Геннадий Борчанинов

Корниловъ. 1917

Глава 1

Москва — Коломыя

— Ваше Высокопревосходительство, это катастрофа! Фронт прорван, одиннадцатая армия бежит!

Один из главных ястребов российской политики сидел за столом с закрытыми глазами, потирая лоб и массируя веки, и пропустил мимо ушей необычное обращение, зацепившись за последнюю фразу.

Фронт не могли прорвать. Никак. Даже с натовскими инструкторами, наёмниками и добровольцами живой силы не хватило бы, чтобы преодолеть все минные поля, заграждения и линии обороны. И причём тут 11-я армия? Она вообще базируется на Дальнем Востоке, за тысячи километров от фронта.

Это что, какая-то глупая шутка? На совещании Совбеза?

Он открыл глаза. Вместо Сенатского дворца он очутился в каком-то узком кабинете, отделанном под старину, а вместо десятка чиновников в дорогих костюмах перед ним стоял какой-то молодой офицерик в форме Русской Императорской Армии, вытянувшись по стойке «смирно». Дверь позади него была открыта, виднелся коридор, из которого доносился топот каблуков и стрекот печатных машинок.

В тщетной надежде, что всё это только галлюцинация, он зажмурил глаза, ожидая, что когда он их откроет, то снова увидит опостылевшие раскормленные рожи подчинённых, но это не помогло. Офицер стоял, ожидая хоть какой-то реакции.

— Ещё раз, — попросил он. — Оценки и эмоции можете оставить при себе.

— Срочная телеграмма из штаба 11-й армии. Германцы прорвали фронт в направлении Тарнополя, солдаты бегут, — доложил офицер.

Человек за столом вздохнул, прикрывая лицо рукой. На столе перед ним аккуратными стопочками лежали документы и карты, и на глаза ему попался один из приказов, но внимание привлекло не содержимое приказа, а подписи под ним. Подпись гласила:

Командующiй армiей генералъ-отъ-инфантерiи КОРНИЛОВЪ, Начальникъ Штаба Верцинскiй.

Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, голова закружилась, и он ухватился за край стола, чтобы не упасть. Дата на приказе не оставляла никаких сомнений, что он попал в самую глубокую задницу, в какую только можно было попасть. 6 июля 1917 года.

— Ваше Высокопревосходительство! — забеспокоился офицер, по-своему поняв такую реакцию, но человек махнул рукой, что помощь не требуется и всё в порядке.

Он поднялся из-за стола и прошёл к закрытому окну. В отражении мелькнуло знакомое по учебникам истории лицо с характерными монголоидными чертами. Вытянутое лицо, узкий нос, широкие скулы, небольшая бородка с редкой проседью. Корнилов, Лавр Георгиевич. Других вариантов быть не могло. Ощущение ирреальности происходящего не покидало ни на секунду, голова продолжала болеть. Он распахнул окно, впуская в кабинет свежий июльский воздух, и сквозняк зашевелил бумаги на столе.

— Отступать запрещаю, — глухо произнёс он. — Можете идти.

Офицер лихо исполнил воинское приветствие, щёлкнул каблуками по паркету и вышел, а Корнилов, вернее, тот, кто занял его место, принялся судорожно вспоминать всё, что помнил по этому периоду.

А помнил он не так уж и много. Лето 1917 не самое лучшее время в истории страны, и обычно его стараются не вспоминать. Большевики вообще едва ли не вычеркнули его из официальной истории, ограничиваясь парой строчек в учебниках и акцентируя всё внимание на октябре и последующих событиях, а монархисты и правые всё больше мечтают о хрустящей булке, которая закончилась в феврале. В итоге глубиной познаний похвастаться не могли ни те, ни другие. Вот и он, будучи убеждённым центристом, знал только то, что нахватал по вершкам от тех и других. Что там было? Керенский, Временное правительство, Ленин в шалаше. Корниловский мятеж, октябрьский переворот и начало Гражданской.

Он прислонился лбом к оконной раме, пытаясь хоть как-то привести мысли в порядок. Он слышал про подобные книги и фильмы, попаданцы в стране весьма популярны, но читать их было просто некогда. Получается, из 2022 года его забросило в 1917 год, из огня, да в полымя. Уж на что 2022 выдался непростым, но по сравнению с 1917, да ещё и для белого генерала… Хотя до этого ещё далеко, никакими белыми тут и не пахнет. Значит, шансы пока есть, и весьма неплохие. Вот только нужно было выбрать, как поступить. Правильно или легко.

Лёгкий путь — примкнуть к красным в качестве военспеца, как это сделали, например, Брусилов или Бонч-Бруевич. Да, с риском рано или поздно попасть под репрессии, даже несмотря на крестьянское происхождение Корнилова, но это будет несомненно легче, чем повторять реальную историю. Однако идти к большевикам ему не хотелось. Он уже был когда-то членом КПСС, и повторять тяжёлый и извилистый путь красной империи значило снова танцевать по тем же граблям.

И был правильный путь, гораздо более трудный. Не допустить гражданской войны и развала государства. Исправить историю, повернуть всё в правильное русло, сохранить миллионы жизней. Такой вариант нравился ему гораздо больше, и даже воодушевлял, хоть он и понимал, сколько работы предстоит сделать, чтобы добраться до вершин власти и стать диктатором. Без верных людей не обойтись. Впрочем, такие обязательно найдутся среди тех же белых офицеров и генералов, умеренных социалистов или кадетов.

Корнилов закрыл окно, за которым виднелся какой-то провинциальный украинский городок. Иронично. Нет, теперь уже не будет всех этих геополитических ошибок и катастроф. Наступать на чужие грабли он не собирался.

Приказы и донесения на столе привлекли его внимание, и он вернулся на место. От бумажной волокиты никуда не деться, к сожалению. Тем более сейчас, за полвека до изобретения компьютеров. Он принялся разбирать документы, и от дореволюционной орфографии снова заболела голова.

Всё было в новинку, необычно и интересно. На должности командующего армией ему бывать ещё не приходилось.

Карта, похороненная под ворохом донесений, поведала, что восьмая армия Корнилова сумела не так давно прорвать фронт австро-германских войск, взять Станислав и выйти к Калушу, но соседние армии, которые должны были поддержать наступление, не продвинулись ни на шаг. И он догадывался почему.

Армия разлагалась. Приказ № 1 фактически разрешил солдатам игнорировать любые приказы командования, а уговорами и просьбами в атаку никого не отправишь. Отдельные части ещё сохраняли боеспособность, особенно артиллерия, но в целом русская армия напоминала живой труп, непонятно каким чудом удерживающийся на позициях. Агитация велась беспрерывно, митинги и собрания проходили едва ли не чаще, чем построения, и это была уже не армия, а вооружённая толпа. А толпа всегда идёт за самыми громкими и крикливыми, а офицеры такими не были. В итоге армия превратилась из сжатого крепкого кулака в вялую рыхлую ладошку, неспособную даже на оплеуху, не то что на удар.

Он снова встал из-за стола и прошёлся по кабинету, разглядывая узоры на обоях, ореховый сервант и добротную старую мебель. Рай для антиквара, но сейчас это не антиквариат, а вполне себе современность. Он снова ущипнул себя за руку, тайком надеясь, что это всё-таки сон. Не помогло. Осознание того, что он тут, в чужом теле, на войне, про которую он знал преступно мало, окатило, как холодный душ, но он быстро взял себя в руки.

Если попал, то значит, так было нужно. Богу, дьяволу, инопланетянам, неважно кому. Если есть шансы спасти Россию, то он должен приложить все усилия, и никак иначе. Корнилов быстро вернулся за стол, достал пустой листок, оказавшийся телеграфным бланком, взял карандаш. Сначала он решил выписать тех, кому явно не стоит доверять. Так было проще обдумать положение, и карандаш резво запорхал по бумаге.

Керенский, Савинков, Ленин, Чернов, Троцкий, генерал Брусилов, генерал Алексеев… Он споткнулся на очередной фамилии, карандаш порвал тонкую бумагу, и Корнилов смял исписанный бланк в кулаке. Врагов набиралось гораздо больше, чем он мог предположить. И это не считая немцев, австрийцев и турков, с которыми Россия воевала. Их разведка шастала в войсках, как у себя дома, и точно так же на фронте шастали английские, французские, американские агенты под видом атташе, дипломатов, добровольцев и прочих авантюристов. С такими союзниками никаких врагов не надо. Его ненависть к ним вспыхнула с новой силой. Никогда ничего хорошего Россия от них не получала. Германцев, особенно нынешних, можно было хотя бы уважать как достойного противника, а вот союзнички… Ложь, лицемерие и запредельный цинизм сопровождали всё, к чему они прикасались.

И он не сомневался, что всё происходящее — их рук дело. Они всегда хотели смерти нам, России. И, пожалуй, в 1917 году у него гораздо больше шансов уничтожить всех этих ублюдков и выродков, по нелепой случайности или недомыслию императора заключивших сердечный союз с Россией, чтобы больнее ударить в спину.

Глава 2

Коломыя

Многое постепенно прояснялось. Память генерала всплывала какими-то смутными обрывками, ощущениями от того или иного человека или какими-то разрозненными фактами. Порой всплывали имена или даты, но этого пока было недостаточно, чтобы не вызывать подозрений. Придётся играть роль.

Ему за свою партийную и политическую карьеру приходилось играть довольно разные роли, но это всегда были именно его маски, он никогда не прикидывался другим человеком. Но генерал Корнилов слыл человеком весьма молчаливым и хмурым, что весьма упрощало задачу.

Штаб восьмой армии сейчас находился в Коломые, в непосредственной близости от фронта, и с запада то и дело доносились глухие разрывы снарядов. По телеграфу сюда стекались донесения от всех корпусов, и по коридорам штаба туда-сюда сновали ординарцы с пакетами документов. Обстановка напряжённая, нервозная. Многие откровенно паниковали, ещё бы, германцы прорвали фронт. Но Корнилов оставался хладнокровен.

Он пил чай у себя в кабинете, разбираясь с документацией, когда в кабинет вошёл какой-то хлыщ в казачьей черкеске и с лихо закрученными усами. По виду он сразу не понравился новому Корнилову, в каждом движении казака сквозила наглость. Даже в кабинет командующего армией он вошёл без стука, как к себе домой. Корнилов поднял на него тяжёлый взгляд.

— Ваше Превосходительство! Речь подготовлена, — преисполненный гордости, произнёс казак, протягивая генералу какой-то листок.

Василий Завойко, ординарец. Узнавание промелькнуло молнией, стоило только ему открыть рот.

— Потрудитесь стучать, когда входите в кабинет, — процедил генерал.

Завойко прищурился, едва заметно скривился, пытаясь утаить недовольство, но всё-таки вытянулся по стойке «смирно».

— Виноват-с! — выпалил он.

Корнилов протянул руку за листком и забрал подготовленную речь. Спичрайтеров всегда надо проверять, иначе они могут наворотить дел, а публика вымажет в грязи именно тебя, а не автора.

— Благодарю. Можете быть свободны, — сказал генерал.

Завойко явно ожидал чего-то другого, недоумевающе уставившись на Лавра Георгиевича.

— Н-но…

— Никаких «но», — процедил генерал сквозь зубы. — Вас вызовут, если вы понадобитесь, Завойко.

Он дёрнул плечами, словно обиженная барышня, но больше не смел возражать и вышел из кабинета быстрым шагом, а генерал наконец занялся подготовленной речью.

Писать речи Завойко умел, этого не отнять. По содержанию это было типичное патриотическое воззвание, наполненное пафосом и словами о Родине, чести и долге, которое, по его замыслу, Корнилов должен был произнести на каком-то из солдатских митингов. Так себе затея. Это Лев Давидович Троцкий упивался вниманием толпы, на каждой станции выходя из своего бронепоезда и толкая речи. Корнилов же задумал действовать иначе. Но недооценивать агитацию тоже не стоило.

Генералу вспомнились замполиты, политруки и комиссары. Если солдат не знает, за что воюет, то какой от него толк? Неудивительно, что императорская армия разложилась, особенно, если комиссары, многие из которых были большевиками и эсерами, агитировали совсем не за то, что нужно было Ставке и правительству. А полковые священники вообще самоустранились от воспитания солдат. Значит, нужно взять агитацию в свои руки. И если Завойко уже занялся написанием патриотических речей, то он этим и займётся. Но уже по методам двадцать первого века.

Корнилов встал и выглянул из кабинета. В коридоре стоял усталый часовой с винтовкой и примкнутым штыком. Неясно, что он стал бы делать в узком коридоре с этой винтовкой, если бы кто-то решил напасть, но вопросом личной охраны тоже стоило озаботиться в ближайшее время.

— Кликните Завойко, будьте любезны, — попросил генерал.

— Есть! — солдат мгновенно взбодрился от начальственного внимания, а Корнилов вернулся за стол.

Спустя десять минут ординарец вошёл в кабинет с торжествующим выражением на лице, но генералу хватило одного взгляда, чтобы тот принял серьёзный вид.

— Ваше Превосходительство, прапорщик Завойко по вашему приказанию прибыл! — доложил он по форме, улавливая настроение командира.

— Вольно, — разрешил генерал и помахал прочитанным листком в воздухе. — Ваша самодеятельность, я верно понимаю?

Завойко чуть побледнел.

— Но… Мы же… Ваше Превосходительство, мы же всё обговаривали! — возмутился он. — Родина в опасности! Так же не может продолжаться!

Генерал сухо кивнул, соглашаясь с его словами. С этим не поспоришь, Родина действительно в страшной опасности. Похоже, прапорщик всерьёз был озабочен разложением армии и всеми способами подталкивал Корнилова к тому, чтобы взять власть в свои руки. А сам Завойко, как один из приближённых, будет проворачивать мутные делишки и снимать сливки.

— Поэтому вы займётесь агитацией уже полноценно, — сказал Корнилов.

Ординарец крепко задумался, и генералу пришлось разъяснять.

— Комиссары либо не справляются, либо намеренно саботируют работу армии. А может, и то, и другое. Нужно наводить порядок, Завойко.

Его глаза заблестели, но генерал хорошо видел, что этот жук только ищет новые возможности лично для себя.

— Отправляйтесь в Каменец-Подольский, в штаб арм…

— К Савинкову? — перебил возбуждённый Завойко.

Генерал скрежетнул зубами от злости и медленно выдохнул, пытаясь задушить в себе разгорающийся гнев.

— К комиссару фронта, Борису Савинкову, — медленно продолжил он, стараясь держать себя в руках. — Нам пригодится любая помощь, но для начала попробуем работать через него. Вы меня ясно поняли, Завойко?

— Так точно, Ваше Превосходительство! — бодро выпалил он.

Корнилов открыл штатное расписание, провёл пальцем по строчкам.

— С вами отправится полковник Голицын, если вдруг понадобятся консультации по армейским вопросам, — добавил он, внимательно глядя в глаза ординарцу.

Несмотря на воинское звание и весьма высокую должность, Завойко во многом оставался сугубо гражданским человеком, как и добрая половина нынешней армии. Ординарец слегка приуныл, понимая, что в компании с полковником далеко не все желаемые делишки удастся провернуть.

— Мне нужны верные люди, Завойко, — сказал генерал. — Надёжные. И офицеры, и солдаты.

— Ваше Превосходительство! — он бросился уверять Корнилова в своей лояльности, но генерал жестом дал понять, что не договорил.

— Вся иная пропаганда, отличная от этой, — Корнилов снова помахал листком с речью, — Должна быть пресечена. Вражеских агитаторов нужно убирать любыми способами.

— Любыми? — переспросил Завойко, не веря своим ушам.

Генерал кивнул и перечислил все допустимые меры воздействия, подробно инструктируя ординарца.

— Иначе фронт рухнет изнутри. Ступайте. Вызовите ко мне Голицына, — сказал он.

— Есть!

Воодушевлённый прапорщик отдал честь и пулей выскочил из кабинета, а Корнилов расслабленно откинулся на спинку стула. Ординарец казался ему неимоверно скользким типом, но для подобной работы именно такие люди и нужны. Да, жулик и прохиндей, но хотя бы его взгляды на ситуацию пока совпадают с линией партии. Такой если и продаст, то только за очень большие деньги, и уж точно не большевикам.

В дверь постучали, генерал разрешил войти. На пороге показался молодцеватый усатый полковник, обритый наголо. В отличие от Завойко, он держался прямо, гордо, но не надменно. Виднелась военная выправка, которой прапорщик не обладал. Голицын щёлкнул каблуками, вытянулся смирно и набрал воздуха в грудь, но генерал его опередил.

— Здравствуйте, Владимир Васильевич. Присаживайтесь, пожалуйста, — Корнилов указал ему на стул прежде, чем он успел гаркнуть на весь кабинет положенное приветствие.

Имя и отчество генерал подсмотрел в штатном расписании, по которому Голицын, оставаясь в чине полковника, числился в штабе на должности генерала для поручений.

Голицын поблагодарил генерала кивком и сел, держа спину прямо.

— Что думаете о сложившейся ситуации, господин полковник? — спросил Корнилов.

Полковник вскинул брови.

— Ситуация близка к катастрофической, Ваше Превосходительство, — произнёс он после короткой заминки. — Наступление захлебнулось. Генерал Эрдели, при всём уважении, не удержится. Солдаты бегут.

Генерал побарабанил пальцами по столу. Он до сих пор не мог привыкнуть к их виду. Эти руки, несомненно, выглядели куда более крестьянскими, нежели у многих эсеров, и куда более пролетарскими, нежели у многих большевиков. Самое то, чтобы властно сжимать штык мозолистой рукой, но теперь его оружием стали бумаги и чернила.

— Армии нужна твёрдая рука, господин полковник, — сказал Корнилов.

— Всецело поддерживаю, Ваше Превосходительство, — взглянув генералу прямо в глаза, произнёс Голицын. — Все офицеры поддерживают.

— Советы депутатов считают иначе. Вы отправитесь в Каменец-Подольский, к Савинкову, вместе с прапорщиком Завойко, — сказал Корнилов.

Голицын внимательно ловил каждое слово.

— Убережёте прапорщика от самодеятельности, во-первых. За ним нужно приглядывать. Он должен убедить Савинкова поддержать мои начинания в армии, кажется, они как-то знакомы, но с вами, полковник, будет надёжнее. И во-вторых, вы куда точнее сможете рассказать комиссару о том, как на самом деле обстоят дела на фронте.

Полковник поднялся со стула, одёрнул мундир, не отрывая от генерала пристального взгляда.

— Когда прикажете отправляться? — спросил он.

— Чем скорее, тем лучше, Владимир Васильевич. Желательно уже сейчас, — чётко произнёс Корнилов.

Глава 3

Коломыя

Остаток дня генерал провёл, выслушивая доклады и читая телеграммы, которые безостановочным потоком стекались в штаб. Ситуация и впрямь была плачевной, германец рвался к Тарнополю, армия беспорядочно отступала, попутно грабя местных (не оставлять же врагу!), будто саранча. Брусилов рвал и метал, генерал Гутор пребывал в растерянности. Мало того, что наше наступление полностью провалилось, так ещё контратака австро-германских войск прорвала фронт, словно тонкую бумагу. Похоже, что ледяное спокойствие сохранял один только Корнилов.

Зато он смог наконец разузнать, что происходит в стране и мире. Пришлось для этого позаимствовать у начальника штаба несколько газет. Да и за ужином, на котором, кроме семьи, присутствовали несколько генералов, Корнилов больше слушал и запоминал, подкидывая изредка наводящие вопросы.

Общее настроение было скорее неуверенным, у кого-то даже испуганным, все единодушно сходились во мнении, что Временное Правительство и лично Керенский ведут страну к пропасти. Но что удивило генерала больше всего, так это то, что большевиков сейчас все считали германскими наймитами и шпионами. С другой стороны, это говорили царские генералы, от которых было бы глупо ожидать другого мнения. Многие прямо заявляли, что большевики по приказу кайзера и немецкого генштаба устроили демонстрацию в тылу аккурат перед немецким контрнаступлением.

Газеты писали про волнения в Петрограде, про волнения в Киеве, но уже не большевистские, а наоборот, националистические. Провалом наступления пользовались все, кому не лень, но генерал чуял, что без помощи извне тут тоже не обошлось. В Киеве поработали уже австрияки. Ну и из газет удалось точно узнать дату, в какую довелось угодить, удостовериться ещё раз. 6 июля 1917 года, если по старому стилю, или 19 июля, если перевести в привычное летоисчисление.

Времени оставалось не так уж много. Собственно мятеж должен произойти примерно в конце августа. Меньше, чем через два месяца. Можно было бы попробовать самоустраниться от участия в мятеже, но такие дела не делаются в одиночку, за каждым публичным лицом всегда стоит некая группа, и если Корнилов попытается взять самоотвод, то на его место просто выберут другого, более сговорчивого генерала. Точно так же распиарят, создадут имидж спасителя нации и отправят на Петроград, скорее всего, с тем же результатом, что произошёл в реальной истории. А это значит, что маятник революции вновь качнётся влево, и на этот раз большевики своего не упустят, мобилизуя все силы на борьбу с «контрреволюцией».

Лучше будет самому возглавить этот мятеж. Нет, не мятеж, успешные мятежи зовутся иначе. Переворот. Принять, так сказать, более активное участие в его подготовке. С его послезнанием и опытом это должно получиться гораздо удачнее.

Керенский… Этот проныра-адвокат, считающий себя спасителем нации и мечтающий о директории, а ещё лучше, о личной диктатуре, первая и самая главная опасность. И ладно бы у Керенского хватало стали в яйцах, чтобы делом подтверждать все те тезисы, которыми он сыпал на многочисленных митингах, но нет, этот идиот профукал все шансы, которые ему предоставила судьба. Александра Фёдоровна, клоун в женском платье.

Вот с ним в первую очередь нужно держать ухо востро. Не с большевиками и не с черносотенцами, а именно с этой политической проституткой. Корнилов изо всех сил вспоминал прочитанные учебники и мемуары, и все авторы сходились во мнении, что именно Керенский отдал власть в руки большевикам. А значит, его нужно устранить раньше.

Что мы имеем в активах? Ударные полки уже сформированы, верные люди, хоть и в малых количествах, но всё-таки есть. Завойко, подробно проинструктированный перед отбытием, должен привлечь Савинкова и фронтовых комиссаров для агитации за генерала и его программу. Пусть это всего лишь один Юго-Западный фронт, но это уже что-то.

Более или менее крепким был Румынский фронт, чуть хуже держался Кавказский фронт. Западный и особенно Северный, как наиболее близкие к очагу революции, на этот момент оказались разложены почти полностью. Опереться на армию не получится, потому что в данный момент большая часть армии это рыхлая распропагандированная масса. Ударные полки, батальоны смерти, офицерство, юнкера, частично казачество, вот их удастся привлечь без особых проблем, а всех остальных придётся агитировать и убеждать.

Корнилов чётко понимал, в чём заключалась основная причина успеха левой пропаганды. Земельный вопрос, наиболее острый в стране, требовал решения, и самое простое и понятное предлагали именно крайние левые. Отнять и поделить. Идея чёрного передела цвела и пахла, и солдаты, многие из которых вышли из крестьянских общин, готовы были пойти хоть за чёртом, хоть за немцем, если бы они предложили ему землю. Вот только земли не хватало, даже если отнять её у всех помещиков, монастырей, церквей и других крупных землевладельцев.

А все прочие партии пытались всеми способами увильнуть от решения земельного вопроса. Что кадеты-буржуи, что «крестьянская» партия эсеров, что все остальные. Легко понять, почему простой рядовой солдат им не верил, а их многочисленную прессу использовал на растопку и самокрутки, даже не читая.

Хохма здесь заключалась в том, что если бы крестьянин-середняк знал наперёд, что его ждёт при советской власти коллективизация, голод и террор, то шарахался бы от большевиков, как чёрт от ладана.

Значит, надо предложить солдатам, сиречь крестьянам, которые и составляли абсолютное большинство населения, чёткую и понятную программу действий, возможно, в чём-то социалистическую, и пусть даже ряд крупных землевладельцев перестанет поддерживать. Это будет меньшим из зол. Хотя, возможно, получится убедить и их тоже.

Но это всё потом. Первым делом придётся разобраться с проблемами на фронте. Положение и впрямь катастрофическое. Восьмую армию нужно срочно отводить назад, чтобы не попасть в окружение, бросать без боя практически единственные завоевания летнего наступления. Обе соседние армии покатились назад под влиянием комитетов, решивших, что обороняться не надо. Сколько в этих комитетах было шпионов и вредителей — можно только догадываться.

Так что в итоге Корнилов отдал приказ начать отход с правого фланга, удерживая, впрочем, стык с Румынским фронтом. Телеграммы и донесения летели друг за другом, и чем дальше отступали русские войска, тем сильнее чувствовалась паника, царящая в штабах армий и Ставке. Во время беспорядочного отступления из Станислава вооружённая толпа, которую уже нельзя было назвать армией, устроила кровавый погром. По дорогам, забитым обозами и отступающими войсками, невозможно было проехать. Дым от пожаров виднелся даже здесь, в Коломые. Горели интендантства, склады с продовольствием и боеприпасами, их поджигали отступающие тыловики, несмотря на дефицит и постоянный снарядный голод.

Даже при том, что на одного австрияка приходилось пять русских солдат, деморализованная армия не могла сражаться, а ударных батальонов не хватало, чтобы держать позиции за всю армию. Спасти положение здесь могло только чудо, но чуда не происходило. Скорее наоборот. В одном из многочисленных донесений Корнилов обнаружил доклад о том, как 24 батальона бежали при наступлении всего трёх германских пехотных рот. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

В современной ему войне генерал ничего подобного не видел, наоборот, храбрость русского оружия ежедневно подтверждалась в сражениях с нацистами, западными наёмниками, добровольцами и их инструкторами из НАТО. Перекинуть бы сюда хотя бы один полк, хотя бы один батальон… Но нет, придётся обойтись имеющимися силами.

А командование пока занималось перекидыванием генералов с места на место, хотя никакого эффекта это не приносило, всё равно что тасовать краплёную колоду. Эрдели перевели из 11-й армии в Особую, Балуева из Особой — в 11-ю. Шило на мыло, не больше.

Ночью пришла телеграмма о назначении генерала Корнилова главнокомандующим Юго-Западным фронтом.

Глава 4

Коломыя — Каменец-Подольский

Утром следующего дня бледный от недосыпа генерал принялся разбирать накопившееся за ночь. Ставка требовала принять все меры к прекращению отступления, и Корнилов только усмехнулся в усы, читая телеграмму Верховного Главнокомандующего Брусилова. Тут помогли бы только заградотряды НКВД в синих фуражках, и то не факт.

Надо было отправляться в Каменец-Подольский, принимать командование фронтом, а оттуда уже в Бердичев, и, похоже, Завойко и Голицын отправились рановато. С Савинковым он лучше переговорит лично, с глазу на глаз, раз уж такая возможность скоро представится. Да, эсер, да, террорист. Но Савинков хотя бы не агитирует за интернационализм и превращение империалистической войны в гражданскую, а твёрдо стоит на позиции оборонцев.

С запада по-прежнему долетал запах дыма и доносились глухие разрывы снарядов. В Коломые оставаться никакого смысла уже не было, поэтому генерал отправил в Ставку, в Петроград, комиссарам фронтов и журналистам телеграмму, зная, что вскоре её содержание будет опубликовано во всех газетах, и начал готовиться к отбытию в штаб фронта.

«Армия обезумевших темных людей, не ограждаемых властью от систематического разложения и развращения, потерявших чувство человеческого достоинства — бежит! На полях, которые нельзя даже называть полями сражения, царит сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия еще не знала с самого начала своего существования. Меры правительственной кротости расшатали дисциплину, они вызывают беспорядочную жестокость ничем не сдерживаемых масс. Эта стихия проявляется в насилиях, грабежах и убийствах. Смертная казнь спасет многие невинные жизни ценой этих немногих изменников, предателей и трусов. Я, генерал Корнилов, заявляю, что отечество гибнет, а потому, хотя и не спрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах для сохранения и спасения армии и для ее реорганизации на началах строгой дисциплины, дабы не жертвовать жизнью героев, имеющих право видеть лучшие дни!»

Смертная казнь на фронте и на самом деле оказалась бы меньшим из зол, но Корнилов прекрасно понимал, что одной только смертной казнью дела не поправить. Нужна планомерная работа по восстановлению дисциплины, и в первую очередь — устранение пораженческой агитации и агитация уже наша.

Ему вспомнились вдруг войны ЦИПСО и ожесточённые баталии в мессенджерах и твиттере, особенно в начале специальной военной операции. Воистину, ничто не ново под луною.

Корнилов прошёл по штабу, вяло отвечая на приветствия офицеров и генералов, которые сновали туда-сюда, пытаясь закончить дела до того, как штаб начнёт эвакуироваться из города. Дежурная машинистка, совсем юная барышня в потрёпанной солдатской форме, громко стучала по клавиатуре, но, завидев появление генерала, попыталась вскочить.

— Отставить, — махнул рукой он. — Печатайте приказ, я вам продиктую.

Девушка заменила листок в машинке на новый, отложив недоделанный в сторону.

— Приказываю… Напечатали, да? — он заглянул машинистке через плечо. — Расстреливать без суда тех, которые будут грабить, насиловать и убивать как мирных жителей, так и своих боевых соратников, и всех, кто посмеет не исполнять боевых приказов в те минуты, когда решается вопрос существования Отечества, свободы и революции. Я не остановлюсь ни перед чем во имя спасения Родины от гибели, причиной которой является подлое поведение предателей, изменников и трусов.

Машинистка бросила на него встревоженный взгляд, но продолжила печатать, пальцы быстро порхали по тугим клавишам.

— Настоящий приказ прочесть во всех ротах и батареях. Генерал Корнилов, — закончил он.

Приказ откровенно нарушал нынешнее законодательство, казни в целом были отменены ещё в марте. Но увещеваниями и мольбами дисциплину не восстановишь. Кроме пряника должен быть и кнут. Революция обезглавила армию, разрушив принцип единоначалия, важнейший из всех, и именно его нужно было восстановить в первую очередь, а для этого нужно было обезглавить солдатские комитеты, превратив их в фикцию или распустив полностью. Корнилова бы устроил и первый вариант, что-то вроде позднесоветских профсоюзов, которые уже не боролись за права рабочих, а только доставали путёвки в санатории и собирали взносы.

Корнилов поставил подпись под напечатанным приказом. Когда приказ доведут до личного состава, возможно, у солдат поубавится желания вести себя в захваченных городах, как варварская орда. Донесения из Калуша и Станислава приходили воистину леденящие кровь.

Он вновь посмотрел на машинистку в солдатской форме, и ему вспомнились вдруг эксперименты Временного Правительства по созданию женских добровольческих батальонов. Полный бред, по его мнению. Для пропаганды, может быть, и неплохо, но в бою такие подразделения показывали себя просто отвратительно. Женщины не созданы для войны. Не место им на полях смерти, где царят ужас, кровь, грязь и лишения. Надо разузнать, есть ли подобные формирования на фронте и вывести их в тыл как можно скорее.

Телеграммы в дивизии и соседние армии летели одна за другой, Корнилов, как новый командующий, сыпал всё новыми и новыми приказами, ещё даже не добравшись до штаба фронта. Потом, когда он станет Верховным Главнокомандующим вместо Брусилова, эти приказы распространятся на всю армию.

Главное пока не изменить историю чересчур сильно, чтобы Керенскому всё-таки пришлось назначить Главковерхом именно его, а не кого-то другого. Прапорщика Крыленко, например. В политике, как и на рыбалке, подсекать нужно вовремя.

Пока что Корнилов особо ничего не менял, разве что немного форсировал события, которые и так должны были произойти. Но вот потом, когда в его руках окажется уже реальная власть, не только военная, но и политическая… Там уже можно будет развернуться во всю ширь. Как говорится, винтовка рождает власть. И он уже власть уже не упустит.

Но сперва надо разобраться с этим позорным бегством и развалом армии.

— Полковника Неженцева ко мне, — приказал Корнилов.

По счастью, командир Первого ударного отряда сейчас находился здесь, в Коломые, так что довольно скоро в кабинет генерала вошёл высокий молодой человек в полевой форме и почти незаметном на узком лице пенсне в тонкой металлической оправе.

— Ваше Высокопревосходительство! Полковник Неженцев по вашему приказанию прибыл! — доложился он.

Молодой, даже юный, он не выглядел на свои тридцать лет, несмотря на то, что прошёл всю войну от самого её начала.

— Здравия желаю, Митрофан Осипович, — поприветствовал его Корнилов. — Гадаете, зачем я вас вызвал?

— Никак нет! — отрывисто воскликнул Неженцев.

— Вы лучше меня знаете, что сейчас происходит на фронте, не так ли? — хмыкнул Корнилов.

Полковник едва заметно скривился. Очевидно, он вспомнил все эти позорные сцены дезертирства и грабежей, которым стал свидетелем.

— Бегство и трусость необходимо пресекать, — продолжил Корнилов. — Любыми методами. Только что я издал приказ о восстановлении смертной казни. Пока только на Юго-Западном фронте, но я надеюсь, что он распространится и на все остальные фронты.

Лицо Неженцева посветлело.

— Ударные отряды должны стать теми, кто остановит паническое бегство. В крайних случаях разрешаю применять пулемёты и артиллерию. Вычленяйте агитаторов, шпионов, подстрекателей к мятежу, немецких агентов и прочих врагов революции, — произнёс Корнилов.

В каждом слове звенела сталь.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство! — по-старорежимному отчеканил полковник.

— Отводите отряды в тыл, выставляйте заставы на всех дорогах, проявите смекалку, господин полковник. Солдаты должны вернуться в окопы, — добавил Корнилов.

— Будет исполнено, — произнёс Неженцев.

— В скором времени ударные отряды будут переформированы в полк, — сказал генерал. — Если справитесь сейчас, рассчитывайте на командование полком. А там и до дивизии недалеко.

— Рад стараться, Ваше Высокопревосходительство! — выпалил Неженцев.

Вдохновлённый полковник умчался наводить порядок, а Корнилов наконец закончил с делами и приказал выступать. Поезд на Каменец-Подольский уже давно стоял на путях, ожидая только его отмашки.

Глава 5

В поезде

Поезд, тихонько покачиваясь на путях, бежал к Черновцам, чтобы там повернуть на Каменец-Подольский. Корнилов обедал с семьёй в своём вагоне, угрюмо поглядывая в окно, за которым проносился довольно однообразный зелёный украинский пейзаж. Жена, Таисия Владимировна, старшая дочь Наталья и сын Юрий молча сидели за столом в купе, не смея заговорить с ним, а генерал снова думал о том, как ему не допустить развала страны.

С одной стороны ультралевые с их интернационализмом и пораженчеством. С другой — промышленники и финансисты с их вывозом капитала за границу, иностранными кредитами и рукой Антанты глубоко в заднице. С третьей — контрреволюционеры и монархические организации, обиженные на то, что Корнилов был вынужден арестовать царскую семью. А ему надо как-то вырулить между всеми этими рифами, что напоминало поездку на одноколёсном велосипеде над пропастью, кишащей крокодилами. По лезвию бритвы. С завязанными глазами.

Но в девяностые бывали ситуации и похуже, так что генерал, вместо того чтобы унывать и сокрушаться о своей тяжёлой попаданческой судьбинушке, строил планы. Достаточно коварные, чтобы оставить за бортом и тех, и других, и третьих.

Память генерала вспыхивала разрозненными фрагментами, так что ему приходилось больше полагаться на собственные воспоминания, прочитанные когда-то мемуары, учебники и статьи. Ну и на собственный опыт. Разбираться в людях он научился давным-давно.

Исподволь всплывала идея основать собственную политическую партию с чёткой программой, пусть это и считалось недостойным офицерской чести. Мол, армия должна оставаться вне политики, и многие офицеры и генералы по-прежнему считали, что так должно быть и впредь. Но политика пришла сама, через комитеты, и быстро распространилась среди нижних чинов, причём совсем не та, которая нужна была правительству. Как раз это и нужно было исправить.

Так что нужно было создать какой-нибудь «Союз патриотов России», «Народно-республиканскую партию России» или что-то в этом роде. Возможно, даже через подставное лицо, чтобы официально выступать на вторых ролях, а уже неофициально держать все ниточки в твёрдом кулаке. Партия кадетов, они же конституционно-демократическая партия, которая и выступала на правом фланге правительства во главе с Павлом Милюковым и Владимиром Набоковым, отцом будущего писателя, для данной цели не подходила совершенно. Кадеты представляли собой рыхлое образование вшивых интеллигентов, мягкотелых и неспособных на решительные действия. Всё, что они могли делать — так это только созывать бесконечные совещания, затягивать обсуждения и качать головами, как китайские болванчики, пока более активные и мотивированные левые партии захватывали сердца и умы электората.

Правые партии вроде Союза русского народа, Союза Михаила Архангела и Русской монархической партии вообще после самой демократической и бескровной Февральской революции были запрещены. Этих можно ещё хоть как-то переманить на свою сторону на почве патриотизма.

Раз существующие структуры не подходят для решения задачи, проще всего создать новую. Правило, подтверждённое сотни раз, им пользовались все, от Ивана Грозного до Петра Великого и так далее.

— Мне нужно поработать, — произнёс генерал, поднимаясь из-за стола.

Члены семьи пробормотали что-то невнятно-уважительное в ответ. Корнилов перестал уделять семье должное внимание, для него теперь они стали совершенно чужими людьми, да и времени на семью не хватало совершенно. Хотя если судить по воспоминаниям генерала, жену и детей он любил. Генерал машинально покрутил оба кольца на безымянном пальце правой руки — обручальное и кольцо с китайскими иероглифами.

Корнилов вышел в коридор, солдат охраны тут же вытянулся по стойке «смирно». Опять с винтовкой на плече. Надо это исправить, выдать охране автоматы. Например, автомат Фёдорова, который уже принят на вооружение. Жаль, что знаменитые томми-ганы не закупить, сумрачный американский гений ещё только трудится над его изобретением. А лучше вообще заменить охрану на какой-нибудь надёжный полк, потому что среди нынешней охраны наверняка полно агентов разведки, шпионов и прочих вредителей. Надо озадачить начштаба фронта.

В отдельном купе, служившим кабинетом, Корнилов наконец сумел уединиться. Работы был непочатый край по всем направлениям, и он решил начать с самого простого — программы партии. Тезисы нужно было изложить самым простым и понятным языком, чтобы не только профессора могли в ней разобраться, а чтобы даже самые тёмные мужики, даже чукчи и туркмены на дальних окраинах империи могли понять и пересказать эту программу.

Генерал вставил лист бумаги в печатную машинку, быстро разобрался с механизмом и архаичной клавиатурой, хотя больше привык к тонким ноутбучным клавишам, и бодро застучал по буквам, игнорируя еры и яти. Программа выходила откровенно популистская, за всё хорошее против всего плохого, с огромным шансом, что против её создателя единым фронтом выступят и крайние левые, и крайние правые. Теория подковы сбоев не даёт. Но вот умеренные партии, типа правых эсеров и меньшевиков, составляющие сейчас большинство, легко согласятся со всеми пунктами.

Тезисно — твёрдая власть, возвращение единоначалия в армии и флоте, национализация тяжёлой промышленности, земельная реформа с выдачей наделов фронтовикам.

С последним пунктом ситуация обстояла сложнее всего. Ну не было в стране столько пахотных земель, чтобы обеспечить каждого крестьянина своим наделом, тем более с таким приростом населения, как сейчас. Вроде широка страна родная, ан нет. Поэтому параллельно, в скобочках, генерал добавил пункт о распашке целины и массовом переселении на Дальний Восток и в Казахстан. Дальневосточный гектар, ага.

Вообще, требовалась индустриализация и переход от частных крестьянских хозяйств к фермерским или колхозным, централизованно вводить новые методы, новые сорта, стойкие к болезням и русским холодам. Тут даже про четырёхполье-то далеко не все слышали, и крестьяне продолжали сеять ровно теми же методами, что и их прадеды при царе Горохе. Разумеется, земля истощалась, урожайность падала, и в стране регулярно случался голод, кокетливо называемый в официальных источниках «недородом». И в ближайшем будущем, если он, генерал Корнилов, не сумеет перевести локомотив истории на другие рельсы, голод случится снова.

Работать на архаичной печатной машинке оказалось несколько труднее, чем он ожидал, и генерал частенько промахивался или не прожимал до конца тугие клавиши, так что итоговый документ получился скорее черновым наброском. Ничего, машинистка перепишет как надо, с ерами и ятями. Корнилов подумал, что проще было бы написать всё от руки, но сравнивая почерк, понял, что старый и новый почерки отличаются. Ладно хоть подпись осталась та же самая, если не задумываться о написании, рука сама, на одной только мышечной памяти, выводила аккуратные буквы. Ему наверняка придётся подписывать множество документов.

Он раздумывал над программой партии и дальнейшими действиями, покручивая залихватского вида усы. Обязательно нужно будет создать партийную молодёжную организацию, вроде пионерии и комсомола, чтобы с юных лет воспитывать патриотизм. Хочешь победить врага — воспитай его детей. Собственно, в реальной истории советы этим и воспользовались, массово завлекая молодёжь в пионерские организации, да так, что потом павлики морозовы и коли мяготины смело закладывали властям своих родных и близких.

Ещё нужно было решить, кого привлечь к партийной работе в первую очередь. Связываться с нынешними деятелями вроде Милюкова, Пуришкевича и прочих просто не хотелось, они опять превратят организацию в обыкновенную говорильню. Местные либералы по-другому просто не умеют работать, а бывшие черносотенцы во главе партии это мгновенный крест на репутации. Их можно будет привлечь потом. Придётся обратиться к левому флангу и выцарапать оттуда тех, кто придерживается крепкой оборонческой позиции. Как тот же Савинков, например, хотя допускать этого паука к управлению Корнилов прямо опасался. Неплохо было бы переманить на свою сторону Сталина, но это из разряда фантастики. Генералов и офицеров на высших партийных должностях тоже быть не должно, нужен человек из простого народа, такой же как и сам Корнилов.

Генерал решил вернуться к этому вопросу позже, кадровый вопрос оказался сложнее, чем он предполагал. Одно было ясно, как божий день. Народно-республиканской партии России — быть.

В тылу

Пыльная украинская дорога пролегала через степь, прямая, как ствол винтовки. Изжаренная палящим июльским солнцем пыль оседала на обмундировании, скрипела на зубах и забивалась в сапоги, натирая между пальцев ног, но солдаты продолжали идти, стойко перенося эти трудности. Когда идёшь прочь от фронта, ноги сами несут.

Ни одного патрона в вещмешках и карманах не нашлось бы, даже если бы вдруг из ниоткуда налетели австрияки. Вещмешки солдат были забиты награбленным в окрестных деревнях и сёлах, и на патроны места попросту не осталось.

Солдаты намеревались выйти к железной дороге, чтобы там зайцами сесть на какой-нибудь товарняк, идущий на восток, прочь от фронта, войны и разрывов снарядов. Их было полтора десятка, со всех концов огромной страны, москвичи, вятичи, нижегородцы, пермяки, иркутяне и даже один коренной петроградец. Дезертировали они единодушно и единогласно, после очередной австрийской атаки, остатками взвода.

Они не пели и почти не разговаривали, отплёвываясь от пыли и щёлкая на ходу семечки. Кто-то хрустел украденной в деревне колбасой, кто-то тихо матерился сквозь зубы, раненые изредка постанывали, баюкая закутанные в грязное тряпьё конечности.

По плану, предложенным ефрейтором Ивановым, они должны были выйти на станцию Гвоздец, обойти её, и там, за станцией, запрыгнуть на поезд. Раненые, очевидно, запрыгнуть бы не смогли, но дезертиры старались об этом не думать.

Настроение у всех было довольно мрачным, даже при том, что для их взвода война наконец-то закончилась, и для них больше не будет ни офицерских зуботычин, ни германских пулемётов, ни артиллерийских обстрелов. Главное, добраться домой, а там как-нибудь уже разберутся. Землю поделят по справедливости, и можно жить, не тужить. Вот только сперва нужно было выбраться отсюда, сбежать подальше от линии фронта, где на западе до сих пор гулко бахали австрийские гаубицы.

Кончена война-то. Царя нет, до их родных земель немец не дойдёт, а помирать неизвестно за что никто из них не желал. Вот, например, рядовой Хлебников, их четверо братьев было у мамки, трое сгинуло на фронте, а он один остался, кто хозяйство-то поднимать будет? Или рядовой Карпов, у него дома шестеро детей по лавкам сидят, на кой чёрт воевать? Нет уж, ищите дураков в другом месте.

— Ох, мать твою, больно-то как, — запричитал снова Еремеев, который накануне сражения прострелил себе ладонь, чтобы отправиться в госпиталь, но не успел покинуть линию фронта, австрийцы с немцами начали прорыв. — Хвельшера бы, хоть коновала какого…

— Дам тебе щас хвельдшера по сопатке, кончай ныть, Ерёма, — пригрозил Иванов, хмурый, невыспавшийся и злой.

— Товарищи, это контрпродуктивно, мы не должны ругаться между собой, — поспешил встрять Студент, попавший в армию добровольцем прямо со студенческой скамьи. — Ругать мы должны генералов и буржуев, которые довели нас до подобной ситуации.

— Вот лучше бы генералу какому по сопатке, да, — буркнул Еремеев. — А я што? А ништо. Кто ж знал-то, что назад нас погонят?

— Да как не знать, у них, вон, силища! — встрял Карпов.

— У немца-то порядок во всём, не то, что у нас, — смачно харкнув в придорожную пыль, буркнул Хлебников.

— На это и надеемся, товарищи, что немецкий рабочий, проявив порядочность и сознательность, повернёт оружие против своих угнетателей, — заявил Студент. — Простой солдат нам ближе, чем эти золотопогонники, хоть с какой стороны. Что мы, зря братались с ними?

— Может, и зря… — сплюнул Еремеев и поёжился от неприятных воспоминаний. — Не больно-то они про это вспомнили, когда в атаку пошли.

— Так их заставляют, как и нас, — простодушно выдохнул Студент. — Только мы можем бороться, а они пока нет. Но ничего, из искры ещё возгорится пламя!

— Да поть ты к чёрту, — отмахнулся Иванов. — Слушать уже тошно тебя.

— Дядька у меня в Перми у одного прохвессора попугая учёного видал, говорить обученного, — произнёс Карпов. — Точь-в-точь как ты, Студент.

Дезертиры засмеялись, но смех быстро умолк, вновь сменившись тоскливым неприятным ожиданием.

— А мы в деревне скворцов, махоньких таких, обучали, дай-дай, говорят, жрать, значит, просют… — невпопад произнёс бывший крестьянин Смолин.

Все снова замолкли, вспоминая далёкий дом, оставленную там семью и думая о тяжёлой долгой дороге, которая им предстоит. Да и жрать, прямо говоря, тоже хотелось, запасы награбленного быстро таяли, так что скоро придётся заходить в очередную деревню и добывать еду. Раньше бы они её на что-нибудь поменяли или купили, но теперь просто отнимали, угрожая винтовками и штыками. Они очень быстро скатились до грабежей, когда селяне отказались меняться, а пустое брюхо требовало хоть чего-нибудь.

И хотя почти каждому из них голод был привычен и хорошо знаком, они знали не понаслышке, как урчит пустой желудок, а голова отказывается думать, и всеми силами старались его избежать.

Конный разъезд ударников они заметили слишком поздно.

Сначала появился густой столб пыли, а уже из него выбрались они, верхом на лошадях и с карабинами наперевес. Так что солдаты не успели ни разбежаться, ни спрятаться. Да и где ты от конного спрячешься в степи.

— А ну, стой, товарищи, руки вверх! — крикнул старший вахмистр, без всякого зазрения совести направляя карабин на своих же.

С ним было ещё семеро всадников. Чёрно-красная форма тоже была густо засыпана пылью, так что казалась скорее монотонно серой. Но красные околыши на фуражках и красные повязки на рукавах виднелись чётко, и никакой ошибки быть не могло. Ударники.

Кто-то выругался сквозь зубы, Иванов вскинул разряженную винтовку. Дезертиров было больше, и он намеревался ударников обхитрить, напугать, заставить отступить перед превосходящим числом, но тут сухо раздался выстрел, и ефрейтор рухнул наземь с маленькой аккуратной дыркой прямо между глаз.

— Видали, вашбродь, напасть хотел, сволота, — насмешливо произнёс один из ударников.

— Так точно, чудом опередил его, — поддакнул кто-то ещё.

— Молодец, Васятка, хороший выстрел, — кивнул вахмистр. — А вы, господа хорошие, винтовочки-то наземь побросайте. Вам вместо них теперь лопаты дадут. Только вам это не понравится.

Второй раз повторять не пришлось. Дезертиры охотно подняли руки, понимая, что церемониться с ними никто не станет, и на этот раз для них свобода пока закончилась.

Глава 6

Каменец-Подольский

Жалобно взвыли тормозные колодки, паровоз мягко остановился на железнодорожной станции и издал протяжный свист, стравливая лишнее давление из котла. На перроне уже началась суета, разводящие спешно выставляли часовых, толпа гражданских, военных, полувоенных и прочих мутных личностей осаждала все вокзалы и станции в поисках способа пробраться на восток, подальше от фронта и немецкого наступления.

Здесь генерал намеревался провести всего день, не больше, а затем отправиться в Бердичев. Тут к многочисленной штабной свите должны вновь присоединиться Завойко и Голицын, а может быть, и Савинков тоже.

Корнилов выглянул из окна. Там стоял часовой с винтовкой на плече, рядом с ним крутился какой-то расхристанный небритый тип в помятой фуражке на затылке. Оба щелкали семечки, обильно заплёвывая перрон, и о чём-то добродушно болтали. М-да. Это вам не Федеральная служба охраны. Охрану срочно нужно менять.

— Коменданта поезда ко мне! — рявкнул генерал.

Спустя некоторое время вошёл старик с погонами штабс-ротмистра, князь Кропоткин, по всей видимости, дальний родственник знаменитого анархиста.

— Ваше Высокопре… — начал старый гусар, но Корнилов его перебил.

— Взгляните, — жёстко произнёс он, приоткрывая шторку.

За окном часовой, пренебрегая обязанностями и уставом, курил одну папиросу на двоих с незнакомым товарищем.

Князь нахмурился, набрал воздуха в грудь, чтобы начать оправдываться, но генерал его опередил.

— Часовых снять с караула. Оружие забрать, выдать мётлы и вёдра, направить на уборку перрона и поезда. Чтобы к нашему отъезду всё сияло, — сыпал приказами генерал. — Охрану заменить. Этих — на фронт. Для охраны прислать эскадрон из Текинского полка. Письменный приказ будет позже.

— Будет исполнено! — выпалил комендант.

Корнилов отпустил старика, и тот стремглав выскочил из купе, на ходу метая громы и молнии. Генерал немного понаблюдал за тем, как незадачливого часового снимают с поста и заставляют убирать не только то, что он наплевал вместе с товарищем, но и всё то, что наплевали за долгие месяцы революции сотни и тысячи других.

