Олег Клинг

Жар-жар[1]

Эти записки попали ко мне случайно – по почте прислала перед отъездом в Германию незнакомая семья российских немцев. Они им были не нужны. Долго и у меня не доходили руки до странных, бледно отпечатанных на пишущей машинке листков. Иногда казалось, что это перевод с другого языка, к примеру, немецкого: столько в нем несообразностей, в том числе грамматических. Особенно с мужским и женским родом. Но история эта, несмотря на свою фантастичность, не оставляла меня. Я позволил себе прокомментировать название, кое-что подправить, свериться с орфографическим словарем, расставить знаки препинания, а иногда, наоборот, убрать явно лишние.

Откуда здесь могло оказаться зеркало?.. Точнее, не зеркало, а довольно большой кусок разбитого зеркала. Квадрат, вверху переходящий в неровный треугольник. На остром сколе – масляная чернь другой, незеркальной стороны. Медленно-медленно вожу по нему указательным пальцем, неверное движение – и потечет кровь. Манит, манит чуть повернуть пальчик и проехаться по острию стекла, а потом долго-долго, беззвучно, молча глядеть и глядеть, как сначала побелеет, а затем вмиг побагровеет разрез и как из него польется, потечет кровь и будет течь, пока вся не выльется и не зальет собой всю эту богато убранную юрту, и мое тело станет легким, невесомым и поплывет как соломинка по Красной реке до самого горизонта, который переходит в голубое небо.

Вовремя останавливаю себя… Раздался визгливый, злой крик. От неожиданности палец дрогнул и чуть не съехал опасно по лезвию-стеклу. Не сразу удается понять, из-за чего сердится там, за золотым пологом эта страшная черная старуха, которая почему-то велела называть ее апой. Нет, у меня есть другая, настоящая апа… Надо попытаться разобраться во всем этом, понять… Но голова какая-то тяжелая, так и валится вбок и будто в тисках… Была бы хоть одна минута тишины и покоя и, может быть, удалось понять все произошедшее, как теперь кажется, страшно давно. Но снова мешает напополам режущий душу крик этой грубой, грязной ведьмы.

– Долго ты будешь сидеть в неподвижности… – так или примерно так орала на своем тарабарском языке, который настолько ко мне пристал или прирос, что я уже иногда думаю (Ich denke…) на нем.

Но думать некогда, да и не получается… В зеркале отразилось мое белое-пребелое, как у мертвеца, лицо, точнее, открытая часть его ниже лба… Затравленные, погасшие от уже привычного, но все еще сдерживаемого страха глаза, не проваленный у переносицы и не расширяющийся книзу нос, не похожий на эту часть лица у всех людей здесь нос… die Nase… мои узкие, высокие скулы… алые, ярко-красные губы… Что у меня на голове? А-а-а… это тюрбан… несколько часов назад мне на голову намотали несколько километров белого легчайшего полотна… Моя голова раскачивалась по рукам вереницы насурьмленных девушек из стороны в сторону, скользил шелковый поток, самая опытная из подружек все наверчивала и наверчивала на мою голову, пусть не километры, так сотни метров белейшей, почти невесомой ткани… Трудно не только пошевелить головой, но и держать ее так, чтобы она не клонилась к груди и можно было увидеть свое отражение в зеркале. Руки не поднимаются вверх, а надо распутать тюрбан… Куда подевались все? Почему никто не помогает?! Никак не даются мне женские ухищрения и заботы: приколоть тяжелую серебряную брошь, в ухо ловко воткнуть пудовую серьгу, насурьмить брови… Вот и сейчас руки устали разбинтовывать голову: не буду стараться и аккуратно свертывать полотно в рулон – пущу его по полу, пусть затопит всю юрту белой пеной.

Прекратился крик. Оставили меня на время в покое. Давно такого не было. Не помню, когда удавалось остаться в одиночестве наедине с собой: месяцы?.. годы?.. Все спуталось в моей голове.

