

Может, он поэтому квартиру в Ростокино купил? Камни притягивают? Да нет… столько лет уже прошло. Хотя… что себя обманывать? Помнил о них. Знал, если что случится…

Светает. Посерело. Деревья внизу проявились. Ворона чёрным мазком спланировала, уселась на ветку. Кофе! Кофе хочется.

Прошёл на кухню. В турку – кофе, воду, ложку сахара. Теперь ждать, когда закипит.

Нет. Вины в Кириной смерти на нём нет. Не возьмёт он вину на себя. Оба дураками были, полезли куда не надо. И его могли тоже… вслед за Кирой или вместо Киры. Жалко – да! Невыносимо жалко.

Вина… Что такое вина? Откуда берётся?

Последнее время страшно раздражал мобильник. Чувствовал себя привязанным. Не хотелось сейчас ни с кем общаться, не то настроение. Даже с матерью разговаривать не хотел. Круг общения сузился до размеров семьи. Вот раньше как было? Стоял дома телефон – нет настроения – не подходи, не отвечай на звонок. Нет тебя дома. А на нет и суда нет. Не знаю я, что ты звонил. Потом появился автоответчик – увиливать от ответного звонка стало сложнее. Но и здесь был выход – не подключать. А вот с появлением мобильного телефона все разрушилось. Ты всё время на связи. Можешь не отвечать на звонок, сослаться на то, что был занят, но на экране так и будет висеть «иконка» – тебе звонили, ты нужен, изволь перезвонить.

А перезванивать не хочется. И вот тут сталкиваются «должен» и «не хочу». И если ты выбираешь «не хочу», появляется чувство вины.

Да везде это чувство, начиная с самого детства. Там, скорее, обратная картинка вырисовывается – «не должен», а «хочу», но сути это не меняет. Как ни крути, чувство вины тебе обеспечено. Не должен есть немытые яблоки, а я хочу! Не должен врать, а я буду!

Турка вспухла коричневой пеной. Налил в чашку.

Сидел на диване, смотрел в окно на просвет между домами – тёмно-серое небо наливалось синевой.

Глоток виски, глоток кофе.

Что там у нас ещё про вину?

Как же, как же! Родион Романович! Родя. Сенная площадь. Покаяние.

Вот где столкнулись – «не должен» и «хочу». Тварь я дрожащая или право имею? Совершил поступок, а через какое-то время понял, что не прав. Но действие уже свершилось. И возникло чувство вины. И надо либо жить с чувством вины, либо найти способ избавиться от него. А как?

И пошёл Родя к народу, каяться. Вышел на Сенную, упал на колени, землю поцеловал, попросил прилюдно прощения. Потом каторга.

Искупил грех, избавился от чувства вины. А может, и нет? Может, от чувства вины до конца избавиться невозможно? Может, покаяние – это только способ притупить это чувство, смириться с ним, чтобы дальше жить можно было? Молчит об этом Фёдор Михайлович.

Нет… Достоевский всё же схитрил с «Преступлением и наказанием». Взял крайний случай – то, что веками вбивалось в мозг, то, на чём держится людское сообщество, – не убий! Всем понятно, не оспаривается. Убил – совершил преступление, теперь должен быть наказан.

Убийство – преступление страшное. Вопрос в наказании… Вот Фёдор Михайлович и попытался внести в, так сказать, правовой аспект ещё и моральную составляющую.

В случае Родиона Раскольникова – прокатывает. Да ещё и время было такое – народ Бога почитал, заповеди. К заутрене, в церковь, по узким тропкам в снегу, по лёгкому морозцу. Тут, конечно, на колени, землю целовать – простите, люди! Идея…

Только почему-то представляется мне Сенная площадь, кишащая разномастным людом, спешащим по своим делам, грязная, серая. И вот среди людского мельтешения вдруг падает человек на колени, раскидывает руки, кричит: «Убил я! Простите, люди!» Шарахнутся от него как от сумасшедшего, мимо поспешат пройти, не заметить.

Выдуманное место. Не здесь каются.

И замазывается этой красивой идеей главное – признание своего преступления перед законом. Закон в данном случае – это и есть изъявление духовной воли народа. Закон назначает наказание за содеянное. И основное здесь – чистосердечное признание и раскаяние, как сейчас принято говорить, в рамках судебного следствия. Именно таким поступком Раскольников и просит прощения у народа.

Красивое покаяние на Сенной площади – всего лишь попытка избавить литературного героя от чувства вины. А от чувства вины за такое преступление, я думаю, избавиться невозможно. Не затрётся временем. Это – душегубство!

А если взять преступление помельче? Нравственное преступление. Хотя бы вот так… примерный семьянин, отец троих детей, загулял с сослуживцами. Кабак, порочная женщина. Не ночевал дома, жене соврал. Поверила. Семейная жизнь продолжается.

Но герой-то наш – высоконравственный человек, мучается он. Мало того что изменил жене, так ещё и соврал. Вину свою чувствует, и не заглаживается она в его душе. Что ему делать?

На Сенную, на колени? К народу обратиться?

А что? Изменял он жене, но моральные-то устои всем обществом вырабатывались. Так что вполне… Нет, тут-то точно в дурку заберут.

Перед женой на колени? Можно, конечно… По крайней мере, от чувства вины, что соврал, избавится. Зато прибавится боль, причинённая жене. И что делать в таком случае?

Церковь? Исповедь? Да, отдушина в каком-то смысле…

Церковь – не государство. Она не наказывает. У неё другая задача – бороться с гордыней человеческой, подвести всех под единую мерку.

Тайна исповеди. Вот именно, что тайна! Что бы ни совершил – убийство хладнокровное, как Родион Раскольников, или прелюбодейство, как неверный муж, – всё будет прощено, больше того – сокрыто под сводом церкви. Для чего это нужно? А чтобы победить гордыню человеческую, чтобы не держал вину в себе, выложил на обозрение перед Богом. Своего рода сделка – признай, что Бог есть, что он выше тебя, повинись перед ним, он тебе грехи и отпустит.

Повиниться-то можно… Но вот избавит ли это от чувства вины? И если можно избавиться от чувства вины путём исповеди, то это, извините, совсем аморально. Представим Раскольникова, выходящего из церкви и счастливо улыбающегося, – солнышко светит, детишки играют, птички щебечут – нет на мне вины!

Как ни крути, от чувства вины избавиться невозможно. Время может загладить, вытравить из памяти. Но ведь не до конца…

Как жить с этим, и можно ли хоть что-то сделать? Вот в чём вопрос.

И всё же прав Достоевский – раскаяние необходимо. Только вот публичное – не обязательно. В душе человек должен до конца осознавать, что ошибся, совершил подлость.

Вот это – осознание и раскаяние – и есть чувство вины. Непроходящее и неизгладимое.

Как себя ни убеждай, какие схемы ни придумывай – подлость есть подлость! Совершил – неси на себе этот груз. Не избавиться от него. Не замолить покаянием.

Но ты ведь не пробовал?

Что, готов? Или ещё оттянем? Выдумаем какую-нибудь причину, чтобы не ехать? Вот, например, жена с детьми возвращается через два дня, куда ж тут уезжать?

Надо расписание посмотреть.