Шелестящие ковры подсолнечной шелухи сейчас казались одним из символов революции, шелухой были усыпаны все общественные места, где только мог собираться народ. Ни один митинг, ни одна демонстрация не обходились без семечек. Те, у кого семечек не было, жевали чёрный хлеб, но таких было меньшинство. И, разумеется, весь этот мусор вместе с крошками, окурками и плевками никуда не девался, никто даже и не думал заниматься уборкой. Революция, всё-таки, пространство высоких материй.

Корнилов вернулся к работе, как командующий фронтом, теперь он вынужден был отвечать не только за 8-ю, но и за все остальные армии. Прежде всего, восстановить порядок в 11-й армии, которая драпала быстрее всех. И никаких других методов, кроме как восстановить порядок в тылу с помощью ударных отрядов и юнкерских команд, Корнилов придумать не мог, хотя пытался изо всех сил. Военно-полевые суды не справлялись, и генерал приказал расстреливать пойманных с поличным дезертиров и грабителей без суда. Спасти положение могли только самые жёсткие меры, уговоры и увещевания здесь не помогут.

В тылу, в резерве, даже не подходя к фронту, взбунтовалась целая пехотная дивизия, застрелив или задержав собственных офицеров. Пришлось окружить эти четыре полка кавалерийскими дозорами, пулемётными командами и подвести сводную артиллерийскую батарею. После недолгого обстрела одного из полков шрапнелью, нескольких митингов и вялой попытки сопротивления бунтовщики сдались. Зачинщиков мятежа выдали свои же однополчане, виновных расстреляли на месте и оставили трупы вдоль дороги с табличками «Изменник Родины и Революции».

К генералу то и дело заходили посетители и просители, в основном, из штабных чинов, испрашивая дозволения на то или иное действие, вплоть до самых мелочей, чем изрядно выводили Корнилова из себя. Так что очередного усатого генерал-лейтенанта Корнилов встретил хмурым недобрым взглядом.

Однако посетитель довольно лихо исполнил воинское приветствие, снял фуражку и обнажил обширные блестящие залысины, по которым генерал его и узнал. Павел Скоропадский, будущий гетман (хотя Корнилов надеялся, что всё-таки нет) самостийной Украины. Так что искорку интереса Скоропадскому удалось пробудить.

— Здравия желаю, Павел Петрович, — поздоровался Корнилов в ответ, припоминая гетманские имя и отчество.

Скоропадский сбивчиво поздравил его с назначением на должность и выразил свою поддержку его начинаниям и смелым решениям. Говорил он на чистейшем русском языке.

— Возвращаюсь в корпус, — сообщил Скоропадский. — Решил заглянуть.

— 1-ый Украинский? — спросил Корнилов.

— Никак нет, 34-й армейский корпус, — ответил Скоропадский.

Главнокомандующий понял, что ляпнул что-то не то.

— Кого-то переформировали? — решил уточнить Скоропадский. — Мою 56-ю дивизию частично украинизировали, дерутся прекрасно.

— Прошу прощения, заработался, — буркнул Корнилов. — Украинизацию прекратить. Солдаты должны драться за всё Отечество, а не за отдельные его части.

— Есть, — ответил Скоропадский. — Я только что из Киева, видел там некоторых… Деятелей… Впечатление произвели не самое приятное.

— Сейчас не время тасовать части туда-сюда. Единственное — необходимо формировать ударные батальоны из добровольцев. Без комитетов и депутатов, — сказал Корнилов.

— Поддерживаю. Солдаты просто бегут из эшелонов. К фронту вагоны приходят уже пустые, — хмуро произнёс Скоропадский.

— Рад, что мы с вами друг друга понимаем, — сказал Корнилов, пожимая напоследок руку визитёру.

Скоропадский попрощался и вышел, а генерал Корнилов вернулся к работе. Впечатление от встречи осталось крайне своеобразное. Вроде и правильные вещи он говорил, но из послезнания Корнилов помнил об активном сотрудничестве гетмана с Центральными Державами. Если бы не украинский хлеб, Германия и Австро-Венгрия рухнули бы гораздо раньше. С другой стороны, с нацистским режимом он сотрудничать отказался и погиб после англо-американской бомбардировки. И вот эта двойственность, диссонанс текущей ситуации и послезнания не давали Корнилову окончательно сделать вывод.

Ещё и это заигрывание с местечковым национализмом, которое только ускоряло распад государства. Украинский корпус, латышские бригады, чехословацкий корпус, сербская дивизия. Ладно ещё чехи и прочие бывшие военнопленные, их и в самом деле было проще собрать в одно подразделение, но латышей и украинцев в отдельные части сводили абсолютно зря.

С другой стороны, в армии себя отлично показала Дикая, она же — Кавказская туземная конная дивизия, да и Текинский конный полк — туркмены, любимцы Корнилова, оставались одной из самых боеспособных частей 8-й армии.

Так что генерал не мог определиться до конца в своём отношении к национальным частям. Во всяком случае, пока что. Зато он совершенно точно знал, что не позволит рвать страну на части. Пока ещё ни одна территория не объявила о своей независимости, но Корнилов знал, что если у него ничего не выйдет, то державу раздербанят на куски, будто лоскутное одеяло. Финляндия, Украина, Закавказье, Средняя Азия, Сибирь и многие другие. Да, советское правительство сумело собрать воедино почти все бывшие провинции империи, но крови при этом пролилось столько… Лучше вообще не допускать подобных сценариев.

Россия должна выстоять, Россия, единая и неделимая. Не как тюрьма народов, а как мирное содружество наций, объединённых общей идеей и общим делом. Сепаратисты не понимают, что, живя рядом с империей, они обречены вращаться в её сфере влияния, и лучше уж делать это с выгодой для всех, а не сквозь кровь, пот и слёзы. А уж Корнилов постарается всех убедить.

Глава 7

Каменец-Подольский — Бердичев

Утром прибыли текинцы. Конный строй высоких и стройных джигитов в малиновых халатах и высоких папахах сразу же привлекал внимание. Туркмены взяли поезд под охрану, лошадей отправили обратно в полк, а комендант разместил джигитов в вагонах.

Вскоре на автомобиле приехал и сам Корнилов, удовлетворённо глядя на часовых и их командира — совсем юного смуглого корнета. Генерал поздоровался и ушёл в свой вагон. Очень скоро поезд тронулся, отправляясь в Бердичев.

Он мчался, почти не останавливаясь, лишь изредка, когда нужно было пополнить паровоз водой, и в такие моменты на перрон выскакивали текинцы с обнажёнными ятаганами, тут же отгоняя всех любопытных товарищей, осаждавших любые поезда, идущие прочь от фронта. Дезертиры, мародёры-мешочники и прочие полукриминальные личности цеплялись к вагонам зайцами, залезали в грузовые составы, прятались между вагонами, ложились на крыши, лишь бы поскорее удрать как можно дальше от службы.

Теперь же, когда из поезда почти на ходу десантировались вымуштрованные джигиты со свирепыми лицами, все эти товарищи тут же шарахались назад, не смея даже близко подойти к поезду. Штабные чины от души хохотали, наблюдая эту картину из окон, и на одной из стоянок о такой системе доложили Корнилову, так что он сам решил взглянуть.

Товарищи, храбрые на митингах и трусливые в бою, в панике бежали, только завидев блеск туркменских ятаганов, и генерал вдоволь посмеялся над этой картиной, глядя на неё из окна штабного вагона.

— Вы начальник охраны нашего поезда? — обратился он к юному корнету, стоявшему посреди остальных штабных, генералов и полковников.

— Никак нет, Ваше Высокопревосходительство! — ответил корнет.

— А кто же тогда? — хмыкнул Корнилов.

— Сначала Аллах, а потом я! — воскликнул корнет.

Генерал снова рассмеялся.

— Какого вы училища? — спросил он.

— Тверского кавалерийского, Ваше Высокопревосходительство! Корнет Хаджиев, к вашим услугам, — ответил корнет.

— Занятно, занятно, — хмыкнул генерал. — Боевой офицер? Какого вы аула?

— Я из Хивы, Ваше Высокопревосходительство! — гордо произнёс корнет.

Корнилов покачал головой и повернулся, чтобы уйти.

— Иван Павлович, запишите, — произнёс Корнилов, обращаясь к генерал-квартирмейстеру штаба Романовскому. — Охрану штаба впредь назначать только из текинцев, ещё один эскадрон вывести в Бердичев.

У туркмен, плохо говоривших по-русски, было одно важное преимущество по сравнению с обычными пехотными полками. Их не могли распропагандировать товарищи, во всяком случае, пока ничего подобного не происходило, службу туркмены знали твёрдо. То же и с Дикой дивизией, но кавказцы всё-таки казались Корнилову менее управляемыми и предсказуемыми. К тому же, Корнилов, к своему удивлению, обнаружил, что легко понимает туркменский и может общаться с текинцами на их родном языке, что мгновенно подняло его репутацию среди них до небес, а значит, драться за него джигиты будут, как за родного отца.

А вот с верностью остальных полков всё было не так однозначно. И Корнилов намеревался это исправить. Завойко и Голицын присоединились к ним ещё вчера, но принять их с докладом генерал ещё не успел и намеревался сделать это сейчас, перед обедом. Так что он вызвал к себе сразу обоих.

В купе вошёл сперва полковник Голицын, следом за ним Завойко в своей неизменной черкеске. Оба по очереди доложились о прибытии, и Корнилов прищурил чёрные калмыцкие глаза, глядя то на одного, то на другого.

— Какие новости? — спросил генерал. — Как всё прошло?

— Савинков нас поддержит, — сказал Завойко. — Ваши недавние приказы возымели действие.

— Что насчёт комитетов? — спросил Корнилов.

— Запрет комитетов поддержал, но неохотно, — сказал Голицын. — Сказал, не поможет, комитеты будут собираться, но уже тайком. На виду их проще контролировать.

— Вздор. Активистов-комитетчиков нужно убирать, заменять политруками из верных нижних чинов или унтер-офицеров. Свой политрук должен быть в каждой роте, в каждом эскадроне и батарее. Проводить разъяснительную работу, вести агитацию. Я уже объяснял, — сказал генерал.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство, совершенно верно! — выпалил Завойко.

Голицын подобного одобрения не выказывал, но и не протестовал, считая, что командиру виднее.

— Особый упор надо делать на революционную сознательность нижних чинов, — продолжил Корнилов.

— Прошу прощения, но многие офицеры и без того кличут вас «красным генералом», Ваше Высокопревосходительство, — доложил Голицын. — А комитетчики, наоборот, клеймят контрреволюционером за расстрелы и всё остальное.

Корнилов кивнул, как бы соглашаясь и с теми, и с другими.

— На двух стульях мы с вами не усидим, господа. Поэтому нужен третий путь, который привлёк бы наиболее умеренных с той и с другой стороны. Тех, кто хотел бы спасти Россию, а не вернуть всё взад или разрушить её до основания, — сказал генерал. — Как вы думаете, найдутся такие люди?

— Безусловно! — выпалил Завойко.

— Найдутся, — согласился Голицын.

— Вот и ответ, — кивнул генерал. — Сначала опробуем на нашем фронте, потом, дай Бог, и на всех остальных. Что Савинков?

— Уехал в Бердичев вперёд нас, — доложил Завойко.

— Жаль, не дождался нашего поезда, я бы хотел с ним поговорить, — хмыкнул Корнилов.

— В Бердичеве организуем, — пообещал Завойко.

— Да, будьте любезны, — сказал генерал. — Ещё момент. Владимир Васильевич, что вы знаете о большевистской пропаганде в войсках?

Голицын нахмурился.

— Призывают брататься с немцем, бросать оружие. Подначивают солдат дезертировать, мол, в тылу землю без них поделят. Шпионы и провокаторы, однозначно, — сказал полковник.

— Так вот, — кивнул генерал. — Этих нужно вычленять и убирать в первую очередь. А политруки среди прочего должны вести антибольшевистскую пропаганду, чуть позже я напишу тезисно. Братания пресекать. Германец после братания спокойно пойдёт стрелять в нас по первому же приказу, а наши?

Голицын горько усмехнулся, признавая правоту генерала. Тот продолжил.

— Всю большевистскую печать изымать и уничтожать. Все эти «Окопные правды», «Рабочие газеты», «Искры», и прочие. Завойко, есть у вас знакомые журналисты или рабочие в типографиях? Превосходно, мы должны организовать собственную прессу, параллельно с институтом политруков, — сказал Корнилов. — Подберите верных людей. Название газеты… Самое лучшее название, «Правда», уже застолбили большевики, так что мы его просто отнимем. Они хотят всё отнять и поделить, так что пусть поделятся хотя бы этим.

— Достаточно… Гм… — замялся Голицын.

— Подло? Ничуть. Это война, полковник, пока необъявленная, но пушки уже стреляли. Вы в курсе, что они агитируют за превращение империалистической войны в гражданскую? Они собираются стрелять по нам с вами, полковник, — произнёс генерал. — Так что это война. А на войне все средства хороши. Если мы будем с ними миндальничать, то закончим как адмиралы Вирен или Непенин, которых убили их же матросы. На этой войне никаких законов чести уже не будет. Мы либо перенимаем их методы борьбы, либо проигрываем.

Завойко восхищённо пожирал взглядом генерала, Голицын хмуро обдумывал его слова. Спорить с этими тезисами было трудно.

— Так что мы должны присвоить эту революцию себе, Владимир Васильевич. Выбить почву из-под ног у советов, — заключил Корнилов.

— Я вас понял, Ваше Высокопревосходительство, — кивнул полковник.

— А как быть с Керенским? — спросил вдруг Завойко. — Он не потерпит подобной самодеятельности.

— Вина за провал наступления и бегство армии целиком лежит на нём, — сказал Корнилов. — Керенский пока что будет идти на любые уступки, лишь бы удержаться на своём посту. Потом да, будет активно сопротивляться, когда ситуация стабилизируется окончательно. Так что нам необходимо действовать немедленно. Пользоваться моментом, пока не стало слишком поздно.

— А что, если… Керенского… — протянул Завойко, намекая на физическое устранение самого популярного политика 1917 года.

Голицын неприязненно покосился на прапорщика, но промолчал, Корнилов задумчиво потеребил усы. Ему уже приходилось устранять политических оппонентов, но всё же он предпочитал оставлять за собой политические трупы, а не реальные.

— Нет, — отрезал генерал. — Если это вскроется, вернее, когда это вскроется, то нам несдобровать. Можете идти, господа. Я пока подготовлю тезисы для будущей газеты.

Глава 8

В поезде

Оставшись в одиночестве, Корнилов крепко задумался. Да уж, реципиент ему здорово подгадил своими действиями на посту командующего войсками Петроградского округа. Арест императорской семьи, награждение Георгиевским крестом «первого солдата революции» Тимофея Кирпичникова, который на деле был настоящим отморозком, прочие откровенно популистские шаги. Политические моменты, конечно, но многие из офицеров и генералов и в самом деле после такого манёвра значительно поменяли мнение о Корнилове. Временная популярность среди солдат запасных полков Петрограда явно не стоила тех репутационных потерь.

Но что было, то было, и от репутации «красного генерала» никуда не денешься, даже если самолично арестовать всё Временное правительство, расстрелять Петросовет и посадить Николая обратно на трон, так что придётся действовать с тем, что имеется.

— Это что за большевик лезет к нам на броневик… — буркнул Корнилов себе под нос. — Кепку с пуговкою носит, букву «р» не произносит… Ну что же вы, Владимир Ильич…

Вот эту часть истории он помнил прекрасно. Экзамен по истории КПСС ещё не выветрился из памяти, да и в целом биографии самых влиятельных революционеров он знал. И официальную часть, и ту, что опубликовали уже при Ельцине, выливая ушаты грязи на бывших кумиров.

Пальцы начали отбивать чечётку на клавишах пишущей машинки. Корнилов решил, пока есть немного времени перед обедом, тиснуть статейку про большевиков для будущей газеты, насквозь желтушную, скандальную, но как раз такие и передаются из уст в уста. Возможно, она поможет хоть как-то перетянуть общественное мнение вправо, благо, после июльских демонстраций большевиков только ленивый не клеймил шпионами.

Кто такие большевики?

Партия революционеров, социал-демократы, борцы за права рабочих, скажут одни. Провокаторы, германские наймиты и предатели Родины, скажут другие.

Я скажу иначе. Большевики — это партия авантюристов, желающих примазаться к Революции, оседлать бурю, присосаться к власти клещом, чтобы безнаказанно грабить как простой народ, крестьянина-середняка, школьного учителя, инженера или торговца-лоточника, так и капиталистов и интеллигенцию.

Да, они профессиональные революционеры с огромным опытом подпольной борьбы. Но разве Революция уже не случилась? Когда человек заболевает, к нему зовут доктора, а не палача. Когда заболевает скотина, зовут ветеринара, а не мясника. Так и спросите себя, нам нужно вылечить наше государство или добить его?

Большевики отлично умеют разрушать государственный строй, но кто сказал, что они умеют управлять государством? Просто взгляните на их вождей.

Владимир Ульянов (Ленин), он же Старик, он же Тулин, он же Карпов, он же Ильин и прочая и прочая. Профессиональный революционер, смертельно обиженный на Россию и царскую власть за то, что она приговорила к смерти его старшего брата Александра. Спросите себя, хороший ли управленец получится из того, кто всю жизнь посвятил одному только разрушению?

Лев Троцкий, он же Лейба Давидович Бронштейн, херсонский еврей, сын землевладельца, миллионера, эксплуататора наёмных работников. Политически ветреный, скачущий от одной партии к другой, честолюбивый и амбициозный, готовый по головам рваться к власти, разве он будет хорошим вождём для России и русского народа?

Григорий Зиновьев, он же Овсей-Гершон Аронович Радомысльский, сын состоятельного владельца молочной фермы, эксплуататора крестьян. Трусливый и мстительный демагог, паникёр, двоеженец и патологический лжец, разве сможет он в трудную минуту взять на себя ответственность за судьбу России?

Яков Свердлов, он же Янкель Моисеевич Свердлов, он же Андрей, Макс, Махровый, Смирнов и прочая. Чёрный дьявол революции, жадный до крови и золота, пользующийся смутным временем исключительно для того, чтобы набить карманы во время экспроприаций. Разве не станет он разжигать пламя гражданской войны, чтобы это смутное время продлилось как можно дольше, а он захапал как можно больше?

Без сомнения, есть среди большевиков и приличные люди, по ошибке, а может быть, обманом затянутые в секту, польстившиеся на красивые слова о пролетарской революции. Но все они следуют за своими вождями, которые ведут свою партию неизвестно куда в своём стремлении разрушить Россию. Одумайтесь! Взгляните вокруг, посмотрите, к чему вас уже привели Ленин и его партия. Спросите себя, а точно ли мне с ними по пути? Может быть, есть и другие решения? А решения есть.

Думайте.

Л. Железный

Генерал подписался псевдонимом, ещё раз пробежал глазами по строчкам, критически разглядывая каждую букву. Пожалуй, эта статья будет иметь эффект разорвавшейся бомбы. Она бы и в двадцать первом веке вызвала немало споров, а сейчас и подавно. Жаль, не всё грязное бельишко получится использовать. Тот же пресловутый сейф Свердлова, обнаруженный Ягодой в 1935 и набитый царским золотом, сейчас только начинает наполняться содержимым.

Полковник Голицын, наверное, тоже счёл бы это подлостью. Но Корнилов предельно ясно понимал, что по-другому никак не получится. Политика это грязь, и все окажутся вымазаны в ней с головы до ног.

Он ухмыльнулся, вдруг представив багровеющую лысину Ильича, когда тот прочитает эту статью, сидя в шалаше с Зиновьевым.

У большевиков, конечно, был один убийственный аргумент в нынешней политической борьбе. Они агитировали за мир, и уставшая от войны солдатская масса охотно шла за ними. Того, что в реальности Октябрь ознаменуется началом Гражданской войны, никто даже не подозревал, как и о Польской кампании, и о подавлении многочисленных восстаний типа Тамбовского и Кронштадтского. Вместо обещанного мира страну утопят в крови, и знал об этом пока только один Корнилов.

Этот лозунг тоже необходимо каким-то образом перехватить и модифицировать, чтобы вместо позорного Брестского мира без аннексий и контрибуций получилось выторговать мир уже на наших условиях. Но и без войны до победного конца, как требовала Антанта, бритты и лягушатники всё равно не допустят Россию к дележу пирога, да и Проливы, само собой, России никто отдавать не собирается.

Вот только, скорее всего, никто не поймёт, если подобный лозунг будет звучать из уст боевого генерала, да и сам Корнилов желал войны до победного. Парад в Берлине, танки на Ла-Манш, атомную бомбу на Вашингтон. Но как говорил Маркс, учение которого всесильно, потому что верно, есть базис и надстройка, и нынешний базис просто не позволит вести затяжную войну. Общество смертельно устало. России нужны те самые двадцать лет мира, которые просил Столыпин.

Только мира никто не даст. Британцам (да и остальным) тяжело жить, когда с Россией никто не воюет, и они будут продолжать разжигать сепаратизм, пытаться отгрызать кусочки и воевать чужими руками. Как это было в 1904–1905 с Японией, как это было в Афганистане. Ничего, мы тоже так умеем. Ирландия будет свободной, как и Индия.

Корнилов ещё раз перечитал статью, запечатал её в конверт без подписи и положил в ящик стола. На ближайшей станции надо будет послать Завойко на почту, чтобы он отправил это письмецо в редакцию какой-нибудь газетёнки средней паршивости, разумеется, без указания автора и отправителя.

А вообще, в деле пропаганды лучше всего будет использовать более наглядные материалы. Плакаты, кино. Даже комиксы-лубки и листовки будут кстати. Генерал уже видел образцы местной агитации и пропаганды, доктор Геббельс плакал бы горючими слезами от их убогости и наивности. Оно и понятно, сейчас это ремесло ещё только зарождается, чтобы развернуться во всю ширь через двадцать лет и далее.

Значит, можно немного ускорить процесс. Народ здесь ещё непуганый, тёмный, привычный верить любому печатному слову, так что это будет довольно просто. Перспективы открывались самые радужные.

На обед в офицерскую столовую Корнилов отправился в наипрекраснейшем расположении духа.

Глава 9

Бердичев

За обедом, в компании генералов и офицеров штаба, Корнилов общался, в основном, на отвлечённые темы, предпочитая даже самым краешком не касаться обстановки на фронте и в стране. Рассказывали курьёзные случаи, малопонятные генералу анекдоты, обсуждали, кто где учился или служил, но о серьёзных вещах не говорили. Всему своё время и место, и генерал больше выуживал из памяти реципиента случаи из молодости, благо, туркмены в охране натолкнули его на воспоминания о юношеских годах капитана Корнилова, проведённых в Средней Азии и Афганистане.

На одной из станций поезд остановился, и начальник контрразведки доложил, что поступили сведения о заминированных путях впереди. Пришлось отцепить паровоз и отправить на разведку нескольких верных текинцев.

Вынужденную остановку генерал вновь использовал с толком, планируя дальнейший отход 8-й, 7-й и 11-й армий и остановку по реке Збруч. Лихорадочное бегство удалось остановить, превратить в более или менее организованное отступление. Кровожадные меры, принятые Корниловым и ударными отрядами, подействовали.

Одновременно с тем генерал бомбардировал Ставку и Временное правительство гневными телеграммами, требуя решительных действий. Сейчас было самое время для подобных требований, ошеломлённые прорывом и провалом наступления главковерх Брусилов и военный министр Керенский готовы были на всё, лишь бы исправить положение.

Вскоре корнет Хаджиев и его джигиты вернулись из разведки, доложив, что ничего подозрительного не обнаружили, и поезд двинулся дальше. Корнилов хмуро вслушивался в стук колёсных пар, в любой момент ожидая взрыва. В таких вопросах текинцам он всё-таки не особо доверял, дикие туркмены, в ауле у которых самым высокотехнологичным устройством являлся дедов карамультук, могли просто не опознать заложенную взрывчатку. Да уж, это вам не ФСО.

Генерал задумался над вопросом собственной безопасности, очень скоро покушения не заставят себя ждать, в том числе от дорогих союзничков, а Корнилов прекрасно знал об изобретательности английской разведки в подобных вопросах. Посоперничать с ними в этом, пожалуй, могли только наши посконные агенты КГБ, ликвидируя бывших нацистов после войны с помощью уколов зонтиком или выстрелом из газовой трубки. Очень скоро генерал станет неудобен им всем, и нашим, и вашим, а значит, контрразведку надо тщательно фильтровать и подбирать самых надёжных людей.

Хотя сейчас почти каждый заверял Корнилова в горячей поддержке и выражал бурное восхищение принятыми мерами по ликвидации прорыва. Имя генерала было на устах у каждого, вся кадетская пресса соревновалась в славословиях. Но поддержка на словах и на деле это две большие разницы. Многие предпочтут отсидеться в стороне, когда настанет пора действовать. Поэтому нужны верные люди, а послезнание говорило только о генералах и будущих командирах Белой армии, которых пока нельзя было снимать с фронта.

Здесь, в штабе, безусловно верным казался полковник Голицын, но у него имелся один большой минус. Грязные делишки ему не поручить, этот рыцарь в белом пальто скорее попросит отставки, чем возьмётся за что-то, не соответствующее его понятиям о чести. Для таких дел больше подходил Завойко, но этот хитрюга будет рядом ровно до того момента, пока его цели и цели генерала совпадают, а в том, что они рано или поздно разойдутся, можно было не сомневаться. Молодёжь вроде юнкеров или корнета Хаджиева восхищалась генералом, и их них можно было бы лепить что угодно, но им всем недоставало банального опыта.

Так что Корнилов скорее относился ко всем бесчисленным заверениям в поддержке с толикой здорового скептицизма, хоть это и не показывал, благодаря каждого, кто заходил к нему с подобными словами. Прежний Корнилов с его солдатской прямотой, скорее всего, принял бы это всё за чистую монету, и, кажется, это его и сгубило. Нынешний, вспоминая лихие девяностые и свою политическую и партийную карьеру, предпочитал ко всему относиться с подозрением. Прямо как учил Президент.

Прибыли в Бердичев. Никакой бомбы на путях всё же не обнаружилось, и то ли контрразведка проявила излишнее рвение, то ли кто-то просто хотел немного отсрочить прибытие нового командующего фронтом. Корнилов прекрасно знал, как перед прибытием нового начальства срочно заметается под ковёр всё подозрительное и компрометирующее, все свидетельства тёмных делишек. Особенно в тылу, где разжиревшие интенданты вертели суммами, даже и не снившимися многим бизнесменам.

К вокзалу подали автомобиль, один из этих древних тихоходных агрегатов с открытым верхом. Корнилов почувствовал себя неуютно, усаживаясь на заднее сиденье рядом с полковником Голицыным. После бронированных сверкающих «Аурусов» этот невзрачный, воняющий маслом и бензином «Фиат» казался какой-то насмешкой из пыльного гаража. Но деваться всё равно некуда, и генерал расположился на потёртом кожаном сиденье.

— В штаб фронта, — приказал он, и молчаливый шофёр, кивнув, начал движение.

Ещё более непривычно было ехать не в кортеже, а всего одной машиной, Хаджиев с его текинцами пока остался у поезда, и генерал распорядился прислать за ними другую машину как можно скорее. Ехать без охраны было тревожно, повторить судьбу президента Кеннеди крайне не хотелось.

Летний провинциальный Бердичев утопал в зелени. Впечатление он производил чуть более приятное, чем Коломыя или Каменец-Подольский, но всё равно везде можно было заметить следы революционной разрухи, грязь, битые стёкла, заставленные картонками, и все прочие атрибуты.

Штаб расположился в большом здании чьей-то усадьбы, подъезжающую машину встретили со всей помпезностью, выстроившись во дворе. Корнилову это не понравилось. Местные штабные оторвали от работы всех, ещё и наверняка мариновали на жаре с самого утра, ожидая прибытия командующего.

— Здравия желаю, — поприветствовал генерал, выходя из автомобиля и прикладывая руку к фуражке.

— Здра-жла-вш-выс-пр-ство! — гаркнул строй из офицеров и генералов.

— Вольно, разойдись, — приказал Корнилов. — Возвращайтесь к работе, господа. Начштаба и комиссара фронта жду у себя через полчаса.

Исполняющим дела начальника штаба, то есть, и. о. если говорить современным языком, служил генерал-майор Духонин. Корнилов тут же вспомнил революционную присказку «отправить в штаб к Духонину», означающую «убить», и поморщился. Суеверным он никогда не был, но стойкая ассоциация наводила на неприятные мысли. Однако в жизни начштаба оказался весёлым оптимистичным человеком, румяным и пышущим здоровьем.

Комиссаром фронта назначен был Борис Савинков, известный террорист и революционер, участник убийства фон Плеве и великого князя Сергея Александровича. Сейчас, впрочем, Савинков заметно поправел, всецело поддерживая войну до победного конца и жёсткие, даже жестокие, меры наведения порядка. Одет комиссар был в фуражку и военный френч без погон, так что он особо даже не выделялся среди множества офицеров, разве что искрящийся льдом цепкий взгляд бывшего боевика рассматривал Корнилова не как героя и спасителя, а как средство достижения цели.

Кабинет, не так давно принадлежавший другому командующему, ещё хранил в себе следы его пребывания.

— Располагайтесь, — произнёс Корнилов, усаживаясь за стол. — Прошу доложить обстановку.

Духонин, обладающий куда более полной информацией о состоянии фронта, чем Корнилов, кратко рассказал о ситуации, которая почти полностью стабилизировалась, когда 7-я и 8-я армии переправились через Збруч и остановились там, по старой государственной границе. Тарнополь, Станислав и все остальные успехи летнего наступления, за которые заплатили жизнью самые лучшие и самые мотивированные солдаты из оставшихся в строю, пришлось бросить.

— Благодарю, Николай Николаевич, — произнёс генерал. — Приказывайте готовить контрнаступление. Германец должен был уже выдохнуться.

Духонин коротко кивнул, что-то помечая у себя в бумагах. Савинков пристально разглядывал генерала Корнилова, будто размышляя о чём-то своём, совершенно отвлечённом.

— Борис Викторович, а вы что можете рассказать? Слышал, вы часто ездите на передовую, — произнёс Корнилов.

— Рассказать? — хмыкнул Савинков. — Я лучше расскажу новости из Петрограда. В правительстве есть мнение, что вас стоит назначит Верховным Главнокомандующим.

Глава 10

Бердичев

Корнилов хмыкнул, покручивая кольцо на безымянном пальце. Внешне он оставался бесстрастным, но внутри чувствовал злорадное удовлетворение. Всё идёт как надо.

— Вот как? — спросил он. — То есть, правительство сначало лишило Ставку всех реальных рычагов власти и теперь меняет главковерхов как перчатки, в надежде, что всё само рассосётся?

— Да, — усмехнулся Савинков.

Генерал кивнул собственным мыслям.

— Я человек военный, и если Родина позовёт, то сделаю всё для её защиты, — начал Корнилов. — Только у меня есть несколько условий.

— Каких? — спросил Савинков.

— Ответственность перед собственной совестью и всем народом, полное невмешательство правительства в мои распоряжения, в том числе, в назначения командного состава, — генерал начал загибать пальцы. — Распространение мер, принятых за последнее время на фронте, на все места дислокации запасных батальонов, и принятие моих прежних предложений. Смертная казнь в тылу, возвращение единоначалия, запрет комитетов, запрет митингов и антигосударственной агитации.

Комиссар воспринял эти слова абсолютно спокойно.

— Телеграфируйте Керенскому, — сказал Корнилов.

— Он будет против, — сказал Савинков.

Генерал пожал плечами в ответ.

— Либо мы спасаем положение, либо Керенский спустит все завоевания Революции под откос, — сказал он.

Савинков мрачно взглянул на генерала, дёрнул щекой.

— Вы были на передовой с 7-й армией, так? Видели этот позор при отступлении? — спросил Корнилов.

— Срамота, — глухо произнёс комиссар.

— На Северном фронте немец рвётся к Риге. Тамошние части распропагандированы сильнее всего. Ригу они не удержат. Падёт Рига — оттуда немцу прямая дорога до Петрограда, — сказал Корнилов. — Дальше, думаю, объяснять не надо.

— Не надо, — хмыкнул комиссар. — Я понимаю.

— Значит, отправьте Керенскому мои требования, — сказал Корнилов.

— Я постараюсь его убедить, — сказал Савинков.

— Хорошо. Я на вас рассчитываю, Борис Викторович, — сказал Корнилов.

Советы крепко держали Керенского за яйца, и он вынужден был крутиться, как уж на сковородке, угождать и нашим, и вашим, лавировать между совдеповскими социалистами и правительством-кадетами. И если весной, в революционном угаре, громкие речи Керенского позволили ему подняться на самый верх, то теперь от него ждали не речей, а каких-то конкретных решений для массы накопившихся проблем. А кризис-менеджер из Керенского был как из известного материала пуля. Ему бы команду управленцев, крепко сбитую, преданную лично ему, но увы. Керенский был патологически ревнив к власти, и не терпел возле себя никаких сильных личностей, устраняя их интригами и заговорами.

Вот только политика — это командная игра. Один в поле не воин, и Корнилов это прекрасно осознавал.

Савинков ушёл передавать требования генерала в правительство, Духонин удалился с пачкой приказов. Корнилов решил не оставаться в штабе, а вернуться пока в поезд. Управлять фронтом можно и оттуда. К тому же, если Керенский согласится на его требования, из Бердичева надо будет ехать уже в Могилёв, в Ставку Верховного Главнокомандующего, и нет никакого смысла располагаться на квартире здесь.

— Владимир Васильевич, голубчик, прикажите подать автомобиль. Возвращаемся в поезд, — попросил генерал, выходя из кабинета.

Голицын кивнул, ответил положенное по уставу и стремительным шагом помчался на улицу.

Генерал же, медленно шагая по коридору штаба, раздумывал над тем, кого назначить командовать фронтами после того, как правительство удовлетворит его требования. Нужны были авторитетные и крепкие духом генералы, которые не станут заигрывать с советами депутатов и солдатскими комитетами. Если бы во время Октябрьской революции на Северном фронте командовал кто-нибудь более решительный, возможно, большевистский переворот удалось бы подавить. Но история, как известно, сослагательного наклонения не знает.

Дело осложнялось тем, что испокон веков в русской армии командующие фронтами назначались не по заслугам или боевым качествам, а по выслуге лет и согласно старшинству. Так что в начале войны на этих должностях стояли престарелые генералы, сражавшиеся ещё в русско-турецкой войне. И из-за этой сложившейся системы за места здесь интриговали похлеще, чем при монаршем дворе. В итоге главкомы менялись туда-сюда что при царе, что при республике, ревностно следя за чужими успехами.

Так что Корнилов желал распределить места таким образом. Северным, самым сложным и беспокойным участком, наиболее подверженным разложению, отправился бы командовать генерал Каледин, казачий атаман, отстранённый теперь от командования войсками из-за того, что отказался поддержать демократизацию армии. Западным фронтом командовать стал бы его нынешний начальник штаба генерал Марков, Юго-Западным — генерал Деникин. Эти двое, конечно, лучше всего работают в паре друг с другом, но придётся их разлучить. Румынским фронтом формально командовал король Фердинанд, но фактически его обязанности исполнял генерал Щербачёв, и к его действиям у Корнилова никаких претензий не было. Румынский фронт стоял крепко и сопротивлялся вражеской пропаганде довольно успешно. А на Кавказский фронт вернулся бы генерал Юденич, снятый Керенским с должности за сопротивление указаниям Временного правительства.

Вот только это был идеальный, сферический в вакууме, вариант развития событий. Корнилов ясно понимал, что никто не даст ему проводить в жизнь все эти начинания, а левая пресса заклеймит его реакционером. Хотя визг про военную диктатуру и бонапартизм и так будет стоять до небес, стоит только его требованиям появиться в газетах. Корнилов время от времени мониторил прессу, и там уже опасались возвращения к старым временам, с тревогой глядя на возвращение смертной казни и прочие жёсткие меры.

Но с другой стороны, многие восхваляли его в самых лестных эпитетах, упражняясь в славословии, уже сейчас именуя его спасителем фронта и прочее, и прочее. Правая оппозиция усиленно прогревала общественное мнение.

Пока всё шло по плану. Корнилов успешно остановил бегущую армию, вернул её в окопы, и теперь в народе заслуженно считался самым популярным генералом, так что Керенский будет вынужден принять его требования и назначить его Верховным. Не потому что военный и морской министр Временного правительства сам того хотел, а потому что это было единственным выходом из сложившейся ситуации. Теперь эту ситуацию нужно развить таким образом, чтобы у правительства не осталось выбора, кроме как позвать Корнилова в диктаторы или члены директории.

Нет, он не собирался повторять ошибки истории и отправлять генерала Крымова в поход на Петроград, это путь в никуда. Вооружённое выступление это последний аргумент, прямой и простой, солдафонский, как унтер-офицерский стек, последний козырь, который будет бит левой пропагандой и дружным совместным отпором советов и правительства. Корнилов поступит мудрее.

Подали автомобиль. Слава богу, на этот раз обошлось без торжественного парада, построения и прочих вывертов воспалённого сознания местных начальников, Корнилов приказал всем продолжать работу, и тратить время на бесполезные построения они не осмелились, так что генерал вместе с полковником Голицыным уехал к вокзалу, где на запасных путях товарной станции ждал поезд. Генерал распорядился оборудовать отдельный вагон с беспроволочным телеграфом и радиоузлом. Точно как в бронепоезде Троцкого.

Оставшиеся в поезде текинцы и офицеры удивлённо смотрели на возвращение генерала, хотя ещё несколько часов назад им указано было ждать машину, которая отвезёт их в город, чтобы охранять Корнилова и там.

Генерал холодно ответил на всеобщие приветствия и вошёл в свой вагон, оставляя Голицыну право объяснить причину их возвращения.

Глава 11

Бердичев

Итак, начались торги. Телеграммы летели туда-сюда, из Петрограда в Бердичев и обратно, по телефону звонили то одни, то другие чиновники, офицеры и генералы. Корнилов твёрдо держался своей позиции, озвученной Савинкову. Время теперь играло на руку генералу, и он не спешил. Библия говорит, что кроткие наследуют землю, но на самом деле её наследуют терпеливые. Это немного другое.

Корнилов пил чай, отдыхал, обедал в компании генералов и офицеров штаба, беседовал с Голицыным, выслушивал донесения Завойко, расспрашивал туркмен о их родине, расспрашивал корнета Хаджиева о Хиве и его службе.

— Держите своих джигитов в руках, корнет. Оградите от соприкосновения с товарищами, под их видом часто прячутся агитаторы — шпионы немцев, — сказал генерал.

— Ваше Высокопревосходительство, разрешите доложить! — попросил корнет.

— Прошу вас, — хмыкнул Корнилов.

— Джигиты считают, что во Временном правительстве люди сидят слепые и неразумные, и через них Аллах решил послать урусам несчастье! Если бы они там, в правительстве, только видели, что творилось в Калуше, то сейчас же согласились бы подписать все ваши требования! — доложил Хаджиев.

— Да уж, — хмыкнул Корнилов, поворачиваясь от окна и глядя на Голицына. — А мы, Владимир Васильевич, этот народ звали «диким степняком»! Если бы все наши солдаты поняли и рассуждали так, как эти степняки, разве тратили бы мы время на разговоры с Керенским?!

Но тёмная солдатская масса не желала глядеть на происходящее под таким углом. Агитаторы подстрекали их к бегству, распространяли слухи, что в тылу вот-вот собираются делить землю, и вчерашние крестьяне, истосковавшиеся по родным хатам, покидали расположения частей или вступали в комитеты и подпольные организации, надеясь хотя бы таким образом добиться скорейшего заключения мира. И только Корнилов знал, что подобные методы ведут не к миру, а к одной из самых кровавых гражданских войн в истории, отголоски которой полыхают даже сто лет спустя.

— Владимир Васильевич, пожалуйста, позвоните и попросите ещё чаю для Хана и для меня, — произнёс Корнилов.

Голицын распорядился, на зов явился один из штабных солдат.

— Ваше Высокопревосходительство, очень вы метко дали молодому корнету титул Хана! — рассмеялся Голицын.

— Как? Хан? И правда! Будете теперь отныне — Хан! Будем с вами работать. Только побольше бы мне таких людей как вы и ваши текинцы, — засмеялся Корнилов тоже.

Смущённый корнет кивал и бормотал благодарности, отказался от принесённого чая и спросил разрешения идти. Держать его при себе постоянно не было смысла, и генерал отпустил его, пожав напоследок руку.

Вошёл один из полковников штаба с копией телеграммы. Керенский снова лавировал и вилял задницей, с одной стороны, соглашаясь назначить Корнилова Верховным Главнокомандующим и уже сняв Брусилова с должности, а с другой стороны, тут же своим приказом назначив генерала Черемисова командующим Юго-Западным фронтом. Без согласия Корнилова, хотя тот ясно дал понять, что назначение командного состава должно оставаться исключительно в руках главковерха.

Черемисов командовал корпусом в составе 8-й армии во время Июньского наступления, и принял командование армией от Корнилова, но проявил себя довольно слабо. Даже армию он тянул с трудом, а о фронте и говорить нечего. Да и в нынешних условиях восстановления дисциплины, генерал, заигрывающий с комитетами, будет откровенно вреден.

— Никакого Черемисова во главе фронта быть не должно. Это что, шутка? — хмыкнул Корнилов, читая телеграмму. — Кажется, я сразу сказал, что командующих фронтами я буду назначать согласно своему разумению.

Пресса тем временем активно раздувала авторитет Корнилова, словно бы это была предвыборная кампания, и общественное мнение медленно склонялось к тому, чтобы поддержать скорее его, чем Керенского, чья политическая звезда уже клонилась к закату. Народный герой, революционный генерал, сын казака и крестьянина. Завойко строчил свои статейки одну за другой, посылая их во все газеты, и Корнилов с удовольствием следил за тем, как и независимые журналисты начинают присоединяться к этой кампании, хотя левые упорно гнули свою линию про бонапартизм.

Статья Л. Железного про большевиков появилась на первой полосе, сначала в одной из петроградских жёлтых газет, а потом и в других, перепечатываясь и распространяясь без всякого вмешательства со стороны. Так сказать, как сюжет в легенде, переходила из уст в уста.

Так что общество сильно качнулось вправо, ещё сильнее, чем после июльского восстания, и игнорировать требования Корнилова правительство не могло. Вскоре от Временного правительства на вокзал Бердичева прибыл переговорщик.

Поручик Филоненко назначен был комиссаром при Ставке Верховного Главнокомандующего, и приехал теперь, чтобы в роли посредника уладить все разногласия между Корниловым и Керенским. Небольшого роста, чернявый, беспокойный, скользкий, он доложил о своём прибытии, и Корнилов вызвал его к себе в вагон. Филоненко был комиссаром 8-й армии, они уже были знакомы, и, наверное, поэтому Керенский направил именно его.

— Буду предельно откровенен, Ваше Высокопревосходительство, — заявил комиссар после того, как они поприветствовали друг друга. — Время не ждёт, и нам обоим сейчас не до военных хитростей и дипломатических уловок.

— Всецело поддерживаю, — согласился Корнилов.

Поручик уселся на диван прямо напротив генеральского места, Корнилов сидел за столом, помечая на пустом бланке пункты собственных же требований.

— Ваше первое требование об ответственности перед народом и совестью вызывает серьёзные опасения, — заявил Филоненко. — Но я же правильно понимаю, что ответственность перед народом это значит ответственность перед единственным полномочным органом власти — Временным правительством?

— Именно это я и имел в виду, — сказал Корнилов.

Комиссар кивнул и разгладил усы небрежным жестом.

— Отсюда, я так понимаю, вытекает и второй пункт, — сказал он. — Вы, как Верховный Главнокомандующий, не желаете, чтобы правительство вмешивалось в ваши распоряжения.

— Разумеется. Вся полнота власти на фронте должна принадлежать армейскому командованию, — ответил Корнилов. — Вы же видели, к какой катастрофе уже привело двоевластие. И это только начало.

— Да, конечно, — помрачнел Филоненко.

— Керенский назначил генерала Черемисова на Юго-Западный фронт без моего ведома и согласия, — хмуро сказал Корнилов. — Я категорически против.

— Мы это уладим, — заверил комиссар. — Правительство не против того, чтобы главковерх назначал командующих фронтами и армиями, но у правительства должно оставаться право контроля таких назначений. Политические моменты, понимаете ли.

— Понимаю, — сказал Корнилов. — Я не собирался назначать на фронты Великих князей, мне на фронтах нужны надёжные боевые генералы.

— Конечно, конечно, — закивал Филоненко. — И последний момент. Смертная казнь в тылу. Этого мы допустить не можем. Народ взбунтуется.

— Мне не нужно возвращение смертной казни как таковое, — солгал Корнилов. — Мне необходимо распространение мер, принятых на фронте, на резервные войска и гарнизоны. Маршевики деструктивно влияют на фронтовиков, принося из тыла заразу пропаганды и безнаказанности.

— Нужно, хм… Рассмотреть подробнее этот вопрос. Проработать законность подобных мер. Правительство эти меры принимает и, разумеется, поддерживает, необходимо оздоровление армии, но закон… Солдаты не поймут, если мы сначала отменяем казнь, а потом возвращаем её, — произнёс Филоненко.

— Поэтому необходимо проводить разъяснительную работу, агитировать и рассказывать солдатам о происходящем на фронте и в тылу, — устало произнёс генерал. — Пока в комитетах господствуют большевики с их пропагандой мира без аннексий и превращения войны в гражданскую, никакие меры не помогут.

— Да-да, конечно… — сказал комиссар. — Мне нужно будет переговорить с Александром Фёдоровичем… Надеюсь, получится его убедить.

— Постарайтесь, будьте добры, — сказал Корнилов.

— Ваше назначение, Ваше Высокопревосходительство, весьма и весьма желательно. На вас глядят, как на народного вождя, вы в центре внимания. Кому, как не вам, принять должность, — произнёс Филоненко.

Генерал пропустил грубую лесть мимо ушей.

— Тогда убедите Керенского пойти на уступки. Перескажите наш разговор, объясните мою позицию, — сказал он.

Комиссар холодно улыбнулся, заморгал, закивал. Он явно ожидал, что переговоры будут проходить совсем в ином ключе, и генерала получится переубедить, но выходило так, что убеждать придётся военного и морского министра. Такая перспектива комиссара Филоненко совсем не радовала, и он, красный и вспотевший, вышел из кабинета.

В окопах

Фёдор Иванович воевал уже третий год, лишь изредка отдыхая от артиллерийских канонад и удушливых газов по тыловым госпиталям, и успел устать от войны, как и многие его товарищи. Двух Георгиев получил, это да, до унтерского звания дослужился, от сражения не бегал, сам германцев гоняя, но всё равно — устал.

— Вот так-то, братцы! Пока мы тут вшей кормим, землицу-то возьмут и поделят без нас! Долой войну! — раздался голос Мишки-обозника.

Громадный красный бант у него на груди выделялся ярким пятном, но в остальном паренёк был бесцветный и тусклый. Расхристанный, небритый, тощий, бледный, разве что только глаза горели, когда опять он на митингах выступал.

— И верно! Миру бы нам! Чего уж там, кончена война! — раздались голоса поддержки то с одной, то с другой стороны.

Табачный дым висел над позициями густым облаком, демаскируя позицию, многие сидели прямо на бруствере, но немец по митингам и солдатским собраниям не стрелял, делом подтверждая лозунги о конце войны. На бруствере, на возвышении, стоял и сам агитатор, так, чтобы все могли его видеть.

— Тикать нам надо, вот что я говорю! — продолжил Мишка. — Брать винтовки и тикать, дома помещика стрелять, пока он себе всю землю-то не захапал!

Фёдор Иванович криво усмехнулся, раскуривая очередную папиросу и выдыхая облако сизого дыма. Попробуй тут тикать, когда все дороги перекрыты, а ударники с пулемётами всех бегунков тут же возвращали на место. Да и вообще, у него в Тобольской губернии и помещиков-то особо не было. Но и ушлых людишек хватало, кто мог бы чужое заграбастать.

— Офицеры не дадут! — обиженно взвыл кто-то из солдат. — Не пустят!

— Эти? Да мы их на штыки! Долго они над нами издевались, теперь наш черёд! Они только и знают, что зуботычины раздавать, мы так тоже умеем! — расхохотался Мишка.

Ни одного офицера на этом митинге не было, да и вообще в полку их осталось мало. Многие переводились в ударные части, некоторым стреляли в спины во время очередных безуспешных атак. Сопляков-прапорщиков хватало, но этих никто не слушал, где вообще видано, чтобы безусый молокосос взрослыми мужиками командовал, пусть даже он в погонах.

Сам Фёдор Иванович за всю службу ни разу по лицу не получал, не за что было, но слышал всякое, да и лично видел пару раз. Дома от батьки больше прилетало, и то — за дело, не просто так.

— Ты, Мишка, в тыл зовешь, дык там ударники сторожат! — выкрикнул кто-то ещё.

Агитатор скривился, как будто заглотил касторки.

— Контра это всё! Контрреволюционеры! Они царя хотят вернуть и помещиков! — выкрикнул он. — Тоже их на штыки надо! Против власти народа они! А кто народ? Мы — народ! Наша теперь власть, верно я говорю, братцы?

— Верно! Правильно говоришь! — подхватили его подпевалы в толпе.

— Как товарищ Ленин говорит, превратить империалистическую войну в гражданскую! Чтоб вместо интересов помещиков за простой народ воевать! — выкрикнул Мишка. — Читали, что в «Окопной правде» написано? Только партия большевиков за мир!

— А я в «Правде» читал, что в большевиках евреи одни! — раздался голос одного из георгиевских кавалеров.

— Неправда это всё! Враньё! — яростно воскликнул Мишка. — Не та это «Правда»!

— Может и ты у нас не Мишка, а Мойша? — хохотнул кто-то.

Попытки агитатора возразить потонули во взрыве хохота.

— Пущай конец покажет! Я слыхал, евреи все обрезанные! — задыхаясь от смеха, выпалил кто-то ещё.

— Не буду я ничего показывать! Вы ж чего, братцы! Это ж я, Мишка, я же свой! — испугался агитатор.

Но, в отличие от многих остальных фронтовиков, он в армии был едва ли полгода, да и те провёл в обозе с лошадьми и телегами, а не с винтовкой и вшами.

— Да где ты свой, крыса тыловая! — крикнул другой ефрейтор-георгиевец. — В обозе брюхо набивал, пока мы тут кровь проливали!

— Держи его! Хватай! — митинг внезапно перерос в нечто иное.

Мишку попытались стянуть с бруствера, ухватили за сапог, но агитатор предпочёл выдернуть ногу из сапога и сломя голову рванул к немецким позициям. Прямо в одном сапоге и грязной портянке, мелькающей, как пародия на белый флаг.

— Да это шпион был! — выкрикнули в толпе.

Кто-то вскинул винтовку, целясь в улепётывающего шпиона, но тут Фёдор Иванович поднялся со своего места, выбрасывая докуренную папиросу.

— Не стреляй. Пусть к хозяевам бежит, — сказал он.

— Старый, они этого шпиона обратно забросят! Не к нам, так к другим! — выдохнул ефрейтор, прижимаясь щекой к вытертому прикладу.

Фёдор Иванович почесал в затылке. Раньше, в начале войны, всё просто было. Вот есть свои, а вот там — враги. Теперь всё перемешалось. С врагами братаются, водку пьют, своим, наоборот, в спину стреляют. И кто здесь на самом деле враг?

— Огонь, — приказал унтер-офицер.

Ефрейтор нажал на спуск, винтовка привычно лягнула его в плечо. На Мишкиной спине расцвёл ещё один красный бант, и он рухнул замертво на нейтральной полосе, перепаханной разрывами снарядов.

С немецкой стороны заработал пулемёт, и все поспешили нырнуть обратно в окоп.

— Так, а дружки его где? — спросил Фёдор Иванович, оглядывая траншею. — Найдите-ка их, братцы, их тоже поспрашивать охота.

Подпевалы куда-то делись, едва только запахло жареным. Возбуждённые митингом солдаты разбежались по траншее в поисках шпионов, многие вспомнили, как шпиономания охватила страну три года назад, в начале войны, когда подозревали всех, чья фамилия хоть как-то походила на немецкую.

Из блиндажа на звуки стрельбы показался командир взвода, прапорщик Опарин, робко выглядывая наружу, как улитка из раковины.

— Товарищи, что случилось? — взволнованно спросил он.

— Шпиона застрелили, господин прапорщик! — радостно выпалил один из бегущих солдат. — Вот дружков его ищем!

Прапорщик Опарин медленно зашёл обратно в блиндаж, покосился на горящую лампадку и размашисто перекрестился.

— Чудны дела Твои, Господи… — выдохнул он.

Последние полгода он провёл в постоянном страхе за свою жизнь, после каждого солдатского митинга ожидая, что к нему придут пьяные комитетчики. Недавний приказ Верховного о запрете митингов и агитации он, конечно, слышал, и даже зачитывал своим подчинённым, но выполняться этот приказ не спешил. Не было пока такой силы, которая могла бы взять и заставить солдат всё это прекратить.

Однако сейчас прапорщик ощутил, как тусклый лучик надежды коснулся его души, словно из-за тёмных беспросветных туч на секунду выглянуло солнце.

Глава 12

Бердичев

Переговоры затягивались, Филоненко целыми днями просиживал то на телефоне с Петроградом, то в вагоне у Корнилова, раз за разом получая отказ то с одной стороны, то с другой. Генерал твёрдо стоял на своём, Керенский то соглашался, то вновь упорствовал, переобуваясь на лету, а бедолага Филоненко весь извёлся, до хрипоты споря с телефонной трубкой.

Корнилов же заранее готовил приказы и планы, которые должны быть приведены в действие, как только он примет командование. Планы он строил не только военные.

Так, в посёлок Разлив должен будет отправиться отряд надёжных людей, на поиски Ленина и Зиновьева. Как и любой другой ленинградский пионер, Корнилов прекрасно знал, где находится знаменитый шалаш, и кто укрывает в сарае так называемого рабочего Иванова под видом финского крестьянина-косца. Надо успеть, пока Ленин не скрылся в Финляндии, но, насколько генерал мог припомнить, до конца сенокоса Ильич никуда не денется, внимательно следя за ситуацией в Петрограде.

Троцкий сейчас сидел в Крестах, в одиночной камере, бомбардируя письмами, заявлениями и ходатайствами все инстанции, рассылая статьи в газеты и продолжая агитацию прямо из тюрьмы, и Корнилов нешуточно раздумывал отправить к нему агента Меркадера с ледорубом. Вот только провернуть такую операцию будет непросто.

Жаль, местонахождение других большевиков, перешедших теперь в подполье, Корнилов вспомнить не мог, но если получится ликвидировать идейных вдохновителей, то Сталину и Каменеву будет гораздо проще продавить остальных на оборонческую позицию.

Для таких мероприятий нужны собственные спецслужбы. Боевая организация, фанатики, безжалостные и беспринципные, готовые на всё. У правых партий подобных организаций не было, и это хуже, чем преступление, это ошибка. Срочно необходимо претворять в жизнь планы по созданию НРПР и его боевого крыла. Генерал рассчитывал объединить офицерские организации, через Савинкова переманить бывших членов боевого крыла эсеров на свою сторону. А чтобы его не назвали контрой, сатрапом и душителем свободы, зваться это будет Корпусом Стражей Революции.

И поэтому Корнилов, скрепя сердце, всё-таки решил обратиться к Савинкову, понимая, что в одиночку или силами армии провернуть такие схемы у него не получится.

Генералу подали автомобиль, корнет Хаджиев выделил нескольких джигитов для охраны, и в штабе фронта Корнилов вновь встретился с бывшим террористом, чтобы пригласить его прогуляться и побеседовать.

Комиссар фронта на встречу согласился не очень охотно, но всё-таки согласился, и они вдвоём вышли в сад, пройтись по тенистым аллеям подальше от чужих взглядов. Только туркмены, в чьей верности Корнилов не сомневался, шагали чуть позади и стояли на входе.

— Борис Викторович, что вы думаете о сложившейся ситуации? — начал издалека Корнилов.

Если комиссар начнёт увиливать или скажет что-то не то, чего от него ожидает генерал, то он и не станет продолжать эту тему, задумка так и останется всего лишь задумкой.

— Что вы имеете в виду, господин генерал? — хмыкнул Савинков. — Я в курсе ваших переговоров с Керенским, вы об этом? Считаю, что он должен уступить.

— Я о политической ситуации в стране, — пояснил Корнилов.

Савинков помрачнел, поправил фуражку. Они медленно шагали бок о бок по пыльным тропинкам сада, скрываясь в тени деревьев от палящей июльской жары.

— Сложно сказать, — буркнул он.

— Вот именно. Гордиев узел, — сказал генерал. — Но он должен быть распутан. Или разрублен.

— Вы намекаете на военную диктатуру? Армия тогда взбунтуется окончательно, а офицеров поднимут на штыки, — отрезал Савинков. — Более того, в случае вооружённого выступления вы найдёте во мне врага, которого вынуждены будете арестовать. Если сами не будете арестованы мною.

— Я и сам считаю вооружённое выступление губительным для России, — сказал Корнилов. — Я говорю вам о другом. Как вы думаете, что будет с Родиной и Революцией, когда германец прорвёт фронт и выйдет к Петрограду?

— Вы прекрасно знаете мою позицию, — сказал Савинков.

— Пораженческая пропаганда отравляет армию. Нужно обезглавить эту змею, — сказал генерал. — У вас есть верные люди в Петрограде?

Савинков удивлённо взглянул на генерала. Совершенно по-новому.

— Допустим, — произнёс он.

— Мне донесли, что Ленин и Зиновьев скрываются недалеко от Петрограда, в посёлке Разлив, у рабочего Емельянова. Сведения надёжные и точные, точнее быть не может, — сказал Корнилов. — Возможно, они начнут сопротивляться при задержании и будут застрелены при попытке к бегству. А Троцкий после такого горестного известия повесится в одиночной камере.

— То есть, вы считаете, что это решит проблему пораженческой пропаганды? — фыркнул Савинков.

Циничное предложение убийства его нисколько не удивило, и Корнилов ещё раз убедился в том, что бывший эсер-террорист относится к человеческой жизни крайне легкомысленно.

— Отчасти, — сказал Корнилов. — Во всяком случае, её станет меньше. Ведите свою пропаганду, комиссар, надо бороться с противником его же оружием. На моём фронте — пушки и пулемёты, на вашем — печатное слово. Поразить умы иногда лучше, чем убить или ранить.

— Солдаты не слушают никого, кроме тех, кто обещает им землю и мир, — хмуро сказал Савинков.

— И вы обещайте, — пожал плечами генерал. — Делайте упор на то, что мы дерёмся за свою землю, что под германской оккупацией до сих пор значительная часть Родины. Что если мы не будем драться, то придёт германский помещик и плетьми загонит всех в ещё большую кабалу, чем была до этого. Мир возможен только в одном случае, если мы выстоим в драке. Всё остальное это не мир, а позорная капитуляция.

Комиссар молча кивнул. С этими тезисами трудно было не согласиться.

— Ведите пропаганду против германцев и австрийцев тоже. Листовки и всё прочее. Напирайте на то, что при республике живётся лучше, и им тоже следует скинуть кайзера. А для Австро-Венгрии напирайте на национальные разногласия, призывайте чехов, словаков и венгров драться за свою независимость, — сказал Корнилов.

— Кажется, вы хотите превратить комиссаров из наблюдателей от правительства в собственные политические войска, — сказал Савинков.

— Да, хочу, — признался генерал.

Какое-то время они шли молча.

— Борис Викторович, как вы смотрите на то, чтоб создать новую политическую партию? — вдруг спросил Корнилов.

— Что, простите? — удивлённо спросил Савинков.

— Ни одна партия из нынешних не способна на решительные действия, они могут лишь говорить и совещаться, — сказал Корнилов. — В итоге справа голову поднимает контрреволюция, а слева большевики подбивают народ на вооружённое восстание, грозящее превратиться в беспощадный русский бунт. Нужна альтернатива, за которой пойдут люди.

Комиссар снова взглянул на Корнилова блестящими глазами. Жажда власти явно бурлила где-то там, в глубине, а под комиссарской фуражкой вспыхивали и закручивались хитрые коварные планы.

— И какая программа будет у вашей партии? — хмыкнул Савинков.

На этот раз задумался уже Корнилов.

— Народу нужно дать социальные реформы, иначе он возьмёт их сам, и тогда нам всем несдобровать. В первую очередь, земельная, — сказал генерал.

— Про земельную реформу говорят все. Но конкретных решений никто так и не может представить, — сказал комиссар.

— Потому что ситуация чуть сложнее, чем думает обыватель. Большая часть земли в залоге у банков, обеспечивая займы и всё прочее, и если землю просто раздать всем подряд, рухнет финансовая система, — сказал Корнилов, успевший немного изучить этот вопрос. — Чёрный передел это не выход. Нужно распахивать и осваивать новые земли.

— Я понял, — сказал Савинков. — Если ваша партия и правда будет в этом вопросе близка к эсерам, то я готов рассмотреть ваши предложения.

— Слева мы возьмём социальные реформы, давно назревшие. Справа мы возьмём твёрдую власть и защиту частной собственности, — сказал Корнилов. — Народу нужен вождь, который поведёт его вперёд, к светлому будущему.

Савинков хмыкнул.

— И вы видите этим вождём себя? — спросил он.

— Не обязательно, — солгал Корнилов.

Оба понимали, что это лукавство. Они подошли к выходу из сада, где караулил часовой-текинец, гарантируя тайну переговоров.

— Надеюсь, наш разговор останется между нами, — сказал Корнилов, пожимая руку комиссара.

— Разумеется. Надеюсь, это не последняя наша встреча. Нам, кажется, есть о чём поговорить, — сказал Савинков. — А насчёт пораженцев не беспокойтесь. Разберёмся.

Генерал кивнул.

Глава 13

Бердичев — Могилев

После четырёх дней переговоров Керенский всё же уступил, и генерал наконец принял пост Верховного Главнокомандующего. Разумеется, прежде, чем отправляться в Могилёв, необходимо было сдать командование фронтом начальнику штаба, то есть, генералу Духонину, и Корнилов снова отправился в город.

Настроение в штабе было приподнятым, каждый встречный генерал или офицер считал своим долгом поздравить Корнилова и выразить свою поддержку. Некоторые молча пожимали генералу руку, некоторые рассыпались в лестных эпитетах, некоторые открыто ругали Керенского, который так долго упирался. По общему настроению штаба можно было решить, что Корнилова поддерживает вся армия целиком, и это немного пьянило его. Волна народной любви поднималась всё выше и выше.

Правые газеты с радостью встречали назначение Корнилова, левые брызгали ядом на контрреволюционера и нового бонапарта, но в целом общество приветствовало его как настоящего героя, фронтовика и умелого полководца, который обязательно наведёт порядок в армии. Люди истосковались по сильной власти, которой в стране не было уже больше двадцати лет.

Про наведение порядка в тылу пока встречались только робкие предположения, но народ всё-таки ждал. Хоть и терпение его подходило к концу.

Участились самозахваты помещичьих земель с полного согласия земельных комитетов, дезертиры наводнили тыл, уголовники, выпущенные из тюрем в начале революции, чувствовали себя хозяевами положения, беспризорники и сироты ютились по чердакам и подвалам. Смутное время, как оно есть, и всё это требовало внимания и решения. Проблем накопилась целая куча ещё при царе, а при Временном правительстве их становилось только больше, потому что никто не осмеливался брать на себя ответственность, лишь перекладывая её друг на друга. Все ждали созыва Учредительного Собрания, но действовать надо было уже сейчас.

Генерал передал Духонину целый пакет распоряжений и приказов, подробно проинструктировав его, как действовать в той или иной ситуации до прибытия нового командующего фронтом. Черемисова всё-таки сняли с должности, военное министерство срочно заменило его генералом Балуевым, но назначение это было поспешное и случайное, и Корнилов предпочёл бы видеть на Юго-Западном фронте именно Деникина, и никого другого. Балуев командовал 11-й армией во время отступления, и она бежала резвее всех, так что особого доверия к нему Корнилов не испытывал.

В остальном же всё шло по плану. Поезд вывели с запасных путей, железнодорожники начали готовить его к отправлению, пока генерал со свитой заканчивал с делами в городе.

Обедать ему пришлось прямо там, в городе, в штабе, в компании Духонина, Голицына, Завойко, Хана и ещё двух полковников. На столе стояла бутылка красного вина, к которой никто не притрагивался, все и так были веселы.

— Позвольте ещё раз поздравить вас, Лавр Георгиевич! — высоким тенором произнёс Духонин.

— Благодарю, Николай Николаевич, — кивнул Корнилов.

Сам же при этом он подумал о том, что если ход истории не удастся вытащить из намеченной колеи, такие же поздравления будет принимать сам Духонин, и финал этого назначения ему не понравится.

— Надеемся и ждём, Ваше Высокопревосходительство, что в армии и тылу наконец-то будет наведён порядок в самом скором времени, — произнёс полковник Лебедев. — Все офицеры за вас.

Корнилов благодарно кивнул. Вот, кстати, и оплот контрреволюции, привыкший насаждать дисциплину зуботычинами и порками, неспособный проявить в этом деле фантазию и смекалку. Военная косточка, деревянный по пояс лампасный дегенерат. Но придётся опираться и на таких, главное, держать их подальше от действительно важных направлений.

Союз офицеров армии и флота, в который входил Лебедев и от имени которого сейчас говорил, созданный сразу после Февральской революции, был совершенно аполитичной структурой, что в условиях Смутного времени было совершенно глупо. Этот союз в итоге выступал чем-то вроде клуба по интересам, пионерского кружка, в котором дети собирают гербарии, и реальной силой не обладал. Большинство офицеров, особенно кадровых, продолжало считать, что армия должна оставаться вне политики, и что бесчестно смешивать политику и армию. Те же офицеры, которые пришли в армию из вольноопределяющихся, прапорщики, унтер-офицеры, с армией связанные исключительно по воле случая, так не считали, и часто входили в солдатские комитеты и являлись членами партий, как тот же прапорщик Крыленко.

Хотя и некоторые старшие офицеры и даже генералы вроде Черемисова, сочувствовали левым партиям и активно помогали разложению фронта. Таких вредителей необходимо было убирать как можно скорее. Оппортунисты вроде Брусилова, готовые услужить и нашим, и вашим, тоже скорее вредили, чем помогали, такие кадры чутко держали нос по ветру и переобувались в прыжке, стоило только политической ситуации немного измениться.

Впрочем, новоиспечённый Верховный за обедом предпочитал не думать о таком, наоборот, он решил позволить себе немного расслабиться и отдохнуть перед тем, как ехать в Ставку и с головой погружаться в работу. Как раз там, в Могилёве, его ждут настоящие авгиевы конюшни.

— Господа, господа! Послушайте презабавнейший анекдот! — воскликнул полковник Голицын.

— Извольте! Просим! — наперебой заголосили остальные.

— На скачках. Один другому. Не можете ли вы одолжить мне рубль на ставку? В долг дать не могу, а если как нищему — извольте! — сдерживая хохот, произнёс Голицын.

Грянул взрыв смеха, Духонин даже хлопнул себя по коленке, Завойко хихикал, прикрываясь салфеткой. Корнилов тоже сделал вид, будто ему смешно, хотя он и не понял, в чём, собственно, юмор.

Генерал тут же вспомнил несколько анекдотов про поручика Ржевского, но рассказывать не стал, предпочитая слушать рассказ полковника Лебедева про то, как на фронте он разгонял братания пулемётным огнём поверх голов.

Вскоре обед кончился, и Верховный отправился снова сдавать дела Духонину. Вообще, он надеялся снова встретить Савинкова в штабе фронта, но комиссар по какой-то причине спешно уехал в Петроград, и Корнилов очень надеялся, что тот не забудет их разговор в саду. Можно было бы телеграфировать в Петроград местоположение Ленина, но это было опасно, на телеграфе могли работать большевики или им сочувствующие, а насчёт шифра договориться они не успели.

Так что, распрощавшись со штабом Юго-Западного фронта, Верховный Главнокомандующий вернулся вечером на вокзал и приказал готовить поезд к отправке в Могилёв. Ставка ждала его прибытия, уже пятого главковерха за три года войны. Возможно, кто-то держал пари, сколько на этом посту продержится Корнилов, но генерал, получив реальную власть в свои руки, ни за что не собирался выпускать её.

Сейчас, когда у него появилась реальная возможность влиять на политику страны, когда он из простого генерала стал Верховным Главнокомандующим воюющей страны, он мог достичь таких вершин власти, какие ему раньше и не снились. Нужно всего лишь подвинуть масона Керенского, который точно так же цепляется за власть любыми способами, и в этом они чем-то были похожи. Только у Корнилова, кроме послезнания, имелось ещё одно очень важное преимущество. За ним стояла реальная сила, и на армейских штыках можно будет добиться любых условий.

Собственно, препятствий на пути к власти оставалось ровно три. Сам Керенский во главе военного министерства, Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, и окончательно разложившийся и распропагандированный Петроградский гарнизон, готовый на всё, лишь бы не отправляться на фронт. Осталось только устранить все три помехи, и дело в шляпе.

Поезд отправился ночью, стуча колёсами, а за окном, стоило только отъехать от Бердичева, царила непроглядная тьма. Корнилов не спал. Ему было не до сна, не только потому что немец рвался к Риге, но и потому что генерал знал наверняка. Керенский уже строит планы, как снять его с должности, на которую только что назначил.

Глава 14

В поезде

За окном проносились зелёные пейзажи Полесья, поезд нёсся к Ставке без остановок и передышек, оставляя за собой только высокий столб пыли, выгоревшей на летнем солнцепёке.

Корнилову теперь тоже нужно было спешить. Промедление означало для него отставку, короткую агонию, возможно, с попыткой мятежа, и смерть. Сначала смерть как политика, а потом и реальная, от пули или бомбы на каком-нибудь из фронтов Гражданской войны.

Но отставка могла грозить и в том случае, если он привлечёт слишком много внимания к своей персоне резкими и решительными действиями. Керенский, кокаинист и параноик, мог выкинуть любой фортель, обладая властью, которую не мог потянуть, и танцуя на углях между Петросоветом и Временным правительством. Стремясь угодить и нашим, и вашим, «гений русской свободы», как его величали газеты ещё в марте, метался от одних к другим, и успел наломать немало дров своими сумбурными и половинчатыми решениями.

Так что Корнилову при всём этом следовало быть осторожным. На краю сознания назойливой мухой вертелась мысль организовать убийство ещё и Керенского, но это был не выход. Керенский пока что был популярен в народе, и существовал риск, что убийство сделает из него мученика. А если причастность Корнилова и армии к этому убийству просочится куда-то, то это будет мгновенная смерть. Лучше будет облить его грязью с головы до ног, уничтожить его политическую карьеру, а значит, Л. Железному, известному любителю рыться в грязном белье политиков, снова пора выйти на сцену.

Корнилов снова взялся за печатную машинку, вспоминая все самые жёлтые и грязные слухи и исторические анекдоты.

Керенский — герой революции или проходимец у власти?

Александр Фёдорович Керенский. Калиф на час, ловко пользующийся любовью толпы, переехал в Зимний дворец, где теперь почивает на простынях вчерашней императрицы Александры Фёдоровны и покуривает царские папиросы, пока простой солдат, завшивленный и грязный, вынужден сидеть в сыром окопе, ожидая, когда Керенский вновь пошлёт его в наступление по указке английского посольства. Горлопан и демагог, адвокат, привычный к тому, чтобы защищать любые тезисы, которые ему выгодны, умело манипулирует толпой на митингах, театральными жестами и риторическими приёмами вызывая к себе доверие, но взгляните, способен ли он управлять государством?

Кокаинист, законченный наркоман, мозги которого сгорели под воздействием белого порошка, принимает решения, непонятные даже ему самому в те редкие моменты, когда сознание проясняется от наркотического угара, и Керенский мечется от одних решений к абсолютно противоположным, удивляя и своих немногочисленных союзников, и своих врагов.

Масон, секретарь Верховного совета ложи Великого Востока народов России, он стал участником этого тайного общества ещё до Революции, общества, в котором враги России строят свои коварные планы по разрушению нашей Отчизны. Не удивлюсь, если в этой масонской ложе они пьют кровь христианских младенцев! Глядя на политику Керенского, нетрудно такое представить!

Керенский с упорством барана собирает министерские портфели, сосредотачивая власть в своих трясущихся от кокаиновой ломки руках. Власть, которой он даже не может распорядиться! Кажется, в нашей стране кто-то возомнил себя Наполеоном Бонапартом, вот только если Первый консул Франции был исключительно сильной личностью, боевым генералом, привыкшим командовать и управлять, то Керенский — всего лишь проныра-адвокат, привыкший извиваться ужом и плести интриги! Керенский боится опасности и сбежит с поля боя, переодевшись женщиной, стоит только пушкам громыхнуть где-то за горизонтом!

Никто не может предугадать следующий шаг Керенского, какой фортель выкинет его затуманенный кокаином разум, и чей министерский портфель он заберёт следующим. А может быть, и не только министерский. Керенский, всю свою жизнь презиравший армию и «солдатчину», надел фуражку и военный френч, становясь похожим на шофёра, ради того, чтобы обрести авторитет в воюющей армии. А может быть, и ради того, чтобы поиграть в солдатики самому, посылая в мясорубку Июньского наступления солдат, которые могли бы оборонять родную землю и Революцию. И к чему привело это наступление?

Думайте.

Л. Железный

Корнилов извлёк лист из печатной машинки, снова пробежался глазами по строчкам, хищно прищуривая раскосые глаза. Некоторые обороты и эпитеты казались до боли знакомыми. Жаль, конечно, что историю с переодеванием в сестру милосердия и бегство из Зимнего сюда толком не приплести, потому что она ещё не случилась. Она, конечно, не случалась и в реальности, но подобные мифы чрезвычайно живучи, и советские пропагандисты этим слухом окончательно уничтожили политическую карьеру Керенского.

Вот с этой статейкой нужно быть осторожным, её герой будет рыть достаточно глубоко в поисках автора, бросит все силы на то, чтобы отыскать клеветника.

Ещё один минус — так это то, что пустить по ноздре понюшку кокаина позволяли себе вообще все, от простого матроса до почтенного министра, употребление никак не порицалось. Сухой закон, введённый царём с началом войны, абсолютно глупый и бесполезный, привёл к разгулу наркомании и сокращениям доходов казны. Зато в Петрограде матросы и рабочие спокойно пили «балтийский чай» из чудовищной смеси денатурата и кокаина, а потом шли громить лавки и полицейские участки. Корнилову вспомнилась ещё одна попытка ввести сухой закон, тоже окончившаяся разрушением государства, и он нахмурился. Один раз может быть случайностью, но два это уже закономерность.

Ещё и немецкие агенты, зовущие иванов брататься, обязательно брали с собой колбасу и шнапс, и русские солдаты охотно шли на дармовую выпивку. Вот только шнапс немцы брали не по широте душевной, а по директиве штаба, ещё и спрашивали у наивных русских: «Скажи, Иван, не скинули вы ещё ваше Временное правительство?». Совпадение? Не думаю, как сказал бы один из пропагандистов.

А обвинения в кокаиновой зависимости сейчас немногим серьёзнее обвинения в чрезмерном курении табака. Некоторые врачи, конечно, били тревогу, но так или иначе, кокаин можно было отыскать в любой пудренице. Корнилов твёрдо намеревался это изменить.

Даже в штабе фронта Корнилов несколько раз замечал бледных и возбуждённых офицеров, шмыгающих носом. И это в глухой провинции, далеко от любых каналов сбыта. Что тогда говорить о столице, наводнённой теперь контрабандой? Ситуация требовала хоть какого-то выхода, и генерал решил тут же издать приказ о запрете употребления кокаина в войсках и на флоте. Мёртвому припарка, разумеется, как нюхали, так и будут нюхать, но этим приказом Корнилов надеялся хоть как-то снизить масштабы бедствия. Весь порошок, найденный в войсках, должен быть уничтожен на месте.

Вместо него лучше было бы ввести фронтовые сто грамм, но в текущей ситуации это невозможно. Сухой закон пока ещё действует. Придётся как-то импровизировать.

И если в армии ещё хоть как-то можно было наладить дисциплину с помощью ударных частей, военно-полевых судов и прочих жёстких мер, то флот оставался анархистской вольницей, а офицеры на кораблях жили фактически как пленники, которых в любой момент по решению митинга могут застрелить. Особенно Балтийский флот и крепость Кронштадт, абсолютно неуправляемые, существовали как-то вообще параллельно всему происходящему и не подчиняясь ни Петросовету, ни правительству, ни Главнокомандующему.

На флоте всегда восстания вспыхивали первыми, не только в России, но и во многих других странах. А наш флот, бездействовавший всё последнее время, разложился гораздо раньше армии, и теперь представлял куда большую угрозу не для немца, а для своих же сограждан, и матросы-балтийцы скорее держали вооружённый нейтралитет с правительством, даже и не думая подчиняться. С этим тоже нужно было что-то делать, но до прибытия в Петроград сделать с ними ничего не получится. С Кронштадтом придётся разговаривать силой оружия, почуявшие свою безнаказанность накокаиненные моряки просто так не уступят.

Всё это, как водится, нужно было решать как можно скорее, и Корнилов устало вздохнул, перечитывая получившийся приказ. Проблему флота придётся отложить на попозже. Ещё один матросский бунт ему совсем ни к чему.

Глава 15

Могилев

Поезд приближался к Могилёву, за окном мелькали деревушки и станционные здания. Генерал переоделся в парадный мундир, текинцы, которым он приказал сопровождать его на вокзале, спешно приводили себя в порядок. Все излучали радость и нетерпение, всем хотелось поскорее прибыть в Ставку, один только Хан мрачно ходил по вагону, проверяя снаряжение своих подчинённых.

Под звуки оркестра поезд мягко остановился, на площадке вагона под восторженные крики тысячной толпы показался генерал Корнилов. Экзальтированные барышни падали в обморок, вагон забрасывали цветами, горожане кричали «ура» и аплодировали, заглушая даже звуки военного марша. Приём самый что ни на есть тёплый.

Генерал поднял руку в знак приветствия.

— Да здравствует народный герой! Да здравствует Верховный главнокомандующий генерал Корнилов! — кричали из толпы.

Надежды и чаяния народа теперь связывали с ним, все ждали, что новый Верховный теперь наведёт порядок железной рукой.

Корнилов принял рапорт от почётного караула Георгиевского полка, взглянул на строй георгиевских кавалеров, проходящих по перрону маршем, и отправился к автомобилю, тоже усыпанному цветами.

— Цветы убрать, — распорядился Корнилов. — Я не актриса театра, а боевой генерал.

На мгновение он подумал, что было бы неплохо толкнуть речь, но это, в конце концов, провинциальный Могилёв, а не Финляндский вокзал Петрограда, и Верховный молча устроился на заднем сиденье автомобиля. Рядом уселся Голицын, захлопнул дверь, отдал лежавшие в машине цветы одному из текинцев, и автомобиль, медленно рассекая толпу, поехал к Ставке.

Полукруглое двухэтажное здание бывшего губернаторского дома, в котором ещё недавно жил царь Николай, ничем особенным не выделялось, кроме усиленного караула георгиевцев по периметру и шлагбаума на въезде. Здесь, к удовольствию Корнилова, никакой торжественной встречи организовывать не стали, возможно, вести из Бердичева были восприняты здесь правильным образом.

Возможно, это было нарушением традиций, протокола и прочих ритуалов, устоявшихся за долгие годы, но Корнилов таким образом показывал, что намерен усердно работать, а не тратить время на парады и построения, чего и требовал от подчинённых. Просто часть нового имиджа, который он тщательно выстраивал в войсках.

В Ставке его встретили так же тепло, как и на вокзале, начальник штаба генерал Лукомский, генерал-квартирмейстеры Романовский и Плющик-Плющевский, и прочие штабные чины вроде коменданта Ставки, тут же заверяя нового главковерха в своей лояльности. Кого-то, как генерала Романовского, Верховный знал раньше, и воспоминания о совместной службе всплывали разрозненными фрагментами, кого-то, как Лукомского, видел впервые, но внутренняя чуйка говорила, что его и в самом деле рады видеть на месте главнокомандующего.

Выслушав доклады, Верховный отправился на второй этаж, занимать одну из свободных комнат. Жить ему пока предстояло здесь же, в губернаторском доме, как и всем прежним главковерхам, и генерал без всякого стеснения занял ту же комнату, что занимал до него Брусилов.

В целом вопросы вызывали только нынешние часовые из георгиевцев, в отличие от офицеров и генералов, глядевшие на Корнилова со смесью подозрения и недоверия. А значит, охрана из них получится не самая надёжная.

— Владимир Васильевич, — подозвав к себе Голицына, тихо произнёс генерал. — Распорядитесь, чтобы внутреннюю службу отныне несли текинцы. Георгиевский полк тоже остаётся, но будет нести внешнюю охрану.

— Есть, Ваше Высокопревосходительство, — козырнул полковник, тотчас же отправляясь обратно на вокзал.

Город кишел шпионами, словно дворовая собака — блохами, и надеяться на верность Георгиевского полка было нельзя, а вот в туркменах Корнилов был уверен на все сто процентов, успев за эти дни убедиться в их преданности.

Здесь же, в губернаторском доме, разместилась и семья Корнилова, хотя виделся с ними генерал всё равно нечасто, больше погружаясь в работу и предпочитая общаться с Голицыным, Завойко или Ханом.

А работы был непочатый край. Впрочем, привычный к подобному режиму Корнилов усердно трудился на благо Родины что сейчас, что раньше, и трудности его не пугали. Центр общественной и политической жизни плавно смещался из Петрограда в Могилёв.

Однако время в провинциальном Могилёве по-прежнему текло медленно и неторопливо, подчиняя себе образы жизни всех тех, кто приезжал сюда по службе. Генералы, офицеры, иностранные военные атташе, дипломаты, визитёры из Петрограда, все вынуждены были подстраиваться под размеренный темп местной жизни, и это несколько затрудняло дело. Нет, службу в Ставке несли круглосуточно, и телеграф отстукивал без перерывов, но донесения с фронтов Верховный получал всего дважды в день, в виде отчётов начштаба и генерал-квартирмейстера, чего в нынешней критической ситуации явно было недостаточно.

Из окон губернаторского дома открывался чудесный вид на извилистое течение Днепра, а на другом берегу виднелась какая-то деревня. Вот только любоваться видами Корнилову оказалось совершенно некогда. На следующий же день после его прибытия его аудиенции попросили офицеры Генштаба, сплошь участники монархических организаций, различных союзов, черносотенных объединений и тайных обществ.

Завойко оказался хорошо знаком со многими из них, чему генерал вовсе не удивился, и адъютант убедил его выделить хотя бы полчаса на встречу с ними. Именовалось это сборище Главным комитетом офицерского союза, обреталось при Ставке и функции исполняло в целом декоративные, как и многие другие общественные организации этого времени. Влияния на реальную политику этот комитет имел не больше, чем какое-нибудь общество любителей луковых оладий.

Так что генерал принял их достаточно неохотно, хоть и постарался этого не показывать. В офицерской столовой, где они собрались, Корнилову сначала пришлось долго выслушивать хвалебные речи в свою честь, прежде, чем хоть кто-то перешёл ближе к делу.

— Родина в опасности, — произнёс знакомый уже полковник Лебедев.

Эти слова звучали теперь настолько часто, что приелись и завязли в зубах, теряя свой первоначальный смысл, как теряет свою силу революционный лозунг спустя многие годы после революции. Если раньше эти слова и могли всколыхнуть чьи-то чувства, то теперь, слыша это из раза в раз, многие оставались равнодушными.

— Мы все надеемся только на вас, Ваше Высокопревосходительство, — произнёс полковник Новосильцов, дородный и статный, бывший до войны депутатом от партии кадетов. — Только твёрдая власть способна спасти Россию.

Корнилов, прищурив глаза, посмотрел на него. Ему почти открыто предлагали диктатуру. Завойко, сидевший за одним столом с ними, кивнул каким-то собственным мыслям, остальные офицеры тихо загудели, выражая согласие, хотя Корнилов знал наверняка, что многие из них до сих пор тайно лелеют надежду восстановить монархию. Верховный побарабанил пальцами по столу, раздумывая над ответом. Нужно быть осторожным и в словах, и в действиях, среди этих офицеров наверняка есть и те, которые охотно сотрудничают с Временным правительством, лишь прикидываясь его непримиримым врагом.

— Я уже слышал речи о директории или диктатуре, — задумчиво сказал генерал. — Но власть, пришедшая на штыках, впоследствии только на штыках и держится. Вы понимаете, что это значит?

Офицеры закивали.

— Ради спасения Отчизны я готов на всё, но только если Отчизна позовёт, — продолжил Корнилов. — Вся Отчизна.

Он надеялся, что этот достаточно жирный намёк будет воспринят правильно. На переворот, вооружённое восстание или даже на обыкновенную пропаганду нужны были деньги, и Завойко старался изо всех сил, выбивая средства из крупных промышленников и финансистов, запугивая их грядущей национализацией, погромами и прочими ужасами красного террора, чтобы те поддержали Корнилова. У адъютанта фантазия работала очень хорошо, а уж после подробных инструкций генерала он просто фонтанировал идеями о том, как половчее убедить того или иного магната поддержать их дело крупным пожертвованием.

— Она позовёт, — заверил Новосильцов.

Глава 16

Могилев

Очень скоро в Ставку прибыл комиссар Филоненко, очевидно, назначенный правительством для того, чтобы приглядывать за Верховным, и тут же принялся разнюхивать везде следы контрреволюции.

Ещё и от Савинкова пришло требование отослать Василия Завойко из Ставки, что позволило Корнилову со спокойной душой отправить адъютанта в Москву, на встречу с тамошними олигархами Рябушинским и Второвым. Насчёт скрывающихся большевиков Савинков хранил молчание, и генерал начал жалеть, что вообще рассказал ему про этих «финских косцов». Лучше было бы отправить туда своих собственных людей и провернуть всё по-тихому.

В Могилёве и раньше крутились разного рода авантюристы, прожектёры и полусумасшедшие спасители нации, но теперь их количество начало превышать все разумные пределы. Все пытались пробиться на приём к Верховному, предложить свои безумные идеи вроде какой-нибудь чудо-пушки или дополнительной мобилизации, но даже если им удавалось пройти каким-то образом сквозь заслон из георгиевцев, то внутри охрану несли туркмены, которым был дан приказ заворачивать всех, даже если человек представлялся родным братом Корнилова.

Вместо того, чтобы тратить время на всяческих проходимцев, Верховный Главнокомандующий работал, не покладая рук, в режиме бешеного принтера издавая всё новые и новые приказы, которые, по его мнению, должны были исправить ситуацию на фронтах.

Почти всех командующих фронтами Корнилов заменил согласно своему разумению, хотя вернуть Юденича на Кавказский фронт не удалось, правительство воспротивилось изо всех сил. Вместо него пришлось назначить генерала Май-Маевского, против которого министерство возражать не стало. На Северный фронт получилось протолкнуть Каледина, на Юго-Западный — генерала Деникина, но поставить Маркова во главе Западного фронта тоже не получилось, его кандидатуру сходу отвергли по причине «молодости и неопытности». Барона Врангеля, который был всего лишь генерал-майором, туда тоже никак не получалось поставить, штабные интриганы сразу же начали бы распускать слухи, что Верховный тащит наверх свою клику с Юго-Западного фронта. Пришлось назначать на Западный фронт Клембовского, который до этого командовал на Северном.

Хотя бы в этом историю удалось перевести на другие рельсы, пусть даже с неизвестным пока результатом. Ему нужны были надёжные и твёрдые генералы, не боящиеся ответственности за жёсткие решения, потому как фронт продолжал сыпаться, а русская армия продолжала отступать. Возможно, эти назначения подействуют с точностью до наоборот, ещё сильнее разваливая армию, которая осмелится на вооружённый бунт как противодействие жёстким мерам, но Корнилов надеялся, что этого не произойдёт.

Солдатская масса его недолюбливала, это он прекрасно понимал, и многие генералы, предпочитающие заигрывать с комитетами, разделяли это мнение, уповая на революционную сознательность простого солдата. Однако Верховный знал, во что выльется потакание комитетам и демократизация. В конце концов, даже Троцкому для восстановления дисциплины в РККА пришлось использовать заградотряды и децимации.

Поэтому Корнилов сразу взял курс на восстановление дисциплины не только в окопах, но и в тылу, среди запасных батальонов и на железной дороге. Ещё одной крупной, если не самой главной, промашкой прежнего руководства он считал тот факт, что отправка на фронт здесь считалась наказанием для солдата. Неудивительно, что с фронта массово бежали, а эшелоны с пополнением приходили пустыми, потому что солдаты дезертировали, не успевая даже добраться до расположения части. Поэтому генерал распорядился создать железнодорожные и строительные части, в которые и намеревался отправлять бунтовщиков. Чтобы их оружием становились лопаты и ломы, а не винтовки и пулемёты, а тяжёлая каторжная работа начисто отбивала все крамольные мысли. Чтобы в армии появились места пострашнее фронта, потому как сейчас сидящему в окопе солдату терять было уже нечего.

Вместе с этим Корнилов запустил масштабные проверки в службе тыла, чтобы именно оттуда набрать первых кандидатов в штрафники. Ещё и ввёл равную ответственность за преступления для солдат и офицеров, так что копать будущий Беломорканал мог отправиться кто угодно. Туда же будут отправляться и не желающие ехать на фронт запасники, чтобы у них была альтернатива — фронт, почёт и уважение или же тяжёлый труд на благо Родины.

Комитеты и политическая агитация среди солдат были запрещены одним из первых приказов Верховного, меры, принятые на Юго-Западном фронте, теперь распространялись на всю действующую армию. Пришлось, правда, опять идти на компромисс с правительством, сохранив комитеты на уровне рот и ограничив их поле деятельности исключительно культурными и хозяйственными вопросами. Однако митинговать и обсуждать приказы командования всё равно запрещалось.

Каждый день в Ставке проходили совещания, как с армейскими чинами, так и гражданскими, как, например, с министром путей сообщения и министром продовольствия. Снабжение в действующей армии хромало на обе ноги, и Корнилов требовал навести порядок на железной дороге. По его мнению, дисциплина в тылу и на железной дороге должна была быть установлена такая же строгая, как и на фронте.

Вот только задача осложнялась тем, что для распространения подобных мер на тыл, железную дорогу, военные предприятия и вообще за пределы армии необходимо было согласие правительства. То есть, все эти непопулярные меры должен был утвердить Керенский, тем самым снова демонстрируя свою слабость и подчиняясь главковерху. И это уже было поле интриг, а не поле битвы.

Так что генерал ожидал ожесточённого сопротивления со стороны Керенского, который всеми способами будет затягивать дело. Значит, Верховному необходим мощный союзник в правительстве, и таким мог бы выступить Савинков, перешедший теперь на должность в военном министерстве, но доверия он не вызывал.

В составе Временного правительства вообще не было никого, кто вызывал бы хоть какое-то доверие. Более того, Корнилов подозревал, что среди нынешних министров есть и немецкие, и английские шпионы, и это его не на шутку тревожило. Подобные кадры, конечно, имелись и в той России, которую Корнилов знал сто лет спустя, но там они все находились под колпаком контрразведки. Здесь же контрразведка хоть и арестовывала регулярно членов Петросовета (которых тут же освобождал из-под стражи Керенский), дотянуться до министров она всё же не могла.

Значит, опираться придётся всё-таки на Савинкова, который и сам ведёт собственную игру. Этот усатый жук мог воткнуть нож в спину с равной вероятностью и Корнилову, и Керенскому, в зависимости от политического момента, и всецело полагаться только на него было нельзя. Ситуация вообще напоминала Корнилову мексиканскую дуэль или скорпионов, запертых в банке. Каждый из них троих уравновешивал эту ось, и стоит лишь чуть-чуть нарушиться сложившемуся хрупкому равновесию, как вниз полетят все трое.

Вот только у Верховного Главнокомандующего имелось несколько важных преимуществ. За ним стояло высшее командование и армия, пусть не вся, но довольно большая её часть. И в политических кругах его считали недалёким сапогом, этаким болваном в фуражке, честным и прямым, как солдатский штык. До недавнего времени, пожалуй, именно так оно и было.

Зато теперь он окружал себя верными людьми и готовил почву для будущего захвата власти, стараясь оставаться в тени. Не все, впрочем, решались поддержать Верховного делом, а не только словом. Полковник Дроздовский, например, наотрез отказался покидать фронт и поступать в распоряжение Верховного, а приказывать и насильно переводить его в распоряжение Ставки Корнилов не стал. Понимал, что убеждённый монархист Дроздовский до сих пор считает его революционером и нарушителем присяги.

Даже Хан, по-собачьи преданный Корнилову, подал вдруг прошение вернуться в полк, и его пришлось вызвать на разговор.

— Ваше Высокопревосходительство! Желаю дать возможность и другим офицерам полка послужить вам, — произнёс корнет, вытягиваясь смирно перед генералом и присутствовавшим тут же полковником Голицыным.

Корнилов взял рапорт, поданный им, и медленными чёткими движениями порвал его на аккуратные ровные клочки.

— Нет, Хан, кроме вас я не желаю никого видеть на этом посту. Я вам верю. А если вы верите мне, то прошу вас остаться и продолжить службу, — сказал Верховный. — Владимир Васильевич, ради Бога, узнайте, не обидел ли кто нашего Хана? Вас ведь никто не обидел?

— Никак нет, Ваше Высокопревосходительство, — ответил корнет.

Генерал кивнул.

— Там, — он указал рукой за окно в сторону Петрограда. — Там сидят правители России и торгуются между собой. У них нет ни капли мужества и силы… Они губят Россию. Время не терпит, а они всё разговаривают!

Голицын задумчиво кивнул, корнет набрал воздуха в грудь, будто всхлипывая или желая что-то сказать, но промолчал.

— Мне кажется, Хан, с этими господами без крутых мер не обойдёмся! — сказал Корнилов.

Глава 17

Могилев — Петроград

В ночь на третье августа Верховный Главнокомандующий выехал в Петроград. Протолкнуть весь этот пакет нововведений мог только он сам лично, даже самый ловкий дипломат не смог бы сделать это вместо него. Необходимым авторитетом обладал только сам Верховный.

Поэтому поезд снова вывели на пути, подготовили к отправке, и Корнилов с небольшой свитой выехал на вокзал. Поездка предстояла короткая, туда и обратно, и генерал даже не стал брать с собой семью. Полковник Голицын, корнет Хаджиев со своими джигитами, генералы Романовский и Плющевский со своими адъютантами. Напросился ещё и Филоненко, и его тоже пришлось взять, больше для того, чтобы он сам находился под присмотром и не напрягал Ставку своими расследованиями.

Комиссар и без того уже что-то успел накопать на одного из генералов, якобы раскрыв «монархический заговор» и послав Савинкову шифрованную телеграмму про то, что «конь бледный близко». Очевидно, Филоненко находился здесь лишь для того, чтобы служить глазами и ушами Савинкова, который вёл собственную игру. Сам по себе Филоненко был человеком пустым и бездарным. Революция часто возносит наверх посредственностей, как поднимающаяся пена, которая быстро спадает, стоит только революционному угару немного затихнуть. Разумеется, никакого монархического заговора Филоненко раскрыть не мог.

Многие генералы и офицеры вообще не скрывали своих взглядов и открыто говорили о них, в том числе монархисты. Вот только бессмысленность заговоров удерживала их от каких-то реальных действий гораздо лучше, чем возможное наказание, и никто в Ставке даже не пытался строить планы по возвращению монарха на престол. Настоящие заговорщики предпочитали помалкивать.

Корнилов расположился в своём вагоне, наслаждаясь тем состоянием, которое может быть только когда ты находишься один в поезде, тишину взрезает только ритмичный стук колёс, а за окном серыми тенями пробегают станционные здания и разрозненные деревни.

— Так, что тут у нас, — пробормотал он себе под нос, в свете керосиновой лампы начиная разбирать свежие газеты, и правые, и левые.

Генерал предпочитал самостоятельно держать руку на пульсе, а не довольствоваться докладными записками и краткими выжимками.

Статья Л. Железного про Керенского на этот раз вышла сразу в нескольких газетах, и что казалось удивительнее всего, никакой полемики не вызвала, в отличие от первой. Будто бы все молча соглашались с тем, что в ней было написано. Керенский стремительно терял популярность и в народе, и в правящих кругах.

Зато Корнилов продолжал её набирать изо дня в день. Рупор пропаганды звучал всё громче, Завойко времени даром не терял. Даже какие-то промахи Верховного подавались общественности под соусом «царь хороший, бояре плохие», и это, кажется, работало.

Руки чесались написать ещё одну какую-нибудь статью, но генерал понимал, что ещё не время. Слишком частое появление Железного на первых полосах чревато проблемами, и в первую очередь возможным раскрытием инкогнито, если кто-нибудь копнёт достаточно глубоко и сопоставит маршрут поезда Корнилова и почтовые станции, из которых поступали эти статьи. В первую очередь, конечно, подумают на Завойко, который и сам пописывал для газет, но его высокопарный стиль и рублёный стиль Железного различались так сильно, что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что это писал не Завойко.

Так что Корнилов отложил газеты, зевнул и погасил керосинку, укладываясь спать. Утром он будет в Петрограде, и вообще он предпочёл бы войти туда с несколькими полками верных солдат, чтобы выкинуть к чёртовой матери это Временное правительство, разогнать Петросовет и установить твёрдую власть. Но это был рискованный шаг, который ознаменует начало Гражданской войны, а именно её Корнилов всеми способами хотел избежать.

Пробуждение вышло не самым приятным. Поезд тряхнуло, пронзительно завизжали тормоза, генерал едва не свалился со своей полки. Неприятный запах горелых тормозных колодок повис в воздухе.

Корнилов выглянул в окно. Они остановились где-то поблизости от Петрограда. Каким-то неведомым образом на пути паровоза оказалась вагонетка со шпалами, а машинист спросонья не успел заметить её вовремя, из-за чего и произошло столкновение. О том, что могло случиться, если бы это была вагонетка со взрывчаткой, Корнилов старался не думать.

Вдоль поезда бегали встревоженные текинцы с винтовками, железнодорожники пытались устранить препятствие как можно скорее. Корнилов вздохнул и устало откинулся назад на спинку сиденья. Вовремя теперь поезд точно не прибудет.

В двери купе тихонько постучали, Хан осторожно поинтересовался, всё ли в порядке.

— Да-да, всё нормально, — отозвался Верховный.

Часы показывали полпятого утра, и Лавр Георгиевич решил больше не ложиться, а лучше заняться работой. Он потребовал чаю, заправил постель и уселся за стол, заваленный документами, как в дверь снова постучали.

На этот раз в купе Верховного заявился комиссар Филоненко, и генерал согласился его принять.

— Доброго утра, Лавр Георгиевич! — поздоровался комиссар.

Генерал, не скрывая кислой мины, поглядел за окно, где продолжали суетиться железнодорожники. Поезд всё ещё стоял, и они опаздывали.

— Доброго? — хмыкнул он.

Филоненко понял, что ляпнул не то, и поспешил перейти к делу, протягивая генералу тоненькую папку с бумагами.

— Ознакомился с вашей программой, — заявил он.

Корнилов, не раскрывая, положил папку на стол. Содержание он знал и так, практически наизусть.

— И что думаете по этому поводу? — спросил он.

— Крайне реакционная! — заявил комиссар. — Меры, возможно, и верные, но сам текст составлен неудачно.

— Объяснитесь, — нахмурился Верховный.

— Составлено так, будто вы намереваетесь вернуть страну к старым порядкам! Причём даже… Как бы сказать… Ко временам Николая Палкина, а не Николая Второго, — сказал Филоненко.

— Что за вздор, — фыркнул генерал. — Вы не военный, Филоненко, вы не знаете русского солдата. Только думаете, что знаете.

Комиссар весь подобрался, взглянул свысока на сидящего за столом Корнилова, дёрнул выбритым подбородком, уязвлённый этими словами.

— Знаете ли, Лавр Георгиевич, — произнёс он. — Я уже три года на фронте.

Верховный только усмехнулся.

— А я — всю жизнь, — сказал генерал.

Филоненко протянул руку к столу и забрал папку обратно.

— Я сообщу об этом Борису Викторовичу, — холодно произнёс он. — Ещё раз повторюсь, меры эти — крайне реакционные. Правительство будет вынуждено их отклонить, как не соответствующие революционной законности.

Лавр Георгиевич пожал плечами. Да, Филоненко мог навредить, но репутация пустобреха вилась за ним устойчивым шлейфом, и воспринимать его угрозы всерьёз не получалось.

Комиссар попрощался и вышел, едва не хлопнув дверью, невооружённым взглядом было видно, как он раздражён, зато сам Корнилов сохранял ледяное спокойствие. В чём-то комиссар, конечно, был прав, программа выводила армию и тыл из состояния революционной вседозволенности и силой насаждала дисциплину. Реакция? Безусловно. Возвращение к старорежимным порядкам? Точно нет. Анархию в войсках нужно было искоренять.

Вопрос только в том, под каким соусом подать это публике. Если осветить это с ракурса пораженцев, мол, несчастных солдат пулемётами гонят в бой, миллиард расстрелянных лично Корниловым, Главнокомандующий в панике цепляется за последние шансы, и всё такое прочее, то да, народ воспримет эту программу исключительно негативно. А если подать это правильно, то всё должно пройти отлично. В конце концов, пусть даже Россия что в двадцатом веке, что в двадцать первом с треском проигрывала информационные войны, сейчас у Корнилова была фора. И в первую очередь помочь должны личина Железного и современные методы пропаганды, незнакомые пока никому, кроме него.