Опять себе врёшь? В кого ты превратился? Знаешь это расписание наизусть – сколько раз уже смотрел?

И как я буду там её искать? Фамилии даже не знаю. Сколько лет прошло? Почти двадцать… Где ночевать?

Ага, не найдёшь, где переночевать в посёлке? Там, поди, гостиница есть, и не одна. Давай, давай! Заводи старую привычную бодягу – не найду, бессмысленно. Двадцать лет промучился, вот и дальше будешь мучиться. Мазохист хренов! Реши уже наконец. Не раздумывай – делай!

Глотнул из горлышка. Навинтил крышку – хватит. Отнёс бутылку в холодильник. Зацепил по дороге дверной проём – пьяно качнуло. Усмехнулся – во я какой спьяну смелый и решительный!

Доставал с антресолей барахло: костюм охотничий – камуфляж чёрно-белый, тёплый, зимний; бахилы – помесь сапога с валенком. Всё это он купил два года назад, когда вот так же неожиданно собрался ехать. Тоже зима была…

Так ненадёванное и пролежало на антресолях.

Что ещё? Спальник и рюкзак надо купить. Остальное – по мелочам.

Оставил вещи валяться на полу, прошёл в комнату, сел к компьютеру. Зажёгся экран монитора.

Москва – Архангельск. Сегодня – 23.20. Оплатить!

Архангельск – Пинега. Завтра – 8.40. Оплатить!

Откинулся на спинку кресла – ну вот и всё.

А теперь попробовать заснуть…

Всё было по-будничному просто и муторно долго. Запереть квартиру, спуститься на лифте, распахнуть дверь подъезда. Метро, автобус до Шереметьево, ожидание объявления посадки, промозглый холод накопителя, толкучка у трапа.

Темно. Огни взлётной полосы.

Взлёт и посадка. В промежутке пресная еда в пластиковых упаковках.

Пустой аэропорт Архангельска. На термометре – минус четырнадцать. Ощущение бесприютности и одиночества.

Опять в голову лезли мысли о бессмысленности поездки. Даже если всё сложится – случится чудо – он её найдёт. Что говорить?

Она наверняка замужем, у неё дети, другая жизнь. И вот он на пороге – приехал! Откроет муж в спортивных штанах – спросит: «Что надо?»

Глупость! Какая глупость. Что я делаю?

Стоять на пороге и мямлить: «Прости меня, Вера?»

Посмотрит удивлённо: «Да забыла я уже обо всём. Быльём поросло».

Что говорить? Как объяснить, что не отпускает, мучает чувство вины, что сбежал тогда…

Дремал в зале ожидания. Пробовал читать – не получалось.

Серый морозный рассвет. Толкучка у трапа. Пар изо рта.

Тряский разбег по полосе. Взлёт. Самолёт, прошив толстый слой облачности, вынырнул в ослепительно-синем небе. Солнце ударило в иллюминатор.

Сидел с закрытыми глазами, в который раз перебирал в уме план действий. Был он до примитивного прост и не имел ни малейшего шанса на успех.

Сразу по прилёте расспросить работников аэропорта – может, кто помнит Ивана? Что с ним стало, где живёт? Фамилии не знает, из примет – одно ухо оттопырено.

В Пинеге спросить у местных старожилов про ненца Будулая. Жив? Узнать, проживают ли в Пинеге сейчас ненцы. Встретиться, поговорить.

Вот и все зацепки.

Да! И сразу посмотреть расписание обратных рейсов на Архангельск. Потому что ясно как божий день – никого он не найдёт и ничего не узнает. Просто… для себя надо. Попробовал – не получилось. Пусть поздно…

За стеклом иллюминатора разливался солнечный голубой холод. Внизу – белая облачная равнина. Интересно, как выглядит сейчас сверху заваленная снегом тайга? Серая на белом или так и осталась зелёной?

Посадка была жёсткой. Пилот «дал козла» – самолёт ударился шасси о полосу, подскочил и только потом покатил, понёсся по полосе, выпуская закрылки и ревя двигателями.

Смотрел в иллюминатор и ничего не узнавал. Всё было другим, а может, он просто забыл? Двадцать лет… Было лето, сейчас – зима. Позёмка стелется, вылизывает бетон взлётной полосы.

Борт медленно подрулил к зданию аэропорта. Подъехал трап.

Стоял на высоком заснеженном берегу Пинеги. Широкая белая лента реки, изгибаясь, исчезала за горизонтом. Чёрная нитка леса вдали.

Где-то здесь мы сидели на траве и ели компот из персиков.

День был морозным, ярким, солнечным. Красивый был день. И сам он себе нравился – моложавый мужик в охотничьем зимнем камуфляже, в чёрной шапочке, как у спецназа, с рюкзаком, небрежно переброшенным через плечо. Солнце над головой, снег под ногами – хрусткий, искрящийся.

А всё потому, что сдвинулось с мёртвой точки. Поездка перестала быть тоскливо-бессмысленной. Азарт появился, настроение.

Оказалось, что Иван так и работает в аэропорту. Сутки через трое. Вчера была его смена. Адрес дали. Сказали: «Поторопись, а то он отоспится, на охоту умотает». И про Будулая рассказали. Погорел Будулай лет пять назад. Кто-то из детей приехал, к себе забрал. А вот куда?

Удивляло, что все про всех знают. Двадцать лет прошло, а люди продолжают жить всё в том же замкнутом мире, общаются, помогают, остаются на виду друг у друга.

В Москве двадцать лет – огромный срок. И словно время просеивает тебя сквозь сито. Разлетаются песчинки, перемешиваются – раз за разом, год за годом. Сохранил семью да пару друзей – уже победа. Остальные друзья-знакомые пропали, словно их и не было.

Шёл по улице, высматривая номера домов.

Крыши заметены снегом. Топят – из труб валит дым. Чистое, белое вокруг, не то что в Москве. И дышится по-другому.

Улыбался. Прикидывал, как сейчас поговорит с Иваном, может, бутылку раздавят под разговор – была у него в рюкзаке, дорогая, московская – узнает что-нибудь про Веру. Куда её занесло? Кочует со своими или осела в каком-нибудь посёлке? А может, и не знает Иван про неё ничего. Не важно. Это – следующий шаг. Не сейчас. Об этом подумать после. Может, ещё и на вечерний рейс успею…

Дощатый забор – сплошняком. Ворота. Калитка рядом – номер дома синей краской выведен. Дом в глубине большой, добротный – хозяин чувствуется. Потряс калитку – заперто.

– Хозяин! Эй! Хозяин! Есть кто живой?

Загрохотала за забором цепь, залилась басовитым лаем собака. Смолкла.

Подождал. Тишина.

Щель между калиткой и забором. Просунул руку, отбросил крючок. Приоткрыл.

Здоровая лохматая псина с лаем ринулась навстречу – удерживает цепь, не пускает. Тропинка от калитки к крыльцу свободна – не достанет.

Вошёл с опаской.

Лает не переставая.

Не успел двор пересечь, открылась дверь – на пороге коренастый мужичок в меховой безрукавке, штанах потёртых, в обрезанных валенках. И залысины со лба, и животик наметившийся в распахе душегрейки. Не признал бы никогда, если бы не оттопыренное ухо.