В госпитале

Пропахший карболкой и смертью военный госпиталь нескончаемым потоком принимал к себе раненых воинов. Из госпиталя же у них было три пути — обратно на фронт, если ты не очень везуч, на местное кладбище, если ты совсем невезуч, или же в тыл, домой, если тебе улыбнётся удача. Многие считали везением остаться без ноги или руки, но всё же вернуться в тыл, и отдельным потоком сюда прибывали самострелы, те, кто предпочитал отстрелить себе большой палец на ноге, чем продолжать сражаться. Сразу после революции таких стало заметно меньше, все считали, что с войной покончено, но когда Керенский объявил о наступлении, самострелы появились снова.

Усталый фельдшер расслабленно курил после очередной ампутации, вглядываясь в горизонт и заходящее солнце. Раненые за глаза прозвали его Мясником, вот только его это не особо задевало. Да и что он может поделать, если в госпитале уже который месяц нет ни хлороформа, ни другой анестезии, ни вообще лекарств, а другого лечения он предложить не может. Говорят, у каждого хирурга есть своё личное кладбище. У него таких кладбищ наберётся уже десяток.

Зато ему здесь было спокойно. От фронта далеко, работы хватает, жалованья тоже, да и помимо него в карман капает неслабо. От благодарных инвалидов, по его милости отправляющихся домой, а не обратно в окопы. Да и казённым спиртом здесь разжиться можно, не только для себя, но и на продажу. И не только им. Морфий, предназначенный для раненых, тоже шёл на сторону.

Фельдшер докурил, бросил папиросу на землю и вошёл обратно в здание госпиталя, до войны бывшее купеческим домом. Сегодня больше операций не предвиделось, и можно было расслабиться у себя в каморке.

Он прошёл через коридор, заставленный койками, не обращая внимания на стонущих раненых, проводил взглядом сестру милосердия, чью фигурку так нескромно облепил серый больничный фартук. Жизнь определённо удалась.

В каморке он достал из своего тайничка штоф разведённого медицинского спирта, пару огурчиков. Долго думал, поставить себе укол морфия или же употребить марафету, запасы которого тоже имелись в большом количестве, тоже для продажи. Нервы, расшатанные нелёгкой работой, требовали успокоения извне, с помощью наркотика, и фельдшер знал, что это опасно, но остановиться не мог.

И про запрет кокаина и морфия в войсках он тоже слышал, но особого внимания ему не придавал. Госпиталь, хоть и являлся армейским, всё же находился достаточно далеко от фронта и начальственного внимания, что делало его идеальным местом не только для контрабандной торговлишки, но и для распространения подпольной литературы и прочих мутных делишек, за которые фельдшеру и перепадала малая доля.

Тем не менее, когда в коридоре загромыхали сапоги, дверь распахнулась, и в тесную каморку вошли четверо дюжих молодцев в чёрных мундирах, фельдшер опешил и замер, так и не донеся до рта наколотый на вилку огурчик.

— Попался, голубчик, прямо на горячем, — произнёс незнакомый офицер с погонами штабс-капитана, оглядывая помещение. — Вяжите его, братцы.

— Я попрошу вас покинуть госпиталь! Вы занесёте инфекцию! — фельдшер поднялся на ноги, ненароком опрокидывая стул за собой.

— Сам ты инфекция, — буркнул фельдфебель. — Пошли давай, марафетчик поганый.

Фельдшер покосился на раскрытый свёрток с таблетками кокаина. Надо же было так попасться. Кто-то донёс, не иначе.

— Сам пойдёшь али подсобить? — ласково спросил громадный ефрейтор.

Чёрная с красным форма не оставляла сомнений. Ударники, корниловцы. С каждым днём они всё больше отходили от привычных сражений на фронте, командование нагружало их сугубо полицейскими функциями. Кто-то роптал, кто-то переводился обратно в армию, но большая часть оставалась. Служить России можно было и так, и эту грязную работу тоже должен был кто-то делать.

— Что, расстреливать будете? — зло выплюнул фельдшер.

— Да больно ты нам нужен, — фыркнул ефрейтор. — Пошли давай.

Фельдшера взяли под локотки, вывели в коридор, штабс-капитан принялся обыскивать каморку в поисках дури. Морфий велели оставлять, для раненых, потому как других болеутоляющих средств почти не было, а вот «кошку», как здесь называли кокаин, приказано было уничтожать на месте, и по этому поводу среди ударников зародилось немало шуток, в основном, о методах уничтожения.

Несколько раз конфискат находили у самих ударников, но это означало моментальный конец карьеры и поездку в один конец до армейского трудового лагеря, так что наркоту стали просто сжигать в печах прямо на месте. Так поступили и здесь.

Они прошли через коридор госпиталя под возбуждённые шепотки легкораненых и сестёр милосердия, выглядывающих из палат и ординаторских.

— Мясника взяли…

— Поделом ему, сволочи…

— Наконец-то за порядок взялися, хоть кто-то…

— А это кто такие? Корниловцы? Спаси Христос…

На улице их ждала конная подвода с такими же несчастными марафетчиками, не внявшими приказу Верховного. Все сидели смирно, им внятно объяснили, что попытка к бегству карается расстрелом на месте.

Фельдшер при виде подводы и своих товарищей по несчастью обмяк в коленках, задрожал.

— Братцы, погодите, не виноват я, братцы, у меня деньги есть, давайте договоримся, Христом-богом молю, только отпустите, я всё отдам, сколько есть, бес попутал меня, — затараторил Мясник.

Ударники расхохотались. И те, кто вёл его под белы рученьки, и те, кто с винтовками в руках конвоировал арестованных.

— Какой ты мне братец, контра несчастная, — произнёс фельдфебель. — Ты вредитель, паразит, враг революции, ясно тебе? Садись.

— Бежать удумаешь — застрелим прямо здесь, — добавил ефрейтор. — Господин штабс-капитан, куда дальше?

Штабс-капитан почесал под красно-чёрной фуражкой, заглянул в планшетку.

— На склад артиллерийского вооружения. Тут недалеко, — произнёс он и оглянулся назад, на военный госпиталь.

Из печной трубы шёл жирный чёрный дым. Точно так же, как и из многих других неподалёку от линии фронта.

Глава 18

Петроград

Прибыть на вокзал удалось только в районе полудня, и оттуда Верховный безотлагательно отправился в Зимний дворец, на встречу с Керенским, а Филоненко поехал к своему покровителю, Борису Савинкову.

Поданный к вокзалу кабриолет, тарахтя слабосильным движком и кашляя сизым дымом, поехал по улицам столицы, и почти везде виднелись следы разрухи. Заколоченные окна, закрытые лавки, мусор на дорогах и тротуарах, обрывки флагов и транспарантов, переполненные урны и подсолнечная шелуха. Не так давно правительство Керенского силой разогнало демонстрации большевиков, и это, пожалуй, был единственный его мужской поступок, достойный уважения.

Здесь Верховного с цветами не встречали. Даже если кто-то и пришёл утром на Царскосельский вокзал, то опоздавшего Корнилова они не дождались. Да и в целом, в Петрограде балом правили Советы, крайне негативно относящиеся к назначению Корнилова и вообще к армии, так что, сидя в автомобиле, генерал нередко ловил на себе неприязненные взгляды прохожих.

Благо, ехать до Зимнего отсюда было не так далеко. Но взглянуть на Петроград образца 1917 года коренному петербуржцу оказалось крайне любопытно, и даже когда они выехали на Невский, который Корнилов никогда не любил, то он не смог удержаться и вертел головой, разглядывая витрины и вывески. Но одно генерал понял точно, лучше уж толпы туристов, чем разруха и разбитые витрины, сиротливо прикрытые фанеркой.

В Зимнем дежурил караул из юнкеров, пуская внутрь всех желающих, и Корнилов недовольно покосился на них, вытянувшихся смирно перед главнокомандующим. Дворец, который он неоднократно посещал и запомнил как величественный музей, теперь производил удручающее впечатление. Грязные, затоптанные полы, пустынные мрачные коридоры, в которых изредка появлялась фигура часового или дворцового служителя, в залах пустыми тёмными провалами зияли места, где портреты царей поснимали со стен, другие были завешаны брезентом или кисеёй. Ощущение было такое, будто хозяин этого дома только что умер, и дом заняли совершенно чужие люди, не умеющие и не хотевшие ценить красоту, блиставшую здесь ещё совсем недавно.

Керенский поселился в бывших покоях императора Александра III, в кабинете и библиотеке, так что про спальню императрицы это был обыкновенный навет, но сам факт того, что глава правительства самовольно занял покои во дворце, многих настраивал против него, и монархистов, и социалистов.

Верховного он принял в императорской библиотеке. Керенский снова вырядился в полувоенный френч, который сидел на нём, как на корове седло, некрасивое прямоугольное лицо будто просило кирпича. Корнилов, впрочем, как и всегда, пересилил себя и поздоровался с военным и морским министром, который изучал его холодным колючим взглядом.

— Здравствуйте, Лавр Георгиевич, — сказал Керенский, пожимая руку генералу.

Рука у министра оказалась холодная, мокрая и липкая, и Корнилову стоило больших усилий не вытереть её тут же о штанину.

Керенский указал на один из стульев, сам уселся за стол.

— Как дела на фронте? — склонив голову набок, спросил «гений русской революции».

Из Ставки ежедневно поступали доклады, и Корнилов ясно видел их лежащими на столе прямо перед Керенским.

— Могло бы быть и лучше, — сказал Корнилов.

Керенский вдруг рассмеялся. Чересчур наигранно и театрально.

— Если бы мы приняли все ваши меры? Со времени вашего назначения главковерхом каждое ваше обращение к правительству звучит как ультиматум, — сказал он.

— Дело не во мне и не в правительстве, а в обстановке на фронте. Она требует жёстких мер, — сказал Верховный.

— Что же, мне теперь в отставку подать? — всплеснув руками, воскликнул Керенский.

Корнилов покосился на него, помолчал, осторожно подбирая слова. Поддаваться на такую грубую провокацию нельзя.

— Я считаю, Александр Фёдорович, что влияние ваше заметно снизилось, — начал генерал. — Но как избранный вождь демократических партий вы должны оставаться во главе правительства.

Керенский тут же принял горделивую позу, дотронувшись до гладко выбритого подбородка. Верховный, чтобы сменить щекотливую тему, протянул ему копию записки с изложенной программой действий, которую накануне критиковал Филоненко.

— Так-так… — пробормотал Керенский, пробегая взглядом по ровным строчкам. Лицо его ничего не выражало.

— На этом вынужден с вами распрощаться, Александр Фёдорович, — произнёс Корнилов, поднимаясь со своего места.

— Да-да… Родина зовёт! — воскликнул Керенский, и генерал едва не скривился от отвращения к этому адвокатишке.

Верховный быстрым шагом вышел из кабинета и Зимнего дворца, направляясь к автомобилю. Его ждала ещё одна встреча.

— Набережная Мойки, 67, — приказал генерал, располагаясь в машине. — К Савинкову.

Впечатление от разговора с Керенским было совершенно ясное, и генерал недоумевал, как этот пустозвон вообще пробился на такие высоты. Хотя если вспомнить, что Керенский был масоном в одной ложе вместе с председателем Петросовета Чхеидзе, то всё становилось понятно. Да и оратором всё же он был неплохим, и в сочетании с парадоксальной популистской программой быстро стал любимцем толпы. Демократия, мать её. Надо срочно заниматься созданием НРПР и просачиваться во все ветви власти.

Ехать от Зимнего по полупустым улицам оказалось едва ли пять минут, и вскоре автомобиль остановился у Красного моста. Корнилов помнил это здание с памятной табличкой о том, что в нём В. И. Ленин выработал основные положения создания Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Бывший (или будущий) наркомат по военным делам, а теперь здание военного министерства.

Он прошёл через просторную светлую парадную, поднялся к Савинкову. Филоненко давно уже был здесь и наверняка проехался тому по ушам насчёт записки, но что-то подсказывало генералу, что особого влияния он оказать не мог. Филоненко напоминал ему шакала Табаки из советского мультфильма.

Новоиспечённый товарищ военного министра принял Верховного гораздо теплее, чем сам военный министр. Они пожали друг другу руки, а Филоненко, который тоже был тут, лишь смерил генерала неприязненным взглядом.

— Только что от Керенского, — пояснил генерал.

— Да? — Савинков усмехнулся в усы. — И как он воспринял этот доклад?

— Никак. Ничего конкретного он не сказал, — произнёс Корнилов.

Как, впрочем, и всегда. Много слов, мало смысла.

— Я тоже успел ознакомиться, — сказал Савинков. — Определённо, требует доработки.

— Время не ждёт, — сказал Корнилов. — Всё это нужно было сделать ещё вчера.

— Да, но в данный момент общество эти меры не поймёт и не примет, — вздохнул Савинков, приводя в порядок бумаги на столе. — Так что я прошу вас пока воздержаться от оглашения этой записки.

— Скоро будет уже поздно что-то предпринимать, — хмуро произнёс Корнилов.

— В министерстве аналогичные меры уже прорабатываются, — сказал Савинков. — Само собой, не точно такие же, но похожие.

— Могу я ознакомиться с проектом? — спросил Верховный.

— Он ещё на обсуждении, — немного помедлив с ответом, произнёс Савинков.

— Зная любовь нашего правительства к совещаниям, это может затянуться надолго, — хмыкнул генерал.

— Уверяю вас, в самом ближайшем времени этот вопрос будет решён, — сказал Савинков, поднимаясь из-за стола.

Верховный кивнул, полностью уверенный в обратном. Он прекрасно знал, как бюрократическая машина могла затягивать проекты, необходимые как можно скорее. А если принять во внимание то, что в правительстве сидят люди, которым развал армии выгоден больше, чем победа в войне, то можно было не сомневаться, что они пойдут на любые уловки, чтобы отменить эти законопроекты. Чернов — немецкий агент, Милюков — английский, и если бы это было возможно в данный момент, генерал развешал бы всё правительство на фонарях, но пока он вынужден был стискивать зубы и фальшиво улыбаться.

Савинков бросил быстрый взгляд на часы.

— Кажется, нам с вами пора обратно в Зимний, — произнёс он. — Правительство желает послушать ваш доклад об обстановке на фронтах.

Глава 19

Петроград

Автомобили вырулили на Дворцовую площадь и остановились у крыльца. Выкрашенные в красный цвет фасады Зимнего дворца чем-то напомнили Корнилову стены Кремля, но тот нежно-голубой оттенок, привычный и знакомый с детства, казался куда более уместным, чем цвет революционного знамени.

Вместе с Савинковым и адъютантами они прошли внутрь, поднялись на второй этаж и отправились в Малахитовый зал, где и проходили теперь заседания правительства.

Собственно, гвоздём программы был как раз Верховный Главнокомандующий, и если изначально он собирался представить свою записку остальным министрам, то после разговора с Савинковым пришлось ограничиться исключительно военными вопросами.

Присутствовали если не все, то многие, не только сами министры, но и их помощники, отчего в зале было многолюдно и душно. Корнилов, натянув маску холодного благодушия, изучал лица этих людей, самодовольные и неприятные. Он попытался хотя бы примерно прикинуть, сколько сейчас здесь находится агентов зарубежной разведки, и не смог. Сбился со счёта.

— Прошу вас, Лавр Георгиевич, начинайте, — произнёс Керенский, потирая нос и утыкаясь в бумаги.

Генерал поднялся со своего места, раскрыл папку с бумагами, перелистнул несколько страниц, которые уже не понадобятся, и начал свой доклад, делая упор на конкретные цифры, проценты и обильно употребляя военные термины, многим из присутствующих незнакомые и совершенно неинтересные. Взор этих чиновников затуманился, многие витали в облаках, черкая карандашами в бумагах или мечтательно глядя в окно, желая, чтобы это совещание поскорее закончилось и они могли бы снова отправиться прожигать жизнь по ресторанам. Но некоторые, даже те, кто никакого отношения не имел к войне и военным вопросам, внимательно слушали и даже записывали, нисколько не стесняясь, как, например, министр земледелия Чернов.

— …Таким образом, опираясь на данные войсковой разведки и стратегическую ситуацию, можно предположить, что следующий удар немецкие войска нанесут в районе Риги, форсируя Западную Двину… — чётким, хорошо поставленным командным голосом докладывал Корнилов.

Министры при этих словах переглянулись, на лицах ясно читался испуг.

Вдруг за окном раздался резкий громкий хлопок, как от брошенной бомбы, министры подскочили на своих местах, Керенский чуть ли не бросился под стол. Юнкер из охраны дворца осторожно выглянул в окно, где увидел грузовик с лопнувшей шиной, о чём поспешил доложить, и министры, посмеиваясь над своей паникой, вернулись на места.

Корнилов, неподвижный, как статуя, продолжил доклад.

— …Открывая неприятелю прямую дорогу на Петроград. Таким образом, даже обладая численным превосходством над противником, 12-я армия, имеющая в своём составе семнадцать пехотных, две кавалерийских дивизии и четыре пехотные бригады общей численностью… — продолжал он.

Керенский вдруг повернулся к Савинкову, нахмурился, повернулся и наклонился к Корнилову, из-за чего тот вынужден был прервать доклад.

— Лавр Георгиевич, прошу воздержаться от оглашения секретных сведений, — шёпотом произнёс Керенский.

Верховный кивнул и продолжил доклад в общих чертах, опуская детали. Значит, не только он видит в составе правительства шпионов, и это не пустая угроза. С другой стороны, никаких по-настоящему секретных сведений в докладе не было, германская разведка прекрасно знала и численность, и оснащённость русских дивизий. Корни она пустила глубоко, и в штабах, и на фронте, и в тылу. Однако впечатление всё равно оставалось глубоко неприятное.

Окончив доклад, генерал ответил на несколько вопросов по состоянию армии, дальнейшим планам и прогнозам. Особенно любопытным оказался министр иностранных дел Терещенко. Верховный ответил в самых туманных формулировках. Терещенко уже несколько раз мелькал в Ставке, зачастую в компании французского атташе, и Корнилов ничуть не сомневался, что этот кадр открыто работает на Париж. Но пока он выступал за войну до победного конца, его можно было использовать.

— Благодарю, Лавр Георгиевич, — произнёс Керенский, подводя итог совещания.

Корнилов сдержанно кивнул, борясь с желанием достать револьвер и вышибить этому наркоману с землистым квадратным лицом его напудренные кокаином мозги. Он глядел в эти зажравшиеся румяные морды и видел перед собой перепаханные снарядами поля сражений, многокилометровые заграждения из колючей проволоки, ползущие в утреннем тумане удушливые газы. Видел необстрелянного солдата, выдернутого со школьной скамьи, с винтовкой, горстью патронов и немецкой листовкой в кармане. Видел, как тёмная, необразованная масса поднимает на штыки сначала своих командиров, а потом выливается на улицы российских городов, неся с собой революционный хаос, анархию и беззаконие, как брат поднимается на брата. Из-за того, что эти вот лоснящиеся хари никак не могут поделить власть, занимаясь аппаратными интригами, вылизыванием английских задниц и вывозом имущества за границу.

Совещание закончилось, все начали подниматься со своих мест, и Корнилов тоже. Очень хотелось вымыть руки. Ещё больше хотелось устроить чистки, причём не такие, что снятые со своих постов министры смогут спокойно доживать свой век в эмиграции и пописывать мемуары, выгораживая себя для потомков и историков. Чистки тотальные, масштабные, с самого верха и до самого низа, чтобы надолго отбить охоту воровать у тех, кто займёт эти посты следующими. Искоренить воровство не удастся, это всё равно что бороться со стихией, но урезать аппетиты кое-кому всё же не помешает. Объёмы распилов поражали воображение даже того, кто прошёл через девяностые, приватизацию и семибанкирщину.

Генерал вышел из Зимнего, сел в автомобиль. Вечерело. В окнах зажигались огни керосиновых ламп, редкие прохожие жались к стенам домов. На вокзале его ждал поезд обратно, оставаться в Петрограде дольше необходимого было опасно. В докладе Корнилов не врал и не преувеличивал, ситуация на фронте и правда была критическая, немец изо всех сил старался прорваться к Риге и далее.

На месте Людендорфа он поступил бы точно так же. Прорвать самый распропагандированный фронт, выйти к столице, одновременно устроив высадку морского десанта, и одним решительным ударом вывести Россию из войны, чтобы потом бросить освободившиеся дивизии на Париж. Да, в таком случае Германию ждал бы сокрушительный успех, и неизвестно, как повернулась бы история.

Впрочем, Германию и в реальной истории свалило не военное поражение, а внутренний враг. Истощение, голод… И матросский бунт, как итог, который и добил Германскую империю. Революция. И если одна революция это случайность, то две это уже закономерность. А генерал Корнилов хорошо знал, кто из нынешних «союзников» больше всего на свете любит пожинать плоды революций, цветных, бархатных, социалистических и всех остальных. Излюбленная тактика заокеанских партнёров.

Отличная возможность пограбить бывших друзей или врагов, прикрываясь громкими лозунгами, свести счёты с недругами, разрушить промышленность и надолго вывести государство из большой игры. Заодно захватывая для себя ещё один рынок сбыта.

Верховный прибыл на вокзал, вместе с адъютантами вышел из машины, поздоровался с несущими службу туркменами. Пожалуй, из Зимнего стоило позвонить и приказать готовить поезд к отправке.

Он выслушал доклад коменданта о том, что происшествий не случилось, прошёл в свой вагон, стянул сапоги, расстегнул пуговицы на мундире. Настроение у Верховного, мягко говоря, было не очень. Перед глазами до сих пор стояли сытые рожи министров, глядящие на него поверх тонких очков и пенсне, черкающие каракули в бумагах, коротающие время на скучном и неинтересном для них докладе.

Поезд тронулся только ночью, и чем дальше он уносил Верховного прочь от столицы, тем сильнее он убеждался в необходимости решительных действий. Всю систему нужно было менять.

Глава 20

В поезде

Поезд мчался через летнюю ночь, не останавливаясь ни на одной станции, а Верховный мучительно вспоминал предстоящие события. Он безусловно читал о них когда-то давно, пусть и не в самом подробном изложении. Август 1917 года, скоро будет месяц, как он переместился сюда, а история всё так же идёт по своей колее, за исключением каких-то мелких и незначительных событий.

Ему вдруг вспомнилось, как ещё в прошлой жизни он с рабочим визитом посещал Казанский пороховой завод. Грандиозный пожар, о котором ему рассказывали тогда, случился как раз летом 1917 года, а если местные газеты ещё ничего подобного не писали, то значит, он ещё не случился. Корнилов подскочил, зажёг лампу, в одном исподнем уселся за стол и принялся строчить приказ начальнику казанского гарнизона. Охрана военных заводов назначалась из солдат, а значит, как Верховный Главнокомандующий, он мог им приказывать.

Согласно, мол, донесениям разведки, в Казани готовится вражеская диверсия, приказываю усилить противопожарную охрану на заводе и железной дороге. Далеко не факт, что это поможет, какой-нибудь нерадивый часовой и сам может бросить окурок в сухую траву, даже и не думая о том, что может спалить завод и половину города вместе с ним. Но если эту катастрофу предотвратить, история тоже может пойти совсем иначе.

Никакой диверсии на самом деле и не было, только преступная халатность. Но иногда она даже хуже любой диверсии.

Корнилов попытался вспомнить другие крупные катастрофы этого времени. На ум приходили только взрыв порта в Архангельске и взрыв на флагмане Черноморского флота, но они уже произошли. Взрыв в порту Галифакса, кажется, ещё нет, но на него генералу было абсолютно плевать, пусть бахает, и лучше даже не в Галифаксе, а в устье Темзы или в Кильском канале.

Вообще, можно было бы даже попытаться организовать что-то подобное своими силами, но пока для этого не было ни сил, ни времени. Для подобных операций нужны разведка и флот, а сейчас фактически разрушены были и то, и другое, особенно флот, фактически не подчиняющийся никому.

На данный момент всё внимание генерала было сосредоточено на возможном прорыве фронта и на политических манёврах, ни на что другое банально не оставалось времени, хотя идей была целая куча, как для технического, так и для социального прогресса. Сначала надо спасти Россию, всё остальное потом. И промежуточный патрон, и танки, и транзисторы с пенициллином. Пока же придётся обходиться тем, что есть.

Корнилову не спалось. Даже при том, что он спал по три-четыре часа в сутки, урывками, иногда прямо на рабочем месте. Он попросил чаю покрепче и снова принялся за работу в тусклом свете керосинки.

Всё склоняло его к вооружённому выступлению, это казалось единственным надёжным средством, но и при этом самым опасным. Если он будет тем, кто начнёт вооружённое восстание, против него объединятся все. А настоящего восстания можно было и не дождаться. Керенский снимет его с должности за любой промах, и всё рухнет в один миг. Пока что его удерживала ситуация на фронте, но как только она стабилизируется, Верховного тотчас же сменит какой-нибудь более удобный генерал. Или сам Керенский назначит себя Верховным Главнокомандующим. Мавр сделал своё дело, мавр может уходить.

Вот только уходить Корнилов не собирался. Скорее наоборот. Верховный достал из сейфа набросок политической программы Народно-республиканской партии, в очередной раз пробежал глазами по строчкам.

Программа Народно-республиканской партии России является временной программой. После окончания войны и созыва Учредительного собрания программа будет дополнена, до тех пор партийные руководители клянутся любой ценой обеспечить её реализацию.

1) Мы требуем всеобщего избирательного права для всех граждан России независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения и вероисповедания.

2) Мы требуем равных прав и обязанностей для всех граждан России.

3) Для скорейшей победы в войне мы требуем национализации военных предприятий и передачу их под управление государства.

4) Мы требуем возвращения единоначалия в армии и флоте. Права солдата должны быть дополнены его обязанностями.

5) Личное обогащение во время войны должно рассматриваться как измена Родине, мы требуем полной конфискации всех прибылей, связанных с личным обогащением в военное время.

6) Мы требуем участия рабочих в техническом управлении предприятиями.

7) Мы требуем введения 8-часового рабочего дня, пенсионного обеспечения и минимальной заработной платы.

8) Мы требуем земельной реформы, соответствующей потребностям всех классов и интересам государства, принятия закона о конфискации земель и запрета на спекулирование землёй.

9) Мы требуем свободы вероисповедания до тех пор, пока она не представляет угрозы для России.

10) Мы требуем развития системы народного образования, каждый гражданин России должен иметь право поступить в любое учебное заведение.

11) Мы требуем свободы прессы от иностранного влияния, финансирование газет из-за рубежа должно быть запрещено.

12) Мы требуем установки прогрессивного налогообложения на капитал.

13) Мы требуем, чтобы все полезные ископаемые на территории России принадлежали государству. Иностранные добывающие компании должны передать контрольный пакет акций правительству России.

14) Мы требуем, чтобы разработкой законов и государственным управлением занимались только граждане России, не связанные с иностранным влиянием, не обладающие двойным гражданством и не финансируемые из-за рубежа.

15) Мы требуем сплочения всего народа в борьбе против немецких захватчиков. Оккупированные земли должны быть освобождены, по мирному договору или силой русского оружия.

Для осуществления всех вышеуказанных пунктов мы требуем создания сильной централизованной власти путём сосредоточения её в руках Верховного Главнокомандующего. Как глава воюющего государства он обязан будет закончить войну и довести страну до Учредительного собрания, которое и определит дальнейшее устройство государства.

Популизм? Безусловно. Ещё какой. За некоторые пункты его захотят убрать как левые, так и правые, особенно те, кто тесно связан с иностранным капиталом, вроде того же Терещенко. Возможно, даже путём покушения, и именно поэтому Корнилов не спешил публиковать эту программу, хотя многие её пункты совершенно точно нашли бы поддержку в народе.

Так что опубликовать этот документ должен будет кто-то другой. Показать программу Савинкову он пока не решился, тот вёл собственную игру и явно рассматривал генерала всего лишь пешкой в своих грандиозных планах. Доверять ему пока не получалось, тем более, если об этой программе и её авторе узнает Керенский, а вслед за ним и журналисты, то генерал вылетит с должности быстрее, чем успеет сказать хоть слово. Пункты из требований Корнилова к правительству утекли в газеты едва ли не в тот же день.

Нужен был надёжный человек, который и станет ширмой для этой затеи, управляемый, популярный в народе и внешне никак не связанный с Корниловым и вообще с офицерством. Какой-нибудь представитель интеллигенции, сильный оратор и демагог. На эту роль ещё каких-то полгода назад мог бы подойти сам Керенский, но теперь, когда ему власть вскружила голову, он ни за что не согласится плясать под чужую дудку. Да и по критериям надёжности он не проходил.

Корнилов попытался вспомнить всех революционных деятелей, подходивших по категории харизматичных и сильных ораторов. Безусловно, Ленин. Само собой, Керенский. Это две глыбы, способные убедить кого угодно в чём угодно. Рангом пониже находятся Бухарин, Троцкий, Луначарский и прочие. Из меньшевиков — Церетели, из кадетов — Набоков. Никто из них не подходил для намеченной цели. Кто-то из-за своих амбиций, кто-то из-за фанатичной убеждённости, кто-то из-за имеющейся репутации.

Взгляд генерала упал на одну из газет, которыми его ежедневно снабжали адъютанты. Это был владикавказский «Терек», на первой полосе которого напечатали статью Л. Железного про Керенского, но с комментариями одного из авторов редакции. Автор ловко полемизировал с Железным, в целом соглашаясь и дополняя его тезисы собственными тезисами о необходимости социалистических преобразований. Подпись гласила «С. Киров», и генерал возбуждённо хлопнул рукой по столу. Вот, кажется, тот, кто нужен революции.

Глава 21

Могилев

Возвращение в Ставку прошло незаметно, без каких-либо сложностей или происшествий. Там всё так же кипела работа, беспрерывно стучали телеграфные аппараты и пишущие машинки, доносился гул от разговоров. Каждую секунду мелькали фигуры из одного отделения в другое, офицеры генерального штаба с бумагами в руках и аксельбантами на мундирах, седые почтенные генералы с длинными бакенбардами, иностранные представители, выделяющиеся чужой военной формой, англичане, французы, итальянцы, румыны, даже японцы.

Вести с фронта доходили не самые радостные. Немцы продолжали давить на Северном фронте, солдаты продолжали митинговать, сдаваться в плен целыми подразделениями или дезертировать с оружием в руках. Ударников не хватало, держать войска в повиновении с каждым днём становилось всё сложнее. Агитация не прекращалась, немцы постоянно посылали своих солдат брататься. Братания эти проходили не стихийно, а вполне организованно, на протяжении всей линии соприкосновения. Что больше всего удручало, порой из русских окопов брататься выходили даже младшие офицеры.

С немецкой стороны тоже выходили офицеры. Только другие. Офицеры разведки, переодетые в форму нижних чинов, обязательно с гостинцами и говорящие по-русски. Рядовые солдаты к таким мероприятиям не допускались.

Корнилов приказал пресекать огнём любые попытки братания, а так же стрелять по всем немецким «переговорщикам», если только это не их попытка сдаться в плен. Вернувшись в Ставку, он с головой погрузился в работу, в первую очередь, военную. Положение на фронтах требовало его постоянного внимания.

Позиционная война, тлеющая уже три года, давно зашла в тупик. Средств прорыва не имелось ни у той, ни у другой стороны, авиация этого времени особой угрозы не представляла, её можно было сбить винтовочным или пулемётным огнём. Для прорыва нужны были танки, причём достаточно быстрые, а нынешние монстры проекта «Железный Капут» могли только едва ползти по перепаханному снарядами полю, застревая в воронках и траншеях.

Штурмовые отряды, созданные фактически в каждой из воюющих армий, могли ворваться в окопы противника и залить там всё огнём и свинцом, безусловно, прорывая оборону на отдельных узких участках, но дальнейшее продвижение оказывалось весьма затруднительно. Враг подтягивал резервы, и чаще всего штурмовики откатывались обратно на свои позиции. В эти прорывы можно было бы бросать кавалерию, если бы её было достаточно, несчастных лошадей, вынужденных участвовать в этой войне машин, выбили ещё в четырнадцатом году.

Так что войска годами сидели на одних и тех же позициях, маясь от безделья, а скучающий солдат это худшее, что только может случиться. Тем более на войне.

Да, можно было бы попробовать организованно отойти на каком-нибудь участке фронта, чтобы попытаться взять немца в клещи, окружить и истребить, и это могло бы получиться, если бы не два фактора, на корню пресекающих такую идею. Дисциплина и репутация. Без должной дисциплины отход превратится в паническое бегство, которым обязательно воспользуется противник, да и не факт, что войска остановятся на запланированном рубеже, а не побегут дальше. Ну и оставление собственной территории, особенно, если её не удастся вернуть в ближайшее время, это мощнейший удар по репутации командования, за которым последует скорая отставка. Нет, в этот раз Корнилов хотел бы обойтись без жестов доброй воли.

Поэтому война продолжалась в формате позиционной мясорубки, пусть даже Верховный старался и не бросать ударные части в бой без особой нужды. Ударные полки это был резерв, неприкосновенный запас самого драгоценного ресурса — верных людей, и генерал не позволял бездарно сливать его на мясные штурмы немецких позиций, а тех командиров, кто пытался это делать, безжалостно карал.

Впрочем, таких было немного. В основной массе генералы быстро ухватились за ударников как за спасательный круг, используя этих головорезов в чёрных мундирах с черепами на шевронах, как последнее средство. Ударники, или «корниловцы», как их прозвали в народе и как они начали именовать себя сами по имени первого ударного полка, дрались отчаянно и храбро в любых условиях. Но были и минусы.

Причём довольно весомые минусы. Ударные полки формировались из добровольцев, которые переводились из действующих фронтовых частей. Как результат — из обычных подразделений уходили самые мотивированные солдаты и офицеры, которые могли бы поддерживать дисциплину в своих прежних частях собственным примером. В итоге в обычных полках оставались два типа солдат — агитаторы, комитетчики и вредители, зазывающие сослуживцев бросить оружие и бежать домой, и серая масса мобилизованных, ведомых, полуграмотных, не задумывающихся о последствиях. Очевидно, первые постепенно перетягивали на свою сторону вторых.

Агитаторы появились даже в Могилёве, далёком от фронта. Они открыто митинговали в городском театре, работая на аудиторию георгиевцев, несущих внешнюю охрану Ставки. Мол, война уже окончена, братцы, штыки в землю, езжайте на фронт, уговаривайте фронтовиков ехать домой. Контрразведка ловила этих товарищей, но они возникали снова и снова, как грибы после дождя.

Вскоре прошёл слух, что местные солдаты-георгиевцы хотят напасть на Ставку и поднять восстание. Пришлось поручить корнету Хаджиеву усилить охрану, благо, что Текинский полк, переведённый сюда, в Могилёв, пропаганде не поддавался.

Нервы у всех были на пределе. Даже командующие армиями и фронтами, приезжающие в Ставку, были подавлены. Приезжали Деникин с Марковым, приезжал Каледин, Юденич и прочие. Многие перестали доверять телеграфу и предпочитали прибыть в Могилёв лично, чтобы переговорить с Верховным.

Зато комиссар Ставки Филоненко продолжал вынюхивать контрреволюционные заговоры, а из Петрограда то и дело приезжали, как бы между делом, различные проверяющие. Даже шурин Керенского, полковник Барановский, приехал сюда будто бы по пути в Киев, но почему-то задержался здесь. Депутат Госдумы Аладьин, фланирующий по Ставке в форме лейтенанта британской армии, тоже приехал сюда по какой-то надуманной причине, и теперь развлекал всех историями, курьёзами и анекдотами, пытаясь наладить контакт со всем и каждым.

В один из последующих дней, к Верховному заявился помощник комиссара, который без всякого стеснения заявил Корнилову о том, что думают в Петрограде.

— По нашим сведениям, вопрос о вашей отставке, Лавр Георгиевич, уже почти решён, — произнёс он.

Корнилов как раз просматривал свежую прессу. Обширные цитаты из его записки просочились в прессу на следующий же день после отъезда из Петрограда, и теперь газетчики изо всех сил вопили о контрреволюции и отставке узкоглазого палача-золотопогонника. Ещё сильнее, чем прежде.

— Я за свой пост не держусь, — произнёс Корнилов. — Но прошу сообщить вашему руководству, что такая мера обязательно вызовет недовольство среди офицеров и солдат.

— Я полагаю, правительство сумеет с этим справиться, — самодовольно заявил помощник комиссара.

Генерал ничего не ответил, продолжив разбирать корреспонденцию. Кампания в газетах развернулась во всю ширь, но были и те, кто открыто поддерживал Верховного. В основном, кадетские и эсеровские газеты, хотя и среди них попадались те, кто строчил сочащиеся ядом памфлеты о тирании, диктатуре и возвращении старых порядков. Впрочем, в частном порядке сотнями шли телеграммы со словами поддержки, весьма тёплыми и приятными. Генералы, офицеры, казаки, георгиевские кавалеры, промышленники, интеллигенция и просто патриоты России всячески выражали свою лояльность.

Но люди, определяющие нынче политику России и поднятые революцией в высшие эшелоны власти, кажется, считали иначе, и это тоже говорило о том, что общество расколото.

Вскоре позвонил Савинков и попросил Верховного немедленно приехать в Петроград снова. Министерство переработало записку Корнилова, и нужно было его присутствие, чтобы заставить правительство её принять, и если сначала Верховный отказывался, то после долгих уговоров и высокопарных слов о спасении России всё-таки согласился.

Глава 22

Могилев — Петроград

Постоянные разъезды туда-обратно успели Корнилову изрядно надоесть. Ситуация на фронте требовала его внимания, сейчас было не до увеселительных поездок. К тому же, всё это могло быть ещё одной интригой правительства, попыткой сместить Верховного, удалив его прочь от Ставки и верных войск, лишив связи в поезде и направив в Могилёв телеграмму, мол, генерал Корнилов добровольно сложил полномочия, приказываем наштаверху принять командование. Похожим образом действовали в феврале, когда перед царским поездом разобрали пути, и на станции Дно вынудили Коленьку отречься.

Поэтому Корнилов выдал подробные инструкции всем оставшимся в Ставке подчинённым, приказал Хану усилить охрану поезда и проверить связь. Он бы не удивился любой подлости со стороны Керенского, этот масон мог пойти на что угодно, вплоть до покушения, чтобы убрать неудобного Главнокомандующего.

Та же вагонетка, с которой столкнулся поезд в прошлый раз. Да, это следствие разрухи на транспорте, но, будь он на месте Керенского, запросто мог бы использовать что-то подобное против Верховного. Ещё живо было в памяти крушение царского поезда, где император Александр III и его семья выжили только чудом. Так что меры предосторожности были приняты самые параноидальные. Он вдруг подумал, что, если бы на его месте оказался Владимир Владимирович, и усмехнулся.

Перед самым отъездом он приказал отправить пятерых горцев из Дикой дивизии во Владикавказ, доставить к нему в Могилёв журналиста Сергея Кирова, он же Костриков. Разумеется, не под конвоем и не насильно, а попытаться убедить, генерал надеялся, что будущий любимец партии, человек и дирижабль окажется заинтригован приглашением Верховного Главнокомандующего. Тем более, что Киров пока не определился окончательно, что было видно по его статьям в газетах. Да, продвигал социалистические идеи, но верным ленинцем он не был совершенно точно. По крайней мере, пока что.

Если удастся убедить Кирова заняться партийной работой, то хотя бы этот вопрос будет закрыт. Кадровый вопрос понемногу решался, хоть и не так быстро, как хотелось бы Верховному.

Особенно остро стояла проблема с собственной контрразведкой и вообще чекистами. ЧК, конечно, ещё не существовало, но Корнилов по привычке именовал их именно так. Нужны были собственные опричники, верные только ему. Да, у него были текинцы, и Хан довольно неплохо справлялся с охраной, но в масштабах страны текинцы использоваться не могли. Да, были корниловцы во главе с Неженцевым, лично преданные генералу, но это были солдаты, открытые и прямые, а не рыцари плаща и кинжала. Задействовать их в тайных операциях и грязных делишках можно было только в самую последнюю очередь. Да, была армейская контрразведка, но полагаться на неё тоже было нельзя, информация оттуда текла, как из решета.

Требовалось найти именно опричников, создать новую силовую структуру, из верных, но беспринципных людей, готовых на всё, в том числе на подлость, низость и террор. Нужен был свой Железный Феликс, и у генерала даже мелькала мысль переманить самого Дзержинского, но потом он вспомнил биографию революционера и понял, что этот фанатик скорее бросит в него бомбу или попытается застрелить. Поэтому он решил поискать подобных кадров на другом фланге революции.

Историю Гражданской он помнил чуть лучше, чем историю Февральской революции. Ещё лучше он помнил историю Великой Отечественной, поэтому не имел никакого желания связываться с теми, кто запятнал себя сотрудничеством с нацистами, вроде Краснова или Шкуро, пусть даже на данном этапе они считали себя патриотами России и не успели замараться ни в чём предосудительном. Корнилов просто заранее считал их предателями и старался убирать с каких-либо значимых должностей, предпочитая ставить тех, кто сотрудничать отказался, как, например, Деникин, или тех, кто попросту не дожил. Ему нужны были патриоты-фанатики, и самыми фанатичными борцами с красной угрозой считались дроздовцы, поэтому Корнилов решил проверить списки ударных батальонов на Румынском фронте в поисках каких-нибудь знакомых фамилий.

Красных командиров он бы сходу назвал целый десяток, они были известны каждому пионеру. Среди них тоже хватало патриотов, честных солдат и достойных людей, но они видели рецепт спасения России совсем не так, как видел его Корнилов, а переубедить их можно было только долгой и методичной работой, которой будет заниматься Киров.

Но сейчас придётся полагаться на белых. На тех, кто хочет сохранить Россию единой и неделимой, мощной империей, а не на тех, кто хочет дробить её на мелкие кусочки, щедрой рукой выдавая автономии, независимости, права на самоопределение и все прочие глупости, послужившие миной замедленного действия.

— Из Румынии походом шёл дроздовский славный полк… — бурчал под нос генерал, изучая предоставленные списки личного состава ударников.

Взгляд зацепился за одну из фамилий, фон Манштейн. Не будущий ли это Манштейн, фельдмаршал Рейха, идеолог блицкрига и победитель Франции? Нет, тот был Эрих, а этот Владимир. Тоже что-то смутно знакомое. Один из будущих белых генералов, хотя сейчас всего лишь штабс-капитан. Значит, юноша крайне способный, и, что более важно, фанатично преданный России. Недолго думая, Корнилов подготовил приказ о переводе Манштейна в распоряжение Ставки.

Дроздовского переманить не удалось, так хоть его подчинённых удастся вывести из-под его влияния. В том, что многие из них являются членами тайных монархических организаций, можно было не сомневаться. Вполне вероятно, что Корнилова они посчитают своим врагом, но этот удар справа, очевидно, был менее опасен, чем удар слева, со стороны совдепа.

Подготовив Ставку к своему отсутствию, вечером 9 августа Корнилов снова отправился в столицу, и в тот же вечер из Ставки ему пришла копия телеграммы Керенского о том, что присутствие Верховного в Петрограде не обязательно. Возвращаться в Могилёв, впрочем, Верховный не стал, если уж Керенский против его присутствия на заседании правительства по реорганизации армии, то значит, там надо быть обязательно. Если это расстраивало планы Керенского и служило на благо страны и армии, то пренебрегать такой возможностью нельзя.

Но времени, конечно, с каждым днём становилось всё меньше. Нужно было спешить, пока не стало слишком поздно, пока Керенский не осмелел и не снял его с должности. Даже если откинуть манию величия и всё такое, Корнилов в данный момент на самом деле являлся единственной соломинкой, за которую можно было вытянуть Россию из того болота, в какое её завели царь и сменившее его Временное правительство.

Хорошо, что многие это понимали и так, без всякой пропаганды и газетных статей, которые Завойко строчил по заказу и по велению сердца.

А вот советы видели в нём непримиримого врага. Чуяли за версту, что как только Верховный возьмёт в свои руки власть не только над армией, но и над тылом, то примется душить их, как Полиграф Полиграфыч бродячих кошек. То есть, безжалостно и безостановочно. И именно поэтому Керенский, потакая желаниям Петросовета, всячески затягивал обсуждение записки Корнилова, осуждал возвращение смертной казни и просто препятствовал ему, продолжая разваливать армию по указке своих друзей-масонов из совдепа.

Генерала Алексеева в своё время он снял с должности Верховного Главнокомандующего за то, что тот предлагал восстановить работу военных судов для повышения дисциплины. Генерала Брусилова он снял за то, что он потакал солдатским комитетам и развалил дисциплину. Генерала Корнилова же снять не получится. Генерал Корнилов сам снимет кого угодно, железной рукой наводя порядок на фронте и в тылу. Это он себе пообещал твёрдо и чётко, решив скорее умереть в бою, нежели оставить Россию на растерзание этим стервятникам.

На Миллионной улице

Сотрудники британского посольства, и сэр Джордж Бьюкенен, полномочный представитель английской короны в частности, были неспокойны. Ситуация вырисовывалась крайне печальная, подобного исхода, помогая либерально настроенным партиям, никто не ожидал.

Финансируя буржуазную революцию в Российской империи, он предполагал только ослабить этого северного медведя, потому что претензии России на черноморские проливы были заведомо невыполнимы и их реализация не входила в сферу интересов Британии. Было бы гораздо лучше, если бы во главе России встал контролируемый ими монарх или регент при царевиче Алексее, но болван по имени Николай спутал все карты, отрёкшись и за него тоже, а другой болван по имени Михаил отказался принимать корону. Теперь империя трещала по швам, фронт сыпался, немцы наступали, а Временное правительство во главе с этими болванами из либеральных партий не могло вести войну, так необходимую Великобритании и Антанте.

Кто бы мог подумать, что немцы так быстро сориентируются и начнут собственную игру, уже за левые партии, причём весьма и весьма успешно. Хорошо хоть, что на благословенном острове их пацифистская пропаганда жёстко пресекалась. Сэр Бьюкенен хорошо видел, к чему может привести потакание массам и популистские лозунги за мир.

Так что сэр Бьюкенен размышлял, прогуливаясь по набережной Невы в компании Павла Милюкова, лидера кадетской партии. Милюков изображал из себя джентльмена, прячась под маской напускного безразличия, хотя на самом деле жадно ловил каждое слово британского посла.

— Вы очень зря вышли из состава правительства, Павел Николаевич, — заявил Джордж Бьюкенен, подставляя лицо свежему бризу, летящему со стороны Финского залива.

— Пост министра народного просвещения — это насмешка со стороны Керенского, — холодно произнёс Милюков.

— Он сыграл на вашей гордости, вы поддались и проиграли, Павел Николаевич, — снисходительно улыбнулся посол, даже не глядя в сторону этого варвара, пытающегося казаться образцовым денди. — Теперь правительство почти полностью во власти социалистов.

Милюков пошевелил усами, как таракан, не осмеливаясь начинать спор. Понимал, что не сумеет выйти из него победителем.

— Не совсем, мистер Бьюкенен, — всё же возразил он, подразумевая, что Коновалов и Терещенко далеки от идей социализма и представляют в правительстве правое крыло.

— Не совсем, — задумчиво произнёс посол. — Коалиция это идея-фикс господина Керенского. Только это и спасает…

— Представлены должны быть и левые, и правые круги, иначе это будет нелегитимным правительством, — самодовольно произнёс Милюков.

Бьюкенен покосился на него, но ничего не сказал. Милюков его несколько раздражал, но, как настоящий джентльмен и опытнейший дипломат, посол ни единым движением, ни единой морщинкой на лице не выдавал своих истинных чувств.

Они дошли до Медного всадника, вокруг которого красными грязными тряпками валялись революционные транспаранты и флаги, развернулись и пошли обратно.

— Сейчас правительство от необдуманных поступков сдерживает только ситуация на фронте и Верховный Главнокомандующий, — задумчиво сказал посол. — Желательно, чтобы так сохранялось и впредь.

— В некоторых кругах снова витает идея переворота… — тихо сказал Милюков.

— Диктатура? Директория? Не уверен, что сейчас подходящее время для вооружённой борьбы, — хмыкнул сэр Бьюкенен. — Мы должны сосредоточить все силы на войне с Центральными державами, а не на внутренней борьбе, Павел Николаевич. Нельзя допустить, чтобы кайзер перебросил войска с Восточного фронта на Западный. Это будет катастрофой, понимаете?

— Разумеется, сэр, — кивнул Милюков.

— Мои агенты докладывают, что генерал Корнилов постепенно убирает людей Керенского из армии, — сказал посол. — Он намерен драться до победного конца.

— Генерал вдруг показал себя весьма амбициозным полководцем, — сказал Милюков. — Наверное, даже чересчур амбициозным.

— Пока это играет нам на руку, Павел Николаевич, его стоит поддерживать, — произнёс Бьюкенен.

Милюков снова степенно кивнул, огладив пышные усы.

— Он многим уже успел насолить, — произнёс он. — Особенно раздавая несбыточные обещания в духе социалистов.

— Можно подумать, вы не даёте подобных обещаний, — мягко улыбнулся посол. — Нет-нет, генерал — хитрец. Он говорит каждому ровно то, что его собеседник желает услышать.

— Это и настораживает, — буркнул глава партии кадетов.

— Я дам вам добрый джентльменский совет, господин Милюков, — добродушно произнёс сэр Бьюкенен. — Не смешивайте личную неприязнь с политикой. Пока генерал Корнилов занят войной — он нам полезен.

Они снова вернулись к Миллионной улице, настала пора прощаться, и они пожали друг другу руки. Посол мягко накрыл его ладонь своей ладонью, властным жестом покровителя. В той мере, насколько белый сахиб может покровительствовать варвару из диких северных земель, просвещая и наставляя по возможности.

— Будет ли финансирование? Для помощи генералу? — спросил Милюков, не желая отпускать руку посла.

— Мы постараемся найти для этого средства, Павел Николаевич, — кивнул сэр Бьюкенен. — Пожалуй, лучше мы будем действовать через вашу партию, нежели связываться с генералом напрямую. Он может быть несколько… Более щепетилен в таких вопросах.

— Да-да, конечно, сэр, — Милюков и бровью не повёл, пропустив мимо ушей завуалированное оскорбление в продажности, либо вовсе не считая это чем-то плохим.

Они распрощались и разошлись в разные стороны, Милюков побрёл куда-то к Невскому проспекту, Джордж Бьюкенен зашёл в посольство. После этой встречи он долго мыл руки с мылом.

Глава 23

Петроград

Следующим утром поезд Верховного Главнокомандующего без всяких происшествий, задержек и эксцессов прибыл на Царскосельский вокзал. Охраны на этот раз он взял даже с избытком, два автомобиля и грузовик спустили с платформы, вооружённые до зубов текинцы ехали в головном автомобиле и в грузовике, на который установили пулемёты. Корнилов ехал в автомобиле посередине в компании Плющевского, Голицына и Завойко.

Народ испуганно глазел на этот кортеж, на всякий случай расступаясь с дороги и прижимаясь к парадным. Без единой остановки кортеж проследовал на Дворцовую площадь, ко входу в Зимний. Инструкции туркменам выдали накануне, ещё в поезде. Если всё пойдёт не по плану, то всю эту сволочь, засевшую в правительстве, порубят в капусту.

Под бурками спрятали два пулемёта, тайком пронося во дворец, у каждого на поясе висели ятаганы и ножи. О безопасности здесь почти не заботились, юнкеры из охраны Зимнего в случае заварушки не смогли бы оказать серьёзного сопротивления фронтовикам-текинцам. Никаких обысков, досмотров, рамок-металлоискателей, только безусые худенькие юнкера с винтовками на плечах. Это навело Корнилова на несколько кровожадных мыслей, которые он тут же постарался откинуть, но они всё равно маячили где-то неподалёку.

Генерал оставил вооружённых джигитов за дверью приёмной, Хан тут же расставил их по своему разумению, готовый выполнить любой приказ главнокомандующего. Туркмены нервничали, поправляя свои ятаганы и поминутно проверяя, как ножи выходят из ножен. Корнилов же оставался хладнокровен и спокоен, и убедившись, что текинцы, в случае чего, исполнят всё как надо, вошёл в зал заседания.

Керенский, которому доложили о прибытии Верховного, встретил его стоя, всем своим видом показывая, что не расположен к долгим переговорам.

— Доброе утро, Лавр Георгиевич, — фальшиво улыбнулся глава правительства. — Как добрались в Петроград? Всё ли благополучно?

— Благодарю, Александр Фёдорович, добрались без происшествий, — произнёс Корнилов.

— Вы искали встречи? По какому вопросу? Правительство полагает, что вы сейчас нужнее на фронте, — сказал Керенский, намекая, что тупого солдафона сюда никто не звал.

— По поводу записки по реорганизации армии, — сказал Корнилов. — Савинков должен был предоставить вам переработанный вариант.

— Ничего об этом не знаю! — всплеснул руками Керенский. — Никакой записки Савинков мне не подавал.

— Может быть, стоит вызвать его сюда? — хмыкнул Верховный.

— Нет-нет, не стоит. Борис Викторович накануне подал прошение об отставке. Оно ещё не подписано, но Борис Викторович уже оставил управление военным министерством, — сказал Керенский.

— Вот как? В любом случае, у него должны быть заместители, знакомые с содержанием записки, — сказал Корнилов.

Керенский бросил быстрый взгляд на часы.

— Не могу об этом знать, Лавр Георгиевич, — вздохнул он. — Давайте лучше назначим совещание, к примеру, на 6 часов вечера. Там и расскажете ваши предложения, в присутствии министров и управляющих военного министерства.

Корнилов скрипнул зубами. Проклятая говорильня. Лучше было бы вышибить этому наркоману мозги прямо здесь, кликнуть Хана, занять Зимний дворец и сосредоточить власть в своих руках, но… Город и половина страны тут же поднимет восстание, и это станет началом гражданской войны. Фронт развалится, окраины бывшей империи отколются, и всё, конец. Повторится знакомая ему история, только чуть в другом формате, и, возможно, с другим, но не менее кровавым исходом. Надо действовать изящнее, так что пока придётся согласиться.

— Шесть часов, понял, — отрезал Корнилов. — До вечера.

Быстрым шагом Верховный вышел из зала, туркмены рефлекторно похватались за рукояти ятаганов, но Корнилов покачал головой, мол, ещё не время. Пулемёты вынесли так же незаметно, как и внесли, под просторными бурками.

Отсюда генерал отправился по знакомому уже маршруту в военное министерство. Керенский, очевидно, лгал, когда говорил про отставку Савинкова и то, что никакой записки тот не приносил. Но без свидетелей и доказательств уличать его во лжи было глупо. Хотя чисто по-человечески Корнилову очень хотелось, любопытно было бы взглянуть, как изворачивается этот масон-адвокат, привыкший лгать чаще, чем говорить правду.

На набережной Мойки Верховного тоже не ожидали, но Савинков оказался на месте и крайне удивился, когда ему доложили, что прибыл генерал Корнилов.

— Здравствуйте, Борис Викторович, — сказал Корнилов, входя в кабинет.

Никаких следов грядущего переезда или отставки. Стол завален бумагами, обычный рабочий процесс.

— Здравствуйте, Лавр Георгиевич, — пожимая руку генералу, сказал Савинков.

— Керенский только что заявил мне, что вы подали в отставку, и что никакой переработанной записки он в глаза не видел, — переходя сразу к делу, произнёс Корнилов.

Савинков устало вздохнул.

— Я пригрозил ему отставкой, пригрозил, понимаете? — сказал он.

— Это было бы крайне нежелательно в текущей ситуации, — сказал Корнилов. — Что насчёт записки?

— Копию передавали через секретаря, — сказал Савинков.

— Оригинал здесь, у вас? Позвольте полюбопытствовать, — сказал генерал. — Переработанный вариант я всё же ещё не видел.

Управляющий военным министерством порылся в бумагах и протянул Корнилову тонкую картонную папочку на тесёмках, какие использовались в бюрократических учреждениях едва ли не до середины нулевых. Генерал ощутил вдруг тёплую волну ностальгии, развязывая тесёмки.

Он быстро пробежал взглядом по основным положениям, цепляясь за формулировки и запятые. Первоначальный вариант заметно урезали, выкинув всё самое главное — меры, призванные вернуть в армию единоначалие. Корнилов, разумеется, знал, что для того, чтобы получить требуемое, нужно просить в два раза больше, но здесь выкинули основу, а не то, что можно было выкинуть. Генерал покачал головой, возвращая папку Савинкову.

— Так не пойдёт, — сказал он. — Это всё мишура, это не поможет. Нужны жёсткие меры, те, которые я предлагал.

Савинков молча посмотрел на Верховного.

— Правительство на такие меры не пойдёт, Керенский это просто не подпишет, — выдавил он после некоторой паузы.

Генералу хотелось сказать, что тогда подпишет кто-нибудь другой. Карьера Керенского всё равно стремительно катилась под откос, и в обычной ситуации его отставка была бы неминуема в ближайшее время, но Керенский цеплялся за власть, как энцефалитный клещ, поражая болезнью и своей нерешительностью всё государство.

— Значит, вы хотите, чтобы это подписывал кайзер после того, как войдёт в столицу? — фыркнул Корнилов.

— Нет, само собой! — воскликнул Савинков.

— Ну так тогда помогите мне, — тихо произнёс генерал. — В шесть часов в Зимнем назначено совещание. Как раз по этому поводу. Мы предоставим для обсуждения оба варианта записки.

Известный тактический манёвр в виде предоставления мнимого выбора. Гораздо проще протолкнуть какой-то неприятный закон, предоставив на обсуждение его в пакете с другими, чтобы выбор был не в виде «да или нет», а в виде «или то, или другое».

— Да, пожалуй, — произнёс Савинков.

— Я очень надеюсь на наше с вами сотрудничество, Борис Викторович, — медленно и внятно произнёс Корнилов.

Савинков посмотрел ему прямо в глаза, наверное, только сейчас понимая, что перед ним находится не тупоголовый сапог-солдафон, способный только размахивать саблей, а точно такой же игрок, как и он сам. И их цели, по крайней мере в данный момент, совпадали до степени смешения.

— Увидимся вечером, Лавр Георгиевич, — вновь протягивая руку для рукопожатия, произнёс Савинков.

— Увидимся, Борис Викторович. Не забудьте взять эту самую папочку. Не то Керенский заявит, что её потерял, — сказал Корнилов.

Генерал вышел обратно на набережную Мойки, вдохнул сырого петроградского воздуха, взглянул на чёрную толщу воды за перилами Красного моста. Текинцы ждали у автомобилей, с подозрением глядя на прохожих, праздно шатающихся по улицам.

— В Зимний, обратно, — приказал Корнилов, взглянув на часы.

До совещания оставалось не так уж много времени, и ехать к поезду не было никакого смысла.

Глава 24

Петроград

Кортеж Верховного вновь двинулся к Дворцовой площади. Близился вечер, а с ним и то самое заседание с Керенским и прочими министрами. И Корнилов с куда большей охотой расцеловал бы сытые морды своих бывших подчинённых-коррупционеров, выходцев из партийной номенклатуры и поднявшихся в девяностые бизнесменов, нежели погружался в это змеиное гнездо, именуемое Временным правительством.

Само название этого органа власти говорило о том, что никакой реальной властью оно не обладает. Тот, кто в феврале создавал его, был либо круглым дураком, либо наоборот, очень хитрым вредителем, потому что само по себе слово «временный» подразумевает нелегитимность этой самой временной власти, а значит, его решения необязательны к исполнению. Уж лучше бы его назвали Революционным правительством или хотя бы Республиканским, всё было бы лучше. Просто вызывало бы больше доверия у народа.

Во дворец он вошёл в компании Хана и его джигитов, призванных одним только своим грозным видом отбивать у министров всякую охоту спорить. Скорбные и мрачные переходы будущего Эрмитажа навевали тоску, даже здесь, фактически в главном здании страны, виднелись следы разрухи. Корнилов помнил эти коридоры совсем другими, и во времена, когда здесь жил император, и во времена, когда здесь находился лучший музей страны. Теперь же здесь хозяйничали временные, и никто не считал своим долгом заботиться даже о чистоте паркета, не говоря уже о всём остальном.

В приёмной его встретил секретарь Керенского.

— Заседание отменено, — проблеял он, настороженно косясь на увешанных оружием туркмен.

— Кем отменено? — хмыкнул Корнилов.

— Господином министром-председателем…

Генерал решительно направился к дверям в зал заседаний, тщедушный секретарь не рискнул заслонить дорогу своим телом. Туркмены напряглись, демонстративно положив ладони на рукояти ятаганов.

— Александр Фёдорович! — гаркнул Корнилов, распахивая двери.

Керенский встрепенулся, резко поднимаясь из-за стола и делая вид, будто прочищает нос платком.

— Лавр Георгиевич! — прогнусавил он, вновь шмыгая носом.

— Ваш человек сказал, что заседание отменено, — холодно произнёс Корнилов.

— Нет-нет, что вы! Каков прохвост! Я же ясно сказал, заседание кабинета министров перенесено! Сегодня будет только совещание, так сказать, в узком кругу, — нервно произнёс Керенский.

— Ясно, — буркнул Корнилов, усаживаясь за стол и раскладывая перед собой бумаги.

В раскрытых дверях приёмной он увидел Савинкова и Терещенко, которые остановились, глядя на часовых-туркмен.

— Какие красавцы! — воскликнул Терещенко, оценивая текинцев, будто каких-то породистых лошадей. — Попросите генерала Корнилова оставить здесь в Петрограде человек сорок этих молодцов!

— Вряд ли он согласится, — возразил Савинков. — К тому же, они очень преданы лично Корнилову.

— Согласились бы остаться у нас? — спросил Терещенко у одного из туркмен.

Часовой промолчал, свирепо глядя на холёного министра.

— Никак нет, мы служим только Верховному, — раздался голос Хана.

— М-м-м… — прогудел Терещенко, потирая гладко выбритый подбородок.

Оба направились в зал заседаний, поздоровались с уже присутствующими Керенским и Корниловым, занимая места за столом.

— Борис Викторович, — масляно улыбаясь, произнёс Керенский. — Прошу вас, подождите за дверью.

— Что, простите? — выдохнул Савинков.

— Вы же накануне подали в отставку. На совещании могут быть озвучены секретные сведения, предназначенные только для членов правительства, так что, при всём уважении, Борис Викторович… — произнёс министр-председатель.

Савинков, бледный от переполняющего гнева, поднялся со своего места. Терещенко переводил удивлённый взгляд то на него, то на Керенского, но даже и не думал протестовать.

— Вы же ещё не подписали отставку, Александр Фёдорович, — осторожно возразил Корнилов.

Ответить Керенский не успел, Савинков быстрым шагом покинул зал заседаний, едва ли не хлопнув дверью, и лишая тем самым Корнилова возможной поддержки. Досадно. Но не критично.

Спустя какое-то время вошёл министр финансов Некрасов, поздоровался с присутствующими и занял одно из пустующих мест.

— Ну что же, все в сборе, давайте начинать, — произнёс Керенский.

Корнилов ещё раз оглядел собравшихся. Керенский со скучающим видом сидел во главе стола, его верные соратники, Терещенко и Некрасов, приготовились слушать. Верховный оказался в меньшинстве, один против троих, но в аппаратных интригах численное превосходство решает далеко не всегда. Он решил сперва зачитать вариант Савинкова и Филоненко. Нарочито бубнящим и монотонным голосом, так, чтобы министрам сложнее было вникнуть в суть предложений.

— Прожектёрство и фантазии, — произнёс Некрасов после того, как Корнилов дочитал и потянулся за стаканом воды, чтобы смочить пересохшее горло.

Керенский молча постукивал карандашом по столу.

— Особенно часть про железные дороги, — продолжил Некрасов. — Квалифицированных работников и так не хватает, а вы предлагаете их за любую оплошность — на фронт. Крайне неразумно, смею заметить.

— Общество не готово к таким преобразованиям, — поддержал его Терещенко.

— По поводу железнодорожного транспорта я склонен согласиться, — сказал Корнилов. — Но в остальном…

— Остальные требования, особенно в вопросах, касающихся армии, кажутся нам вполне справедливыми, — сказал Терещенко.

— Позвольте тогда зачитать ещё один вариант, — попросил Корнилов.

Возражать никто не стал, и Верховный начал зачитывать уже собственную, первоначальную версию предложений по спасению армии и тыла, с трудовыми армиями, переводом экономики на военные рельсы и возвращением единоначалия. На этот раз он всеми способами пытался донести до министров необходимость осуществить эти меры как можно скорее.

Но и этот вариант, гораздо более подходящий к ситуации, взвешенный и разумный, оказался принят министрами довольно прохладно. Это было заметно в их позах, выражении лиц, жестах. Эти министры не собирались ничего менять, и более того, не желали брать на себя ответственность за необходимые, но непопулярные решения.

Корнилов понял, что мирного решения не получится. Даже если их получится уговорить, убедить каким-то образом, то процесс будет затягиваться любыми способами вплоть до откровенного саботажа, пока всё не развалится окончательно. И армия, и страна.

Он окончил читать записку, взглянул на скучающего Керенского, на министров.

— Надеюсь, вы примете верное решение, господа, — поднимаясь из-за стола, произнёс Верховный.

Обе папки он протянул Керенскому, который словно бы очнулся ото сна, удивлённо глядя на генерала.

— Благодарю за внимание, — произнёс генерал и вышел из зала заседаний, не прощаясь.

Джигиты снова встрепенулись, завидев своего Верховного, подобрались, ожидая приказаний.

— На вокзал, — хмуро произнёс он.

Погрузились в автомобили, неспешно поехали по вечернему Петрограду. Этот город сейчас напоминал Корнилову сточную канаву, собравшему всю человеческую грязь со всей страны. И с каждой минутой нахождения в нём, вся эта грязь липла к душе, подменяя собой все самые лучшие качества.

На вокзале он тут же приказал готовить поезд к отправке, а сам ушёл в свой вагон, дел предстояла целая куча.

Из окна вагона он вдруг увидел картину, как министр-председатель в своём неизменном френче без погон пытается убедить часового впустить его к Корнилову. Генерал тихонько выглянул наружу.

— Ну что же вы, голубчик! Я ведь сам Керенский! — сказал Керенский.

— Нылзэ! — грубо, с ужасным акцентом рявкнул часовой, явно теряя терпение.

Министр-председатель попытался было протиснуться мимо, но не решился, отпрянув назад, оружие у туркмена было боевым, заряженным и опасным, и можно было не сомневаться, что он его применит.

— Джамал! Впусти этого клоуна, — по-туркменски произнёс Корнилов, выходя на площадку вагона.

Часовой покосился на Керенского и отошёл в сторону, тот, огибая туркмена по широкой дуге, просочился в вагон, где его и принял Верховный.

— Здравствуйте ещё раз, Александр Фёдорович. Чем обрадуете? — спросил Корнилов.

— О, это сугубо частный визит, Лавр Георгиевич! — замахал руками Керенский. — Хотел просто ещё раз выразить вам моё глубочайшее уважение.

— Гораздо лучше было бы, если бы вы выразили его, приняв мои предложения по реорганизации, — холодно заметил генерал.

— Мы над этим работаем, — сказал Керенский. — Я просто хотел заверить вас, Лавр Георгиевич, в нашей поддержке. Правительство и армия должны работать сообща, на благо револю…

— Александр Фёдорович, прекратите, мы не на митинге, а я не восторженный гимназист, — произнёс Корнилов. — На благо революции, конечно. Но в первую очередь мы должны работать на благо Родины.

— Да-да, разумеется, — Керенский сразу как-то поник. — В общем, я хочу, чтобы вы знали, Лавр Георгиевич. Мы на вашей стороне.

— Да, конечно, — в тон ему произнёс Корнилов. — На благо революции.

Глава 25

Петроград — Москва

Договориться по-хорошему не получилось. Значит, пора действовать по-плохому. Видит Бог, он пытался.

На 12 августа назначено было Московское совещание, где будут присутствовать все главнейшие политические и общественные организации страны. Партии, советы, комитеты, армия, флот. Очередная шумная говорильня, на которой Корнилов обязан присутствовать, хотя Керенский всеми силами намекал, что он бы этого не хотел. Реальной властью это совещание не обладало, как и многие прочие начинания Временного правительства, но зато это была трибуна, возможность донести свои мысли до широкой общественности. Там будут репортёры всех газет, и в нынешних условиях это практически единственная возможность. Без интернета и телеграм-каналов пропаганду можно вести только так.

И теперь поезд Верховного ехал в Москву. Привычным маршрутом, через Тверь и Бологое. За сто лет поменялась только скорость, с какой можно было добраться из одной столицы в другую.

Корнилов был зол. Он, конечно, предполагал, что лишь потратит время впустую, раскланиваясь с министрами и пытаясь найти мирное решение проблемы, но совещание ясно показало ему — мирного решения не будет.

Кандидатов для осуществления силового варианта набиралось порядочно, верных частей и командиров имелось в избытке для такой операции, но катастрофически мало для того, чтобы продолжать удерживать фронт. А почти все они затыкали прорывы и останавливали бегство распропагандированных частей, и снимать их с фронта для захвата Петрограда означало собственными руками добить всё то, что он кропотливо выстраивал, начиная с июля.

Петроградским гарнизоном командовал генерал Васильковский, пытавшийся тоже наводить порядок в городе, расформировывать запасные части и отправлять на фронт хотя бы кого-то из них, но ему не хватало твёрдости, да и сам он, по сути, являлся заложником комитетов.

Приказом Верховного Главнокомандующего на должность начальника петроградского военного округа назначен был генерал-майор барон Врангель. Генерал-майор Васильковский переводился в действующую армию.

В решимости и отчаянности «чёрного барона» Корнилов ничуть не сомневался, как и в том, что Врангель в нужный момент выступит на его стороне. Удавка на шее Керенского понемногу начала затягиваться.

Полковник Голицын предлагал использовать кавалерийский корпус генерала Крымова, чтобы отправить его на Петроград, но Корнилов тому не доверял, подозревая в масонстве и любви к заговорам. По слухам, что циркулировали в Ставке, Крымов активно участвовал в подготовке Февральской революции, так что он уже де-факто становился в одну обойму с Брусиловым и Алексеевым, а этих деятелей Верховный старался держать подальше и от себя, и от любых тайных поручений. Да, Крымов весьма популярен в войсках, среди офицеров и солдат, но популярность и верность это разные вещи.

Но всё-таки несколько ударных полков и одну бригаду Дикой дивизии он перевёл на Северный фронт, поближе к Петрограду, так, чтобы можно было в любой момент повернуть их против Временного правительства. Или возможного восстания большевиков, от которого он якобы и прикрывал столицу.

Командовали этими частями сплошь верные люди, не связанные с тайными социалистическими обществами и не замешанные в февральских событиях. Полковник Сахаров командовал ударниками, генерал Юденич командовал Черкесским и Ингушским конными полками, и оба готовы были по первому же приказу двинуться на Петроград.

Но прежде, чем поднимать оружие против Временного правительства, необходимо было подготовить почву. Пропаганда работала, прапорщик Завойко старался изо всех сил, но генералу хотелось большего. Он вызвал адъютанта к себе в вагон.

— Ваше Высокопревосходительство! Прапорщик Завойко по вашему приказанию прибыл! — выпалил Завойко, входя в генеральское купе.

Он вернулся в распоряжение Верховного после недолгой поездки в Москву, где встречался с местными промышленниками и богачами, и теперь неотлучно находился при нём. Просьбу Савинкова убрать его из окружения Верховного благополучно игнорировали.

— Здравия желаю, Василий Степанович, — кивнул генерал. — Присаживайтесь. Как ваши успехи на писательском поприще?

— Стараюсь, Ваше Высокопревосходительство! Работа кипит! — доложил Завойко.

Работа и впрямь кипела. Прапорщик строил образ Корнилова — спасителя нации, со всем тщанием и прилежанием, пользуясь рекомендациями самого генерала. И это приносило свои плоды. Сначала кампанию развернули осторожно, прощупывая почву, напирая на то, что Корнилов — герой войны. Затем пропаганду повели влево, упирая на происхождение генерала из простых казаков. Мол, вот какой храбрец-удалец, добился всего своим трудом, и это в самом деле было так. Ничьей протекцией Корнилов не пользовался, и это многих привлекало на его сторону. Правый фланг общества обрабатывался немного иначе, пропаганда показывала Верховного как сильного лидера, политика и борца, железной рукой намеревающегося навести порядок, но которому мешают внутренние враги и немецкие шпионы.

В то же время велась ювелирная работа по дискредитации Керенского и остальных временных, благо, что поводов для критики они предоставляли немало.

— Сколько человек у вас в штате? — спросил Верховный.

Завойко несколько растерялся.

— Один я, — выдавил он.

— Непорядок. Наберите себе помощников. Пропаганда в нашем деле — один из важнейших факторов успеха, — произнёс генерал. — Набирайте среди поэтов, например.

— Каких это? — спросил Завойко.

Верховный давно об этом думал. И решение принял тоже давно.

— Найдите Николая Гумилёва, он сейчас, скорее всего, служит в армии. Он патриот своей страны, и его таланты нужны не на фронте, а в тылу, — сказал Корнилов. — Найдите Владимира Маяковского, постарайтесь убедить его встать на нашу сторону. Он убеждённый социалист, но, несомненно, тоже патриот, так что придётся найти к нему особый подход.

Завойко быстро записывал фамилии в блокнот.

— Ваше Высокопревосходительство, позвольте спросить… Откуда вы это всё знаете? — не отрываясь от письма, буркнул Завойко.

— По должности мне положено. Всё знать, — отрезал генерал.

— Финансирование… — протянул адъютант.

— Из тех средств, что вы вытрясли у москвичей. Никакого месячного жалованья, оплата исключительно по факту выполненной работы, за каждую статью, стих, лозунг, — сказал Корнилов. — И опирайтесь на массы. Нужны простые слова, которые поймёт даже самый необразованный и тёмный мужик.

— Понял, — кивнул прапорщик.

— Привлекайте художников, пусть рисуют плакаты, лубки, в конце концов, — добавил Корнилов. — Наша с вами пропаганда, Завойко, должна быть везде. В газетах, в витринах, на проходных заводов, на папиросных пачках, везде. Чтобы человек даже в уборную не мог сходить без нашей пропаганды, понятно вам?

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство! — кивнул Завойко, понимая, что с такими масштабами он точно не останется внакладе.

Да и должность начальника отдела пропаганды, а в будущем, возможно, и министра пропаганды, фактически вручаемая ему Верховным, означала власть. Причём самую что ни на есть настоящую, власть над умами людей. Завойко однозначно связывал своё будущее с Корниловым, понимая, что это его шанс выбраться на вершины, и поэтому Корнилов доверял ему такое дело.

— Только ради Бога, никакого антисемитизма, — немного поразмыслив, добавил генерал. — Мне нужны верные сторонники во всех слоях общества, а не очередные погромы.

— Разумеется, — сказал адъютант, но от взгляда Верховного не укрылось то, что он едва заметно скривился.

— Используйте синематограф, фотографию, — продолжил Корнилов, вспоминая знаменитые кадры из «Броненосца Потёмкина». — В общем, набирайте себе персонал, Василий Степанович. Общество должно знать обо всём. О предательстве большевиков, о нерешительности Временного правительства. У него не должно остаться иной альтернативы. Вся страна должна подняться за нас.

Глава 26

Москва

Поезд Верховного встречали на перроне со всей торжественностью и помпой, на какие только была способна Москва. Почётный караул из юнкеров военного училища, духовой оркестр, толпы встречающих от различных офицерских союзов, казаки, георгиевцы, и просто патриотически настроенная часть общественности. Были и официальные лица, городской голова, московский правительственный комиссар, депутаты Государственной думы и другие. Даже прибытие министра-председателя смотрелось бледно по сравнению с этим.

Едва только поезд остановился, многотысячная толпа взревела в слитном радостном крике, будто встречала любимую поп-звезду, а не Верховного Главнокомандующего. Стоило ему только показаться на площадке вагона, как эти крики грянули снова, заиграл оркестр, дамы начали бросать цветы генералу под ноги.

— Да здравствует народный герой генерал Корнилов! — закричали со всех сторон.

Корнилов щурил глаза от яркого солнца, глядя на волнующееся людское море. Каждый из этих людей связывал с ним свои надежды, и генерал понимал, что не имеет права их подвести. Он махнул рукой в знак приветствия, вышел на перрон, чтобы принять рапорт от почётного караула юнкеров и женского батальона прапорщика Бочкарёвой.

Ощущения у генерала были смешанные и непонятные, он, пожалуй, впервые видел, чтобы какое-то официальное лицо встречали подобным образом. Впрочем, он оставался сосредоточенным и серьёзным, даже тогда, когда какой-то кадетский думный деятель решил толкнуть речь прямо на перроне. Степенный пожилой мужчина в пенсне, с прямым пробором и бородкой клинышком, активно жестикулируя, начал задвигать про единство, веру, торжество над врагом и прочую муть, но было заметно, что он и сам верит в собственные слова.

— Спасите Россию, и благодарный народ увенчает вас! — закончил он.

Толпа рукоплескала. Корнилов, осыпаемый цветами, направился к выходу на привокзальную площадь, но офицеры-корниловцы во главе с полковником Неженцевым подхватили Верховного на руки и понесли под громкие крики «ура!». Щёлкали фотокамеры, корреспонденты газет спешно строчили в блокнотах записки, стараясь ухватить всё происходящее.

В общем, Москва приняла генерала тепло и благосклонно, вселяя уверенность. Пышная церемония и пафосные речи встречающих давали Корнилову повод задуматься об успехе его тайного замысла. Народ жаждал твёрдой власти, и он, генерал Корнилов, может ему дать эту самую твёрдую власть.

Восторженные офицеры донесли генерала до самого автомобиля, генерал, посмеиваясь, поблагодарил их и сел на заднее сиденье в сопровождении нарядно одетых туркмен. По плану он должен был проехать к Иверской часовне, и автомобиль медленно поехал по Тверской улице, а Корнилов глазел на старую Москву, с её тесными улочками и златоглавыми храмами, ещё не перестроенную советской властью. Всё было иначе, и если Петроград легко можно было сравнить с его версией спустя сотню лет, то Москва изменилась чересчур сильно, и многие здания генерал видел впервые. Как и собственно Иверскую часовню, взорванную большевиками. Её в девяностых, конечно, восстановили по образу и подобию прежней, но это, само собой, не то.

Автомобиль остановился у входа на Красную площадь, рядом с Воскресенскими воротами. Вооружённый караул текинцев в ярких малиновых халатах выпрыгнул из машины, а Корнилов степенно прошёл к часовне и снял фуражку с головы. Здесь, возле Кремля, он бывал тысячи раз, но как же всё отличалось от знакомых ему локаций. Возле часовни его снова бурно приветствовали цветами и восторженными криками, но все замолкли, когда генерал вошёл в часовню и тихо начал молиться у чудотворной иконы.

Это был скорее демонстративный жест политика, игра на публику, но в тишине часовни, глядя на потемневшее дерево иконы в золотом окладе, он понял, что приехал не зря. Спокойствие и уверенность в своей правоте наполнили его душу, как вода наполняет пустой сосуд. В своей прошлой жизни он принял крещение ещё будучи комсомольцем, тайно, как и многие другие советские юноши и девушки, но никогда прежде, посещая церковь, не ощущал ничего подобного. Вместе с заученными словами молитвы из глубины души поднимались тревожные мысли, которые тут же развеивались под строгим, но любящим взглядом девы Марии.

К автомобилю Корнилов вышел будто обновлённым и посвежевшим, с новыми силами и железобетонной уверенностью в своей победе.

Выступление на совещании начнётся только завтра, Верховный приехал в Москву чуть заранее, намереваясь к нему подготовиться, и приказал возвращаться обратно на Александровский вокзал, к поезду. Толпа к этому времени должна была разойтись, хотя генерал подозревал, что многочисленные просители и посетители будут осаждать его вагон до самой ночи.

Так оно и вышло, на вокзале его ждали глава конституционно-демократической партии Милюков, генерал Каледин, генерал Алексеев и казачий атаман Караулов. Но именно их он и ждал. Все четверо вошли внутрь в сопровождении полковника Голицына и самого генерала Корнилова. Вагон Верховного тут же оцепили туркмены, не подпуская никого к дверям и окнам.

Расположились в офицерской столовой, за закрытыми дверями, причём караулить за дверью встал лично начальник охраны корнет Хаджиев. Попросили чаю, и после того, как чай принесли, Корнилов окинул всех присутствующих долгим взглядом.

Не всем из них он доверял. Милюков — английский агент, Алексеев — масон и заговорщик, Караулова он просто почти не знал, но судя по всему, этот казак тоже весьма непрост. Но за каждым из этих людей стояли другие, чьи интересы они здесь и представляли. Милюков выступал от лица промышленников и финансистов, Алексеев — от офицерских организаций, Каледин и Караулов — от казачества, и все эти структуры надеялись именно на генерала Корнилова. Это, конечно, не абсолютное большинство населения России, но весьма и весьма огромная часть.

— Господа, без чинов, — снимая фуражку в довольно жарком помещении, попросил Верховный. — Совещание уже идёт, так ведь? Что я пропустил?

— Керенский выступал, — сказал генерал Алексеев.

— Господи Боже, почти два часа театральщины, — вздохнул Караулов. — Ничего не пропустили, Лавр Георгиевич, вообще ничего.

— Совсем? — хмыкнул Корнилов.

— Намекал на собственную диктатуру, — размешивая сахар в чашке чая, произнёс Алексеев.

— Этого допустить нельзя. Иначе Россия погибнет, — почти прошипел Милюков, вышедший из состава правительства после затяжного конфликта с социалистами и Керенским лично.

— Мы слышали это уже столько раз, что перестали воспринимать реальный смысл этих слов, господа, — оглядев собравшихся снова, произнёс Верховный.

Собравшиеся закивали, всецело соглашаясь с генералом.

— Давно пора перейти от слов к делу, господа, — продолжил Корнилов. — Авантюристов нужно отодвигать от власти, особенно министра-председателя, и планомерно заменять анархию твёрдой властью диктатора.

— Учредительного собрания, вы, наверное, хотели сказать, — осторожно вставил Милюков.

— Нет, Павел Николаевич, я сказал именно то, что хотел сказать. Стране нужна военная диктатура, хотя бы до конца боевых действий, — жёстко отрезал Верховный. — И только потом можно будет созвать Учредительное собрание. Сейчас, когда столько земли оккупировано врагом, это будет просто смешно. К тому же, вы лишите тех несчастных, кто оказался под пятой германской оккупации, своего законного права решать судьбу страны вместе с остальным народом.

— Опасно давать слишком много власти одному человеку, — произнёс Алексеев. — Тем более, сейчас. Это контрреволюция.

— Я не собираюсь реставрировать монархию, Михаил Васильевич, война окончится, причём довольно скоро, и диктатура будет уже не нужна, — сказал Корнилов. — Да простит меня генерал Каледин, но я — убеждённый республиканец. На том стоял и стоять буду.

— Вы правда считаете, что война может кончиться в ближайшем времени? — хмыкнул Милюков. — Конца и края не видно.

— Убеждён всецело, — ответил Корнилов. — Центральные державы очень скоро надорвутся и не смогут больше воевать. К тому же, первые дивизии САСШ осенью прибудут на Западный фронт. Если рухнет наш фронт, то Германия продержится ещё максимум год. Если выстоит — даю максимум полгода.

— Не все так уверены, — осторожно возразил Милюков.

— Революция может вспыхнуть не только у нас, — пожал плечами Верховный. — Германия проиграет, иного исхода я не вижу. А для нас важно, чтобы Россия тоже не оказалась в стане проигравших.

— Это как? Мы же воюем против Германии! — воскликнул Караулов.

— Если наша революция перерастёт в гражданскую войну и государство развалится, это будет хуже, чем военное поражение, господа, — объяснил Корнилов. — Поэтому я прошу вас поддержать меня. Словом и делом. Вы меня поддержите?

— Поддержим, — уверенно сказал Каледин.

— Разумеется, Лавр Георгиевич, — кивнул Милюков.

— Поддержим, — присоединились все остальные.

Верховный удовлетворённо кивнул.

Глава 27

Москва

Тайная вечеря эта продлилась ещё около двух часов, после чего заговорщики начали расходиться, а к Верховному присоединились Голицын и Завойко. Выступление Верховного назначено было на утро, и Корнилов мог бы выступить экспромтом, в привычном амплуа ястреба обрушиваясь с жёсткой критикой на правительство и нынешнюю ситуацию, но подготовиться стоило. Мероприятие слишком важное, чтобы относиться к нему безалаберно.

Корнилов диктовал, Завойко облекал его мысли в литературную форму, Голицын записывал. Речь выходила длинной, посвящённой не только положению на фронте и в тылу, но и политическим моментам, которые требовали скорейшего решения. Во многом приходилось повторять тот доклад Временному правительству, едва ли не выдирая оттуда прямые цитаты. У генерала мелькнула шальная мысль озвучить пятнадцать пунктов программы НРПР, но он тут же отбросил её. Это бы только повредило делу, но некоторые тезисы оттуда всё же перекочевали в будущую речь, разумеется, в дополненном и изменённом виде, чтобы потом никто не мог сопоставить и установить авторство программы.

Закончили с речью они только глубокой ночью, и Корнилов дважды перечитал её содержимое, прежде, чем дать добро. Керенский пытался поставить условие о том, чтобы Корнилов говорил исключительно о военных вопросах и не касался политики, и для вида генерал согласился, но политическая часть речи всё равно получилась довольно обширной, и Корнилов не желал упускать такую возможность.

Само Государственное совещание проходило в Большом театре, и утром Верховный в сопровождении адъютантов и охраны отправился на автомобиле к Театральной площади. Генерала снова встречала толпа с цветами и бурными овациями, и ему приходилось махать фуражкой в знак приветствия, хотя на самом деле он хотел поскорее пробраться в свою ложу и занять место. Туркменам пришлось взять его в коробочку и прикрывать собственными телами до самого входа в театр.

Здесь ещё не принято было покушаться на убийство в таких скоплениях народа, но бережёного Бог бережёт, как говорится, и Хан свою службу нёс добросовестно. Ещё свежи были в памяти убийство Столыпина в киевском театре и убийство эсерами великого князя Сергея Александровича.

Появление Верховного в ложе снова встретили аплодисментами и овациями, молчала только левая часть зала, занятая представителями совдепа. Солдаты продолжали сидеть в нарочито небрежных позах, в фуражках, с папиросами в зубах, явно проявляя неуважение не просто к боевому генералу, но и к своему Главнокомандующему.

— Встать, хамы! Позор! — донеслось с правой стороны зала.

— Холопы! — выкрикнул кто-то из солдат.

— Да здравствует народный герой! Да здравствует патриот генерал Корнилов! — кричали справа и с балкона.

Шум нарастал. Керенский, сидящий в президиуме, трезвонил в колокольчик, пытаясь успокоить публику, но тщетно. Позади Керенского стояли два адъютанта, моряк в белоснежном кителе и армейский офицер, и Корнилов, глядя на эту комедию, тихо усмехнулся.

— Передайте Керенскому, что парные часовые по уставу возможны только у гроба, — наклонившись к полковнику Голицыну, вполголоса произнёс Верховный.

Голицын кивнул, посмеялся, черкнул какую-то записку и через адъютанта передал в президиум. Там тоже началась суматоха, Керенский развернул записку, быстро прочитал, покрываясь пятнами, и тут же отослал обоих прочь. Эта сцена привлекла внимание зала, и тишину кое-как удалось восстановить.

Распорядитель, министр почты и телеграфа Никитин, объявил, что открывать совещание будет министр-председатель Керенский, и на этот раз левая часть зала разразилась вялыми аплодисментами. Правая демонстративно молчала.

Керенский, театрально раскланиваясь, вышел к трибуне с пафосным и гордым видом, наверняка страшно довольный тем, что ему приходится выступать на сцене Большого театра.

Все ждали, что первым будет выступать Верховный Главнокомандующий, но вместо этого Керенский снова начал пространно вещать с трибуны о судьбе России. Публика откровенно скучала. От высокопарных речей Керенского многие успели устать ещё вчера. Он умудрился приехать на сутки раньше Корнилова, и только и занимался тем, что работал над своим имиджем оратора, зарабатывая скорее репутацию болтуна. Многие делегаты из Москвы и других губерний видели «героя русской революции» впервые, и впечатление он производил скорее негативное, но политическим трупом ещё не был, несмотря на все старания его противников. Многие продолжали верить в то, что Керенский способен управлять страной и разруливать конфликты в расколотом обществе, но стране нужен был арбитр, суровый и беспристрастный, а не политическая проститутка, пытающаяся угодить и нашим, и вашим.

Собравшимся повезло, что на этот раз Керенский не планировал долгую речь и ограничился парой десятков минут вступления. Вслед за ним к трибуне вышел профессор МГУ Алексинский, после него друг за другом выступили кадеты Набоков и Родичев. Только после них предстояло выступить и Корнилову.

Появление Верховного на сцене вновь вызвало бурные продолжительные овации, делегаты поднялись со своих мест, все, кроме левой половины зала. Ситуация вновь повторилась. Для одних Корнилов был спасителем нации, для других — палачом и сатрапом, и обе стороны вновь схлестнулись в словесной перепалке, доходящей едва ли не до прямых оскорблений.

Керенский и Никитин пытались успокоить собравшихся, звенели в этот несчастный звоночек, чей тонкий голосок тонул в гуле раздражённого улья.

— Господа! Господа! Товарищи! Предлагаю собравшимся сохранять спокойствие и выслушать первого солдата с долженствующим ему почтением и уважением к правительству! — улучив момент, громко и настойчиво произнёс Керенский.

Гул постепенно начал затихать, Корнилов ждал, пока публика успокоится, прежде, чем начать свою речь. Она была заготовлена на бумаге, на нескольких листах, и генерал положил их на трибуне, хотя читать ему не требовалось, всё содержимое он знал наизусть.

Опыт работы на публику имелся богатый, но сердце всё равно пропустило удар, а в животе поселилось неприятное ощущение, хотя генерал знал, что это пройдёт, стоит только начать. Перед такой публикой ему выступать ещё не приходилось. Корнилов отпил воды из стакана, дожидаясь полной тишины.

— Как Верховный Главнокомандующий я приветствую Временное правительство и всё Государственное совещание от лица действующих армий, — начал генерал. — И я был бы счастлив добавить, что приветствую вас от лица тех армий, которые стоят на границах твёрдой и непоколебимой стеной, защищая русскую территорию, достоинство и честь России. Но с глубокой скорбью я должен добавить и открыто заявить, что у меня нет уверенности, чтобы русская армия исполнила без колебания свой долг перед Родиной.

Делегаты слушали речь генерала, затаив дыхание. Тишина висела почти гробовая.

— Моя телеграмма от девятого июля о восстановлении смертной казни против изменников и предателей всем известна, — продолжил Корнилов. — Причина, вызвавшая эту телеграмму — это позор тарнопольского прорыва. Это прямое следствие того неслыханного развала, до которого довели нашу армию, когда-то славную и победоносную, влияние извне и неосторожные меры, принятые для её реорганизации. Меры, принятые правительством после моей телеграммы, внесли некоторое оздоровление в армию, но разрушительная пропаганда до сих пор продолжается, и я приведу вам факты.

Манеру сыпать фактами он перенял у Владимира Владимировича, несведущих людей всегда завораживает свободное оперирование фактами и цифрами, и это неплохой способ усыпить бдительность, чтобы затем внезапно огорошить слушателя каким-нибудь неожиданным тезисом, который резко выбьется из череды процентов и промилле и наверняка запомнится.

— За это короткое время, с начала августа, озверевшими, потерявшими всякий образ воина, солдатами убиты командиры: командир стрелкового гвардии полка полковник Быков…

— Почтим память вставанием! — раздался возглас из зала.

Корнилов невозмутимо продолжил зачитывать по памяти.

— …того же полка капитан Колобов. Тяжело избиты и ранены командиры полков 437-го и 43 Сибирского, поднят на штыки своими солдатами командир Дубненского полка Пургасов…

— Повешены ли виновные? — снова выкрикнули из зала.

— Но когда отказавшийся выдать зачинщиков и преступников полк был окружён сводным отрядом и комиссар, под угрозой обстрела всего полка, обратился к ним с требованием их выдать, то пронёсся плач мольбы о пощаде, — продолжил Верховный.

— Позор! — крикнули в зале.

Генерал не обращал внимания на эти выкрики, прекрасно понимая, что людей переполняют эмоции, и тему он затронул крайне горячую и неприятную.

— Преступники были выданы, преданы революционному суду и ждут своей неминуемой участи, — успокоил публику Верховный. — Полки после этого поклялись смыть позор своей измены.

Он пригубил воды из стакана, снова дождался тишины, чтобы продолжить выступление.

— Несколько дней тому назад, когда обозначилось наступление немцев против Риги, 56-й Сибирский полк, столь прославленный в прежних боях, самовольно оставил позиции и, побросав оружие и снаряжение, бежал, — окидывая зал холодным колючим взглядом, произнёс Корнилов. — Только под давлением оружия, после того, когда по телеграфу я приказал истребить полк, он вернулся на позиции.

Делегаты от совдепа враждебно загудели, осуждая подобные меры, с правой стороны зала, наоборот, прозвучали одобрительные возгласы.

— Положение на фронтах таково, что вследствие развала армии мы потеряли всю Галицию, Буковину и все плоды наших побед прошлого и нынешнего года, — произнёс генерал. — Враг уже стучится в ворота Риги, и если наша армия не удержится на побережье Рижского залива, дорога на Петроград будет открыта.

Публика молчала, встревоженная этим напоминанием.

— Были примеры, когда отдельные полки выражали желание заключить мир с немцами и готовы были отдать врагу завоёванные губернии и уплатить контрибуцию, считая по двести рублей на брата, — каждое слово Верховного падало и грохотало, словно мельничные жернова. — Армия должна быть восстановлена во что бы то ни стало. А для восстановления армии необходимо принятие тех мер, которые я доложил правительству и под которыми без всяких оговорок подписались управляющий военным министерством Савинков и комиссар при Ставке Филоненко.

Генерал кратко изложил тезисы той самой записки. В её первоначальном, более жёстком варианте, внимательно наблюдая за реакцией толпы. Правая часть зала кивала при каждом слове, соглашаясь почти со всем, зато представители совдепа хмуро зыркали на Верховного, понимая, что для них реализация этих мер будет началом конца.

Он прошёлся по проблемам снабжения, упомянул об угрозе голода на фронте, и продовольственного, и снарядного, снова оперируя фактами и цифрами, сравнивая производительность военных заводов с дореволюционными показателями. По этим цифрам выходило, что за полгода революции производительность упала больше, чем вдвое, и Корнилов знал, что это не предел.

Настало время перейти к самому вкусному, десерту, оставленному напоследок. К политическим моментам, о которых он обещал не упоминать, но как известно, джентльмен своему слову хозяин, захотел — слово дал, захотел — взял обратно, и Корнилов просто принимал правила игры своих соперников, которые действовали именно таким образом.

— К тому, что я считал долгом доложить вам, я присоединю то, во что я сердцем верил всегда и сейчас теперь наблюдаю: страна хочет жить, — произнёс генерал. — Несмотря на то, что безответственные лозунги, брошенные в тёмную невежественную массу для растления армии и для того, чтобы разрушить крепкую вертикаль власти, продолжают действовать даже сейчас.

Делегаты вновь затаили дыхание, понимая, что сейчас начнётся самая интересная часть.

— Я не противник Революции, всем сердцем я республиканец, но ядовитое, разрушительное действие мер, принимаемых Временным правительством и советами может пошатнуть не только самодержавие, но и саму нашу страну, — продолжил Верховный. — Но их отрезвляет лишь одно. Восстановить дисциплину на фронте пришлось после утраты Галиции. Нельзя допустить, чтобы порядок в тылу был последствием потери Риги, а порядок на железных дорогах был восстановлен ценой уступки врагу Молдавии.

Президиум зашевелился, Керенский принялся что-то горячо нашёптывать одному из своих помощников. Из-за кулисы Корнилову принялись махать руками, мол, время выступления подходит к концу. Генерал не сомневался — будь здесь микрофоны, ему бы их тотчас же выключили, а вместо телетрансляции его речи спешно поставили бы «Лебединое озеро».

— Двоевластие должно быть прекращено, — продолжил генерал.

— Правильно! Вся власть Советам! — выкрикнули слева.

— Этот вопрос должно решать Учредительное собрание, — повернувшись к кричавшему солдату, сказал Корнилов. — Но созыв Учредительного собрания невозможен, пока территория России оккупирована врагом, а её жители физически не могут отправить туда своих представителей. Это противоречит тем принципам демократии, которые я исповедую. Каждый голос должен быть услышан.

— Верно! — крикнули из зала.

— А до тех пор, пока идёт война, я требую, — Корнилов прокашлялся. — Повторяю, я требую возвращения дисциплины и единоначалия в армии и в тылу. Я требую расширения полномочий Верховного Главнокомандующего, сознавая свою ответственность перед Богом, собственной совестью и перед народом России. Да здравствует Россия, единая и неделимая!

В подполье

Погода портилась. На берегу озера стало ветрено, начались частые дожди, пора сенокоса заканчивалась, и два финских косца, живших в шалаше на берегу, решили, что пора перебираться дальше. Например, в Гельсингфорс.

В Петроград ехать было нельзя, хотя политическая ситуация требовала постоянного внимания и контроля. Связные, конечно, раз в день посещали их шалаш, привозя корреспонденцию и свежие газеты, но вождю мирового пролетариата этого не хватало, чтобы держать руку на пульсе. Глухомань. Он только и спасался тем, что писал статьи, чтобы не сойти с ума от безделья. В Гельсингфорсе наверняка будет попроще, к тому же здесь, у озера, вездесущие комары ели их поедом, вызывая стойкую ассоциацию с кровопийцами-буржуями.

— Это подло! Архиподло! Гнусная, мерзкая подлость! — вскипел Ильич, рывком поднимаясь с излюбленного пенька и размахивая газетой.

— Что случилось, Владимир Ильич? — Зиновьев был уже тут как тут.

— Вы гляньте, вникните! Гнусная, подлая клевета! Более того, это предательство! В партию проникли враги! — пальцем указывая на первую полосу «Правды», воскликнул Ильич.

Зиновьев осторожно взял газету из дрожащих рук вождя. На первой странице крупным шрифтом была напечатана статья Железного о большевиках.

— Эти подлецы украли мою газету! — воскликнул Ильич. — Сначала запретили, а потом украли!

Как всегда в моменты крайнего волнения, он начал грассировать, даже картавить. Коснувшись ладонью вспотевшей лысины, он начал мерить шагами поляну, разворачиваясь на носках.

— Откуда… Откуда у них эти сведения? — проблеял Зиновьев. — Кто этот Железный?

— Я не знаю! — выпалил Ильич. — Но степень информированности у него исключительная! Исключительная!

— Сталин? — спросил Зиновьев. — Сталь, железо, Железный…

— Возможно, — по-калмыцки прищуривая глаза, пробормотал Ильич. — Этого Железного необходимо найти…

— Надо написать опровержение! — воскликнул Зиновьев.

— Нет, это будет выглядеть, будто мы оправдываемся… На нас и так вылили кучу гнусной клеветы, в её потоке эту частичку правды могут и не заметить… — продолжал раздумывать Ильич. — Но копнули глубоко…

— Черносотенная пропаганда, — дочитав статью до конца и полистав ещё несколько страниц газеты, заключил Зиновьев.

— Даже странно, что только сейчас… Судя по всему, этот Железный знает нас очень давно, как облупленных… — бормотал Ильич, раздумывая над методами решения этой внезапной проблемы.

— Я думаю, надо отсюда уходить, Владимир Ильич, — сказал Зиновьев. — Если у этого Железного такие связи в партии, он наверняка знает, где мы находимся. И может сдать нас полиции.

— Вы и правда паникёр, Григорий Евсеевич, — хитро прищурившись, сказал Ильич. — Конечно, он знает. Вот только если бы он желал сдать нас властям, то давно бы это сделал. Нет, он хочет уничтожить нас политически!

— В посёлке уже шастали ищейки, — напомнил Зиновьев. — А ваш брат и в самом деле?..

— Да, — хмуро перебил его Ленин.

Оба революционера помолчали, стараясь не глядеть друг на друга. От воды послышался плеск, они встрепенулись, подсознательно ожидая появления полицейских, агентов охранки (которую уже давно распустили) или кого-либо ещё.

Но вместо этого на берег выбрался мальчишка, юный Коля Емельянов, которого они использовали для связи с посёлком и который помогал им в быту.

— Владимир Ильич! Папку арестовали! — почти задыхаясь, выпалил он, вытаскивая лодку на берег.

Зиновьев не то вскрикнул, не то всхлипнул, рукой закрывая рот, Ленин исподлобья глядел на мальчика.

— Уходим, — приказал вождь социалистической революции.

В шалаше осталось его пальто, которым они укрывались в холодные ночи, документы и недописанные работы, и Зиновьев ринулся туда, забирать пожитки. Ленин же уверенным шагом пошёл к лодке, всерьёз подумывая оставить Зиновьева здесь, но товарищ Радомысльский слишком многое знал, чтобы вот так бросать его в лапы полиции. Пришлось ждать, пока тот спешно собирает вещи в шалаше.

В кустах послышались какие-то шорохи, Ильич напрягся, схватился за весло, Коля ждал на берегу, готовясь столкнуть лодку в воду. Чутье революционера кричало об опасности, и Ленин корил себя за то, что не решил покинуть Разлив чуть раньше.

— Стоять! Полиция! Вы арестованы! — закричали на берегу.

Зиновьев закричал, послышались резкие хлёсткие выстрелы.

Коля упёрся босыми ногами в песчаное дно, с силой толкнул лодку, взбаламутившую воду днищем, закинул одну ногу в лодку, и тут же получил веслом в лоб от Ильича. Мальчик упал, лодка сильно закачалась, но Ленин сумел с ней совладать в одиночку, тут же начав налегать на вёсла. Сердце бешено стучало, как бы Ильич ни пытался сохранять спокойствие. Всё же он был скорее теоретиком революционной борьбы и старался держаться подальше от бомб и револьверов.

— Ищите! Их должно быть двое! — послышался голос с берега.

Вёсла шумно плескали, врезаясь в водную гладь Разлива, и полицейские не могли их не услышать, к тому же, мальчик, побарахтавшись в воде, выбежал на берег и привлёк внимание этих ищеек.