– Тихо, Агат! Замолкни! Свои!

Заворчал утробно, нехотя поплёлся к будке.

– Гляди-ка, хахалёк московский объявился! – произнёс весело. – Ну заходи. – Распахнул дверь и посторонился.

– Здравствуйте! – растерянно произнёс Вадим.

Большая холодная прихожая вроде летней террасы, только окна небольшие. Дрова аккуратно поленницей сложены. Вёдра с водой на лавке. Бидон сорокалитровый. Мешки чем-то набиты. Баллон газовый. Лопаты в углу.

– У тебя со здоровьем-то как? – неожиданно спросил Иван.

– Да вроде нормально…

– Это хорошо! – И, разворачиваясь всем телом, ударил под солнечное сплетение.

Вадима согнуло. Пытался вдохнуть, не получалось.

Следующий удар, коленом по лицу, заставил распрямиться, интуитивно попятиться к двери. Потянул ладони к лицу, закрывая. Не успел.

Ванька ударил кулаком напрямую, впечатал в лицо.

Боль иглой вонзилась в мозг. Инстинкт самосохранения заставил опять согнуться, закрыть лицо руками, выставляя вперёд локти.

Ванька бил и бил.

И уже ничего не соображая под градом ударов, рухнул на колени и завалился набок. Пытался прикрыть голову руками, подтянул колени к подбородку. Падая, зацепил поленницу, посыпались дрова.

Отступил Ванька. Выдохнул хрипло. Хлопнула дверь. Ушёл.

Вадим попытался сесть. Получилось. Болело лицо, особенно нос. И не хотелось ни о чём думать, словно во сне – надо проснуться. Почувствовал, потекло по подбородку. Рукой. Мокрая. Кровь течёт. Из носа. Голову запрокинул – болью отдалось в затылке. Надо встать и уходить отсюда. Скорее! Где рюкзак? Там деньги, документы.

Открылась дверь за спиной.

Втянул голову в плечи. Не успел встать.

Ванька подошёл, бросил на пол мокрое вафельное полотенце.

– На, утрись. Эк ты камуфляж-то кровью уделал. Замывать придётся.

Присел на корточки, привалившись к дверному косяку.

– Ну что? Сразу сбежишь или разговаривать будем?

– Разговаривать.

– Тогда проходи в дом, умойся. Да не трогай ты нос! Не сломал. Я аккуратно.

Комната большая, протопленная. Печка в углу – гудит, потрескивает дровами. Окна снаружи инеем затянуло, словно занавеской тюлевой. Мебель добротная, современная – стол обеденный, стулья, диван у стены, сервант с книгами и посудой. Но чего-то не хватает. То ли слишком уж чисто, то ли безделушек не видно. Половички цветные у двери и возле печи постелены, а уюта нет.

Иван бухнул на стол блюдо с пельменями. Повалил пар. Поставил тарелки, сметану. В миске – мочёная брусника.

– Пельмени с сохатиной, – пояснил. – Мы с друганом в прошлом месяце завалили. Поди, не доводилось попробовать?

Говорит просто – видно, что не хвастается, а гордится.

– Нет. Откуда?

– Эх! Жалко, печень заморожена. Её полдня оттаивать. Я бы тебя лосиной печенью угостил. Вот это действительно вкусно! А если свежая, только с убитого лося, то вообще…

– Один живёшь? – спросил Вадим.

– С дочкой. Она на каникулах сейчас, у матери.

А давай-ка мы с тобой, москвич, хищёнки хватанём?

– Хищёнка – это что?

– Ничего-то ты не знаешь. Я же в порту работаю. Там спирта – залейся. – И, видя, как Вадим непроизвольно скривился: – Разбавленный, конечно, на кедровых орешках настоян.

– Нет. Давай лучше моей, московской? Зря, что ли, я вёз?

– Давай твоей, – сразу согласился Иван, – а спирт с собой возьмём. На холоде он хорошо идёт.

– Мы куда-то собрались? – удивлённо спросил Вадим, доставая из рюкзака бутылку.

– Ну не ко мне же ты в гости приехал? – вопросом на вопрос ответил Иван. – Отвезу тебя к ней, так и быть. Становище за Кулоем. Завтра с утра пораньше тронемся; глядишь, послезавтра на месте будем. – Поднял край клеёнки, что покрывала стол, постучал по дереву.

Вадим замер. Было такое ощущение, что его с ошеломительной скоростью подхватило и понесло помимо его воли. Ещё час назад жизнь была понятна и предсказуема. Он шёл по улице, вдыхал морозный воздух и представлял, что произойдёт дальше, верил, что всё будет так, а не иначе.

Вместо этого… Его сначала избили, потом посадили за стол, и вот он уже пьёт водку с тем, кто его бил. И это ещё не всё! Оказывается, что он едет куда-то завтра, в какой-то Кулой, в ненецкое становище, там встретится с Верой. Не укладывалось в голове. От него ничего не зависело – за него всё решили. Кто решил? Иван? Судьба? Рок?

Можно, конечно, вырваться, вынырнуть на поверхность из этой бешено засасывающей воронки событий – встать прямо сейчас и просто выйти за дверь. Ни слова не говоря. Вот прямо сейчас! Аэропорт – Москва – Дом. Вынырнуть! Глотнуть московского воздуха с примесью выхлопных газов, слышать шуршание шин и урчание моторов стоящих в пробках машин, снова наполняться тоской, глядя из окна на россыпь ночных огней. Смириться с тем, что есть, и с тем, что так будет всегда.

Но… ты ведь смог сюда вернуться даже вопреки здравому смыслу? Ты ехал, чтобы увидеть её!

Разлили по лафитникам.

– Ну… За любовь и дружбу мы пить не будем, – произнёс Иван, глядя ему в глаза, – да и встреча, я думаю, тебе не особо понравилась. Можно, конечно, за здоровье… – усмехнулся, – да боюсь, ты обидишься. Давай просто выпьем, без тоста.

Опрокинули.

Защипало разбитую в кровь губу.

Пельмени действительно были вкусными – горячие, сочные. Только сейчас Вадим понял, как проголодался.

Налили ещё по одной. Так же молча выпили не чокаясь.

– Расскажи про неё, – попросил Вадим.

– Давай ещё по одной и перекурим?

Иван ушёл на холодную половину курить. Вернулся с охапкой дров, свалил возле печки. Разлил по лафитникам. Бутылку почти и прикончили.

– Верила она тебе, – произнёс глухо. – Ждала. Рассказала мне всё… но это потом… когда ясно стало, что ты свинтил.

Посмотрел на Вадима – взгляд тяжёлый, злой.

– После твоего отъезда она в Пинеге месяца через полтора или два объявилась. У Будулая жила. И каждый день – на почту, как на работу. Идёт по посёлку, голова платком обмотана, одни глаза видны, как монашка какая. Над ней уже посмеиваться начали.

Вадим, не глядя на Ивана, потянулся к лафитнику, опрокинул, втянул носом воздух. Зубы сжаты, желваки на скулах катает.

Так вот зачем я сюда ехал… чтобы меня сначала избили, а потом высекли.

Иван выпил следом.