Ильич налегал на вёсла изо всех своих невеликих сил, тяжело дыша и стискивая зубы. Полицейские наконец обнаружили их тайный причал и выбежали к воде.

— Стой! Стой, стрелять буду! — донёсся злой окрик.

— Врёшь, не возьмёшь, — прошипел вождь и учитель.

Раздались первые выстрелы, револьверные пули злобными осами прожужжали над головой Ильича. Ладони революционера тут же вспотели, вёсла стали удивительно скользкими и тяжёлыми. В ушах гулким паровым молотом стучал пульс, напрочь перекрывая все остальные звуки, приказы остановиться и вернуться на берег. «Своего» выстрела он тоже не услышал, лишь почувствовал, как тело под чужой косовороткой разрывает вспышкой боли, а внезапная волна холода вдруг пробирает его до костей.

Ильич выпустил вёсла из рук, прижал руку к груди, увидел кровь на ладони. Страха больше не было. Только злость. Злость на буржуев, империалистов, классовых врагов, неразумных меньшевиков, Временное правительство и всех, кто мешал ему прийти к власти. Злость на неизвестных предателей в составе партии и лично на этого Железного.

— Стой, падла! — крикнули с берега снова.

— Революция не умирает, — прошипел он. — Ленин будет жить.

Он вдохнул полную грудь воздуха и выскользнул из лодки в прохладную воду Разлива, мигом погружаясь на дно. Полицейским ищейкам после себя вождь мирового пролетариата оставил только покачивающуюся на волнах плоскодонку и круги на воде.

Глава 28

Москва

После слов Верховного в зале Большого театра начался сущий кошмар. Левая часть зала затопала ногами и засвистела, правая часть поднялась со своих мест, до красноты отбивая ладони в продолжительных и бурных аплодисментах. Журналисты фотографировали, зарисовывали и записывали, кто-то наверняка убежал искать телефонный аппарат или телеграф, чтобы передать сенсацию самым первым.

Несколько секунд Керенский сидел на своём месте, не веря собственным ушам, сидел, как оплёванный, но быстро опомнился и, натянув фальшивую улыбку, присоединился к овациям.

Встал даже президиум. Даже несколько человек с левой стороны зала присоединились к аплодисментам, хотя в большинстве своём совдеп продолжал сидеть и кричать про диктатуру.

— Браво! Ура! Слава народному герою! Да здравствует генерал Корнилов! — доносились выкрики из зала.

Корнилов сошёл с трибуны, удовлетворённо улыбаясь в усы. Он прекрасно осознавал, что многим попортил планы, и за это его могут просто убить, но такова работа политика. Верховный прошёл в свою ложу, чувствуя на себе восторженные и враждебные взгляды тысяч глаз. Толпа никак не могла успокоиться, сколько бы распорядитель ни призывал её к порядку, звеня в звоночек. Наконец, люди просто устали аплодировать, и порядок удалось восстановить.

— Господа! — трезвоня в свой звоночек председателя, выкрикивал Керенский из президиума. — Господа, позвольте взять слово!

Публика немного утихла, ожидая реакции министра.

— Господа! Правительство созывало Государственное совещание вовсе не для того, чтобы кто-то обращался к нему с какими-либо требованиями! — громко произнёс Керенский, и шум начался снова.

Министр-председатель явно противопоставил себя Верховному, и как раз на это рассчитывал генерал. Весть об этом разлетится по всей стране, во всех газетах, и Керенский, стремительно теряющий популярность, начнёт терять сторонников ещё быстрее. Падающего — подтолкни.

Следующим от лица казачества выступал генерал Каледин, хотя Верховный предпочёл бы, чтобы тот находился сейчас в штабе Северного фронта, а не занимался политикой. Рига и в самом деле держалась буквально на волоске, и генерал Парский, довольно посредственный вояка, не мог её защитить просто физически. 12-я армия, наиболее развалившаяся из всех, порой бежала с поля боя только при звуках стрельбы. По крайней мере, так было до повсеместного введения заградотрядов и восстановления военно-полевых судов.

Но Каледин сейчас был здесь, на совещании, а не на поле боя. С одной стороны это создавало угрозу в военном отношении, с другой — могло качнуть общественное мнение в сторону генерала Корнилова.

Войсковой атаман Каледин в целом повторял и дополнял тезисы Верховного, отмечая развал фронта и предлагая меры борьбы с его развалом, ещё более радикальные, включая полный запрет любых митингов и упразднение советов. Речь его вышла несколько короче, чем речь Корнилова, и восторженных аплодисментов собрала гораздо меньше, но в целом реакция на неё оказалась примерно похожая, и зал удалось утихомирить с большим трудом.

— Каледин не имеет права говорить от всего казачества! — орал какой-то казак с левого фланга. — Казачество за Советы!

— Ещё один получатель германских марок! — крикнули офицеры справа.

— Тихо! Пусть говорит! — кричали другие.

— Господа, успокойтесь!

Министр-председатель явно терял управление не то что государством, а даже этим совещанием, продолжая трезвонить в свой несчастный звоночек и призывая всех к порядку. По распорядку следующим выступал генерал Алексеев, и седой бывший главковерх, достаточно сильно обиженный на Керенского за то, что тот снял его с должности за то, что он предложил сделать то, что сделал на этом посту Корнилов, поднялся на трибуну. Тонкие металлические очки на кончике носа выглядели несколько комично, но сам генерал был предельно серьёзен.

Говорил Алексеев твёрдым уверенным голосом, примерно в том же духе, что и два предыдущих оратора, рассказывая залу о военных неудачах и их причинах, о братаниях и разрушенной дисциплине, без стеснения рассказывая о том, что храбрейшие из солдат и офицеров погибли или стали инвалидами в кампаниях прежних годов, а на смену им приходят сущие младенцы. Он прямо называл причину разложения — приказ № 1, противопоставляющий солдатскую и офицерскую массу друг другу, политизированность армии и повсеместную агитацию.

Генерал Корнилов внимательно слушал, сидя в театральной ложе. Он, конечно, достиг своей цели и мог уже покинуть театр, чтобы как можно скорее вернуться в Ставку, но всё-таки решил остаться и выслушать всех. Общественное мнение нужно было знать, да и посмотреть на местную элиту всё же хотелось. Нужно было понять их чаяния и мысли, и Верховный наблюдал, изредка прикладывая к глазам театральный бинокль. Наблюдал не только за ораторами, но и за реакцией зала на те или иные слова.

Алексеева проводили жиденькими аплодисментами. Корнилов понимал, что той бури эмоций уже не вызовет никакая речь, разве что инопланетяне спустятся с неба и объявят, что война выиграна, земля поделена, а каждому гражданину будет выдано по бочке варенья и ящику печенья, и делать никому ничего уже не надо.

Из левых кругов выступал меньшевик Чхеидзе, председатель Петросовета и Всероссийского центрального исполнительного комитета. Ещё один масон и профессиональный революционер-марксист. Этот больше упирал на социальные реформы в тылу и увеличение роли Советов в руководстве страной, причём многие тезисы напоминали Корнилову о будущем времени НЭПа.

На этот раз левая сторона дружно рукоплескала своему вождю, хотя правая оставалась почти равнодушной. Корнилов же внимательно слушал доклады и тех, и других, мысленно подмечая для себя, что можно утащить для своей партийной программы. Социальные реформы однозначно были нужны, но не такие радикальные. Отнять и поделить уже не получится. Простые решения здесь не сработают.

Выступали и многие другие, ораторы шли к трибуне один за другим. Кадеты, эсдеки, эсеры, представители различных союзов, общественных организаций и объединений. Некоторые, как Павел Рябушинский, всё только портили своими речами. Московский коммерсант, один из самых богатых людей России, оратором был посредственным, но всё равно выступал наравне со всеми.

— …поражение в войне будет значить, что чужие, германские капиталы будут эксплуатировать русский рабочий труд, а не мы, — сказал он, и левая часть зала буквально взорвалась от негодования, снова топая ногами и выкрикивая оскорбления пополам с угрозами и лозунгами.

Выступали Кропоткин, Плеханов, Церетели. Последним, уже за полночь, на трибуну снова поднялся Керенский, чтобы «кратко подвести итоги совещания». Краткая речь снова превратилась в длинное пространное театральное представление, Керенский распалялся, словно под действием наркотиков, заводил сам себя, бросал пустые высокопарные фразы в толпу.

— Пусть сердце станет каменным! Пусть замрут все струны веры в человека, пусть засохнут все цветы и грёзы о человеке, над которыми сегодня с этой кафедры говорили презрительно и их топтали. Так сам затопчу! — кричал он с трибуны. — Я брошу далеко ключи от сердца, любящего людей, и буду думать только о государстве!

— Не надо! — раздался с галёрки испуганный возглас какой-то барышни, и по залу поползли сдавленные смешки.

Керенский токовал, генерируя тонны бессвязного бреда, сначала чрезвычайно возбуждённый и активный, он постепенно терял запал, будто действие какого-то допинга проходило быстрее, чем он заканчивал речь. Он говорил и никак не мог остановиться, а усталая публика не смела его прервать, да и не смогла бы при всём желании, разве что охрана насильно увела бы его со сцены. Наконец, Керенский закончил и обессиленно рухнул в председательское кресло. Государственное совещание закончилось. На часах была половина второго ночи.

Глава 29

Москва — Могилев

После совещания все начали спешно расходиться и разъезжаться, открыто радуясь, что всё кончилось. Многие выходили целыми толпами, бурно обсуждая самые острые моменты, некоторые долго стояли у крыльца, продолжая ожесточённые споры.

Верховный, в окружении верных туркмен, быстрым шагом прошёл к автомобилю, не останавливаясь на приветственные возгласы и просьбы обсудить что-то ещё. Совещание сильно его утомило, хотелось только вернуться в поезд, выпить чашку крепкого чая и лечь спать, чтобы проснуться уже в Могилёве. Хотя он понимал, что будет совсем не лишним завести здесь несколько полезных знакомств.

Но ситуация на фронте требовала неустанного внимания, и генерал Корнилов не мог оставаться в Москве дольше необходимого. Рига находилась под угрозой, и хотя числом русские войска превосходили противника, надеяться на это было нельзя. Заветы Суворова про умение давно позабыли, и военная доктрина России предусматривала атаки на пулемёты в полный рост и прочую чушь про то, что воевать в двадцатом веке нужно штыком, а не пулей. Деревянные по пояс лампасные дегенераты учились побеждать Наполеона, а не кайзера, и не могли на равных противостоять современным армиям. Что сыграло злую шутку и в русско-японскую, и в Первую мировую, и даже во Вторую.

Вот только писать наставления пока было бесполезно. Штыком воевали не от хорошей жизни, да и других умников, критикующих нынешние методы, хватало с лихвой. Промышленность, особенно сейчас, просто не успевала производить достаточное количество боеприпасов, и пусть даже проблема снарядного голода стояла не так остро, как в прежние годы, она всё равно имела место.

Корнилов прибыл на Александровский вокзал, приказал готовить поезд к отбытию. Он долго раздумывал, стоит ли вообще оборонять Ригу, вернее, стоит ли прилагать для этого какие-то сверхусилия, пользоваться послезнанием или менять командиров. Армия распропагандирована, и город ей не удержать, это Верховный чётко осознавал. Разница была лишь в том, когда именно немец войдёт в черту города.

Он взвесил все «за» и «против», и всё же решил, что город нужно оборонять. Если он сдаст его без боя, Керенский, пока ещё остающийся у власти, обязательно воспользуется этим промахом, как и все остальные злопыхатели. По-хорошему, Ригу нужно было превратить в фестунг, город-крепость, но любая крепость стоит только до тех пор, пока стоят её защитники, а как раз с ними были проблемы. Пораженческие настроения там, в 12-й армии, чувствовались сильнее всего. Более-менее стойкими могли считаться большевистские латышские бригады, но и с ними была одна большая проблема. Эти части больше подчинялись своим исполкомам, а не военному командованию, и это Верховного сильно тревожило.

В общем, генерал решил действовать, и действовать незамедлительно. Прямо из своего купе, без фуражки и кителя, даже не допив свой чай, он почти бегом отправился в вагон связистов.

— Телеграмму в Петроград, в штаб округа, срочно, — не терпящим возражений тоном сказал Корнилов. — Копию в штаб Северного фронта и в Ставку.

Сонные телеграфисты мигом взбодрились и приготовились к работе.

— Приказываю, генерала от инфантерии Василия Егоровича Флуга назначить командующим 12-й армией. Генерал-лейтенанта Парского Дмитрия Павловича отчислить в резерв чинов при штабе Петроградского военного округа, — произнёс Корнилов.

Вообще, по нынешним порядкам, назначения такого уровня следовало обсуждать с министерством, ждать одобрения и только после этого менять генералов местами, как это было с командующими фронтами. Но сейчас на подобную бюрократию не было времени.

Генерал Флуг, блестящий тактик и храбрый офицер, остался не у дел после Февральской революции, как человек, прямо и открыто высказывающий свои взгляды, чем нажил себе немало врагов в высших эшелонах власти, но такие люди и были нужны Корнилову.

Он надеялся, что дуэт Каледина и Флуга сумеет, во-первых, навести порядок на фронте, а во-вторых, продержаться дольше против прославленного генерала фон Гутьера, знаменитого применением химического оружия и штурмовых отрядов для прорыва позиционного фронта.

— И в штаб Северного фронта, — продолжил Корнилов, когда связисты оттарабанили первую телеграмму. — Приказываю провести внеплановые учения по химической защите.

Дикие времена. Газовые атаки здесь считались абсолютной нормой, а не чем-то бесчеловечным и из ряда вон выходящим. Хотя, если бы Гитлер не боялся, что англичане применят химические бомбы против германских городов, то наверняка бы и сам широко применял их на Восточном фронте. Над кайзером же подобной угрозы не висело, а ощущение безнаказанности развращает.

У Верховного мелькнула шальная мысль посетить Ригу лично, проверить боеготовность и вообще посмотреть на то, как живёт солдат. Но прямо из Москвы ехать туда смысла не было, в Ставке ещё ждала куча дел, и поезд, стуча колёсами, ехал в Могилёв.

Дождавшись, когда телеграфисты закончат работу, генерал Корнилов вернулся в свой вагон, но вместо того, чтобы лечь спать, снова принялся за работу, пытаясь вспомнить детали грядущей Рижской операции, про которую он наверняка читал, но эти детали во многом путались с другой Рижской операцией, в ходе которой Красная армия освободила Ригу от нацистов.

Политическая борьба пока отступила на второй план, теперь важнее стало отстоять город. А Керенский тем временем сам себя утопит, кампания по его дискредитации продолжалась, сам министр-председатель тоже неплохо справлялся с заливанием дерьма себе в брюки.

Проблемой было то, что успех в Риге общество воспримет как должное, никак не связывая с ним имя Верховного, а вот если Ригу сдать, то всех собак повесят именно на него. А это грозило потерей репутации и даже отставкой, если сдача города произойдёт раньше, чем Керенский слетит с должности. Несмотря на все промахи и пропагандистскую кампанию, сторонники у Временного правительства и лично у Керенского всё ещё были.

Генерал просидел около часа, зависнув над исчёрканным листом бумаги, но так толком ничего и не вспомнил, кроме того, что за Ригу дрались латышские стрелки, но это и без всякого послезнания ясно, достаточно заглянуть в список подразделений. Зато можно было предположить, как будет развиваться атака фон Гутьера, учитывая его характер и положение войск на фронте.

Скорее всего, после короткой артподготовки в бой пойдут штурмовики, захватывая штабы и прочие важные узлы, а вслед за ними пойдёт обычная пехота. Он попытается форсировать Западную Двину, чтобы взять Ригу в котёл и уничтожить её защитников. Сам Корнилов именно так бы и поступил. Река, рассекающая город надвое, делала город достаточно неудобным для обороны, потому что с плацдарма на левом берегу немец их рано или поздно выбьет, несмотря на три оборонительные полосы русских и превосходство в артиллерии и живой силе.

За окном уже начинало светать, поезд, изредка останавливаясь на маленьких станциях для дозаправки водой, приближался к Могилёву. Генерал широко зевнул и всё-таки решил не насиловать себе мозг и лечь спать. Завтра утром выйдут газеты с сенсационным требованием Верховного, и общество будет вынуждено согласиться с этими требованиями. А после Рижского сражения и со всеми остальными.

Возможно, он поторопился вступать в прямую конфронтацию с Временным правительством, возможно, стоило выждать ещё немного, но внутреннее чутьё политика говорило, что это был идеальный, и, наверное, единственный момент. Другой трибуны ему бы уже не предоставили.

Радовало только то, что он уже перевёл историю на другие рельсы. Послезнание, конечно, вылетало в трубу, но Корнилов и так особо не рассчитывал на послезнание. Отныне придётся вывозить всё собственными силами, а он считал, что накопил их достаточно для того, чтобы взять власть. Даже если брать её силовым путём.

Глава 30

Могилев

По возвращению в Могилёв генерала ждало по крайней мере одно приятное известие, из-за которого путешествие в Ригу пришлось отложить. С Кавказа приехали горцы вместе с товарищем Кировым, которому удалось выбить место в одной из переполненных городских гостиниц.

Верховный позавтракал вместе с женой и детьми в Ставке, он был необычайно весел и бодр, хотя в штабе атмосфера царила весьма и весьма мрачная. Угроза, нависшая над Северным фронтом никому не давала спокойно спать.

После завтрака генерал Корнилов отправил машину за приглашённым гостем, под недоумевающие взгляды штабных работников и офицеров. Для них Киров был всего лишь каким-то заштатным журналистом провинциальной газеты. Для Верховного же этот вятич казался трамплином в мир политической борьбы, проводником его воли и официальным лицом его политической партии. Если, конечно, удастся с ним договориться.

Очень скоро Сергея Кирова привезли в Ставку, провели через два кольца охраны, не забыв обыскать перед кабинетом Верховного, и он, наконец, предстал перед генералом Корниловым. Революционер не выглядел испуганным или подавленным, он казался скорее заинтригованным столь необычным вызовом.

— Здравствуйте, Сергей Миронович, — хитро щуря глаза, произнёс Корнилов.

Киров уверенно пожал протянутую руку главковерха.

— Здравствуйте? Здравия желаю? Чем могу быть полезен? — спросил он.

— Без чинов, — сказал генерал. — Можете обращаться ко мне «Лавр Георгиевич».

— Чем могу быть полезен, Лавр Георгиевич? — повторил он свой вопрос.

Корнилов помедлил с ответом, разглядывая этого улыбчивого мордатого вятича. Румяный, яркий, харизматичный. Отличный кандидат на роль зиц-председателя, да и в качестве реального лидера он мог бы справиться. Теоретически.

— Я слышал, что вы — человек многих талантов, товарищ Киров, — сказал генерал. — Или вы пока предпочитаете фамилию Костриков?

— Как вам будет угодно, Лавр Георгиевич, — пожал плечами журналист и революционер.

— Скажите, Сергей Миронович, каким вы видите будущее нашей страны? — без всякой подготовки спросил Верховный.

— Светлым, — коротко ответил Киров. — Это что, какая-то проверка?

Генерал пожал плечами, отвернулся и прошёл к окну. За стеклом виднелся извилистый Днепр и его поросшие ивами берега.

— Я — социал-демократ, — продолжил Киров. — Уже много лет. И я не одобряю ваших методов, Лавр Георгиевич! Вы — контрреволюционер!

Корнилов удивлённо вскинул брови и улыбнулся. Смелое заявление.

— Почему же вы так считаете? — усмехнулся он.

Первоначальный порыв Кирова немного угас, и он пару секунд раздумывал над ответом вместо того, чтобы выпалить очередное обвинение.

— Вы хотите задушить свободу русского солдата, завоёванную в Феврале, запретить комитеты, — медленно ответил он. — Вернуть всё встарь.

— Ошибаетесь, Сергей Миронович, — произнёс генерал. — Вы что, в самом деле считаете, что свобода и безнаказанность это одно и то же?

— Нет… — задумчиво произнёс он.

— Значит, вы повторяете чьи-то ложные тезисы, — сказал Корнилов. — Мне говорили, что вы придерживаетесь оборонческой позиции, разве нет?

Киров почесал массивный подбородок.

— Именно оборонческой, — сказал он. — Воевать за французов, англичан или Проливы — глупо. Простите, если вас это задело.

— Нет-нет, — улыбнулся Корнилов. — Я и позвал именно вас, потому что вы смело и открыто выражаете своё мнение. Которое во многом, оказывается, совпадает с моим. Я тоже не хочу, чтобы союзники загребали жар чужими, то есть, нашими руками.

Сергей Миронович широко улыбнулся.

— Я не реакционер и не контрреволюционер, Сергей Миронович, наоборот, я последовательно выступаю за социальные и демократические реформы, — генерал прошёлся по кабинету, заложив руки за спину. — Вот только армия не место для демократии. И война — не время для демократии. Вы же марксист?

— Марксист, и этого не скрываю, — подтвердил Киров.

— Значит, материалист, — сделал вывод генерал. — Значит, верите в теорию Дарвина, а не в Ветхий завет, и в то, что человек произошёл от обезьяны. У обезьян тоже есть свои войны, но никакой демократии при этом у них нет. Есть вождь, есть простые…

— Мы не обезьяны, — перебил его Киров.

— Настоятельно рекомендую больше меня не перебивать, — холодно взглянув ему в глаза, произнёс Верховный. — Да, не обезьяны. Но разве далеко мы от них ушли? Вы читали работы Ницше?

— Нет, не читал, — помотал головой Киров.

— По его мнению, человек это только мостик между обезьяной и сверхчеловеком, — произнёс Корнилов. — Как думаете, возможно ли построить коммунизм при жизни текущего поколения?

— Можно к этому стремиться, — с вызовом произнёс революционер.

— Можно, — согласился Корнилов. — А построить-то возможно? Особенно в нашей стране? Где большая часть населения толком не понимает, о чём вы вообще толкуете? Для которых царь — это помазанник Божий, а марксизм — какое-то немецкое ругательство?

Киров снова задумался, нахмурив высокий лоб.

— При нашем поколении не получится, — сказал он.

— Теперь вы понимаете, почему я вынужден действовать реакционными методами? Возвращать единоначалие, военно-полевые суды и всё прочее? Понимаете, почему с армией из вчерашних крестьян уговоры не работают? — улыбнулся Корнилов.

— Да, пожалуй, — мрачно произнёс революционер. — Нужно сначала учить людей, чтобы каждый понимал…

— Именно! — перебил его Верховный. — Нужна ликвидация безграмотности. А социализм возможно построить?

— Да, — уверенно сказал Киров.

Генерал кивнул, подошёл к столу и достал из ящика копию «Программы НРПР».

— Взгляните, — сказал он.

Сергей Киров взял листок в руки, повертел, чтобы убедиться, что весь текст помещается на одной стороне, быстро пробежал глазами по строчкам.

— Вы согласны с этими требованиями? — спросил Корнилов.

— В целом… Пожалуй, да, — протянул революционер. — Позвольте узнать, двойное гражданство это как?

Генерал никому не показывал этот текст, даже самым близким и доверенным людям, считая, что время не пришло, и посоветоваться ни с кем не мог. И просто позабыл, что в этом времени пока ещё нельзя заиметь два и более паспортов, а переход в иное гражданство просто аннулировал прежнее.

— Ошибка в формулировке, — сказал Корнилов. — Это же черновик, требующий доработки.

— Да, пожалуй, — кивнул революционер, продолжая читать.

Верховный заметил, что Киров прочитал программу дважды, сначала бегло, наискосок, цепляясь только за основное, а потом уже вдумчиво и по порядку, вникая в каждый пункт.

— Довольно утопично, — он протянул листок обратно.

— Не более утопично, чем ленинские тезисы, — хмыкнул Корнилов.

— Я же не сказал, что это невозможно, — пожал плечами Киров. — И чего вы хотите от меня?

— Я хочу, чтобы вы, Сергей Миронович, возглавили партию, — глядя ему прямо в глаза, произнёс Верховный.

Брови Кирова удивлённо поползли вверх, он замер, будто все прежние мысли разом вылетели у него из головы.

— Зачем?.. Вы же… Я же… Я же простой журналист, у меня нет… Я не знаю, это как-то… — пробормотал он.

Всё же подобных предложений раньше он не получал, и это заметно выбило его из колеи. А ещё Киров понимал, что такие предложения делаются только один раз, и второго шанса не будет. Более того, Верховный явно доверил ему один из его секретов, и не позволит ему покинуть Могилёв живым, если он откажется. Да и в любом случае на это место найдётся кто-то более сговорчивый.

Киров любил красивую жизнь, любил власть. Да, он был убеждённым социалистом и членом РСДРП с 1904 года, но предложение Корнилова пошатнуло его веру, к тому же, в этой программе присутствовали почти все социальные реформы, за которые уже почти двадцать лет боролись эсдеки и эсеры. Кроме права на самоопределение народов, но этот вопрос Киров не считал первостепенным.

— Принять решение нужно уже сейчас, Сергей Миронович, — холодно произнёс Корнилов, наблюдая за внутренней борьбой революционера.

Киров вздохнул, набрал воздуха в грудь, как перед прыжком с высоты.

— Я согласен, Лавр Георгиевич, — произнёс он.

Глава 31

Могилев — Псков

Корнилов и Киров пожали друг другу руки, и будущий глава Народно-республиканской партии России вышел из кабинета. Последние несколько часов они провели, обсуждая реальный план действий, и Верховный понял, что не зря привлёк именно его. Киров дал слово, что участие Верховного в создании партии останется тайной, и что он возьмёт на себя всю административную работу, постараясь переманить знакомых и друзей из других партий, недовольных нынешним положением дел.

Генерал дал добро на любые методы и на привлечение всех, кого Киров сочтёт нужным привлечь, эсеров, эсдеков, большевиков, кадетов, без разницы. Рано или поздно в НРПР перейдут все.

Расстались они по-доброму, Киров намеревался в этот же день отправиться в Петроград, в центр политической жизни страны, и генералу пришлось проспонсировать и поездку, и работу, и всё остальное. Деньги на это давно лежали в отдельном ящичке, Корнилов прекрасно знал, что без денег ни о какой партийной работе не может быть и речи.

Сам генерал приказал готовить поезд к отбытию в Псков, в штаб Северного фронта, чтобы оттуда проехать до Риги, и он надеялся успеть до того, как немец начнёт штурм. Ну и Псков несомненно ближе к столице, чем Ставка, и в случае необходимости он сможет лично возглавить поход на Петроград.

С собой он решил взять весь Текинский полк, оставляя Ставку под защитой только георгиевцев. Начштаба генерал Лукомский оставался здесь, в Могилёве, как и многие другие штабные чины. Большую свиту Корнилов не терпел, отправиться с ним должны были только самые верные люди, полковник Голицын, Хан, ещё несколько офицеров Ставки. Прапорщик Завойко отправлялся в Петроград вместе с Кировым, чтобы развернуть масштабную пропаганду уже там. Верховный посмеивался в усы, советуя прапорщику обосноваться где-нибудь на севере города, например, у Лахтинского Разлива, но, кроме самого генерала, шутку больше никто не понял.

Отъезд намечался на вечер, и обедать пришлось в Ставке, вместе с семьей, начальником штаба и несколькими адъютантами. Жена и дети тоже должны были ехать с ним, хотя тащить их в Ригу он точно не собирался. А вот в тихом провинциальном Пскове можно их оставить в полной уверенности, что с ними всё будет в порядке.

— И надолго вы отбываете? — хмуро спросил розовощёкий генерал Лукомский, начальник штаба Ставки.

— Насколько потребуется, — ответил Корнилов. — Ситуация под Ригой требует тщательного контроля.

Наштаверх кивнул, прихлёбывая суп.

— Возможно, ситуация изменится, но пока так. Пока угроза нависает над Северным фронтом, я буду там, — пояснил Верховный.

— Корпус Юденича тоже там, чтобы купировать эту угрозу? — хмыкнул Лукомский.

Корпус Юденича стоял в глубоком тылу, за Псковом, ближе к Луге и Новгороду, и находился там для того, чтобы в нужный момент повернуть на Петроград, но Лукомскому это знать было ни к чему. Полностью доверять Лукомскому пока не получалось, Верховный не был уверен, что генерал поддержит именно его, а не Временное правительство. Во всяком случае, Лукомский старался держать нейтралитет, и поэтому не был допущен к секретным сведениям.

— Разумеется, Александр Сергеевич, — произнёс Корнилов. — Здесь, в Могилёве, вы справитесь и без моего присутствия.

— Конечно, конечно, Лавр Георгиевич, — закивал начштаба.

Перед самым отъездом на вокзал к Ставке пробился молодой, но крайне настойчивый штабс-капитан на костылях. Корнилов уже шёл к машине, когда его на крыльце перехватил этот юноша, увешанный орденами и медалями.

— Ваше Высокопревосходительство, штабс-капитан Манштейн по вашему приказанию прибыл! — гаркнул он, исполнив воинское приветствие и неловко придерживая костыли.

Хан, везде сопровождающий Верховного, ревниво нахмурился, не желая пропускать штабс-капитана к начальнику, но Корнилов ответил, прикладывая ладонь к фуражке.

— Сбежали из госпиталя, господин фон Манштейн? — спросил он, отодвигая Хана и приближаясь к гостю.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство! Сразу, как пришёл приказ, — выпалил штабс-капитан. — И позвольте поправить, моя фамилия — Манштейн, мы русские.

— Пожалуйте-ка в машину, господин Манштейн, — сказал Корнилов. — Где вы остановились?

— Пока нигде, Ваше Высокопревосходительство! — ответил Манштейн.

— Значит, поедете с нами, — решил генерал. — Для вас у меня особое задание.

— Позвольте полюбопытствовать? — спросил Манштейн.

— Не позволю, — усмехнулся Корнилов. — Не сейчас. В поезде.

Манштейн удивлённо вскинул брови, но ничего не сказал. Ловко управляясь с костылями, он забрался на заднее сиденье автомобиля, как приказывал генерал, а вслед за ним в машину сели корнет Хаджиев и сам Верховный. Шофёр повёз их к вокзалу привычным уже маршрутом, поезд ждал только главного пассажира.

Вечерний Могилёв казался опустевшим, редкие прохожие провожали автомобиль Верховного задумчивыми взглядами. Корнилов, поглаживая усы и бороду, глазел по сторонам, пытаясь понять, как живут местные. По всему выходило, что живут здесь не очень-то хорошо. Лучше, конечно, чем будет в 20-х и 30-х годах, но всё равно хуже, чем даже в самых глухих деревнях двадцать первого века. А ведь это столица губернии, как никак.

На вокзале поезд уже давно заждался, и, выслушав доклад коменданта князя Кропоткина, генерал прошёл в вагон вместе со штабс-капитаном Манштейном. Пришлось даже помогать ему забираться на платформу, недолечившийся герой войны из-за ранения не мог сделать это сам. Он потом долго и сбивчиво благодарил генерала, краснея, как девица, до тех пор, пока они не прошли в купе.

— Садитесь, в ногах правды нет, — сказал Корнилов, указывая на один из диванчиков, а сам сел за стол, чтобы не смущать штабс-капитана ещё больше.

Манштейн сел, вытягивая ногу перед собой и отставляя костыль в сторону. Перед Верховным он заметно робел, и на мгновение Корнилов даже подумал, что вызвал не того человека, но нет. Боевые ордена на груди и красно-чёрный шеврон ударника ясно говорили о храбрости штабс-капитана Манштейна.

Некоторое время Корнилов изучал его, молча наблюдая за мимикой и поведением юного офицера. В его времени столь молодые люди ещё учились на первых курсах университетов. Здесь же двадцатитрёхлетний юноша, с виду совсем мальчишка, командовал ротой ударников.

— Что вы думаете о нынешней ситуации, господин Манштейн? — спросил вдруг Верховный. — Не переживайте, говорите как есть, открыто.

— Кхм… Сложно сказать, — осторожно начал Манштейн.

— Вы же патриот? Говорите прямо, от этого зависит судьба страны, — теряя терпение, произнёс генерал.

— Прямо? Я против всей этой… Революции, вседозволенности, анархии, комитетов… Лучше бы их не было, — скрипнув зубами, произнёс Манштейн.

— Вы монархист? — спросил Корнилов.

— Так точно, — кивнул штабс-капитан.

— Чаю хотите? — вдруг переменил тему генерал.

— Никак нет, благодарю, — выдавил Манштейн, снова робея перед Верховным Главнокомандующим.

Поезд тронулся, паровоз издал протяжный свист, начал потихоньку набирать ход, покидая Могилёв и выдвигаясь к Северному фронту.

— У монархии есть несколько минусов, — вздохнул генерал. — Если в сложные времена у власти окажется слабый монарх, проблемы начнутся у всей страны.

Манштейн промолчал, ожидая продолжения.

— Если бы Государём до сих пор был Александр Александрович, ничего этого бы не было, — сказал генерал. — Но увы, что получилось, то получилось, и мы вынуждены теперь это всё расхлёбывать. Я тоже не в восторге от происходящего.

— Ваше Высокопревосходительство, а зачем вам я? Я простой офицер, я далёк от политики и всего прочего, — спросил вдруг Манштейн.

— Именно поэтому вы мне и нужны. Мне нужен офицер, патриот, не замешанный в политике, тайных обществах, масонстве и прочей грязи, — произнёс Корнилов. — Непримиримый и храбрый, такой, как вы, Владимир Владимирович.

— Для чего? — спросил Манштейн.

— Калёным железом выжигать всю заразу из армии, а затем и из тыловых структур, бороться с внутренним врагом, — холодным тоном произнёс Верховный. — Вы, Владимир Владимирович, возглавите новую структуру. Назовём её, например, Комитет Государственной Безопасности.

В Крестах

Одиночная камера петроградской центральной тюрьмы Льву Давидовичу была уже знакома по первой русской революции. Ладно хоть сидеть при Керенском оказалось гораздо комфортнее и удобнее, чем при царском режиме, и одиночная камера оказалась для Троцкого скорее уединённым кабинетом, чем местом заточения.

Троцкий работал ничуть не меньше, чем на свободе, всё свободное время посвящая написанию статей, заявлений, протестов, апелляций, брошюр, писем, и прочей публицистики, упражняясь в словесности и красноречии. А свободного времени у Льва Давидовича имелось в достатке. Так что он бомбардировал все возможные инстанции жалобами и плотно сотрудничал с большевистской прессой, занимаясь агитацией прямо из тюремной камеры и зарабатывая себе очки авторитета в партийных кругах. Если бы этого ареста не было, его стоило бы придумать.

Как опытный журналист, он ловко подменял понятия и завуалированно оскорблял, набрасывался с едкой критикой на одних и откровенно льстил другим, не стеснялся использовать те приёмы, которые никто не использовал. В общем, врал народу так, как умел врать только товарищ Троцкий.

Вот и сейчас он строчил очередное послание Временному правительству и Керенскому лично, прихлёбывая горячий чай и изредка поглядывая на голубой кусочек неба за окном. Работа, в целом, ничем не отличалась от обычной его работы, разве что кабинет теперь закрывался снаружи, а не изнутри. Партия своих не бросает, и его снабжали всем необходимым, в основном, чаем и свежими газетами. Пресытившийся роскошью ещё в юности, Троцкий предпочитал демонстративную аскезу.

— Оц, тоц, перевертоц, бабушка здорова… — он даже мурлыкал себе под нос похабную одесскую песенку, что случалось нечасто.

В серьёзность обвинений и наказания он попросту не верил. Товарищи помогут и вытащат его из Крестов, надо только немного выждать, пока уляжется всё после июльских демонстраций. Они уже пытались, разумеется, мирными методами. Побег он не рассматривал, это бы только укрепило общественное мнение в справедливости предъявленных обвинений, нет, в этот раз освобождаться нужно было только законными методами. И весь состав РСДРП решительно протестовал против ареста товарищей Троцкого и Луначарского.

Да и эти обвинения… Это просто курам на смех. Немецкий агент! Сотрудничество с германскими секретными службами! Если Лев Давидович с кем-то и сотрудничал, то точно не с германцами, и это давало ему моральное право полностью отрицать все вражеские выпады. Да и вообще, покажите хоть одного крупного политика, который не брал бы денег у иностранцев. Царь? Он уже не политик, гражданин Романов сам отказался от этого. Все остальные брали, в этом Троцкий был уверен на все сто процентов, даже если и не видел лично факт передачи денег, то по косвенным признакам можно было легко догадаться.

Если кто и был в самом деле немецким агентом, так это Чернов, преспокойно сидящий в министерском кресле. Были и другие, даже те, которых Троцкий знал лично, в том числе в левых партиях, но сам он с немцами не сотрудничал.

Ну а сейчас он, напевая весёлую песенку про посягательство на старушечью честь, писал длинный и скорбный некролог по случаю вероломного убийства полицейскими шавками гения русской революции и вождя мирового пролетариата. Арест Зиновьева тоже муссировался в прессе, но прошёл почти незамеченным, да и Троцкому он просто не нравился, как человек. Ленина он тоже считал авантюристом и хитрецом, но, как минимум, просто уважал, а вот Зиновьева уважать было не за что.

Смерть Ленина (хотя его тела не нашли, и это автоматически стало источником множества противоречивых слухов) открывала Льву Давидовичу прямую дорогу в лидеры партии большевиков. Тем более, если добить Зиновьева политически, которого, по слухам, держали где-то за пределами Петрограда, без связи с партией и общественностью.

Именно поэтому настроение Льва Троцкого парило где-то в небесах, хотя из-под его пера вылетали скорбные пассажи про осиротевшую партию, наследие Ленина, бессмертное учение и вечный траур по ушедшему вождю. Лицемерие — обычное дело для политика, а себя Троцкий считал уже не просто революционером и борцом за правое дело, Троцкий считал себя опытным и дальновидным политиком.

За дверью загремели ключи. Троцкий, привычный уже к постоянным визитам, не обратил внимания. Если не обед, то почта, если не почта, то передачка, да и в целом, сочувствующие сотрудники тюрьмы иногда останавливались у двери поболтать. Прошелестела задвижка, прикрывающая глазок. Кто-то заглядывал внутрь камеры, проверяя наличие арестанта.

— Гражданин Троцкий, лицом к стене! — раздался приглушённый голос из-за двери.

Лев Давидович несколько удивился такому требованию и такому обращению, отложил перо, поднялся из-за стола, и спокойно прошёл к стенке, наполовину выкрашенной, наполовину побеленной. Застарелые отпечатки чужих ладоней легко угадывались на старой побелке, и Троцкий приложил руки к ним, чувствуя некую общность с сотнями и тысячами невинных жертв царизма, прошедших через эту камеру.

Заворошились, забренчали ключи в замке. Тяжёлая железная дверь открылась с тихим скрипом, и профессионального революционера вдруг кольнуло то самое чутьё, не раз помогавшее избежать опасности. Он попытался повернуться и посмотреть.

— Перед собой гляди! — грубо рявкнул голос.

Троцкий медленно повернулся, глядя на растрескавшуюся побелку. Какое-то движение воздуха сзади, прямо за его пышной чёрной шевелюрой, снова заставило его насторожиться, и он инстинктивно дёрнулся, поворачиваясь к визитёру, и что-то острое проскользило вдоль черепа, практически снимая с него скальп. Троцкий закричал. От боли и от страха. Ужас холодным липким потоком пронёсся вдоль хребта, Троцкий отчётливо понял, что его сейчас будут убивать.

Истошный вопль прокатился по гулкому пустому коридору, отражаясь от стен, Троцкий предпринял отчаянную попытку вырваться и убежать, отпихнув своего убийцу с неожиданной для его комплекции силой и прытью. Убийца всё же не растерялся, тут же, вдогонку, нанеся удар Троцкому в затылок, и лезвие всё-таки вошло на несколько сантиметров в череп.

Лев Давидович застонал, как раненый зверь, схватился за ледоруб, торчащий из головы, рухнул на колени. Убийца растерялся, всё пошло совсем не по плану, но одно он знал точно — с подобными ранами не живут, поэтому он спешно бросил всё и выскочил за дверь, пока на жуткие крики и стоны Троцкого не прибежала охрана.

Троцкий умер только спустя несколько часов в тюремном госпитале. Агент под кодовым именем «Рамон» благополучно сумел выбраться из тюремного блока и заслужить звание Героя если не Советского Союза, то Российской Республики точно. Родина оказалась перед ним в неоплатном долгу.

Глава 32

Псков — Рига

Поезд Верховного приближался к станции, и здесь уже его с цветами и почётным караулом не встречали. Сугубо рабочая поездка, тем более, что Корнилов приказал маршрут поезда держать в секрете, однако, на перроне всё-таки выстроилась комендантская рота и несколько штабных офицеров. Шила в мешке не утаишь, особенно шила с десятком прицепленных вагонов позади. Поглядеть на Верховного Главнокомандующего хотели многие. Спасибо, что без оркестра, хотя несколько корреспондентов местных газет были тут как тут.

К тому же, задерживаться в Пскове генерал не собирался, прямая, как стрела, дорога вела его в Ригу, в расположение 12-й армии. Вообще, можно было даже не останавливаться здесь, а ехать сразу туда, на линию боевого соприкосновения, но штаб Северного фронта тоже требовал внимания. Да и везти семью в осаждаемый город — идея, мягко говоря, глупая.

Так что поезд остановился у перрона, с платформы начали спускать автомобиль, а генерал вышел на площадку вагона, отеческим взглядом осматривая солдат местного гарнизона.

— Здорово, орлы! — громким поставленным голосом произнёс Верховный.

— Здра жла, Вш Выскопрсхдство! — по-старорежимному гаркнули солдаты в ответ, нестройно и не особенно громко.

Корнилов принял доклад начальника гарнизона, почему-то думая всё время о костюмированном представлении. Всё это напоминало ему элементы игры, все эти воинские ритуалы, формализованные приветствия и уставные ответы. Ему вдруг захотелось разбавить всю эту уставщину чем-нибудь более интересным. Он прошёлся вдоль строя, заглядывая в лица солдат.

Его изучали тоже, кто-то с нескрываемым интересом, кто-то равнодушно глядел перед собой, кто-то насмешливо, кто-то неприязненно. Все — простые мобилизованные мужики, которым посчастливилось попасть не на фронт под разрывы шрапнели, а в комендантскую роту. Некоторые по-привычке вытягивались смирно перед генералом, некоторые продолжали стоять, как стояли. В прошлой жизни ни солдаты, ни офицеры не позволяли себе ничего подобного, тем более, открыто проявлять неуважение, но тут вам не там. Приходится работать с тем, что имеется.

— Ну что, братцы, устали воевать? — спросил Корнилов.

На мундирах некоторых из солдат виднелись боевые награды, так что не все из них — тыловые крысы, не нюхавшие пороха.

— Так точно, господин генерал, устали!

— Миру бы!

— Конца и края той войне не видать!

— За что воюем-то? Устали, конечно!

Солдаты ответили невпопад, как на митинге, но именно этого и ждал Верховный.

— И мы устали! Вся страна устала! Стонет земля! Под германским сапогом почти вся Польша, половина Белой Руси, Курляндия! Разве можно оставить их на съедение немцу? Никак нельзя! — громко, так, чтобы репортёры слышали каждое слово, сказал генерал. — Чужой земли мы не хотим ни пяди! Но и своей вершка не отдадим!

Корнилов остановился, чтобы местные газетчики успели записать цитату из марша советских танкистов. Если она разлетится по стране, это будет очень хорошо. Цитата яркая, броская, запоминающаяся.

Солдаты, прежде весьма равнодушно глядевшие на Верховного, теперь слушали с интересом. Всё же нечасто на митинге выступает сам Главнокомандующий, особенно теперь, когда митинги запрещены его же приказом.

— Германец тоже устал! Разведка доносит мне, а я вам скажу, как на духу, нет у германца больше ни хлеба, ни табака, пахать некому, на заводах бабы с утра до ночи вкалывают! Долго ли он так сможет воевать? — вопросил генерал и тут же ответил сам. — Недолго! К Риге рвётся он из последних сил, но и из последних сил ударить может неслабо! Ну что, братцы, защитим ещё разок землю русскую?

— Защитим!

— Так точно! Защитим! — крикнули из строя.

— Низкий поклон вам, воины! От всего русского народа! — генерал, невзирая на недоумевающие взгляды офицеров, поклонился в пояс обычным мужикам.

— Рады стараться! — слитным хором ответил строй.

По-хорошему, стоило повторить подобное шоу в Риге, в боевых частях. Но даже отсюда поползут нужные слухи.

Автомобиль Верховного как раз спустили с платформы, можно было ехать. Вокзал в Пскове находился достаточно далеко от центра города, и Верховный поспешно распрощался с офицерами и комендантской ротой. Полковнику Голицыну он поручил отыскать квартиру для его жены и детей, а сам с небольшой свитой на автомобиле направился в штаб фронта.

Небольшое двухэтажное здание на берегу реки Великой, бывшая гимназия, выглядело несколько потрёпанным жизнью, да и сам город что сейчас, что сотню лет спустя производил впечатление не самое лучшее. Провинция, захолустье, даже несмотря на близость столицы.

В штабе его встретил генерал Каледин, тоже не так давно вернувшийся из Москвы, но уже целиком погружённый в работу. Командующий Северным фронтом жёсткой рукой наводил порядок, и помощь ему, наверное, даже не требовалась, но не заехать и не поприветствовать атамана Верховный не мог.

Так что Корнилов решил пообщаться с ним наедине, и после того, как все необходимые ритуалы были исполнены, а формальный доклад выслушан, они вместе прошли в кабинет командующего. Уже для неофициальной беседы.

— Чем порадуете, Алексей Максимович? — дружелюбно спросил Корнилов, разглядывая скудный интерьер кабинета.

— Особо ничем, Лавр Георгиевич, — хмуро ответил атаман, закрывая дверь. — Всё хуже, чем я ожидал.

— Даже так? — хмыкнул Корнилов. — Насколько хуже?

— Если немец за рекой пёрнет, все думают, что это пушки гремят, — сказал Каледин. — Дезертиров тьма, ловить и возвращать не успеваем.

— Сколько у нас есть времени? — спросил Верховный. — Рига… Сколько продержится?

— Пока немец наступать не начнёт, — отрубил Каледин.

— Понятно, — буркнул генерал Корнилов, задумчиво потирая бородку.

— А всё потому что немца боятся больше, чем своих офицеров! — уверенно сказал атаман.

— Вздор это всё, Алексей Максимович, не должен солдат офицера бояться, — произнёс Верховный. — Уважать должен. Вы вот мне скажите, как казак казаку, вы батьку своего боялись или уважали?

— И то, и другое, — усмехнулся Каледин.

— Ну вот, — кивнул Корнилов. — Так ещё куда ни шло. А если солдат только бояться будет, так в первом же бою в спину такого офицера застрелит. В марте многих так постреляли, ну вы, впрочем, и сами знаете.

— Знаю, — буркнул Каледин.

— Да и беречь солдата надо. Людей-то у нас, может, и много, а вот солдат не хватает, — заметил Верховный. — Ладно, а когда, по вашему, немец в наступление пойдёт?

— Скоро. Через неделю, может, через полторы, — ответил атаман.

— Значит, время у нас пока есть, — хмыкнул Корнилов. — Отлично. Я выезжаю в Ригу. Генерал Флуг уже там?

— Так точно, — кивнул атаман.

— Превосходно. Даст Бог, удержимся, — сказал Верховный.

— Дай-то Бог, — с нескрываемым сарказмом ответил Каледин.

Похоже, он уже после нескольких дней командования фронтом разуверился в способности армии удержать его. Это несколько удручало.

— И мы с вами, Алексей Максимович, должны к этому все усилия приложить, — сказал Корнилов.

— Приложим, Лавр Георгиевич, — пообещал командующий Северным фронтом.

Верховный пообедал там, в штабе, в большой компании местных генералов и офицеров, дождался, когда полковник Голицын вернётся с докладом. Таисию Владимировну, Наталью Лавровну и маленького Юрика он разместил в одной из местных гостиниц под охраной из двух текинцев, а сам вернулся в распоряжение генерала Корнилова. Теперь всё было готово к отъезду на фронт.

Генерал распрощался со штабом, вернулся на вокзал, где железнодорожники как раз закончили обслуживать паровоз. Ехать на линию боевого соприкосновения было несколько тревожно, но малодушничать Корнилов не привык, да фронт Первой мировой войны совсем не так опасен, как фронты сто лет спустя. Здесь не прилетит внезапный дрон или управляемая ракета, да и германцы не станут стрелять в генерала просто потому что это генерал. Военные традиции здесь были ещё довольно сильны, несмотря на весь ужас газовых атак, концлагерей и кавалерийских атак на пулемёты.

Поезд тронулся медленно и плавно, набирая ход. Слишком медленно. Генерал Корнилов отчаянно хотел успеть в Ригу до того, как туда полетят первые снаряды с ипритом.

Глава 33

Рига

На фронте пока царило затишье, две армии, будто разведённые по углам ринга, сидели на двух противоположных берегах Западной Двины, и лишь в предместьях Риги левый берег оставался за русскими. Форсировать реку немцы пока не спешили. Хоть это был не Днепр и не Волга, но препятствие всё равно достаточно серьёзное, чтобы потратить немного времени на подготовку.

Пока что даже артиллерия молчала, только германские аэропланы, стрекоча винтами, безнаказанно летали над русской территорией. Солдаты только и могли грозить кулаками им вслед. Ни истребителей, ни зенитной артиллерии в войсках почти не было, а палить из винтовок бесполезно.

Поезд Верховного осторожно, малым ходом, катился по рельсам к городу. Несмотря на внешнее спокойствие и затишье на фронте, в городе ощущалась тревожность, беженцы с тюками и баулами спешно покидали Ригу, дезертиры зайцами садились на любой отходящий поезд, готовые ехать куда угодно, лишь бы подальше от немца и войны.

В этот раз никакой торжественной встречи на вокзале не было, генерал прямым приказом запретил подобные мероприятия. Во избежание неприятных эксцессов, так сказать. Немецкие бомберы тоже летали безнаказанно и могли выбирать любую цель, а такую отличную возможность они бы точно не упустили.

В поезде все были сосредоточены и мрачны, Хан требовал от своих туркмен идеального порядка, и те старались изо всех сил, неся службу ещё усерднее, чем обычно. Адъютанты и офицеры Ставки не расставались с противогазными сумками, и сам генерал Корнилов постоянно носил на плече матерчатую сумку с противогазом, чрезвычайно похожую на советскую. Присоединяться к героям Осовца и выхаркивать собственные лёгкие от удушливых газов Корнилов точно не хотел.

Даже остановился поезд не на городском вокзале, а в каком-то депо. В этой поездке безопасность это не пустой звук.

В штаб 12-й армии Верховный прибыл по-настоящему внезапно, лихим кавалерийским наскоком. Его появление проморгали и часовые, и дежурные.

— Сми-и-ир-на! — заорал солдат лишь после того, как узнал вошедшего Корнилова.

Его портреты теперь довольно часто печатали в газетах.

— Вольно, — буркнул Верховный, глядя на поднявшийся переполох и как забегали при его появлении штабные офицеры.

Как тараканы ночью на кухне, когда ты резко включаешь лампочку. Похоже, генерал Флуг, приехавший немногим раньше Корнилова, ещё не успел навести порядок. Хан свысока глядел на подобное безобразие, служба здесь организована была из рук вон плохо. Неудивительно, что и в войсках ровно всё то же самое. Рыба гниёт с головы, а у 12-й армии голова давным-давно протухла.

Корнилов прошёлся по штабу, заглядывая во все углы, будто дотошный ревизор, и неприязненно глядя на бледнеющих генералов и офицеров. У него, в 8-й армии, подобного безобразия не было. Даже до Тарнопольского разгрома и, собственно, попадания.

Другой бы на его месте рвал и метал, гремел угрозами и ругался матом, но Корнилов только мрачно переходил из одного кабинета в другой, не говоря ни слова, и это пугало местных штабных чинов ещё больше. Кто-то, впрочем, осмеливался даже вступать с ним в спор, как комиссар 12-й армии Минц.

— Что вы себе позволяете, товарищ генерал? Я буду жаловаться комиссару Ставки и военному министру! — произнёс комиссар Минц, когда Корнилов вошёл к нему в кабинет без его ведома и начал просматривать бумаги.

— Хан, голубчик, выведите этого товарища, — попросил Верховный, невозмутимо продолжая рыться в документах.

Корнет Хаджиев сделал шаг к этому комиссару, и тот сам выскочил за дверь прежде, чем Хан сделал или сказал ещё хоть что-то.

— Вот так с ними и надо, Хан, вот так и надо… — буркнул Корнилов.

У него имелись небезосновательные подозрения насчёт штаба армии и германских шпионов в нём. Само собой, в питательной среде комитетов они плодились быстрее всего, как плесень на забытой булке хлеба. Да и в Риге явно имелось своё подполье с так называемыми ждунами, и перед тем, как ехать в штаб, Верховный поручил штабс-капитану Манштейну его первое задание — найти и уничтожить подпольные большевистские типографии. Генерал наделил его самыми широкими полномочиями, фактически Манштейн мог действовать и говорить от лица Верховного, а также набирать к себе в команду тех, кого сочтёт нужным. Отчитываться при этом он должен был только лично Корнилову.

Подобный трюк несколько выходил за рамки действующего законодательства, но в это дикое революционное время очень многие структуры возникали сами собой, в отрыве от законодательства. Как, например, Временный комитет Государственной Думы, самовольно захвативший власть в стране ещё до того, как царь подписал отречение. Так что Корнилов не видел ничего предосудительного в том, чтобы создать ещё одну силовую структуру, собственных опричников, раз уж Временное правительство разогнало Охранку и не позаботилось о том, чтобы заполнить появившуюся пустоту.

Однако сам Корнилов во время своего рейда по штабу ничего серьёзнее финансовых махинаций не обнаружил. Одного этого, конечно, уже хватало, чтобы отправить некоторых здешних генералов и полковников копать Беломорканал, но изначально Верховный всё же надеялся отыскать измену. Ничего толком не накопав, он наконец отправился к командующему армией генералу Флугу.

Василий Егорович Флуг, прежде отчисленный в резерв за свою резкость и нежелание плясать на цыпках перед новым правительством, генерала Корнилова встретил и принял очень тепло. Он знал, кого благодарить за это назначение и возможность вновь проявить себя на поле боя, хотя разгребать эту ситуацию за своим предшественником ему явно было непросто.

Они пожали друг другу руки.

— Развлеклись, Лавр Георгиевич? — усмехнулся в усы генерал Флуг.

— Как сказать, — буркнул Верховный. — Не до смеха.

Командарм тут же посерьёзнел.

— Виноват, Ваше Высокопревосходительство, — вытянулся генерал.

— Виноваты те, кто допустил такой развал, Василий Егорович, — хмуро произнёс Корнилов. — Ваша же задача в ином, восстановить дисциплину и удержать Ригу. Трудно, да, но я почему-то в вас уверен.

— Рад стараться, Лавр Георгиевич, благодарю за доверие, — взволнованно произнёс Флуг. — Основные меры приняты ещё до того, как я приехал сюда, в Ригу, направил телеграммой…

— Как считаете, удержим левый берег? — спросил Корнилов.

— Вряд ли, Лавр Георгиевич. Любую оборону можно вскрыть, а она у нас и так не самая крепкая, — прямо ответил командарм. — Без контратак нам неприятеля не отогнать, а полки в атаку не поднимаются. Если поднимается один, соседние его не поддерживают, и атака быстро захлёбывается.

— Досадно, да, — кивнул Верховный.

— Можете назвать меня пессимистом, Лавр Георгиевич, — сказал Флуг.

— Нет, это не пессимизм, это реализм, — вздохнул Корнилов. — Хоть какие-то боеспособные части вообще имеются?

— Латыши изъявляют желание драться, остальные пехотные части почти небоеспособны. Артиллерия тоже пока держится, — безо всякой бумажки доложил командарм.

Он явно готовился и вникал в происходящее. Это хорошо.

— Латыши-латыши… — пробормотал Корнилов.

Знаменитые латышские стрелки, гвардия Ленина. С одной стороны, да, они будут рьяно драться за свою землю, для этого они и шли в армию. С другой стороны, это были самые большевизированные части не то, что в 12-й армии, но и на всём фронте, и оставлять их просто так было нельзя. И ведь даже расформировать их не получится, по крайней мере, пока что, дыры на фронте просто некем будет заткнуть. А если переводить латышей в другие полки, они своей агитацией будут разлагать и без того небоеспособную армию.

— Латышей на самые тяжёлые участки, поднимайте их, гоните их в атаки, — сказал Корнилов. — Пусть выплеснут свою ненависть к пруссакам. Что с ударными батальонами?

— Как и приказано, сторожат дороги и разъезды, возвращают дезертиров в полки, — сказал Флуг.

— Их использовать только в крайних случаях. И никаких атак в полный рост, — сказал Верховный.

— Чай, не четырнадцатый год на дворе, — фыркнул генерал Флуг.

— Знаете, да, как сейчас дерутся немцы? — спросил Корнилов, и, не дождавшись ответа, продолжил. — Скрытно проникают через нейтральную полосу, ползком, отделением или взводом, и врываются в траншеи. За счёт неожиданности обычно им удаётся закрепиться, и они идут брать штабы с пунктами связи, а позади идёт обычная пехота, добивая остатки сопротивления.

— Принцип понятен, ловко придумано, — сказал Флуг.

— Значит, нам надо этому как-то противодействовать, — сказал Верховный. — И ваша задача — выяснить, как именно.

Глава 34

Рига

Из штаба армии Верховный с небольшим кортежем направился на левый берег Двины, к передовым позициям русских войск. Это был скорее пропагандистский ход, чем военный, Корнилов не сомневался в том, что Каледин и Флуг справились бы и без его личного присутствия. Но в газетах должны появиться фотографии храброго Главнокомандующего, черпающего кашу из одного котла с солдатами и тревожно всматривающегося в сторону немецких позиций, так что генерал смело шёл вперёд, к траншеям провинившегося 43-го Сибирского полка.

Германцы стояли уже в предместьях города. Поля, распаханные снарядами и увитые колючей проволокой, производили впечатление самое неприятное. Треклятая позиционная война, будь она неладна. Больше всего она бьёт по психике, когда ты месяцами сидишь в одном и том же окопе, зарастая грязью и вшами, а победой даже и не пахнет. А ведь победы, даже самые крохотные, важны для боевого духа не меньше, чем своевременный подвоз боеприпасов и полевые кухни.

Корнилов выслушал сбивчивые доклады испуганных командиров, прошёлся по глубоким, в полный рост, траншеям, заглядывая в блиндажи. Благо, грязь немного подсохла, и взрытая земля не засасывала сапоги по щиколотку и глубже, как это бывало весной.

Немцы не стреляли, хотя его появление наверняка не прошло незамеченным, а вездесущие шпионы донесли своим германским хозяевам все подробности генеральского визита. Верховный только в бинокль мог рассмотреть некоторое шевеление на германских позициях. Германцы к нему оказались абсолютно равнодушны.

Зато свои же солдаты глядели со страхом и затаённой злобой, волком поглядывая на Корнилова и его свиту. Слава Богу, не все солдаты, лишь примерно половина. Другая половина глядела заинтересованно.

Хан и его туркмены по пятам следовали за Верховным, чуть ли не собственными телами закрывая его от возможной угрозы, и излишне ретивого корнета даже пришлось немного осадить. Всё же он не кисейная барышня, а боевой генерал.

— Ну-ка, Хан, что это у вас под ногой, — хмыкнул Корнилов, наклоняясь и поднимая втоптанную в траншейную грязь листовку.

— Это… Э-э-э… Солдаты на самокрутки… — проблеял полковник, сопровождающий их в траншеях.

Генерал отряхнул грязь и бегло прочитал содержимое. Типичная немецкая пропаганда, удивительно, кстати, похожая на ту, что раскидывали по советским окопам во времена ВОВ. Штыки в землю, командиры гонят вас на убой, в плену с вашими товарищами достойно обращаются и хорошо кормят, и прочая чушь. Бегите домой, солдатики, пока без вас землю не поделили. Верховный нахмурился и брезгливо помахал грязной листовкой в воздухе.

— Это, господин полковник, не на самокрутки, — холодно произнёс он, так, чтобы и солдаты, небольшой кучкой собравшиеся неподалёку, тоже слышали. — Это — зараза, дрянь, холера, мозговой сифилис!

— Ваше Высокопревосх… — начал полковник, но Корнилов его жёстко перебил.

— Молчать! Вы же не будете тянуть в рот дерьмо больного дизентерией, господин полковник? А это то же самое! Только заражает не кишки, а головной мозг! — рявкнул он. — Он ведь у вас есть? Или вы деревянный по пояс, наглухо?

Солдаты заухмылялись в стороне. Для нижних чинов это особое удовольствие, наблюдать, как ненавистного командира разносит кто-то вышестоящий. А если это разносят самого командира полка, то это из ряда вон выходящий случай, и такое шоу пропускать никак нельзя. Кто-то извлёк из кармана бумажку и незаметно стал рвать на клочки.

— Приказываю, все подобные листовки изымать и уничтожать на месте. И народное творчество тоже, — произнёс генерал. — Никакой, повторяю, никакой агитации на фронте быть не должно. Ни германской. Ни кадетской. Ни эсерской. Ни левых, ни правых, ни чужих, ни наших.

— Есть! — вытянувшись смирно, выпалил полковник.

— Разрешите обратиться, господин Верховный Главнокомандующий? — послышался голос из солдатской кучки, какой-то молоденький унтер-офицер вышел вперёд и тоже вытянулся смирно.

— Разрешаю, — кивнул генерал.

— Это ограничение прав солдата, закреплённых приказом военного министра от одиннадцатого мая 1917 года! — выпалил унтер, и солдаты одобрительно загудели.

Так-так. Очередной умник. Наверняка из бывших студентов, профессиональных революционеров и прочих защитников демократии. Корнилов развернулся к нему, на время оставляя полковника в покое. Унтер глядел на него прямо и открыто, в глазах читалась решимость бороться за свои права.

— Так точно, ограничение прав. Упомянутый приказ военного министра — откровенно вредительский и направленный на развал дисциплины в армии, — ответил Корнилов. — Права должны быть дополнены обязанностями, иначе это выливается в анархию и безнаказанность, и мы из-за этого теперь вынуждены оставлять врагу нашу территорию. Ещё вопросы?

— Доколе война-то будет, господин генерал? За что воюем? — выкрикнул кто-то из задних рядов, совсем как на митинге.

Этот вопрос Верховный слышал уже сотни раз, и ответ давно сформулировал, и для себя, и для других.

— Война будет продолжаться до тех пор, пока мы не выйдем на старые границы империи. Польша, Литва и другие губернии должны быть освобождены, а чужого нам и даром не надо, — произнёс Верховный. — Германец наступает уже из последних сил. Но вдарить может крепко, так что и мы держаться должны всеми силами. Понятно вам, братцы?

— Понятно, господин генерал… Так точно… — вразнобой ответили бойцы.

— А вот это, — Корнилов снова помахал листовкой. — Должно быть уничтожено, как только попадает в наш окоп. Рвите, сжигайте. У кого из товарищей видите такие листовки, забирайте и тоже жгите. Зараза это похуже холеры, и многие уже заражены.

Кто-то в толпе спешно перекрестился.

— Лечится долго и тяжело, но всё-таки лечится, — сказал генерал. — Молитвой, учёбой и трудом. А лучше всего — изучением истории.

По глазам он видел, что не особо-то убедил солдат, но он и не пытался. Это задача политруков и комиссаров, хотя и они не слишком-то усердно работали над воспитанием бойцов, а там, где комиссары попадались излишне ретивые, их могли поднять на штыки ничуть не хуже, чем командиров.

— Ну так что, удержим Ригу или драпать будем до самой Камчатки? — усмехнулся в усы Корнилов.

— Удержим!

— Так точно, удержим, господин генерал! — вразнобой ответили солдаты, но без особой уверенности в голосе.

Верховный тоже был не слишком-то уверен в стойкости этих солдат, по правде сказать, он не доверил бы им защищать даже деревенский клуб от парней с соседнего села, но других солдат в его распоряжении не имелось, так что он нацепил маску напускного весёлого дружелюбия и даже похлопал унтера по плечу.

— А вы, товарищ, прекращайте с агитацией, если не хотите отправиться в трудовые отряды рядовым лесорубом, — тихо сказал генерал ему на ухо. — Ваше образование пригодилось бы в другом месте.

Унтер побледнел и кивнул, чувствуя в словах Верховного не пустую угрозу, а вполне осуществимую. Скорее даже предупреждение.

На германской стороне что-то громко бахнуло, засвистело, все бросились врассыпную, занимать места в укрытиях.

— Уллу бояр, в блиндаж! — взволнованно крикнул Хан, хватая Корнилова за локоть.

— К бою! — гаркнул кто-то.

— Га-а-азы! — завопили откуда-то сбоку, и все принялись надевать противогазы, неловко сбивая фуражки на землю или зажимая их коленями.

Застрекотал пулемёт, что-то рвануло на нейтральной полосе, комья земли беспорядочным градом опустились на русские траншеи. Корнилов отыскал фуражку и водрузил поверх противогаза, и только после этого позволил увести себя в укрытие. Адреналин в крови придавал бодрости, но страха генерал не ощущал, скорее, возбуждение, граничащее с любопытством. Хотя сердце стучало в ушах, словно лошадь, перешедшая в быстрый галоп.

Воздуха в противогазе сильно не хватало, мутные зашарпанные стёклышки запотевали и их постоянно хотелось протереть, но команды «отбой» пока не прозвучало, хотя визуально Корнилов так и не мог определить, кто и где обнаружил газ.

Разговаривать в противогазе тоже выходило не очень хорошо, приглушённый бубнёж не очень подходит для того, чтобы распекать подчинённых, так что полковника пришлось оставить без публичной порки. Верховный только строго взглянул на него, на отсутствие интеллекта под стёклами противогаза, и погрозил ему пальцем.

Глава 35

Рига

Находиться на передовой дольше необходимого Корнилов не стал, и после того, как все нужные мероприятия были выполнены, а адъютант с фотоаппаратом сделал все нужные снимки, генерал отбыл на машине обратно в город, в штаб армии.

Осаждённая Рига впечатление производила тревожное. Корнилов с досадой смотрел на узкие улочки, напуганных людей, нагруженные всяческой домашней утварью повозки. Горожане бежали отсюда, понимая, что армия их не защитит. В Риге и без того царила разруха. Груды мусора на улицах, обрывки транспарантов, плакатов, заколоченные окна и витрины напоминали генералу Петроград в миниатюре, здесь тоже проходили демонстрации и митинги, а неизвестные товарищи каждый день занимались агитацией среди солдат и простых горожан.

В полномасштабное наступление германские войска пока так и не перешли, а газовая атака оказалась несколькими химическими артиллерийскими снарядами, выпущенными по нашим позициям. Особого ущерба они не нанесли, все успели надеть противогазы. Недавние учения, устроенные по приказу Верховного, не прошли даром.

Теперь нужно было только ждать, когда немец пойдёт в атаку, потому что русские войска наступать не могли. Чтобы выбить немца с его позиций, нужны были совместные усилия всей армии, а с этим на Северном фронте имелись большие проблемы. Отдельные батальоны или полки ещё могли подняться в бой по команде, но чтобы поднять всех разом — об этом можно было только мечтать. Хотя сейчас, после всех принятых мер, дисциплина более-менее восстановилась. Бездарно проведённое июльское наступление погубило самые боеспособные части, поднявшиеся в атаку, а уцелели лишь разложившиеся и распропагандированные.

Рига же, как один из крупных портов, была ещё и одним из центров вражеской пропаганды, и генерал не просто так отправил Манштейна решать вопрос с местными типографиями. Здесь выходила большевистская «Окопная правда», здесь печатались листовки и прокламации, здесь собрался исполнительный комитет советов Латвии, состоящий по большей части из большевиков, готовящихся к вооружённой борьбе не против немцев, а против Временного правительства.

Возможно, стоило всё-таки сдать Ригу немцам, чтобы эти товарищи наводили шорох уже в немецких тылах, но что-то подсказывало генералу, что при немецком орднунге они будут сидеть тише воды, ниже травы, а то и вовсе прекратят борьбу за права латышского пролетариата. Это при мягкосердечном Николае революционеров отправляли в Сибирь или на Кавказ с полным пансионом от государства, просто высылая подальше от крупных городов. Вильгельм так церемониться не станет, и в этом вопросе Корнилов всё-таки принимал сторону Вильгельма.

Революционеров здесь окутывал романтический флёр, революционером было быть модно, и даже на великосветских балах почти открыто обсуждались заговоры и интриги, придавая остроты пустой беседе. Корнилов же намеревался это изменить. Фактическая безнаказанность революционеров приводила к тому, что их ряды регулярно пополнялись молодёжью едва ли не со школьной скамьи. Да, многие сидели по тюрьмам и централам, но в большинстве своём — за уголовные, а не политические преступления, за экспроприации-ограбления, убийства и террор. При этом оставаясь модными и популярными.

Корнилов же намеревался сделать так, чтобы революция однозначно ассоциировалась у людей с чем-то негативным. Февральская уже произошла, всё, новой нам не нужно, а те, кто желает продолжать борьбу — враги государства, народа и революции. Примерно как это было в тридцать седьмом, возможно, чуть менее жёстко. Но враги народа будут наказаны, независимо от их политической позиции, ориентации, происхождения и звания.

Генерал вернулся в штаб армии, вернее, в одно из прилегающих зданий, где его разместили вместе со свитой, просмотрел отчёты с корреспонденцией и лёг спать, не обращая внимания на разрывы снарядов где-то на западе. Он намеревался провести здесь хотя бы ещё несколько дней, как минимум до начала операции, а потом выехать обратно в Псков, чтобы уже оттуда выдвинуться в Петроград. С войсками или без них, зависело от ситуации.

Повторять ошибку реального Корнилова и безвылазно сидеть в Ставке, пока вокруг разворачивается история, он не собирался. Историю надо кроить самому, а не оставлять это ненадёжным генералам типа Крымова и суетливым остолопам вроде князя Львова.

Так или иначе, первым делом нужно было разобраться с рижской угрозой, и только потом браться за петроградскую. Там, конечно, уже работали Завойко и Киров, но вскоре наверняка понадобится личное присутствие Верховного. Да и новоиспечённый Комитет Государственной Безопасности большая часть работы будет ждать именно в столице.

Столицу, кстати, скорее всего, придётся переносить, точно так же, как это сделало Советское правительство, иначе не выйдет обрубить все старые связи петроградского чиновничества вместе с застарелой бюрократией. Петру Великому для модернизации и реформ пришлось строить новую столицу ровно для той же цели. Сейчас проще, сейчас можно её просто перенести.

Вообще, Москву он, как и всякий коренной ленинградец, не очень-то любил. Шумный, многолюдный, тесный город, в котором все куда-то постоянно спешат. Корнилов вообще думал перенести столицу куда-нибудь восточнее, но сколько бы он не глядел на карту Российской империи, ни один из городов не удовлетворял всем требованиям.

Да и вся нынешняя промышленность с передовыми технологиями сосредоточена буквально в двух местах — в Москве и в Петрограде. На восток она устремится только потом, когда заводы будут в спешке эвакуировать, а пока там только старые, времён освоения Урала и Сибири, предприятия. Так что придётся идти по проторенной дороге и не выдумывать безумства с переносом столицы в Пермь, Екатеринбург или Омск.

Но для начала надо захватить власть, и уже потом думать о переносе столицы, промышленном развитии и прочих показателях. Работы в гражданской сфере тоже хватало, непочатый край, но об этом размышлять бесполезно, пока у руля страны стоит наркоман Керенский.

Хотя Александр Фёдорович стремительно терял популярность как в народе, так и в правящих кругах, во многом стараниями Корнилова и Завойко. Верховный думал, как бы спровоцировать его на неосторожный выпад, но Керенский терпел всё, любые его выходки, пока над фронтом висела угроза. Как только она минует, вот тогда следует ждать нападения с его стороны. Иезуитского, масонского, скрытного. Кинжал в спину, яд в вине, бомба на дороге, Верховный был уверен, что Керенский способен на любую подлость ради сохранения личной власти.

А пока что Керенский разъезжал по Петрограду и окрестностям, выступая на митингах и упражняясь в красноречии, не забывая подкалывать в своих речах Верховного Главнокомандующего, который якобы угрожал революционной демократии и свободе.

Согласно первоначальному плану, переворот должен будет пройти бескровно, тихо и мирно. Взвод ударников арестует Керенского и ещё нескольких министров за измену Родине, пока в это время другие части берут под контроль почту, телефон, телеграф, мосты и вокзалы. Всё, как завещал дедушка Ленин, без вести пропавший в Разливе несколько дней назад, о чём генералу донесли верные люди.

Но это только первоначальный план, в идеальных условиях, сферический в вакууме, а генерал прекрасно знал, что гладко бывает только на бумаге. И поэтому прорабатывался ещё и запасной план, предусматривающий вооружённое столкновение на петроградских улицах. Стотысячный гарнизон и рабочее ополчение с Путиловского и прочих заводов это, конечно, сила, но против профессиональной армии им долго не выстоять. Корнилов не желал проливать кровь, в этом он полностью был солидарен с тем Корниловым, чьё место занял два месяца назад, но если драки не избежать — бить надо первым. Прямо как учил Владимир Владимирович.

Глава 36

Рига

Штабс-капитан Владимир Владимирович фон Манштейн сбежал из госпиталя, как только пришёл приказ Верховного Главнокомандующего о его переводе в распоряжение Ставки, и полученное ранение пока ещё давало о себе знать, вынуждая юного штабс-капитана ходить с тростью. Австрийскую пулю вырезали, но рана не затянулась до конца, когда он сбежал, и теперь напоминала о себе всякий раз, когда он наступал на раненую ногу.

Однако это не мешало ему выполнять приказ Верховного со всем рвением и прилежанием, потому как он понимал, что подобный шанс и в самом деле даётся всего один раз в жизни.

Поэтому он, в сопровождении нескольких солдат и унтеров ударного Корниловского полка, колесил по Риге от одного большевистского центра к другому, силой вынуждая их прекратить свою пропаганду. Найти их оказалось несложно. Они почти не скрывались, полагая, что всё население города их поддерживает, а никакая власть не посмеет их тронуть.

Так что на следующий день после рейда Владимира Владимировича «Окопная правда» не вышла. Как не вышли и другие газеты той же направленности. Будь здесь Завойко, в Риге вместо них вышли бы правильные газеты с правильными статьями, но Василий Завойко занимался пропагандой в Петрограде, в том числе, выпуская газету «Правда» с нужными генералу идеями и лозунгами.

Громить и уничтожать типографское оборудование Манштейн предусмотрительно не стал, хотя Корнилов дал добро и на такие меры, о чём штабс-капитан и рассказал в докладе Верховному.

— Все вышеупомянутые шпионы и вредители арестованы и содержатся под стражей в ожидании суда, Ваше Высокопревосходительство, — закончил Манштейн.

На самом деле, это было превышением полномочий и нарушением действующего законодательства, вмешиваться в гражданские дела и арестовывать сугубо гражданских лиц штабс-капитан Манштейн не имел права, о чём арестованные неоднократно заявляли, и если военный министр узнает об этой операции, штабс-капитан легко мог вылететь со службы. Но он пошёл на риск, и Корнилов это оценил.

— Превосходно, полковник Манштейн, — улыбнулся Верховный. — Примеряйте новые погоны.

— Рад стараться, Ваше Высокопревосходительство! — гаркнул Манштейн так, что в кабинете задрожали стёкла.

Подобный взлёт ещё вчера казался невозможным, и такой прыжок через несколько чинов наверняка настроит всех остальных офицеров против него, но тем вернее он будет служить Корнилову.

— Набирайте себе людей, полковник, без них никуда, — сухо продолжил Верховный. — Работы предстоит не просто много, а очень много. Отделение КГБ должно будет появиться не просто в каждой губернии. В каждом городе, в каждом селе.

— Откуда разрешите набирать? — уточнил Манштейн.

— Бывшие сотрудники Охранки, полиции, ударники, военные контрразведчики, — перечислил генерал. — Берите где хотите, кого посчитаете нужным взять. Но предупреждаю сразу, и людей предупредите тоже, наказание за проступки для сотрудников будет в разы строже обыкновенного, вплоть до расстрела. Так что люди нужны честные и верные.

Корнилов точно не желал, чтобы эта служба выродилась в очередную жировую прослойку на теле общества, в паразитов и садистов, злоупотребляющих властью и упивающихся безнаказанностью. Как это бывало в ранние годы существования ВЧК и ОГПУ.

Хотелось бы, конечно, пополнять кадры так, как это было в позднем Союзе, когда к талантливым и перспективным студентам подходили с предложением поступить на службу, но сейчас время совершенно другое. Поэтому первых сотрудников Манштейн отберёт сам, а уже потом, когда служба разрастётся, набирать в неё будут тех, за кого могут поручиться уже действующие сотрудники. Да, блат, непотизм, и всё тому подобное, но это хотя бы немного ограждало структуру от притока совершенно непригодных людей, бывших уголовников и прочего антисоциального элемента. А перекрёстные проверки помогут справиться с неизбежной в таком случае коррупцией. Неидеальная схема, но относительно рабочая, и Корнилов остановился именно на ней.

— Желательно ещё, чтобы сотрудники приходили образованные, на руководящие должности так точно, — протянул генерал. — Мне не нужны руководители с тремя классами церковно-приходской школы за плечами и ускоренными кавалерийскими курсами.

Но с этим в целом наблюдался дефицит, образованных людей не хватало от слова совсем, так что безграмотность срочно требовалось ликвидировать как можно скорее. Многие почему-то заносят ликвидацию безграмотности в достижения советской власти, якобы если бы не она, то простой народ ещё долго оставался бы тёмным и необразованным, а буржуи хранили бы все буквари в тайне. Но это точно такой же общемировой тренд, как и электрификация с индустриализацией. Всё равно, что сравнивать скорость интернета в стране при Ельцине и при Путине, процесс абсолютно независимый от того, кто в стране у руля.

— Будет сделано, Ваше Высокопревосходительство, — произнёс Манштейн. — Разрешите вопрос?

— Слушаю вас, Владимир Владимирович, — кивнул генерал.

— Арестованные… Они же будут жаловаться везде, где только смогут, — произнёс Манштейн. — А связи у них, должно быть, самые широкие. Кем мне только не грозили…

— Не переживайте, Владимир Владимирович, — сказал Верховный. — Если возникнут сложности, я всё улажу. Если что, ссылайтесь на меня, на мой прямой приказ. Даю вам слово, со стороны власти вам ничего не угрожает. А вот враги государства могут насолить, так что личной безопасностью лучше не пренебрегать.

Полковник Манштейн задумчиво кивнул, по всей видимости, вспоминая всех жертв эсеровского террора.

— Какие будут дальнейшие приказания, Ваше Высокопревосходительство? — спросил он.

— Набирайте людей, — пожал плечами генерал. — Проверяйте их в деле, можете повязывать кровью, как это делают революционеры. Выметайте крамолу и измену. Вы теперь опричники, хоть я и не царь Грозный. И помните, вы делаете это всё ради спасения России. Поверьте мне, если власть захватят социалисты, то под знаменем благих намерений они развернут террор гораздо более сильный и жестокий.

— Я верю, — выдавил Манштейн.

— Ступайте, Владимир Владимирович, — кивнул ему генерал. — Буду рад вас видеть в любое время, охрана и адъютанты будут предупреждены.

Новоиспечённый полковник КГБ распрощался, исполнив воинское приветствие, и вышел, всё так же прихрамывая и опираясь на костыль.

На западе периодически всё так же гремела артиллерия, но Рига пока держалась, и Верховный надеялся, что без пораженческой пропаганды она сумеет продержаться ещё дольше. Большевистская пропаганда постепенно заменялась другой, более воинственной, повторяющей тезисы генерала про оккупированные территории и необходимость освобождения страдающего народа из-под германского гнета.

Товарищ Киров тоже начал работу, и в петроградских газетах уже появились известия о создании новой политической партии. Имя Корнилова с ней пока никак не связывалось, хотя партбилет под номером 0500 числился именно за ним. Генерал не постеснялся повторить гитлеровский трюк с искусственным завышением номеров в партбилетах, чтобы на первых порах создать впечатление массовости.

На первый взгляд, народ новую партию воспринял не слишком-то тепло, но товарищ Киров, судя по докладам из Петрограда, почти каждый день выступал на заводах и предприятиях, и численность НРПР понемногу росла день за днём, капля за каплей, и Верховный ждал, когда из искры возгорится пламя. Корнилов ещё раз убедился, что не ошибся с выбором. Как говорил товарищ Сталин, кадры решают всё, и эти самые кадры генерал постарался подобрать с умом.

Теперь самыми острыми и животрепещущими оставались ровно два вопроса. Первый и наиболее простой — Рига и немецкое наступление, а второй — Керенский и возможное снятие с должности. И эти два вопроса неразрывно были связаны друг с другом, как инь и ян, и от одного полностью зависело решение другого.

В Петрограде

Невский проспект, прежде пестревший иллюминацией и разнообразием витрин, выглядел теперь убого и плохо, заколоченные окна и груды мусора на тротуарах никогда не прибавляют блеска и роскоши. Александр Фёдорович Керенский, прикрывая глаза полями шляпы, хмуро шагал рядом со своим шурином, полковником Барановским. Сегодня он решил выбраться в город и погулять, но даже прекрасная солнечная погода, нечастая для Петрограда, не могла вернуть ему доброе расположение духа.

Всё будто валилось из рук. Почти любые начинания шли наперекосяк, с одной стороны на него давили товарищи из Петросовета и партии, с другой — министры-кадеты, угрожая выйти из состава правительства, а это моментально рушило идею коалиции, которую так пестовал министр-председатель. Ну и, разумеется, Верховный Главнокомандующий, который бомбардировал правительство своими безумными требованиями, а на Государственном совещании ещё и потребовал для себя личной диктатуры. И голоса, требующие расширить полномочия Верховного, звучали всё чаще и всё громче.

Так что Керенский шагал по Невскому в сторону Знаменской площади, куда глаза глядят, и думал, что делать. Рядом привычной неслышной тенью шёл Барановский, который вдруг кашлянул, пытаясь подавить смешок, и Керенский повернулся, желая узнать, в чём дело.

На стене одного из домов красовался плакат с изображением Керенского. Плакат явно типографский, но приклеенный наспех, непромазанные углы свисали и трепыхались на слабом ветру. Изображён министр-председатель был крайне похабным образом.

В женском платье, на фоне кровати с балдахином, судя по всему, призванной изображать будуар бывшей императрицы, Керенский, лицо которого нарисовали весьма похожим, исполнял неловкий книксен перед английским, французским и американским генералами. Все трое радостно ухмылялись, явно затевая что-то недоброе.

— Чт… Что это за мерзость?! — выдохнул Керенский, багровея от ярости.

— Вы гляньте, что тут написано. Какая пошлость… — пробормотал Барановский.

— Из западного ан… Чего?! Все жрёте вы… — министр-председатель рывком подлетел к плакату и одним движением сорвал его со стены.

Плакат порвался частями, часть его осталась у Керенского в руке, другая, там, где клей схватился, осталась на стене. Как назло, именно та, которая изображала Керенского в женском платье.

Александр Фёдорович на всякий случай надвинул шляпу на глаза ещё сильнее.

— Авторов этих художеств… Нужно найти и наказать! — прорычал он. — По всей строгости революционного закона! Расстрелять! Идёмте отсюда!

Он дёрнул Барановского за рукав, и они оба быстрым шагом пошли прочь.

— За фунты за английские продались вы давно… — задумчиво пробормотал полковник.

— Это явно чей-то заказ! Кто-то желает меня утопить! — шипел Керенский, пряча лицо от чужих взглядов. — Либо большевики, либо Корнилов…

— Генерал Корнилов? — хмыкнул Барановский.

— Да… Но он — тупой сапог, вояка, это не его методы, — размышлял Керенский. — Агитация, да ещё такая похабная, скотская… Пойдёмте-ка в Смольный, Володя.

— Пешком? — спросил Барановский.

— Мы же гуляем, — хмуро ответил Керенский.

Некоторое время они шли молча, избегая главных улиц и любопытных прохожих. В Петрограде Керенского узнавали в лицо, как кинозвезду, и если раньше ему, жадному до славы и внимания, это чертовски импонировало, то теперь начинало раздражать.

В Смольный как раз недавно переехал постоянный исполнительный комитет Петросовета, и Керенский рассчитывал попытаться узнать у кого-нибудь из товарищей. Странно, что ему не донесли раньше о подобной агитации. То ли она появилась совсем недавно, то ли не хотели тревожить, то ли просто игнорировали. А может быть, это вообще заговор всех, и каждый знает и пытается ему, Керенскому, навредить. Министр-председатель изрядно нервничал, с подозрением поглядывая на своего шурина.

Похабный корявый стишок врезался в память, словно выжженный на подкорке, крутился и вертелся на языке, неизменно всплывая снова, стоило только на секунду отвлечься.

Прямо рядом со Смольным на стенах обнаружилось ещё несколько подобных плакатов. Один точно такой же, с будуаром и генералами Антанты, но нашёлся и другой. На другом плакате министр-председатель был изображён с напудренным носом, сидящий за столом, на котором высились горки белого порошка. Керенский сорвал и его тоже, хотя ничего предосудительного в употреблении кокаина не видел. С таким режимом работы порой только он и помогал ему держаться на ногах. Зато третий плакат снова заставил Керенского покраснеть от гнева. На нём Керенский сидел на земле с испуганным видом, а на его лицо падала продолговатая тень. Прямо перед Керенским, вплотную к нему, стоял немецкий генерал, вернее, виднелись только его приспущенные галифе с лампасами и сапоги.

— Словно штык немецкий в жо… — начал читать Барановский, но министр-председатель его перебил.

— Какая мерзкая клевета, — прошипел он. — «В наступленье Керенский пошёл»! Конечно, пошёл, будто у меня был другой выбор!

— Просто скотство, у меня нет других слов, — пробормотал Барановский.

Стайка городских мальчишек громко рассмеялась неподалёку, и Керенский поднял воротник, пытаясь скрыть лицо, хотя ещё недавно так гордился тем, что его узнают на улице. Теперь ему казалось, что смеются над ним, хотя никакого повода так думать мальчишки не давали, а просто играли в орлянку на углу.

— Найдите этих мерзавцев, Володя, я приказываю вам, — глухо произнёс Керенский. — Надо их найти и уничтожить, разгромить типографию, сжечь всё, сорвать все плакаты на улицах. Привлекайте полицию, армию, кого угодно.

— Да-да, будет сделано, Александр Фёдорович, — закивал полковник.

— Ленина, кажется, схватили не так давно? — спросил Керенский.

— Никак нет, Александр Фёдорович, — покачал головой Барановский. — Нескольких большевиков арестовали недавно, но Ленина среди них не было.

— М-да, жаль, — буркнул Керенский. — Ну да и чёрт с ним. Пойдёмте всё-таки в Смольный.

Глава 37

Рига

Немцы подозрительно затихли, раз за разом высылая парламентёров на разных участках фронта вместо того, чтобы поливать русские позиции огнём из всех орудий. Под видом парламентёров в солдатских шинелях шли немецкие офицеры, разведчики, снабжённые шнапсом и колбасой, пытаясь выпытывать у русских рядовых секретные сведения вроде позиций артиллерии и направлений дорог на том или ином участке.

К счастью, теперь русский солдат на братания шёл неохотно, накачанный воинственной пропагандой про лебенсраум, бремя белого человека и немецкие концлагеря для простых солдат, и немцам в большей степени приходилось опираться на авиаразведку, для противодействия которой широко начали использоваться маскировочные сети.

И пешего разведчика с белым флагом в руках, и лётчика на аэроплане больше не стеснялись отпугивать винтовочным и пулемётным огнём. Это Верховный приказал прямым текстом, даже если аэроплан не будет сбит, лётчик начнёт нервничать и поспешит улететь прочь от выстрелов. Ну а стрельба по парламентёрам хоть и противоречила всем принятым конвенциям, всё равно оставалась лишь мелким незначительным эпизодом в длинном списке военных преступлений на этой кровавой бойне, пафосно зовущейся Великой Войной. Да и в конце концов, это не военное преступление, если тебе было весело.

Корнилов продолжал лично разъезжать по фронту, посещая и инспектируя вверенные ему части, общаясь с солдатами и пытаясь поднять их боевой дух, понимая, что именно высокий боевой дух может подарить им победу. Если не в войне, то как минимум в этой операции. Он снова упирал на возможность вероломной газовой атаки, требуя от солдат постоянной готовности.

И таким нехитрым способом, показывая народу свою заботу о простом солдате и пробуя кашу из солдатского котла, он день за днём завоёвывал популярность в войсках не только среди офицеров, но и среди нижних чинов, хотя за эти дни ему пришлось выставить вон из армии немало казнокрадов и самодуров, поднимая в звании их заместителей и заставляя заниматься реальной боевой подготовкой, а не набиванием карманов.

Генерал не хотел повторения Тарнопольского позора. И он регулярно сравнивал армию тогда и сейчас, и по всем прикидкам, моральное состояние армии было теперь не в пример лучше той анархической вольницы времён отступления из Галиции. Хотя прошло всего чуть больше месяца, но жёсткие меры, принятые Верховным, всё же сыграли свою роль, и немалую.

Очень скоро с немецкой стороны пришёл перебежчик, назвавший себя эльзасцем и доставивший сведения о том, что в ближайшие дни начнётся полномасштабное наступление. Армейская контрразведка занялась им, без особого энтузиазма, однако, когда об этом узнал Верховный, то хлопнул в ладоши от нетерпения.

— Наконец-то, господа, — выслушав донесение начальника контрразведки, произнёс Корнилов. — Я уже заждался и подумал было, что герр фон Гутьер уже не осмелится. Значит, надо быть готовыми.

Параллельно с этим Верховному приходилось ещё держать руку на пульсе остальных фронтов. Пока там, в общем, царило затишье, всё внимание германского Генштаба было приковано к Риге, но забывать про второстепенные направления не следовало. Из реальной истории Корнилов знал, что Рига это не отвлекающий манёвр, а реальное направление удара, но он всё равно осторожничал, понимая, что изменил историю уже слишком сильно, чтобы она вся шла по накатанным рельсам.

В каждую дивизию и бригаду выслали предупреждения, игнорировать которые было бы чревато для карьеры и даже жизни, об этом Корнилов недвусмысленно намекнул некоторым начдивам, особенно тем, кто потакал революционной вольнице. Генерал Флуг на месте командующего армией проявлял себя скромно, уступая принятие решений Корнилову, но в некоторых случаях не стеснялся спорить в самых нелестных выражениях, и Верховный понял, за что, собственно, этого несомненно талантливого военного сослали в резерв чинов при Ставке.

Впрочем, с Верховным по большинству вопросов Василий Егорович сходился во мнениях, но там, где мнения расходились, свою позицию он отстаивал жёстко. Например, если Корнилов где-то предпочёл бы поберечь людей, Флуг упрямо стоял на необходимости любой ценой переходить в контратаки, не считаясь с потерями.

— Одной обороной войну не выиграть! — громогласно заявил Флуг в очередном таком споре. — Манёвр, атака, решимость! Оборону пробьют!

— Василий Егорович, у нас нет цели гнать немца до Берлина, — устало возразил Корнилов. — Наша цель — затянуть войну как можно дольше, немец истощится быстрее, чем вы полагаете.

— Народ требует мира, а вы хотите затянуть и без того затянувшуюся войну! — развёл руками Флуг. — Нужна решительная победа, а не переговоры и всё такое прочее, вы же сами говорили! Освободить землю!

Верховный прекрасно понимал эту позицию и соглашался с каждым словом, с этим трудно было не согласиться, но всё равно упорно стоял на своём.

— Василий Егорович, у нас нет столько людей, чтобы гнать их на немецкие пулемёты, — произнёс Верховный Главнокомандующий. — Солдаты вновь откажутся идти в атаку, вы что, забыли июньское наступление? Ах, вы же тогда не были на фронте, точно.

— Не надо попрекать меня этим, Лавр Георгиевич, — грозно шевелил усами командарм.

— Я к тому, что вы не вполне понимаете ситуацию, — устало пояснял Корнилов. — Наступление решительно невозможно. По крайней мере, в данный момент.

— Я так не считаю, — отрезал Флуг.

— Зато так считаю я, — холодно посмотрел на собеседника Верховный. — На отдельных участках, возможно, удастся поднять людей в атаку, даже продвинуться вперёд, но в масштабах фронта это нереально.

В такие моменты Флуг холодно прощался, едва ли не хлопал дверью, мог упомянуть прошение об отставке, но он быстро остывал и принимался работать с удвоенной энергией, искренне желая спасти Россию и армию.

И если Корнилов и Флуг занимались конкретно Рижским направлением и 12-й армией, то генерал Каледин взял на себя весь остальной фронт южнее Курляндской губернии. Там тоже требовалось восстановить дисциплину, чем донской атаман и занялся, не выезжая из Пскова. Вот как раз там, на участке 5-й армии, бы не помешали мелкие беспокоящие атаки в стиле «ударил — отошёл», угрожающие и раздражающие фон Гутьера. Чтобы немец вынужден был растянуть силы, отвечая на эту угрозу, и не сумел сосредоточить ударный кулак под Ригой.

Но даже на такие атаки поднять людей было трудновато, а посылать одних только ударников — значит положить в этих атаках весь личный состав ударников, который однозначно пригодится им в других местах. Пришлось выделить для этой задачи ещё одну бригаду из Дикой дивизии, людей, как раз привычных к подобной тактике.

Ну и, разумеется, генерал Корнилов подсказал витающую в воздухе идею тачанки, так что в ближайших к фронту городах мобилизовали или закупили подрессоренные повозки, на которые и установили станковые пулемёты Максима. Тачанок сделали не слишком много, но для обкатки новой тактики и вооружения хватало.

И всё же Корнилов мечтал о танках. Полцарства отдал бы за танковый полк. Даже за какие-нибудь жестяные Т-26, даже за уродливые английские ромбы или «Железный капут». Это мигом решило бы все его проблемы. Прорыв, окружение, уничтожение, смыть, повторить. Начиналась новая эпоха, война машин, и танковый блицкриг это квинтэссенция эпохи, абсолютная, неостановимая мощь, которая зависит только от налаженного снабжения. И наличия противника перед собой. Если противника не будет, танкам некуда будет ехать.

Пока, однако, приходилось обходиться тем, что имелось. Пехотой, артиллерией и кавалерией, как в старые добрые наполеоновские времена. Разве что тактика значительно отличалась от наполеоновской, и вместо барабана юным мальчишкам предпочитали давать уже винтовку.

Генерал фон Гутьер всё же осмелился начать наступление ровно в тот момент, о котором и предупреждал перебежчик. В шесть часов утра девятнадцатого августа по русским позициям ударила артиллерия, заливая окопы ипритом, а после короткой артподготовки немцы попытались форсировать Двину.

Глава 38

Рига — Икскюль — Фридрихштадт

Немецкая артподготовка оказалась короткой, но массированной, и, даже с показаниями перебежчика, застала русскую армию врасплох. Почти все цели были разведаны и пристреляны заранее, и те артиллеристы, которые ленились менять позицию, останавливаясь на какой-то одной удобной точке, сразу оказались залиты токсичным газом, и не все из них успели надеть средства защиты.

Но некоторые смельчаки всё же начали контрбатарейную борьбу, закидывая за реку фугасы и шрапнель, и эта ответная канонада возвестила всей армии о начале операции.

Долго возиться с обстрелом, как это было принято раньше, немцы не стали. Долгий обстрел скорее предупреждал и готовил противника к обороне, чем наносил реальный ущерб зарывшимся в землю войскам, и генерал фон Гутьер предпочёл другую тактику, как и предполагал Корнилов. Словно бы точным джебом ошеломить защитников города, встряхнуть газовой атакой, чтобы в следующее мгновение нанести сокрушительный панч силами штурмовых отрядов. Взаимодействие родов войск и разных подразделений у немцев оказалось на достаточно высоком уровне, на данный момент фактически недостижимом для армии русской.

В одиннадцать часов дня первые штурмовые части начали переправу через Западную Двину в районе Икскюля.

Плацдарм обороняла 186-я пехотная дивизия, и, завидев немецкие лодки и плоты, солдаты открыли по ним огонь из пулемётов.

— Вон они! — голос прапорщика, выжившего после артобстрела, в противогазе звучал глухо, но пулемётчик всё понял.

Застрекотал пулемёт, трассеры рассекли дым над водой. Развороченные снарядами и залитые ипритом русские окопы, на первый взгляд покинутые и безжизненные, оказались не такими беззащитными, как ожидало немецкое командование. Русские воины не дрогнули и не побежали после первого же обстрела, а наоборот, затаились и выжидали, чтобы подловить немецких штурмовиков на переправе. И у них это получилось.

Пропаганда и визиты Верховного на передовую отчасти сделали своё дело, и солдаты, хоть и не желали умирать, продолжали цепляться за свои огневые точки, траншеи, ячейки. Корнилов многим доходчиво объяснил на живых примерах, что бегущая армия несёт потерь больше, чем та, которая держится своих оборонительных линий, и что проще погибнуть, будучи застреленным в спину на бегу, чем когда ты дерёшься и огрызаешься из обжитого и почти родного окопа.

Поэтому и держались. Первую волну германцев даже большей частью пустили на дно, и спокойные воды Западной Двины сегодня густо окрасились кровью. Вскоре наводить переправу прибыли понтонёры, сцепляя между собой секции наплавного моста, и помешать их работе русские пехотинцы уже не могли. Связи с дивизионной артиллерией не было, а достать понтонёров из стрелкового оружия через всю реку просто нереально. Ну а полковая артиллерия лишь ненадолго распугает германцев, которые тут же примутся снова наводить переправу.

Так что самого молодого отправили гонцом через лес, залитый ипритом и перерытый разрывами снарядов.

— Вот, передышка, братцы, — пробубнил в противогаз старый фельдфебель, стискивая винтовку и глядя на молодых новобранцев, ещё недавно протиравших штаны в конторе или на школьной скамье, а теперь вынужденных драться с немцем.

Один из молодых, тяжело дыша, потянулся к кромке врезающейся в кожу резины.

— Не смей! — хлопнул его по руке другой, так же тяжело дыша.

— Воздуху бы… Тяжко… — выдавил первый.

— Дурак ты! Терпи! Не то, вон! — ему указали на мертвецов, вдохнувших иприта прежде, чем надеть противогаз, и умерших в страшных мучениях на глазах у сослуживцев.

В противогазе даже отдыхать было тяжело. От недостатка воздуха кружилась голова, и солдаты не понимали, это действие газа или им просто нехорошо, отчаянно хотелось сорвать опостылевшую резиновую маску и вдохнуть полной грудью, но это был бы верный шаг к смерти. Как назло, погода сегодня выдалась безветренная, и газы копились в складках местности, не спеша развеиваться по ветру.

— Опять идут! — раздался чей-то голос, и все снова встрепенулись, возвращаясь взглядом к реке.

После короткой передышки и перегруппировки немцы снова попытались переправиться через реку на рыбацких лодках, и на середине реки русские войска снова встретили их плотным огнём. Немцы тоже пытались отстреливаться прямо с бортов конфискованных лодок, но почти безрезультатно. Они были как на ладони перед высоким берегом, и преимущество оставалось на стороне русских. Именно поэтому за этот плацдарм так отчаянно цеплялись и стойко дрались.

Гонец до дивизионной артиллерии так и не добрался. Бегать в противогазе непросто, особенно в лесу. Ничего не видно, стёкла потеют, дышать невозможно, воздуха не хватает, голова кружится, а лёгкие уже жжёт огнём от недостатка кислорода.

Иприт коварен. Гораздо коварнее хлора. В первую очередь он коварен тем, что не имеет цвета, и в воздухе не виден. Поэтому на опушке леса, посчитав себя в безопасности, гонец стащил с себя резиновую маску и вдохнул полной грудью. В воздухе лишь немного чувствовался какой-то слабый запах острой приправы, и гонец понял, что хапнул ядовитого газа, только тогда, когда побежал дальше и вдруг ощутил, как его нос, рот и глотка горят страшным огнём.

Понтонёрам удалось сцепить достаточное количество секций, и течение медленно понесло понтоны к середине реки и далее. Наплавной мост был готов, и германские штурмовые отряды бросились в атаку.

Русские пулемёты снова застрочили свой вальс короткими очередями. Вода в кожухах кончалась, и, несмотря на то, что перед ними раскинулась широкая лента воды, спуститься и набрать её не вышло бы, немцы тоже открыли огонь на подавление, прикрывая своих штурмовиков. Кончалась вода, кончались патроны, а германцы всё давили и давили, не давая опомниться, и командир приказал отходить назад, занимая оборону за лесом. Но это уже не было паническим бегством, как это случилось в Тарнополе и Калуше, это была организованная чёткая операция.

Над лесом и русскими позициями летали аэропланы, совершенно безнаказанно сбрасывая небольшие бомбы с малой высоты на бегущих людей, ружейный и пулемётный огонь не мог повредить их крыльям и кабинам, пули, в основной массе, пролетали мимо, лишь немного нервируя лётчика. 186-я пехотная дивизия отходила назад, неся при этом потерь едва ли не больше, чем во время непосредственной обороны. Всё, как и предрекал Верховный.

В других же местах наступление фон Гутьера проходило не столь удачно.

У Фридрихштадта оборону держал 21-й армейский корпус, состоявший из двух пехотных дивизий, двух артилерийских дивизионов и сапёров с понтонёрами. Немцы действовали по той же схеме, сперва обстреливая русские позиции газовыми снарядами, а потом отправляясь на штурм, но здесь такого успеха не случилось. Войска держались крепко, и на этом участке артиллерия не молчала, так что навести понтоны у баварцев не получилось.

Сибиряки, до сих пор державшиеся на левом берегу и прикрывающие непосредственно подступы к городу, тоже проявили себя достойно, в полной мере оправдывая свои предыдущие проступки, хотя на их участке фронта наступление было скорее отвлекающим манёвром.