Посидели, помолчали.

– А где-то через полгода мы с ней сошлись, – продолжил Иван, – только ей, по-моему, безразлично было. Не смог достучаться. Дом этот строить начали. Я думал, что отойдёт, когда хозяйство появится.

Разлил остатки водки.

– Шесть лет мы с ней вместе прожили. Прожили… – Иван усмехнулся. – Только она своей жизнью жила. Замкнулась. Я – так… где-то рядом.

А потом сказала, что больше не может. Давит её всё здесь. И дом этот давит, и посёлок, и люди. Ушла. К своим. Олешек пасти.

Потом уже мужика какого-то себе нашла странного. То ли поэт, то ли шаман… Поёт что-то, сочиняет. Свои его за дурачка держат. Живут вроде вместе, а вроде как и врозь. У него свой чум на отшибе, а она с ребёнком в своём. Пацана от него родила. Нет, Верка всё-таки тоже не от мира сего!

Ну давай, москвич, махнём, да я собираться буду.

Иван сложил грязную посуду и вышел.

Вадим так и остался сидеть за столом. За окнами стемнело. Было неуютно в чужом доме и нестерпимо стыдно. Казалось, нити своей и чужих судеб снова сошлись воедино в точку его невозврата, в этот посёлок на берегу заметённой снегом реки. И ничего уже нельзя изменить… можно сколько угодно винить себя – не поправить.

Иван принёс шапку-ушанку – серую, старую, солдатскую – и рукавицы огромные – сверху брезент, внутри мех.

– На, москвич, примерь. А то в твоей шапчонке целый день на морозе – околеешь.

Раздражало, что упорно не называет его по имени. Хотел сказать… Вместо этого спросил:

– Кулой – это где?

– Посёлок. Километров восемьдесят по реке.

– И как мы туда доберёмся?

– У меня снегоход. Завтра с утра тронемся, глядишь, к вечеру и доедем, если что в дороге не случится. В Кулое заночуем. А там уже всего ничего, километров двадцать останется.

– У меня спальник есть, – сказал Вадим.

– Я возьму два. Случись что… в твоём спальнике на снегу не поспишь. Баловство это, а не спальник.

И это… – Иван замялся, – лет-то уже вон сколько прошло… ты себе ничего в голову не бери, не сочиняй. Ненцы – они стареют очень быстро. Понял меня?

– Да.

– Ну раз «да», то пойдём, поможешь мне бензин в канистры перелить.

Ещё темно, но уже в серость отдаёт. Холод пробирает. Морозно. Окна в соседнем доме жёлтым, тёплым светятся. Не хочется никуда ехать. В тепло хочется.

Тарахтя мотором, Иван выгнал снегоход за ворота. В воздухе сразу повис удушливый запах выхлопа. Сзади к снегоходу – сани с дюралевым коробом прицепом.

– Кидай рюкзак, а я пойду дом запру и Агата с цепи спущу. Не переживай, всё нормально будет. Доедем.

В санях – две канистры с бензином по бокам привязаны, два тюка здоровых в брезентовых чехлах – спальники, догадался Вадим, рюкзак, ружьё, лопата, два топора, ящик с инструментом.

Медленно, проулками вдоль реки, выехали на окраину посёлка. Остановились возле магазинчика.

Иван подёргал дверную ручку – заперто, но свет в окнах горит.

Посмотрел на часы.

– Лентяи! – Развернулся и стал стучать пяткой валенка в запертую дверь.

Выглядел он колоритно – огромные валенки по колено, ватные штаны в них заправлены, старый полушубок, подпоясанный солдатским ремнём, шапка-ушанка, очки горнолыжные сейчас на козырёк шапки подняты.

Открыли.

Иван, стоя у прилавка, по бумажке перечислял: «Мука, гречка, пшено, сахар…» – список был бесконечен.

– Не стой столбом, – обратился к Вадиму, принеси из саней два мешка – они там, сбоку…

– Иван! У меня деньги есть. Давай я расплачусь?

– Гуляй, москвич, – буркнул Иван, не оборачиваясь. – Не лезь. Это мои дела.

– Тогда я сам…

– Это – пожалуйста. Кто же тебе запрещает?

Вслед за Иваном взял две бутылки водки, бутылку вина, четыре банки тушёнки – всегда пригодится, две коробки конфет.

И, когда уже вышел из магазина, вспомнил, что Иван говорил о ребёнке, вернулся и купил пять киндер-сюрпризов.

Около часа Ванька гнал снегоход по буеракам, пока не выехали на берег Кулоя. Белая плоскость заметённой снегом реки, сдавленная с двух сторон подступающим лесом. Ближе к середине – раскатанная снегоходами полоса, обозначенная кое-где торчащим из снега еловым лапником.

Кулой не впечатлил – речка как речка, не широкая, берега низкие, лесом поросшие. Это тебе не Пинега, что разлеглась вольготно, широко, по-хозяйски катит воду, подмывает берега.

Выехав на лёд, Иван остановился. Достал из рюкзака шарф, протянул Вадиму.

– На! Лицо прикрой. И уши у ушанки завяжи. Сейчас километров тридцать без остановки пойдём. Ты, главное, не замёрзни и не засни. Если свалишься, санями зашибёт.

Ну? Готов? Поехали.

Пошла развёртываться снежная лента реки, поворот за поворотом. Замелькали чёрные ветви деревьев. Ударило ветром по глазам, потекли слёзы. Уткнулся лбом в спину Ивана, пряча лицо от ветра.

Улыбался. Поражала быстротечность и бесконтрольность происходящих событий. Стоило только взойти на трап самолёта, и всё пошло не так, как он предполагал. Сделав шаг, переступил неведомый барьер и очутился в мире, который существует по неведомым ему законам. В Москве, в этих монотонных буднях, ситуация просчитывалась и прогнозировалась на месяцы, годы вперёд. Знал, что будет делать сегодня и чем закончится завтрашний день. И так год за годом. Здесь – всё поменялось. Сейчас он несётся на снегоходе по заснеженной реке, вокруг раскинулась тайга, и нет никакой уверенности, что он благополучно доберётся до намеченной цели. Больше того, даже эта намеченная цель до конца не ясна. Всё может измениться в любую секунду. Время потекло по-другому – убыстрилось, и события, происходящие внутри этого временного потока, непредсказуемы.

Езда получалась какой-то рваной – увеличение скорости на прямых отрезках и замедление, когда река делала поворот. И так раз за разом. Если бы не холод, не ветер, бьющий в лицо, от которого всё время хотелось хоть как-то заслониться, вполне мог бы и уснуть.

Когда Иван остановил снегоход, сразу и не сообразил, что произошло. Поразила навалившаяся тишина – мягкая, снежная.

– Ты как? Живой? – спросил Иван, не поворачиваясь. – Перекурим. Замёрз?

– Вроде ничего…

– Давай бензинчику зальём. Ещё пару часов проедем и привал сделаем, чаёк сварганим.

Они остановились возле заснеженной пустоши, широким языком сползающей к реке по правому берегу. Редкие молодые деревца едва видны под снегом. Старое пожарище, сообразил Вадим.

Иван достал из рюкзака бинокль, встал на сиденье снегохода и долго вглядывался в пустое заснеженное пространство.

– Что увидел? – спросил Вадим.

– Ничего. Температура не та. Было бы похолоднее… градусов двадцать пять, а ещё лучше тридцать…

И видя, что Вадим не понимает, пояснил: «Сохатого я смотрел. Они по краю обычно стоят, в тайгу не особо и лезут. Когда холодно, пар у них от дыхания знаешь какой! А если два или три – рядом – как дым из трубы поднимается, в морозном воздухе издалека видно.

Ладно, поехали».

И снова понеслась разворачиваться навстречу белая лента реки, и уже казалось, что так будет всегда – нет и ничего не может быть впереди.

В Кулой приехали затемно. Снег искрился в свете фар.

Деревня это или посёлок, Вадим так и не понял, не до того было. Устали, намёрзлись. Хотелось в тепло и спать.

Чёрный дом на окраине. Иван, чертыхаясь, пытался открыть в темноте навесной замок.

Промёрзшая насквозь комната на втором этаже. Слой инея на окнах, как плесень, разросшаяся по стеклу. Четыре железные панцирные кровати. Небольшая печь вся в трещинах и замазах свежей глиной. Неряшливо сваленные поленья рядом.

– Вещи, спальники заноси. – Иван, присев на корточки возле печки, сразу же принялся щипать ножом лучину. – И снег – в котелок. Только утрамбуй, а то десять раз бегать придётся.

– Где это мы? Что за дом?

– Брошенный. Когда на охоту ездим, останавливаемся. С участковым договорились – он не против.

Давай-давай, что ты встал?

За две ходки принёс вещи и котелок, набитый снегом.

Иван только запалил, прикрыл заслонку. Затрещала, разгораясь, лучина.

– Ну сейчас начнётся… Дверь не закрывай!

Раздался пронзительный писк.

– Ага, – сказал Иван и распахнул печную заслонку.

Из огня с писком метнулись крысы – одна, вторая, третья. Чёрными комьями валились на пол, Иван ловко ударом ноги, словно бил по мячу, отправлял крыс за дверь. Одна увернулась, заскакала вдоль стены.

– Что встал? Гони её к двери!

Крыса металась по комнате, ища выход. Вадим с Иваном, топая ногами, гнали её к двери.

– Всё! Закрывай! – Иван нагнулся, стал засовывать поленья в печь. – Сейчас, сейчас тепло будет.

Не стой столбом! Открывай тушёнку, хлеб нарежь. Котелок-то на печку поставь. Спирт у меня в рюкзаке. Кружки готовь.

Пили спирт. По очереди ножом подцепляли куски тушёнки, клали на хлеб. Потом пили чай – горячий, сладкий.

Лица – красные, белки глаз – красные – морозным ветром исхлёстаны.

Комната согревалась медленно. Изо рта всё ещё валил пар. Раздеваться не хотелось.

– Давай ещё по одной и укладываться будем. В спальниках теплее.

Иван вытряхивал спальник из брезентового мешка. Вадим таких спальников раньше не видел. Огромный ватный матрац, сшитый в виде кокона. И даже полосочки на нём – бледно розовые – как на старых матрацах. Сверху брезентовый чехол. В таком действительно не замёрзнешь.

– Хороший мешок! – похвалил Иван, расстилая спальник поверх железной сетки. – Геологический. Старый. Таких, наверное, уже и не выпускают. На снегу спать можно. Ты свой тоже доставай, вниз постели, всё теплее будет.

Показалось, что Иван захрапел раньше, чем лёг.

Вадим лежал, зарывшись с головой в душное, пахнущее прелью тепло спальника. Стоило закрыть глаза, как в темноте начинала развёртываться белая лента дороги, виток за витком, поворот за поворотом, оконтуренная по краям чёрными штрихами лапника. Потом и она пропала.

Утром потеплело. Небо затянуло серой хмарью. Падал мелкий снежок, словно сверху крошили что-то.

Не торопились. В комнате – тепло, и, зная, что предстоит опять нестись на снегоходе, вонзаясь вслед за рекой в тёмное тело тайги, хотелось оттянуть это действо – слушать, как потрескивают дрова в печке, пить чай, смотреть, как оттаивает иней на стекле.

Собрались, загрузили сани, заперли дом.

Тарахтя мотором, медленно ехали по посёлку.

Улицы как таковой не было – дома разбросаны как попало, между ними вьётся накатанная грузовиками дорога. Только вдоль реки – лодочные сараи, заваленные снегом по крыши, выстроились в ряд. Дома большие, чёрные, с маленькими окнами высоко под крышами.

А вот два барака – узких и длинных.

– Химия, – обернувшись, пояснил Иван.

И, словно в подтверждение, из-за угла тяжело вырулил грузовик. В открытом кузове, на лавках, – женщины – битком. В ватниках, головы платками замотаны, а кто и в шапках-ушанках. Возле кабины, держась за борт, здоровенная бабища – мужеподобная, с застывшим выражением лица – косынка по-пиратски повязана, вместо ватника – меховая безрукавка поверх свитера. И злой мощью от неё на версту несёт. Бригадир!

– Сучкорезы. На делянку повезли.

Иван съехал в снег, пропуская грузовик. Подождали, пока рассеется выхлоп.

– Так дорога от Пинеги до Кулоя есть? – спросил Вадим.

– Да. Но она лесовозами так разбита, что хрен проедешь. Зимой-то ещё можно, а вот летом… Нет, по реке проще, да и быстрее.

Поражало, что не видно людей. Заснеженные дома, дым из труб, собаки лают, а людей ни на улице, ни возле домов нет.

Вывеску «магазин» заметил издали. Хлипкий деревянный домишко, выкрашенный зелёной краской, не то что добротные дома вокруг, сложенные из почерневших брёвен. Возле крыльца – нарты, два оленя. Олени низкорослые, с ветвистыми рогами, со светлыми меховыми галстуками на шеях. Стоят, с ноги на ногу переступают. Пар из ноздрей. Не привязаны. На нартах ненец лежит, капюшон малицы на лицо надвинут. Ноги поджал. Спит. Рядом на снегу пустая бутылка из-под водки.

– Спивается народец, – произнёс Иван.

– Так замёрзнет же!

– Не… Привычные. Через пару часов проспится, на стойбище уедет.

Петляя между домами, выехали на лёд реки.

– Ну, если всё нормально пойдёт, часа через три на месте будем. Держись!

Ветер – в лицо, тайга – по обе стороны, снежная лента реки – впереди.

Как и вчера, укрываясь от ветра, упирался лбом в спину Ивана. Глаза закрыты – насмотрелся.

Через два часа я её увижу. Что я чувствую? А ничего. Пусто.

Как с ней говорить? Здравствуй, Вера. Прости меня, Вера. Бред! А как?

Приехал спустя двадцать лет. Как чёрт из табакерки. Вот он – я! Ты думаешь, это ей нужно?

Зачем я вообще к ней еду? Может, мне просто надо удостовериться, что у неё всё в порядке? Может, это снимет чувство вины? Муж, дети, своя налаженная жизнь. Забыла про меня, простила давно. Может, за этим?