В итоге к середине дня взять удалось лишь один небольшой участок на правом берегу Двины, однако, этот прорыв угрожал окружением целой группы армий, и его необходимо было немедленно устранить. То есть, нужна была контратака, лихая и дерзкая, нужно было уничтожить мост и выдавить германцев обратно за реку. В обороне русские войска проявили себя достойно, и даже к храбрости 186-й дивизии не оставалось никаких сомнений. Но теперь Верховному требовалась атака, смелая и упорная, а вот в способности 12-й армии перейти в атаку у него имелись большие сомнения. Они с Василием Егоровичем сделали всё, чтобы поднять дисциплину, но до прежних времён было ещё далеко. Хотя, если сравнивать с той же армией, только июльского образца, то это буквально небо и земля.

Так или иначе, они с генералом Флугом тревожно вышагивали по кабинету, выслушивая срочные донесения, склоняясь над картой и спешно изобретая варианты. Корнилов верил в силу русского оружия. Но любое оружие рано или поздно может дать осечку в самый неподходящий момент.

Глава 39

Рига — Икскюль

В контратаку бросились немедленно, силами всего 43-го армейского корпуса, и если поначалу Корнилов скептически относился к работе комиссаров, которые пока делали много ошибок, то сейчас они отыскали нужные слова, чтобы повести солдат в бой.

Немцы заняли не очень большой плацдарм, но всё же сумели закрепиться на правом берегу, что создавало угрозу дальнейшего прорыва и окружения города.

Генерал Корнилов знал, что в реальной истории русские войска драпали так, что зачастую останавливались лишь много часов спустя, с удивлением обнаруживая, что их никто и не преследует, тем самым любезно сдавая немцам города и сёла. Но сейчас они держались. Русская армия не хотела умирать, но и трусливо бежать не собиралась, предпочитая хотя бы огрызнуться, хотя бы попытаться прогнать захватчика с русской земли, отступая лишь в том случае, когда им не оставалось иного выхода.

Так что три пехотных дивизии и одна бригада латышских стрелков пошли в атаку, твёрдо намереваясь выдавить немца обратно за реку. Наведённую переправу артиллеристы сумели разбить, обломки её плыли по реке и прибивались к берегу, и немецкие понтонёры спешно наводили новую, пока немецкая артиллерия снова пыталась забросать снарядами русские позиции. Это давало шанс уничтожить переправившуюся германскую дивизию полностью, и этим шансом нужно было воспользоваться во что бы то ни стало.

Корнилов воздержался от прямого управления войсками, ограничиваясь лишь редкими советами, и генерал Флуг за это был ему безмерно благодарен. Своё дело Василий Егорович знал отлично, и крайне не любил, когда у него из рук выхватывают поводья, чем нажил себе немало врагов в Генеральном Штабе, вроде Рузского или Бонч-Бруевича. В начале войны его отстранили от командования армией за то, что он взял город Сувалки на два дня раньше, чем это планировал командующий фронтом. Тогда он дрался как раз с 8-й германской армией, и фон Гутьер мог сейчас попытаться отомстить за поражение генерала фон Шуберта.

Так что Корнилов просто мерил шагами комнату, периодически выглядывая в окно, за которым гремели разрывы снарядов, а генерал Флуг работал. Бегали адъютанты, трезвонили телефоны, стучали машинки. Приходили донесения от командующих дивизиями, в ответ звучали приказы. Для Корнилова всё это проходило где-то на фоне, и никакого вмешательства не требовало. Возможно, он бы вмешался, если бы Флуг начал чудить, но Василий Егорович действовал так, как поступил бы сам Корнилов, и тот не лез под руку. Верховный отчего-то знал, что они сработаются, несмотря на всю прямоту и резкость Флуга.

Атаку начали одновременно с трёх направлений, по часам, и это, пожалуй, была первая за долгое время совместная операция сразу нескольких дивизий. Раньше солдат пришлось бы долго уговаривать, митинговать, ждать решения исполкома, смиряться с решением, что в атаку полк не пойдёт… Некоторые и сейчас роптали, мол, защищаться будем, а в атаку не хотим, но комиссарам и командирам всё же удавалось справиться с подобными настроениями. Аргумент про то, что иначе мы подведём товарищей из соседних дивизий, и в итоге немец разгромит нас поодиночке, действовал железобетонно. Здравый смысл возобладал над трусостью.

И ровно в шестнадцать часов дня, после короткой получасовой артподготовки, 43-й корпус начал контрнаступление. В этом варианте истории артиллерия уцелела и могла поддерживать наступающие войска.

Чтобы выскочить из окопа и побежать на вражеские пулемёты, нужна смелость. Чтобы сделать это самым первым, нужно ещё больше смелости. Так что в бой снова пошли ударники, личным примером завлекая всех остальных. Занятый немцами Икскюль нужно было отбить обратно.

Немцы спешно окапывались, понимая, что без наплавного моста они отрезаны от основных сил. Все понимали, что в случае успешной русской контратаки они будут взяты в плен или убиты, и неизвестно ещё, что хуже, потому что пропаганда чётко говорила — русский плен это участь хуже смерти.

Застрекотали пулемёты, загремели винтовочные выстрелы. В воздухе повис острый запах сожжённого пороха. Ядовитые газы к этому моменту развеялись, и громогласное «Ур-ра!» вселяло ужас в сердца немецких солдат, как и прежде. Ветераны 8-й германской армии помнили Осовец и Августов, и этот слитный крик пробудил в них давно забытые воспоминания.

Взрытая, перепаханная артиллерией почва хватала бегущих солдат за пятки, комья грязи взлетали вверх с каждым новым шагом.

Русские войска ударили одновременно и слитно, превосходя противника численностью, и исход этой битвы был предрешён в самом её начале, как только ударники бросились в атаку. Удержаться на позициях германские войска не могли, но и отступать им было некуда. Дрались они отчаянно.

Штыковая атака всегда была коньком русской армии, основой нынешней военной доктрины. И пусть даже генерал Корнилов считал её последним средством, крайней мерой, но почти все генералы мыслили по-старому, по-суворовски. Пуля — дура, штык — молодец. И это была палка о двух концах. Для штыкового боя необходимо добраться до противника, а с нынешней плотностью огня это чревато высокими потерями, но уж когда русский солдат добирался до врага — это становилось настоящим избиением. В штыковой атаке русскому солдату не было равных. Разве что японцы со своими банзай-атаками могли примерно соответствовать, но одно дело, когда на тебя несётся щуплая окинавская полторашка, и совсем другое — когда со штыком на тебя идёт рослый сибирский мужик.

Вот и сейчас русские полки бежали на врага, который не успел толком закрепиться и окопаться.

Здесь, в чистом поле, не было ничего, что могло бы помочь немцам выстоять, ни построек, в которых можно было бы укрыться, ни системы траншей, никаких укреплений. Только наспех вырытые одиночные окопы, а там, на берегу Двины, в тылу, старые русские укрепления, повреждённые немецкой же артиллерией.

И русские воины добрались. Не считая потерь, не пытаясь повернуть назад и прекратить атаку. Короткий рывок — и русский солдат уже закалывает неприятеля штыком. Движение, отработанное тысячи раз. Русские полки ворвались на позиции немца, стальным вихрем сметая всё на своём пути.

Немец пытался спешно восстановить переправу, солдаты форсировали реку на оставшихся лодках, но всё это было лишь отчаянной попыткой исправить положение. А положение их к тому моменту оказалось слишком тяжёлым, и, несмотря на упорное сопротивление, русские начали выдавливать их к берегу реки.

Первой побежала 19-я резервная дивизия. Она почти целиком состояла из новобранцев, которые ни разу не видели русской штыковой атаки, и это зрелище вселило в них первобытный ужас. Следом за ней побежали и остальные, но бежать им было некуда. Кто-то пытался завладеть лодкой и переправиться обратно, некоторые даже бросались в воду сами, намереваясь доплыть до левого берега и оказаться в безопасности.

Две другие дивизии, 2-я гвардейская и 14-я баварская, держались чуть дольше, но тоже дрогнули и побежали. Лихая и дерзкая контратака выбила германцев с занятого плацдарма. Но развить наступление и переправиться самим на другой берег у 12-й армии не вышло. Сибиряки, стоявшие в пригороде Риги на левом берегу, попытались тоже перейти в атаку, но наткнулись на ожесточённое сопротивление немцев и быстро откатились назад. А силами одного только корпуса форсировать реку генерал Флуг поостерёгся, иначе он рисковал оказаться в той же ситуации, что и германцы.

И всё же Верховный Главнокомандующий втайне ликовал, хотя никто вокруг не замечал ничего необычного в происходящем. Да, многие радовались успешной контратаке, но, в основном, генералы и офицеры считали успех совершенно заслуженным, а некоторые даже негодовали, что развить успех не получилось, и эта внезапная контратака не стала началом чего-то большего.

О том, что история ещё больше сошла со своих рельс, выруливая прочь от пропасти, знал только генерал Корнилов.

Глава 40

Рига

Несмотря ни на что, успешная контратака закончилась победой, и все позволили себе расслабиться и вздохнуть спокойно. Первая победа за долгое время, во всяком случае, на Северном фронте.

Генерал Корнилов даже разрешил себе выпить бокал шампанского в компании генералов и офицеров штаба. Ощущение у него было такое, будто какая-то струна, державшая его в напряжении, наконец лопнула. Одна из гор наконец свалилась у него с плеч. Осталось ещё несколько, ничуть не меньше размером.

В первую очередь, подвинуть Керенского. Угроза на фронте, похоже, миновала, так что министр-председатель наверняка примется интриговать, чтобы получить повод снять Верховного с должности. Поводов найдётся немало, предыдущих Главнокомандующих он снимал и за меньшее.

Большевиков, хоть они и скорбели пока по своим вождям, Корнилов всё равно считал одной из главных опасностей. Точно как и бывших черносотенцев, которые понемногу снова поднимали головы. Радикалы всегда будут недовольны, а в нынешнее время поводов для недовольства хватало и так, и для левых, и для правых.

Но основная масса народа радикально настроена не была, и на это как раз и рассчитывал Корнилов. Опереться на большинство, может быть, в чём-то пассивное и инертное, тихое. Он прекрасно знал, что Октябрьский переворот не был волеизъявлением большинства, это был захват власти небольшой группой радикалов, а не душевным порывом масс, как это представляли в поздней пропаганде. Если бы вся страна единодушно последовала за Лениным, никакой Гражданской войны бы и не случилось, а страна не развалилась на десятки территорий, контролируемых кем-угодно, но не большевиками. И восстания у них в тылу не вспыхивали бы, вроде Тамбовского или Кронштадтского.

Если удастся обойтись без восстаний, это и будет победой. Но на такую удачу Корнилов не рассчитывал. Кого-то в любом случае придётся усмирять силовыми методами, и раз уж насилие порождает насилие, есть шанс запустить в тылу цепную реакцию, которая выльется в полномасштабный конфликт.

Лучше действовать дипломатией, хоть это и сложнее. Война — тоже часть дипломатии, конечно, но доходить до крайних мер лучше не надо. Если вообще можно обойтись без кровопролития.

— Ваше Высокопревосходительство, к вам полковник Манштейн, — доложил адъютант.

Корнилов работал у себя в кабинете, расписывая очередную инструкцию для Василия Завойко. Теперь всё внимание Верховного оказалось приковано к Петрограду и тамошним политическим делам.

— Пусть заходит, — кивнул Верховный.

Молодой начальник КГБ вошёл в комнату бывшего купеческого дома, в которой расположился штаб, исполнил воинское приветствие и доложился по форме.

— Как ваши успехи, Владимир Владимирович? — не отрываясь от работы, спросил Корнилов.

— Работаем, Лавр Георгиевич, — кивнул Манштейн.

Вид он имел бледный и усталый, широкие круги под глазами свидетельствовали о хроническом недосыпе. Главное, не загнать его раньше времени. Он даже от ранения толком не успел оправиться.

— И об отдыхе не забывайте, господин полковник, — сказал Корнилов.

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство, — кивнул Манштейн.

— Собирайте чемоданы, Владимир Владимирович, вы отправляетесь в Петроград, — ровным тоном произнёс генерал. — К Борису Савинкову, управляющему военным министерством.

Если в Петрограде вообще можно было с кем-то сотрудничать, то только с ним, Керенский стараниями чьей-то ловкой пропаганды стремительно терял популярность, а собственными усилиями министр-председатель терял адекватное восприятие реальности.

— Что нужно будет сделать? — спросил Манштейн.

— Прощупайте почву насчёт снятия Керенского с должности, — задумчиво произнёс Корнилов. — Если увидите сразу неоднозначную реакцию — сворачивайте тему. И начинайте готовить силовую операцию.

Манштейн побледнел ещё сильнее, но больше никак не отреагировал. Губы его сжались в тонкую ниточку, он прищурил глаза, внимательно слушая каждое слово генерала. Никакого отторжения или возмущения высказанной идеей Манштейн не выказывал.

— А если Савинков заинтересуется? — спросил он.

— Желательно убрать Керенского мирным путём, выдвинуть пачку обвинений, арестовать и заключить под стражу, но без помощи Савинкова и главы МВД так не получится, — пояснил Верховный. — Если Савинков с нами, будет проще. Чем меньше прольётся крови, тем лучше.

— А силовой вариант? — спросил Манштейн. — Какими силами я буду располагать?

— Ударники полковника Сахарова и конный корпус Юденича, — ответил Корнилов. — Возможно, верные части барона Врангеля в гарнизоне, но на них я бы не рассчитывал.

— Ударники стоят далеко от Петрограда, — заметил Манштейн.

В эту информацию Корнилов его не посвящал. Значит, полковник докопался до этого сам, и с назначением генерал не ошибся.

— Это сейчас, — сказал Верховный. — В нужный момент они выдвинутся к вам на помощь.

— Понял, — кивнул Манштейн. — Нужный, это какой?

— Держим связь по телефону или телеграфу, мы найдём, как с вами связаться, — сказал Корнилов.

— Через Кирова? Или через Завойко? — спросил Манштейн.

— Вы и про них уже в курсе? — хмыкнул генерал.

— Нетрудно сопоставить, — пожал плечами Манштейн. — Они посещают Ставку, а через недолгое время разворачивают активную деятельность в столице.

— Завойко не должен был привлекать внимания, — хмуро произнёс Верховный.

— Но он привлёк, — снова пожал плечами глава КГБ.

Генерал нервно побарабанил пальцами по столу. Если до этого докопался Манштейн (хоть он и куда более информирован, чем все остальные), значит, докопаются и другие. И даже Керенский рано или поздно выяснит, кто обклеил весь Петроград карикатурами, которые мгновенно разлетелись в прессе, причём даже в зарубежной.

— Значит, ему придётся снова переехать, — задумчиво сказал Корнилов.

— Вы тоже отправитесь в Петроград? — спросил Манштейн.

— Да, но не сейчас, чуть позже, — кивнул генерал.

— Понял, — отозвался Манштейн.

Верховный снова глянул ему в лицо. Юный, наверное, самый молодой полковник в войсках, был сосредоточен и готов в любой момент послужить Родине и главнокомандующему. Возвысь, приблизь и сделай так, чтобы подчинённый связывал своё будущее только с тобой. Тогда тебе будут служить не на страх, а на совесть.

— Можете идти, Владимир Владимирович, — сказал Корнилов.

Манштейн козырнул, развернулся на каблуках и вышел, чтобы незамедлительно отправиться на вокзал. Генерал Корнилов остался сидеть на своём месте, задумчиво потирая бороду.

Ему, пожалуй, несказанно повезло, что Манштейн согласился стать его человеком, в качестве врага он мог бы быть страшным противником, несмотря на молодость. Корнилов, конечно, вообще постарался окружить себя верными людьми, а тех, в которых он сомневался, он отослал подальше с каким-нибудь трудным и ответственным поручением. Как того же Завойко, например.

Корнилов прекрасно помнил про русский метод управления и все его особенности. Поручи опасное дело подчинённому и смотри, как он справится. Не справился — на его место приходит следующий, и так далее, вплоть до того, что самым приближённым человеком царя может стать крестьянский сын, а наркомом обороны, одного из важнейших направлений — вчерашний унтер с тремя классами образования и ускоренными кавалерийскими курсами.

И вот эту систему он поменять не в силах, даже если попытается полностью перекроить страну. Русский менталитет так не поменяется. Главное, не повторять одну из страшнейших ошибок любого диктатора и не окружать себя исключительно верными людьми. Верными, но некомпетентными. Иначе можно легко потерять связь с реальностью, а Корнилов был исключительно реалистом.

Сам он намеревался отправиться в Псков, обратно в штаб Северного фронта, чтобы оттуда уже повести войска на столицу, если это потребуется. Не из Могилёва и не из Риги. Всё же из Пскова это было бы гораздо удобнее, хотя Корнилов надеялся, что полковник Манштейн, полковник Сахаров и генерал Юденич справятся самостоятельно. И пусть даже принцип «хочешь сделать хорошо — сделай это сам» в этот раз игнорировался и успех дела целиком зависел от других людей.

Глава 41

Рига — Псков

Оставаться в осаждённом городе дольше необходимого Корнилов не стал. Мавр сделал своё дело, мавр может уходить, по крайней мере, из Риги. Уходить с поста Верховного Главнокомандующего он не собирался, даже если Керенский осмелится выпустить официальный приказ.

Но он не осмелится. Савинков, до сих пор цепляющийся за должность управляющего военным министерством, отлично удерживал министра-председателя от такого опрометчивого шага. Хрупкое равновесие пока что держалось, но любой неловкий манёвр мог его моментально нарушить.

Значит, первый шаг стоило сделать самостоятельно, максимально аккуратно и элегантно, а для этого неплохо было бы переехать куда-нибудь поближе к Петрограду.

Генерал Флуг заверил его, что основная угроза миновала, и что дальше 12-я армия прекрасно справится сама. Победа воодушевила многих, вселяя уверенность в тех, кто колебался прежде.

— Василий Егорович, пока есть возможность, расформируйте латышские бригады, — сказал ему Корнилов, зайдя в кабинет командарма, чтобы передать новые инструкции.

— Зачем это? Они славно дерутся! — возразил Флуг, не отрываясь от карты-трёхверстовки.

— Василий Егорович, приказы не обсуждаются, они исполняются, — устало произнёс Верховный.

Он с каждым днём удивлялся, как вообще Флуг сумел дослужиться до генеральского мундира. На званиях выше полковника уже начинается политика, а прямой как рельса генерал Флуг не умел и не хотел идти на компромиссы.

— Лавр Георгиевич, вы же сами нам все уши прожужжали про вредителей, — исподлобья глянув на Верховного, произнёс Флуг. — Этот ваш приказ — откровенно вредительский. Латыши дерутся хорошо.

Корнилов скрипнул зубами, борясь с желанием прямо сейчас снять командарма с должности.

— А вы уверены, что управляете ими в полной мере? — процедил Верховный.

— Так точно, — сказал Флуг.

— Не комитеты, а именно вы, — уточнил Корнилов.

Командарм несколько замялся, не спеша с ответом.

— Обе бригады большевизированы донельзя, — сказал Корнилов. — Если вы не желаете их переформировывать, то хотя бы держите подальше от важных направлений. Затыкайте ими дыры в обороне.

— Слушаюсь, — произнёс Флуг.

— Но лучше будет раскидать активистов по трудовым армиям, а личный состав полков перемешать между собой, — добавил Корнилов.

— Проблематично, — хмыкнул командарм.

Для человека, всю жизнь прослужившего в армии, Флуг как-то чересчур не любил, когда ему указывают.

— Вы уж постарайтесь, — сварливо произнёс Верховный.

Упрямость Флуга его раздражала, но полководец он всё равно толковый, и снимать его с должности значило вновь оставлять Ригу на произвол судьбы. Василий Егорович уже неплохо так прикипел к 12-й армии.

— По сообщениям разведки, немцы готовят десант на Моонзундский архипелаг, — сказал Корнилов.

— Нисколько не удивительно, — хмыкнул Флуг, вновь склоняясь над картой. — Хотят запереть нас тут, пока наш флот бьёт баклуши.

— Я выезжаю в Псков, Василий Егорович, — сказал Верховный. — Оттуда, возможно, в Петроград. Надеюсь на вашу стойкость.

— Даст Бог, удержимся, — кивнул Флуг.

Они распрощались. Верховный в сопровождении полковника Голицына и верного Хана, повсюду следовавшего за ним черноглазой тенью, отправился на вокзал, где их ждал поезд. Работы предстояло ещё много, даже несмотря на то, что Ригу удалось отстоять. Немец готовил десант на Моонзунд и побережье Финляндии, чтобы взять столицу в клещи, а этого допустить никак было нельзя.

Если бы Балтийский флот мог выйти в море, а не ржавел на стоянках, этой угрозы легко можно было бы избежать, но революционные матросы не желали воевать, а хотели только анархии, и вывести в поход даже самую завалящую канонерку было проблематично.

Но для того, чтобы привести флот в порядок, потребуется очень много времени, а с этим у генерала Корнилова и русской армии вообще имелись проблемы. Не до флота и его проблем. Верховный, разумеется, командовал им, а Керенский, как морской министр, обеспечивал решение его хозяйственно-бытовых задач, но фактически все флоты бывшей империи оказались предоставлены сами себе, безвылазно сидя на базах и разлагаясь.

— Владимир Васильевич, а вы как считаете, что нам стоит делать с нашими петроградскими друзьями? — спросил Корнилов, пока они ехали в автомобиле на вокзал.

Шофёр запросто мог быть чьим-то шпионом или доносчиком, и Верховный пользовался иносказаниями, хотя в тарахтящей открытой повозке услышать разговор пассажиров на заднем сиденье водитель не мог.

— Я далёк от всех этих петроградских дел, — покосившись на водителя, произнёс Голицын.

В какой-то степени это было так, но полковник давным-давно уже был посвящён во все детали предстоящего дела, и не спросить его мнения Корнилов попросту не мог. Голицын был одним из самых верных его людей. И что немаловажно — в самом деле старался держаться подальше от интриг и политики, хотя его уже много раз пытались завербовать, о чём он честно докладывал генералу.

— Мнение, Владимир Васильевич, ровно как и половые органы, имеется у каждого, — сказал Верховный. — Не все его выставляют напоказ.

Голицын усмехнулся. С таким аргументом даже не поспоришь.

— Ну, если вопрос так обстоит… Наших петроградских друзей пора бы призвать к ответу, — сказал полковник.

— Клянусь Аллахом, они не ведают, что творят! — воскликнул Хан. — Только и делают, что мешают!

— Любопытно… — протянул Корнилов.

В целом он примерно представлял настроения своих приближённых, и Ставки в целом. Действия правительства возмущали многих, не только Хана. Каждый в стране знал о плане Корнилова, многие видели в нём рецепт по спасению страны, а правительство, как могло, оттягивало момент принятия жёстких мер. Никто не хотел становиться крайним, и все они, как обычно, совещались и спорили, между собой, с Петросоветом, со Ставкой, с комиссарами, все спорили со всеми, попусту сотрясая воздух. Генерал Корнилов предлагал готовое решение, но не все готовы были с ним согласиться, и лишь тянули время.

Они подъехали к вокзалу как раз в тот момент, когда на западе опять начали греметь разрывы снарядов.

— Германские, — по звуку определил Хан. — Пятнадцать сантиметров.

Все синхронно кивнули, подтверждая слова корнета. Тяжёлая германская артиллерия снова начала долбить по укреплениям на левом берегу Двины.

— Генерал Флуг справится, — сказал Верховный. — Пойдёмте в поезд.

Комендант князь Кропоткин доложил о готовности, и генерал приказал выдвигаться к Пскову. Он чувствовал себя обязанным хотя бы на несколько минут повидать семью, и только после этого ехать к Петрограду. К тому же, ехать сразу в столицу означало лишь взбудоражить министра-председателя, провоцируя на что-нибудь совсем ненужное и глупое. Прежде, чем полковник Манштейн договорится с Савинковым, ехать было нельзя. Ну или не договорится, это уже как у него получится.

Поэтому снова Псков, снова штаб Северного фронта. Из Могилёва и из военного министерства приходили недвусмысленные телеграммы о том, что присутствие Верховного Главнокомандующего всё-таки желательно там, в Ставке, но генерал продолжал мотаться по фронтам, в опасной близости от Петрограда. Как волк, кружащий возле овечьей отары и выжидающий момента, когда пастух отвернётся.

Поезд мягко тронулся, перрон начал потихоньку отдаляться вместе с двухэтажным зданием вокзала. Комфортабельный генеральский вагон стал для Корнилова привычнее, чем кремлёвский кабинет, а перестук колёс стал ближе, чем звуки ночной Москвы. Он метался по всему фронту, как наскипидаренный, водружая на свои плечи всё больше и больше работы, раздавая приказы, указания и повеления, и этот вагон был практически единственным местом, где он мог отдохнуть и расслабиться.

Прежний Корнилов позволял себе для успокоения нервов выпить рюмку водки за обедом, нынешний предпочитал другие способы релаксации. Например, прокручивал в голове будущие хиты восьмидесятых, иногда даже тихонько подпевая. И вот так, под стук колёсных пар и играющий в мыслях «Modern Talking» генерал спокойно заснул, зная, что утром будет уже в штабе Северного фронта, снова взваливая себе на горб огромную ответственность за всю Россию.

Глава 42

Псков

Псков неожиданно встретил его промозглой северной погодой, ощутимо дохнуло близкой осенью, и Верховный невольно вспомнил про Октябрь. В этой реальности Октябрьской революции уже не случится, а если большевики и попытаются взять власть силой, на этот раз им будет что противопоставить.

В конце концов, в тюрьму, как в оригинальной истории, Корнилов уже не сядет. А если Керенский попытается его арестовать, то проще поднять восстание сразу, благо, верных людей достаточно и в тылу, и на фронте. Но это будет началом Гражданской, и вся масса колеблющихся тут же примкнёт к левому флангу, ведь как же, Корнилов поднял мятеж против законного правительства! Хотя это самое правительство за полгода для страны и фронта сделало меньше, чем генерал за два месяца.

Первым делом в Пскове генерал отправился на квартиру, в которой расположилась Таисия Владимировна с детьми. Последние несколько дней Верховного одолевали странные параноидальные мыслишки, но всё оказалось в порядке, семья спокойно жила втроём, без него, текинцы исправно несли службу, охраняя их, и сын Юрик даже сдружился с обоими туркменами.

Генерал уделил им совсем немного времени, выпив чаю в компании жены и детей и перебросившись несколькими ничего не значащими фразами. Для него это были абсолютно чужие люди, но статус обязывал если не заботиться, то хотя бы уделять им чуточку внимания. Разводов здесь пока не предусматривалось, да и вряд ли они в скором времени появятся. Повторять социальные эксперименты раннего СССР точно не надо, и плохой пример лучше тоже не подавать.

Близкие списывали это на чрезвычайную загруженность и усталость Верховного, но сам генерал просто не мог заставить себя играть роль примерного семьянина. Обмана ему хватало и на службе.

Поэтому после короткого визита он отправился в штаб Северного фронта, ничуть не скрывая своего облегчения.

— Ваше Высокопревосходительство, на туркмен можно положиться! — воскликнул Хан, по-своему поняв реакцию генерала. — Видите, ничего с Таисией Владимировной не случилось!

— Хорошо, Хан, хорошо, — тепло улыбнулся Корнилов. — Пусть продолжают.

В штабе фронта его уже ждали, причём не как в прошлый раз, спешно заметая следы собственных проступков, а вполне организованно и по-военному чётко. Хотя следы недовольства внезапным визитом Главнокомандующего всё же виднелись на лицах. Но генерал Каледин встретил его крепким рукопожатием.

— Славная победа, — усмехнулся Каледин.

— Не моя заслуга, — сказал Верховный. — Это всё русский солдат. Под чутким руководством генерала Флуга.

— Хоть я и не люблю, когда командуют через мою голову, вышло всё равно неплохо, — прямо сказал Каледин.

Генерал Корнилов кивнул, признавая собственную неправоту, но ситуация была исключительная и требовала повышенного внимания со стороны командующего. Было бы неплохо вообще выделить часть армий Северного фронта, Балтийский флот и гарнизон Петрограда в особую армию под прямым управлением Верховного, но реальность такого начинания была скорее отрицательной.

— Но немец полезет снова, — заключил атаман. — Как только сил наберётся.

— Конечно, — кивнул Верховный. — А ваша, Алексей Максимович, цель — не допустить его дальше Западной Двины. Лукомский должен был всё передать.

— Так точно, — отозвался Каледин. — Но если немец высадится где-то на побережье, а в тылу опять вспыхнет восстание…

— У вас есть какие-то сведения о восстании, Алексей Максимович? — зацепился за оброненное слово Верховный.

— Никак нет, но возможность допускаю, — хмуро произнёс Каледин.

Корнилов крепко задумался. Точно. Мнимое, подстроенное офицерскими группами восстание большевиков и послужило спусковым крючком для неудачного мятежа. Оно, конечно, наверняка готовилось оставшимися в живых подпольщиками, но сейчас, без своих вождей, большевики на улицы не выйдут, к тому же, сейчас там явно побеждала оборонческая фракция во главе с Каменевым и Сталиным.

Так что отправить верные полки в Петроград якобы для помощи властям в борьбе с восставшими — затея глупая. Надо действовать по-другому.

— Восстания мы постараемся не допустить, а вот высадка десанта — вещь вполне вероятная, — задумчиво произнёс генерал. — Флотские бездействуют…

Каледин при упоминании флотских скривился, ничуть не скрывая своих истинных чувств. Взаимная неприязнь армейских и флотских это извечная тема, которую не искоренить, наоборот, потом к этой дуэли добавится ещё и авиация.

Перебросившись ещё несколькими ничего не значащими фразами, генералы распрощались, и Корнилов вышел в коридор, где его едва не сбил с ног лысеющий мужчина с роскошной бородой и усами.

— Господин генерал! — воскликнул мужчина.

Корнилов сделал шаг назад, неприязненно глядя не посетителя. Было удивительно видеть в здании штаба фронта столь гражданского человека, не имеющего ни малейшего представления о дисциплине, обращению к старшему по званию и вообще воинскому этикету.

Как назло, Хан куда-то запропастился, хотя должен был ждать его здесь, в коридоре. Как вообще часовые впустили этого клоуна внутрь? Генерал приготовился разнести часовых и начальника караула в пух и прах, но сперва решил всё-таки выслушать, чего хочет этот придурок с горящими глазами.

— Вы, право, действительно как Фигаро! Фигаро тут, Фигаро там! — улыбаясь как идиот, воскликнул мужчина. — Я с трудом вас нашёл, только что из Могилёва!

— Не имею чести быть вам представленным, — холодно произнёс Верховный.

— Разве? — удивился мужчина. — Князь Львов, Владимир Николаевич, к вашим услугам.

— Прошу прощения, не узнал. Чем могу быть полезен, князь? — прежним тоном спросил Корнилов.

— У меня к вам строго конфиденциальный разговор! — выпалил князь Львов, бывший обер-прокурор Синода и член Временного правительства в отставке.

Корнилов кивнул, вместе они прошли в один из штабных кабинетов, хозяин которого любезно согласился на время его покинуть. Верховный бесцеремонно уселся во главе стола, Львов, как проситель, остался стоять.

— Говорите, князь. Только кратко, у меня не так много времени, — сказал генерал, зная манеру собеседника растекаться мыслью по древу.

— Да, разумеется! Я к вам от Керенского, — активно жестикулируя, сказал князь.

— Вот как? А письменные гарантии ваших полномочий вести такие переговоры у вас имеются? — хмыкнул Верховный.

— Гм… Понимаете, Лавр Георгиевич, дело крайне деликатное, и лишние бумаги порой могут только навредить… Но, как бывший член правительства и интимнейший друг министра-председателя… Лучшая гарантия таких полномочий, понимаете, человека со стороны к такому привлекать не станут… — забормотал князь Львов.

Корнилов даже бровью не повёл. Говорят, глупый волос умную голову покидает, но в случае с князем Львовым это правило не сработало. В его голове не было ни мозгов, ни корней волос, а только звенящая пустота. Взбалмошный и недалёкий князь совершенно точно не мог быть уполномочен вести переговоры такого уровня, и генерал думал, это чья-то тонкая игра, обыкновенная глупость или измена, граничащая с глупостью.

— Допустим, — кивнул Корнилов. — И о чём же вы должны вести переговоры?

— Ситуация в стране крайне тяжёлая, всё висит на волоске! — воскликнул Львов. — Родина страдает, Родина в опас…

— Переходите к сути дела, князь, — перебил его Верховный.

Львов насупился, но всё-таки пропустил пафосную часть, к которой, видимо, долго готовился, репетируя речь.

— Выходом из ситуации мы видим кардинальную реконструкцию власти, Лавр Георгиевич, — сказал он. — Мой добрый друг, Александр Фёдорович, уполномочил меня предложить вам три варианта развития событий.

— Слушаю вас, — кивнул генерал.

— Вы становитесь главой правительства, а Керенский возвращается к частной жизни, — начал князь Львов. — Либо вы возглавляете правительство, а Керенский становится одним из министров. Либо правительство делегирует вам полномочия единоличного диктатора.

Генерал никак не отреагировал, сохраняя ледяное спокойствие, хотя было видно, что Львов ждал хоть какой-то реакции, хотя бы улыбки или едва заметного кивка. Провокация, очевиднейшая и крайне глупая. Корнилов прекрасно понимал, что министр-председатель мечтает сам о единоличной диктатуре, и никогда в жизни не предложил бы Корнилову ничего подобного.

— Господин генерал? — устав ждать ответа, спросил князь Львов.

— Если бы Керенский и в самом деле хотел спасти Россию, то давным-давно мог бы это сделать, Владимир Николаевич. Как минимум, приняв мои старые предложения, — холодно произнёс Корнилов. — Можете Керенскому так и передать. Аудиенция окончена, князь.

Глава 43

Псков — Луга

Генерал Корнилов спешно вернулся в поезд вместе со всей свитой, и сразу же направился в вагон связистов. Узнать, не было ли новых сообщений от Манштейна.

Сообщений не было.

Это несколько тревожило, но генерал понимал, что времени прошло ещё слишком мало, чтобы полковник Манштейн успел сделать все поручения и доложить о выполненной работе.

Зато были несколько телеграмм от товарища Кирова, в которых он иносказаниями докладывал про то, что в партию продолжается активный набор, да и вообще многие заинтересованы в какой-то новой политической силе. И что к нему уже несколько раз подходили с предложениями финансирования сотрудники зарубежных организаций.

Корнилов только усмехнулся, читая эти строки. Проклятые союзнички лезут своими немытыми руками везде, куда только могут дотянуться. Ничего, скоро он и их шлёпнет по загребущим лапам.

Предложение финансирования, конечно, было заманчивым. Но крайне опасным, особенно если учитывать один из пунктов программы НРПР. Стоит этому финансированию всплыть в информационном пространстве, вся партия мгновенно пойдёт на дно, поэтому Корнилов строго запретил брать деньги у иностранцев.

И всё же соблазн был велик. Ещё больше генерал чувствовал соблазн использовать Кирова втёмную, вывести его и его сторонников на улицы, чтобы лихим кавалерийским налётом избавить город от бунтовщиков и под шумок захватить власть. Но это было бы предательством и нарушением предыдущих планов, а НРПР перестанет существовать как политическая сила, хотя Корнилов на неё рассчитывал.

Значит, надо действовать иначе. Восстание в тылу и правда могло бы помочь, послужить предлогом для введения войск в Петроград. В оригинальной истории так и произошло, но войска до столицы попросту не дошли. На подступах к Петрограду их распропагандировали, убедив в том, что никакого восстания на самом деле нет, и это стало главной ошибкой Корнилова. Генерал положился на ненадёжных людей, ненадёжных генералов и ненадёжных офицеров, и вся затея пошла прахом.

Нужно провернуть всё тайно, с помощью Манштейна. По заветам большевиков захватить вокзалы, почту и телеграф, отрезать город от связи с внешним миром, взять Зимний, арестовать правительство и самому водрузить свою задницу в кресло правителя. Демократические инструменты здесь не сработают, клеветническая пропаганда, которую возглавил Завойко, нужна была только для того, чтобы народ не вышел защищать Временное правительство.

Корнилов усиленно вспоминал все примеры захваты власти военными, которых за двадцатый век набралось немало. Половина Латинской Америки, значительная часть Африки, Ближний Восток, да и в Европе можно отыскать. Те же четыре колонны на Мадрид, например.

Гораздо проще было бы, если бы Керенский вдруг отправился куда-нибудь на отдалённую дачу, но министр-председатель, словно чувствуя, что кресло под ним зашаталось, не покидал Петрограда и почти не покидал Зимнего.

Верховный решил действовать.

Разговор с князем Львовым ясно дал ему понять, что Керенский готовит провокацию, чтобы сместить его с должности, и нужно его опередить. В Петроград полетели шифрованные телеграммы.

Завойко — приказы печатать и распространять листовки, максимально разворачивая машину пропаганды. Кирову — готовиться выводить людей на улицы в поддержку Корнилова и хунты. Манштейну — распланировать захват ведомственных зданий, вокзалов и телеграфа. Врангелю — приказ закрыть гарнизон по казармам под видом карантинных мероприятий, а склады вооружения закрыть и опечатать.

Сам Корнилов планировал выдвинуться в Лугу, чтобы там соединиться с частями полковника Сахарова, скрытно погрузить их в вагоны и направиться в Петроград. В этой реальности генерал не собирался ждать в Ставке, встревоженно расхаживая по кабинету, Верховный собирался лично войти в столицу и взять власть собственными руками. Корпус Юденича останется в запасе, где-нибудь возле Гатчины, чтобы не смущать народ видом Дикой дивизии.

Так что он распорядился прицепить к генеральскому поезду десяток пустых теплушек. Два часа от Луги до Петрограда можно доехать и стоя в теплушке, а потом десантироваться и захватить вокзалы и всё остальное. Главное, чтобы перед ними не разобрали железнодорожные пути, как это случилось в реальности, но так как операция планируется скрытная, то и ничего подобного произойти не должно. Если кто-то не предаст, разумеется.

Псковские железнодорожники отыскали нужные вагоны только к вечеру, а пока их доставили на вокзал и прицепили к генеральскому поезду, уже начало темнеть. Тогда же на аудиенцию к Верховному и попросился полковник Голицын.

— Лавр Георгиевич, — настороженно произнёс он. — Что-то случилось?

Приготовления ни от кого не укрылись, и знающий человек мог сразу смекнуть, что к чему. Голицын дураком не был.

— Пора наконец заняться делом, Владимир Васильевич, — усмехнулся Корнилов, подписывая очередной приказ.

— Уже? — выдохнул полковник.

— Если говорить прямо, то это надо было сделать ещё вчера, — произнёс Верховный. — Но герр фон Гутьер меня несколько отвлёк от внутренних дел.

— Будет кровопролитие? — взволнованно спросил полковник.

— Надеюсь, что нет. Если мы сделаем всё грамотно и тихо, то можно обойтись и без него, — сказал Корнилов.

Голицын изрядно нервничал, это было заметно. Бить немца полковник почитал за радость, но, как и многие другие офицеры, не желал проливать кровь тех, кого поклялся защищать.

— Поймите, Владимир Васильевич, это крайняя, но необходимая мера, — вздохнул Верховный. — В правительстве окопались враги, шпионы, вредители. Вы лично это видели, вы узнаете их по плодам дел их. Я не вижу другого выхода, кроме как пойти на Петроград. Вы со мной?

— Разумеется, Лавр Георгиевич, — кивнул верный Голицын. — Но… Страшно.

— И мне страшно, — признался Корнилов. — Но я верю, что должен так поступить. С нами Бог, Владимир Васильевич, и мы должны пойти на решительные меры, чтобы Россию защитить. От врага внешнего и от врага внутреннего.

— Значит, мы её защитим, — тихо произнёс Голицын.

— Поторопите князя Кропоткина, Владимир Васильевич, — попросил Верховный. — Уже вечереет.

Голицын ушёл, и генерал Корнилов снова остался наедине со своими мыслями. Всё шло несколько не так, как он задумывал и рассчитывал, но в жизни обычно именно так и бывает, любой, даже самый подробный план, это только вариант развития событий, примерная инструкция к действию. Возможно, и в Петрограде всё пойдёт наперекосяк. Но он успокаивал себя тем, что не сидел, сложа руки, а как минимум попытался исправить ситуацию.

Тяжесть решений давила непосильным грузом, и Корнилов понимал, что впереди его ждут решения ещё более тяжёлые. Сейчас он разгребает военные проблемы, но потом, когда в его руках окажется ещё и гражданская власть, ответственность на него ляжет гораздо более масштабная. А ведь впереди ещё одна пандемия, испанский грипп никуда не денется. В прежней жизни с одной пандемией справиться удалось, в этой — только предстоит. Генерал вдруг подумал, насколько близким должен будет ощущаться апокалипсис для местных, когда начнётся эпидемия испанки. Война, чума, голод и смерть, конь бледный, и на нём всадник, и ад следовал за ним.

Главное, самому не стать одним из всадников Апокалипсиса, неся разрушение и гибель всему живому, руководствуясь самыми благими намерениями, которыми, как известно, вымощена дорога в ад. Очень легко скатиться в террор и политические чистки, особенно сейчас, в эпоху глобальных перемен, когда у каждого на всё есть своё мнение, часто не совпадающее с мнением партии.

Очень многие диктаторы этим заканчивали. А еще больше диктаторов с них начинали. Массовые казни, репрессии, политические преследования. Корнилов не боялся замарать руки в крови, он считал, что для достижения цели любые средства хороши, но во всём нужна мера.

Если позабыть про чувство меры, очень легко спустя некоторое время обнаружить себя, лично расстреливающим очередного невинного человека, посаженного за несмешной анекдот. Становиться одним из плеяды африканских диктаторов генерал Корнилов не собирался, и пачкать руки по локоть в крови тоже. Палачей и садистов в России хватит и без него.

Глава 44

Луга — Петроград

Поезд мчался по направлению к столице, и лишь немногие посвящённые знали, зачем именно. В Луге ударники в красно-чёрной форме погрузились в теплушки, каждый был вооружён и готов к бою, но даже им приходилось только гадать о месте назначения и грядущей битве.

Кто-то считал, что их повезли в Финляндию, оборонять береговые укрепления от возможной высадки. Кто-то думал, что их перебрасывают куда-то совсем в другое место, а через Петроград они едут, потому что дороги забиты составами. Но некоторые догадливые бойцы тихо шептались, что на самом деле они едут захватывать столицу. Эти разговоры старались тут же пресекать, несмотря на то, что в теплушках ехали только ударники и никто посторонний не мог их услышать.

В планы генерала посвящён был только их командир, полковник Константин Вячеславович Сахаров, а раскрыть карты всем остальным приказано было только по прибытию в Петроград, после того, как с поезда снимут грузовики и автомобили, на которых ударники поедут захватывать остальные вокзалы, почту и телеграф, как завещал дедушка Ленин.

Сам Корнилов собирался в сопровождении эскадрона текинцев отправиться в Зимний, чтобы присутствовать лично при передаче власти, а при необходимости — лично повести солдат в бой. Это будет и честнее, и эффективнее, чем посылать в Петроград войска под руководством ненадёжного генерала Крымова. Да и в присутствии Верховного распропагандировать ударников не получится.

Завойко и Манштейн ухватились за тему карантина, и заблаговременно озаботились тем, чтоб закрыть вокзалы и разогнать народ по домам. Людей у Манштейна не хватало, но для того, чтобы сыграть роль медиков в белых марлевых масках, разгоняющих людей из общественных мест, их оказалось достаточно, хотя для многих эта операция вообще оказалась первой. Бывшие жандармы, полицейские, городовые, агенты Охранки и даже дворники, которым надоело бездействие, присоединялись к Комитету Государственной Безопасности.

Пропагандистская машина развернулась на полную катушку, мальчишки-беспризорники бегали по улицам, расклеивая плакаты и разбрасывая листовки. Не только про карантин, многие плакаты прямо говорили о том, что Керенского пора попросить на выход. Но без указания того, кто должен придти на его место. Альтернативы, собственно, не было, взять на себя всю полноту гражданской власти мог только генерал Корнилов, у остальных пока не хватало политической воли и смелости. А единственных соперников, достаточно храбрых, чтобы осмелиться на захват власти, Корнилов успел зачистить.

Петросовет закрывать на карантин не стали. Наоборот, Манштейн предложил арестовать их всем скопом, и на это выделялась отдельная рота ударников во главе с Манштейном лично, вооружённые пулемётами и автоматами Фёдорова.

Поезд Верховного прибыл на Балтийский вокзал без происшествий и промедлений. Никто не пытался разобрать пути, подобраться к поезду, чтобы распропагандировать солдат, никто не выказывал сопротивления или даже неприятия. Никто просто не знал об истинной цели генерала Корнилова, иначе история вернулась бы на свои рельсы. Керенский поднял бы гарнизон, вооружил рабочее ополчение, объявил Корнилова мятежником, и вся затея пошла бы прахом.

Все думали, что Верховный едет в Петроград с обыкновенным рабочим визитом. Он и в самом деле намеревался посетить Керенского. Но уже не как подчинённый, а как человек, пришедший его арестовать.

С платформ начали спускать автомобили и грузовики, сразу после этого из теплушек выскочили ударники, беря под контроль здание вокзала без единого выстрела. Пока что всё проходило тихо и мирно, как и задумывалось изначально.

После этого ударников, кроме тех, кто остался охранять вокзал, выстроили на перроне, и генерал Корнилов прошёл перед строем, вглядываясь в усталые лица солдат, георгиевских кавалеров, не единожды доказавших свою верность Родине.

— Братцы! В ваших руках — судьба России! — громко объявил Верховный. — Пора выгнать всю эту сволочь, жуликов и воров, засевших в правительстве! Ваша задача — взять под контроль пять остальных вокзалов, здания телеграфа, почты и телефонную станцию!

Строй молчал, напряжённо вглядываясь в командующего. Никто даже не шелохнулся.

— Задача трудная, понимаю! Возможно, прольётся кровь. Но неволить вас я не стану, — сказал Корнилов. — Мне нужны добровольцы, кто готов на всё ради защиты Родины! Кто откажется — никакого наказания не последует, вы вернётесь в вагоны и будете ждать в поезде. Добровольцы — шаг вперёд!

Все ударники до единого громыхнули сапогами по перрону, приближаясь к генералу ровно на один шаг. Корнилов вдруг ощутил, как тёплая волна окатила его сердце, сжавшееся в тугой комок. Ни один из них не стал отсиживаться в безопасности, и генерал ощущал бесконечную благодарность.

— Благодарю за службу, орлы! — воскликнул он. — По машинам!

Единый строй распался на несколько отдельных ручейков, бегущих к грузовикам под руководством своих командиров. На перроне остались только текинцы во главе с Ханом, к которым генерал обратился на их родном языке.

— Ну а вам я скажу то же самое! Добровольцы — шаг вперёд! — сказал Корнилов.

Туркмены, одевшиеся как на парад, в самые лучшие малиновые халаты, шагнули вперёд единым монолитом. Хан пожирал генерала взглядом, в котором читалась решимость пойти до конца за своим Уллы-бояром, как Верховного между собой называли туркмены.

— По машинам! — приказал генерал.

Он отправился вместе с текинцами к автомобилю. Генерал несколько нервничал, но холодный металл браунинга в кобуре на поясе слегка успокаивал.

Грузовики и автомобили покатили по набережной Обводного, свернули на Измайловский, проехали мимо Фонтанки к каналу Грибоедова, растекаясь по городу в разных направлениях. Немногочисленные прохожие испуганно прижимались к парадным, провожая взглядами колонны автомобилей. В городе пока всё было спокойно и тихо.

Генерал Корнилов прибыл на Дворцовую площадь, к Зимнему дворцу. Грузовики остановились у крыльца и встали полукругом, закрывая вход своими бортами, и текинцы начали спрыгивать на брусчатку под удивлённые взгляды юнкеров-охранников. Корнилов поднялся к юнкерам-часовым, которые не смели даже пошевелиться под его ледяным взглядом.

— Керенский у себя? — спросил Верховный.

— Т-так точно… — выдавил часовой.

— Отлично, — улыбнулся Корнилов и похлопал юнкера по плечу. — Хан, за мной!

Никакого сопротивления юнкера даже не пытались оказать. Генерал Корнилов всё ещё оставался Верховный Главнокомандующим, и подчинялись они именно ему. Да и симпатии многих из них целиком оставались на его стороне.

Текинцы, вооружённые пулемётами, винтовками и ятаганами, проследовали за генералом по коридорам Зимнего. Таким же пустым и полузаброшенным, как и прежде. Генерал хмуро поглядывал по сторонам, ожидая подвоха, но его никто даже и не попытался остановить.

— Хан, берите все входы и выходы под контроль. Никого не впускайте и не выпускайте. Юнкеров не обижать. Надеюсь, не заблудитесь, — приказал Корнилов. — Шах Кулы, Сердар, Джамал, за мной.

Он отправился прямиком в покои Керенского, нервно барабаня пальцами по рукоятке браунинга. Трое туркмен неслышными тенями следовали за ним, сжимая рукоятки ятаганов и грозно поглядывая в раскрытые боковые двери и коридоры.

Дверь в покои министра-председателя он распахнул едва ли не пинком. Керенский, в расшитом шёлковом халате, испуганно вскочил на ноги, глядя на нежданного гостя.

— Г-генерал? Что вы здесь делаете? Что вы себе позволяете?! — воскликнул он.

— Навожу порядок в стране, — хмуро сказал Корнилов. — Вы арестованы.

— Ч-что?! Это! Это измена! Вы уволены, генерал! — воскликнул он, не до конца осознавая происходящее.

— Джамал, — бросил Корнилов.

Дюжий туркмен одним движением подскочил к министру-председателю и ударом могучего кулака отправил того в нокаут. Корнилов прошёлся по кабинету, презрительно покосился на горку кокаина на рабочем столе министра. Подошёл к столу, снял телефонную трубку.

— Слушаю! — вместо приветливой барышни в трубке прозвучал хриплый мужской голос кого-то из ударников.

— Говорит генерал Корнилов. Дайте Смольный, — потребовал генерал.

В трубке зазвучали какие-то шорохи, шипение. Спустя какое-то время зазвучали привычные гудки.

— Алло! Алло! — вдруг раздался голос из трубки.

В трубке вдруг послышался выстрел, за ним — ещё один. Приглушённые, сдавленные крики и резкие, отрывистые приказы.

— Это полковник Манштейн! Смольный почти взят, ведём бои с остатками охраны! — прерываясь шумом и шипением, прозвучало из трубки.

Значит, Петросовет решил сопротивляться. Эти выродки, обезглавившие армию своим ловко вброшенным приказом № 1, эти негодяи, раз за разом требующие всё больше и больше полномочий, не имея никакого права выражать волю всего народа. Это сборище масонов, профессиональных революционеров и различных авантюристов, собирающееся грабить Россию под видом благого дела и под прикрытием демократии. Генерала Корнилова захлестнула ненависть.

— Владимир Владимирович? — произнёс генерал. — Добейте выживших.

Content

Геннадий Борчанинов
Корниловъ. 1917

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44