Замерзали пальцы на левой ноге – это мешало думать, не давало впасть в сонное оцепенение. Шевелил – не согревались. Вчера же не мёрзли. Бахилы сырые?

Удивительно! Ведь прошло двадцать лет, а всё как тогда… Два мира, которые практически не соприкасаются. Страна Московия, большие города иже с ней и остальная Россия. Север, в частности. И живут в них люди по-разному.

Взять меня, например. Я – продукт города, страны Московии. Какая у меня цель? Жить хорошо! В моём понимании это сводится к зарабатыванию денег и получению бесконечных благ. Поэтому надо всячески крутиться – работать, сидя в душной комнате по двенадцать часов в день, врать, ловчить, выгадывать. Бесконечная погоня за повышением жизненного уровня – поменять квартиру, поменять машину, поменять курорт. Лучше, дороже, престижнее.

А взять Ивана или Веру. Они самодостаточны. Они просто живут. Работа для Ивана – это только необходимость, позволяющая хоть как-то удержаться в обществе. Не нужны ему деньги как таковые. Он живёт тайгой, охотой. Ему надо сохатого завалить, а не «Форд» на «Лексус» поменять. Вот главное! Что он, что Вера – они соединены с природой, вросли в неё. И так тоже жить можно!

Как надо? Я не знаю… Топить печь и ходить на морозе в туалет на улице… можно, но как-то не хочется. С другой стороны – ведь живут. Вон Вера не захотела жить в посёлке. Не надо выяснять, как жить правильно. Каждому – своё. Не надо никого тянуть. Достаточно просто знать о существовании двух разных миров, а ещё лучше, прочувствовать каждый из них, окунуться…

И вдруг пришла ясность. Так вот, оказывается, зачем я приехал?

Застучал в спину Ивана. Тот бросил скорость, обернулся.

– Останови! – прокричал. – Отлить надо!

Снегоход остановился, повисло облако снежной пыли.

Вадим слез и, не оглядываясь, зашагал назад по накатанному следу.

– Куда? – крикнул ему вслед Иван.

– Подожди!

Отошёл метров на пятьдесят, стоял, смотрел вдаль. Необходимо было побыть одному.

Тайга расступилась, отошла далеко от берегов. Пустошь, заметённая снегом, по обе стороны – болота, наверное…

Оставил жёлтый вензель на снегу.

Было легко и радостно. Дышалось морозным воздухом.

Сложилась головоломка, которая мучила его последние годы, гнала сюда, на Север. Не вымаливать прощение он ехал! Не для того, чтобы избавиться от чувства вины – от этого не уйдёшь. Теперь он знал – зачем.

Пошёл обратно к снегоходу.

– Ну что, москвич, занервничал? – хохотнул Иван. – Страшно в прошлое-то шагнуть?

– Всё нормально. Поехали!

– Поехали так поехали, – согласился Иван. – Готовься, полчаса осталось.

В снежном вихре, стелющемся за санями в промороженном воздухе, на полной скорости, выметнулись из-за поворота. И тут же Иван сбросил скорость, стал притормаживать.

– Твою же мать! – услышал Вадим.

Выглянул из-за плеча.

Перегораживая реку от берега до берега, плотной сбитой массой стояли олени. Стадо. Голов сто, а может, и больше. Много.

Почему они здесь, на реке?

Иван медленно подъезжал. Остановился. Метров десять до первых…

– Придётся объезжать. Это не коровы, не расступятся. У-у-у, твари! И берег высокий, на подъёме в снегу завязнем.

Вадим молча рассматривал. Было не по себе. Олени тоже смотрели. Глаза – выпуклые, бессмысленные – ничего не выражали – смотрят, но не видят, пустое место мы для них. Ведь в зоопарке всё по-другому. Олешек, симпатичный, рога… хлеб из руки берёт, губы мягкие. А здесь? Десятки глаз смотрят на тебя и не видят. Жутковато.

– Хоп! Хоп! – крикнул Иван и замахал руками. – Пошли!

Ни малейшей реакции. Стоят, тупо уставившись.

– Да и хрен с вами! – выругался Иван, по дуге разворачивая снегоход. – По берегу объедем.

Медленно, утопая в рыхлом снегу, миновали стадо и спустились обратно на лёд.

– Сейчас уже становище, – сказал Иван.

Река плавно поворачивала. На изгибе, на пологом берегу, поросшем редким ельником, стояли чумы. Дымы тянулись вверх в морозном воздухе.

Прорубь у самого берега – чёрным пятном на снегу. К ней натоптанная тропинка вьётся.

С обрывчика – вниз, утопая по грудь в снегу, с лаем вынеслись собаки. Не догоняют – рыхлый снег мешает, не держит.

Иван повернул. Медленно заехали на берег – мимо одного чума, второго… остановились.

Раскидистое дерево с толстым стволом, голые ветки в серое небо запустило – царапает.

На корточках, прислонившись спиной к стволу, сидела женщина.

– Смотри, мать, кого я тебе привёз! – весело прокричал Иван, спрыгивая на снег.

Вера? Это Вера?!

Потом, перебирая в памяти первые мгновения встречи, он сообразит, что она вышла их встречать, заслышав тарахтение Ванькиного снегохода. Ждала. А сейчас…

Сейчас время замерло, остановилось. Он оглох – не слышал собачьего лая, не слышал, что говорил Иван. Редкие снежинки застыли в воздухе – не падают.

Пожилая женщина – лицо коричневое от непроходящего загара, морщины – резкие, глубокие. Платок – по глаза. Полушубок в заплатах. Больше ничего не разглядел, не успел.

Это не Вера! Ошибся Ванька.

Женщина встала на ноги, выпрямилась. И в этом движении тела промелькнуло что-то до боли знакомое, узнаваемое. На мгновение отступили снега – она сидела на корточках на берегу и мыла посуду, шумела вода, и он был рядом. Сейчас на берег выйдет отец, окликнет её, и она выпрямится.

Вера!

Его время, споткнувшись, пошло дальше. Закружились снежинки. Услышал, как лениво взлаивают собаки, сбившись в кучу в отдалении, как едва слышно урчит мотор снегохода, работающий на холостом ходу.

– Это ты его так? – смотрит на Вадима, а обращается к Ивану. – Зачем?

– У тебя свои боги, а у меня свои, – загадочно произнёс Иван.

Откинулся полог, из чума вышла девчонка. Смуглая, глаза на пол-лица – испуганно-тревожные, волосы чёрные – хвостом на затылке. Полушубок – старый, перешитый. Воротник меховой – клочьями свалявшийся. А поверх воротника – бусы – шары большие, яркие, разноцветные. Красавица малолетняя. Вот только взгляд…

– Анька!

И столько теплоты было в этом слове, произнесённом Иваном с придыханием, что Вадим обернулся.

– Моя! – пояснил. – На каникулах здесь, с матерью.

Девочка молча подошла, ткнулась Ивану лбом в грудь. Обнял, прижал к себе легонько.

– Что стоим? Накорми, что ли? С дороги-то… – обратился он к Вере.

– Заходите в чум.

И покатился ком сумбура – разгружали сани, носили продукты, подходили люди, здоровались, жали руки. Собаки спокойно разлеглись на снегу в отдалении. Набежали дети – крутились возле снегохода, путались под ногами. Иван выхватил из этой круговерти пацана лет семи, поднял на руки.

– Веркин! Якир! – показал Ивану.

Пацан упёрся в грудь руками, требуя отпустить.

– Якир? Что за странное имя?

– Это ты у Верки спроси. Она со своим… наколдовала.

Вспомнил о киндер-сюрпризах. Якир получил первым. Остальные с завистью смотрели. Но, увидев, как он достаёт из рюкзака ещё и ещё – прорвало – сбились в стайку, тянули грязные ручонки.

Потом, сидя на коленях возле пышущей жаром печки, ели ложками из мисок какое-то варево. Они с Иваном выпили по полстакана водки, Вера отказалась. Он молчал. Его ни о чём не спрашивали. Говорили между собой, словно его здесь и не было. Впадал в сонное оцепенение.

Очнулся, когда Иван спросил:

– Как там твой?

– Пьёт, – ответила Вера.

– Это плохо, – задумчиво отозвался Иван. – Ну да ладно… Пойду-ка я его проведаю. И детишек с собой заберу. А вы тут пока поговорите.

Остались одни. На коленях, на расстеленных кошмах и шкурах. Повисло молчание.

Не смотрели друг на друга. Чужие.

А ведь и правда чужие. Кто я ей и кто она мне? Что мы сейчас значим друг для друга?

Ничего не чувствую, кроме неловкости.

Налил себе водки. Бутылка вина так и лежала рядом неоткрытая.

– Будешь?

– Нет, – чуть качнула головой.

Выпил.

– Вера! Я камни привёз. – Протянул тонкую железную коробочку из-под сигарилл.

– Что? Не пригодились? – произнесла с усмешкой.

– Нет. Беда от них одна…

Поднялась с колен, подошла к коробке – обычная, картонная, барахло в ней, наверное, какое-нибудь – приоткрыла, бросила камни.

Заодно аккуратно собрала в стопку мелко исписанные листки, что беспорядочно валялись рядом. Положила сверху.

– Что это? – спросил Вадим, лишь бы не молчать.

– Так… – Вера, не глядя, отмахнулась рукой. – Игней пишет…

– Муж? Что пишет?

– Стихи, песни.

– И как?

Вера посмотрела на Вадима, словно хотела сказать: «Тебе-то какое дело?»

Действительно, что я лезу. Это её жизнь.

И всё-таки не удержался:

– Хочешь, в Москву заберу, покажу кому-нибудь? Ну… тому, кто разбирается…

– Спасибо. Рано ещё.

Снова друг напротив друга.

Спросила бы о чём-нибудь… Хотя я ведь тоже ни о чём не спрашиваю. Но сидеть и молчать тоже бессмысленно, да и тяжело очень.

– Вера! Я хотел сказать…

Вздохнула, подняла голову, смотрит.

– Что бы ты ни сказал – это уже ничего не стоит. Прошло всё. Обида давно прошла. Зря ты приехал. Может, ты своим приездом ещё больше напортил. Так хоть в памяти что-то теплилось… а сейчас…

Замолчала. Отвернулась.

– А теперь послушай меня! – Вадим вдруг почувствовал, что начинает злиться.

В чуме полумрак, потрескивают дрова в печке, напротив сидит чужая женщина – тёмный силуэт – и даже слушать его не хочет.

Что злиться? Ты ведь ожидал? Знал, что так будет. Только такого безразличия не ожидал.

– Мне надо, чтобы ты меня выслушала. Верю, что стараешься забыть, не вспоминать… Я тоже старался. У меня не получается. Поначалу вроде отпустило, а потом опять навалилось. Может, обиженному легче забыть, чем обидевшему? Не знаю… Ничего я не знаю.

Подняла глаза, смотрит на него с интересом. И вдруг промелькнуло в её облике, в выражении лица, глаз, в едва заметной улыбке что-то до боли знакомое и давно забытое. На миг пропали морщины, разгладилась кожа. И стало легче. Теплота узнавания.

– Давай я сразу скажу… Только ты не перебивай!

Струсил. Испугался ответственности. Ведь в городе я бы за тебя отвечал. Да и не это главное! Просто захотелось обратно, в прошлую жизнь. Попробовать всё забыть. Начать заново. А ты… Ты бы не дала.

Молчи, Вера, молчи! Дай скажу!

Знаю, что трус, подонок и гад. Прошу у тебя прошения за то, что верила и ждала, а я… Прости!

– Да простила я тебя давно. Простила и почти забыла. У меня своя жизнь. То, что было двадцать лет назад… какое это сейчас имеет значение?

Вадим отвернулся, подтянул колени к подбородку, обхватил руками. Смотрит, как в печке мечется пламя, – ищет выход. Заговорил, не глядя на Веру.

– Я ведь съездил на наш остров. С женой. Всё там так, как мы и мечтали. И набережная со столиками, и музыканты с жонглёрами. И океан у ног.

Только не смог я… Так навалилось, что не продохнуть, до слёз, до истерики. Три дня. Разругались вдрызг. Улетели в Москву. Не смог я там… Это наш остров, не мой.

Замолчал.

– Какой там океан? – тихо спросила Вера. – Как ты и рассказывал? Он живой и дышит?

– Да.

– Я, когда с Ванькой жила, только об этом острове и мечтала. Пурга за окном бесится, а он во мне, рядом, только руку протянуть. Мне казалось, я там всё знаю. Захотеть только… На самолёт, и ты там. Понимала, не смогу. Ты хоть попробовал…

– Вера, я ещё выпью, ладно? Что-то меня потрясывает.

– Пей. Давай я тебе закусить что-нибудь дам?

– Не надо. Так даже лучше… Может, отпустит.

Выпил и заговорил снова.

– Остров… Это всё чувство вины. Нельзя избавиться.

Ты думаешь, если я у тебя прощения попросил, а ты – простила, легче станет? Ничего подобного. Это на всю жизнь.

Помнишь, у Достоевского? Убил, покаялся всенародно, отсидел и на свободу с чистой совестью, дела добрые вершить. А чувство вины? Как избавиться? Никак!

Крикнуть на площади – люди, подлец я! Девушку бросил, а она ждала. Да каждый второй проходящий – подлец такой же, дело житейское.

Вот перед тобой повинился. Простила. Ванька мне морду набил и сюда привёз – тоже, выходит, простил. И что? Легче мне стало? Да ни черта!

– Вадим, ты, по-моему, опьянел. Чушь какую-то несёшь.

– Подожди, я ведь не только для того, чтобы прощения попросить, ехал, у меня к тебе просьба есть. Только нельзя сразу в лоб. Объяснить надо. Чтобы поняла, как я чувствую. Я…

Возле чума послышались голоса. Заскрипел снег под ногами. Гортанно позвали.

Вера поднялась, поправила чижи, откинула полог и вышла наружу.

Пахнуло холодом, словно веером взмахнули. Вадим поёжился. Пригрелся в тепле. Не хотелось даже думать о снегах и морозе за тонкими стенами чума.

Сдвинулся полог, вошёл Якир, следом Вера, легонько подталкивая его в спину.

– Я отдам им водку? – показала на початую бутылку. – Они пока всё не допьют, не успокоятся.

– Конечно!

Забрала. Проходя мимо пацана, который застенчиво застыл на месте, подпихнула его к лежанке: «Раздевайся и ложись». Чуть приоткрыла полог и передала кому-то невидимому бутылку.

Вадим пересел, опёрся спиной о вторую лежанку, вытянул ноги и закрыл глаза. Вера копошилась, укладывая Якира.

Согласится или нет? Поймёт? Может, ты всё делаешь неправильно? Что тебе неймётся? Ты её увидел… что ещё?

Спать не хотелось. Возбуждение не отпускало. Хотелось выговориться, объяснить… чтобы хоть кто-то понял.

Уложила. Задёрнула полог над лежанкой, сшитый из старых простыней, – такой он уже видел раньше. Присела рядом.

Если закрыть глаза и представить, что это Вера… та Вера… Нет, не получалось.

– О чём хотел попросить?

– Я всё время думал, как можно от чувства вины избавиться, каким способом? И вдруг это всплыло… – заговорил Вадим, не открывая глаз. – До сих пор не понимаю, как связано… Я сейчас живу в знакомом замкнутом мире – город, семья, работа, машина, поездки в отпуск на море, отели, где всё включено. Это мой привычный мир. Основная цель – заработать как можно больше денег, чтобы завтра осталось таким же, как сегодня, или стало чуть лучше. Но я знаю, что существует и другой мир. Он мне снится! Мне снится река и тундра. Тайга. Я слышу шум несущейся воды. Вижу, как поток клокочет, сдавленный скалами. Я чувствую, как садится водяная пыль на лицо. Как проносится мимо стена каньона, испещрённая трещинами.

Я ощущаю, как пружинит мох под ногами, как туман стелется по воде. Снимаю липкую паутину с лица, продираясь сквозь тёмный ельник. Слышу, как щебечут птицы ранним утром, вижу блестящие капли росы на траве.

А тундра! Серо-зелёное море без берегов, набегающее из-за горизонта плавными волнами. Блёклое пятно солнца, низкие тяжёлые облака. Слабый утренний дымок потухшего костра. Мелкое крошево бесконечного дождя.

И одиночество, тревогу, неуверенность в себе, даже страх – я тоже чувствую.

Понимаешь, в городском мире всё привычно – мы его создали для собственного удобства. Понастроили зданий, проложили дороги, сконструировали машины, провели электричество – это большой рукотворный дом. Но ведь что-то есть за пределами этого дома! А ведь многие так ни разу и не перешагнут порог. Так и будут жить в этом доме, не зная, что рядом раскинулся совсем иной мир. Мне повезло – я попал в него. Ты помогла, показала.

В этом мире – мы гости. Ему нет до нас дела. Нам остаётся только стараться понять его, принять его законы, приспособиться, выжить.

Замолчал, выдохся. Вера слушала не перебивая.

– Теперь главное!

Я побывал в этом мире. Недолго. Но мне хватило. Я понял, что из себя представляю. Что есть добро и что зло. Какая она на вкус – эта подлость, и как с ней жить дальше.

У меня две девочки – семь и десять. И если я им не покажу дорогу в этот мир, то кто? Они никогда не узнают о его существовании. И это будет моя вина!

Когда-нибудь я им всё расскажу о нас. Вот перед кем я должен покаяться – перед детьми! Остальным ведь наплевать. Надо постараться, чтобы они стали лучше, чем я, – это главное, в этом смысл существования. Но не хочу, чтобы отмахнулись, – мол, чудит старик, подумаешь, с тёткой расстался. С каждым такое происходит. Нет! Пускай узнают, что существует и иной мир, где добро и зло неприкрыто лежат на поверхности. Пускай поймут, что значит сбежать, бросить человека…

Замолчал, стало тихо, лишь потрескивают дрова в печке и что-то еле слышно шуршит возле входа.

– Ты хочешь поход организовать? Девочек с собой взять?

– Нет. Поход – не то… Это как на дачу съездить. Я хочу, чтобы они изнутри увидели… Возьми их к себе на лето. Пусть поживут на стойбище, покочуют вместе с вами.

Вера молчала. И это молчание тяготило. Он выплеснул из себя. Раскрылся. Стена молчания – в ответ. И сразу – устал. Почувствовал, что знобит, – то ли от нервов, то ли от холода. И стало тягостно находиться с ней рядом. Хотелось закрыть глаза и забыться – пусть этот день закончится.

– Ну что ты молчишь?

– Думаю.

– Если тяжело и неудобно – ты скажи. Это же не обязательно… Это мне только кажется, что надо так сделать.

– Вот именно! Ты правильное слово сказал – кажется. А вот мне кажется, что у тебя эмоциональный срыв. Слишком много на тебя навалилось за последние дни. Такое случается. И слишком копаешься в себе. Подумай сам – для чего? Ведь понял уже, что от вины не избавишься, а всё продолжаешь ковырять эту болячку. Постарайся забыть, пускай уйдёт в прошлое, не тереби.

Она говорит правильные вещи. Всё так… Лечь бы, закрыть глаза. Представить, что ты дома, за окном светят огни «близнецов», ползёт вереница машин по проспекту Мира. Знакомо и спокойно, но так далеко…

– Если ты решишь… девочек твоих я, конечно, возьму.

Он уже не ждал. Перестал верить.

– Только ты ещё раз хорошо подумай.

– Я подумаю, Вера. Я привезу их в начале июня.

Солнце валилось вниз, стараясь укрыться за горизонтом.

Не получится. Так и повиснет на краю белёсым размытым шаром.

Тундра, освещённая лучами заходящего солнца, дышала, зеленела, набиралась сил. Жёлто-зелёный ковёр стелился, теряясь в туманной дымке.

Щебетали птицы, перепархивали – то взмывая ввысь, то исчезая в стелющемся по земле чапыжнике. Цветы – жёлтые, белые на тонких слабых стеблях – старались пробиться сквозь переплетение ветвей низкорослого кустарника, стремились наружу, к солнцу.

Тонкий писк комара висел в воздухе.

Тень от чума чёрным вытянутым треугольником распласталась по земле, внося диссонанс в тёплые пастельные тона окружающего мира.

Две собаки, отпихивая друг друга, с пугающим рыком пытались завладеть костью с болтающимися остатками хряща и жил. Ещё одна, положив чёрно-белую морду на вытянутые лапы, спокойно лежала в стороне, наблюдая за сварой.

Он смотрел на раскинувшееся жёлто-зелёное море, волнами уходящее к горизонту, и улыбался. Не замечал, не чувствовал комара, впившегося в висок.

Обнимал за худенькое плечо Ольгу, чуть прижимая её к себе, давая понять, что всё хорошо, – он рядом. Ленка, двумя руками обхватив его ногу, с испугом поглядывала на возящихся с костью собак.

В тени чума стояла женщина-ненка. Молча смотрела на них. Ждала.

2017–2018

Content

Александр Олегович Гриневский
Аргиш

Часть I Туда…

День первый

День второй

День третий

День четвёртый

День пятый

День шестой

День седьмой

Часть II Оттуда…

День первый

День второй

День третий

День четвёртый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой – день семнадцатый

Выход

Часть III На месте…