Можно осмотреться вокруг. В такой богатой юрте прежде не приходилось бывать. Впрочем, какое уж там убранство? Тряпочки, расшитые золотом, да бесчисленные ковры… И тот особый, специфический, прежде незнакомый запах, что исходит здесь от всего… Наверное, и мой, чужой для этих степных людей запах им непривычен… Вдруг нахлынуло невидимое, но явно осязаемое облако запахов из еще недавней, но уже прошлой жизни… Смесь из нафталина, чистого переложенного лавандой глаженого белья, кельнской воды, комнатных роз, молотого кофе, лакрицы, ванилина, тмина, что идет к жареной свинине с картошкой, и непередаваемого ощущения всепоглощающей, почти стерильной чистоты. Но в один день все это закончилось. Было лето. Блаженное время, когда целыми днями можно было купаться в Волге, прыгать в воду с обрыва, кататься по реке на лодке, а потом лежать под деревом в гамаке и смотреть на небо. Но то лето как будто и оставалось летом и в то же время оборвалось в один день, когда все взрослые осунулись, женщины тяжело вздыхали, поправляли белоснежные накрахмаленные фартуки и молились, воздев сложенные руки к Богу, а мужчины, в том числе отец, кротко и безнадежно вздыхали, опустив головы и плечи. Как-то мне показалось, что отец обнял мать у сарая, прижался как маленький к груди матери и тихо, беззвучно заплакал.

А потом они, мать и отец, взялись за руки и стали как дети подпрыгивать и подплясывать (подтанцовывать): это было что-то вроде нашего народного немецкого танца, но только в исполнении сумасшедших. Дальше еще страннее: вошли в сарай и, вопреки обыкновению, ничуть не думая о стыде, стали целовать и обнимать друг друга, раздевать, легли на сено и, уж совсем забыв о приличии, перешли на звериный крик и стоны. От испуга и удивления ноги у меня одеревенели и не могли сдвинуться с места. Через щель в сарае видно: он как помешанный извивается на ней, кусает ее грудь, губы, снова грудь, затем нетерпеливо раздвигает ее ноги, берет рукой свой ставший огромным, толстым и красно-синим член и медленно-медленно, тихонько постанывая, вошел в нее. Совсем недолго он был тихим, тут же на него напал новый приступ безумия… Почти на уровне моих глаз (после покоса сена в сарае много) ритмично опускаются и поднимаются его ягодицы, между ними зияет черная дыра (не сразу догадываюсь, что там курчавые волосы). То приближается ко мне, то отдаляется от меня мешочек с шариками, то показывается, то исчезает в ней его разбухший колышек. К моему горлу подкатывает тошнота, а там внизу, еще ниже живота, совсем внизу делается что-то еще более страшное, приятное и мерзкое, страшное, что недавно смутно и невпопад ощущалось. Там у меня что-то перехватило, как обычно перехватывает дыхание, но здесь происходит все по-иному. Наверное, мне стало плохо. По крайней мере, моя голова, как обнаружилось, уткнулась в нижнюю доску сарая. Но когда сознание выплыло из тумана, увидел: он замер, повиснув на руках над ней, издал идущий изнутри звериный рык – будто приготовился к прыжку, но тут же она, собрав как мне показалось, всю свою волю, через силу, вытолкнула его из себя, прошептав фразу: «Не то время, чтобы заводить новых детей». Он сел на нее, и тут из его широко раскрытой дырочки посередине члена брызнул фонтан чего-то мутно-белого… Тут же это жуткое состояние, которое, казалось, уже прошло, снова вселилось в мое нутро, раздался услышанный как бы стороны мой собственный стон, конечно. тише, не похожий на его, крик… Меня снова не стало…

Когда во второй раз ум прояснился, надо мной нависли испуганные мать и отец. Это были не он и она, а заботливые, любящие, потерянные от переживаний родители. Мать и отец встали на колени и, глядя в небо, молились. Они беззвучно просили Бога простить им грехи и защитить свой народ, когда-то давно (этого уже никто не мог помнить из них) пришедший на Волгу, в другие русские степи из немецких земель, от бед, что ожидали их в войне германцев и руссов, спасти их детей и их самих.

Во всем селе взрослые шепотом говорили о том, что немцы, другие немцы, которые пришли оттуда, где прежде была наша родина, плохие. Это они, не мы, пошли войной на каких-то русских, которых, как говорили на уроке в школе, миллионы и миллионы и которые живут вокруг нас. Мне, правда, не приходилось видеть их вблизи. Лишь однажды через село проезжали в грузовике пионеры, с такими же красными галстуками на шее, как и у наших школьников. Мы, дети, приветственно махали им руками, немного удивляясь тому, почему у них недобрые, даже злые лица. Они что-то сердитое кричали в наш адрес. Я до сих пор могу повторить эти слова, так крепко они врезались в мою память из-за своей необычности: «Бей гадов-фашистов! Бей фашистов!». Одно слово казалось будто нашим, знакомым – фашисты, фашистен, die Faschisten – и в то же время в устах сердитых детей каким-то нехорошим, не нашим, враждебным. Мы махали им долго, пока машина не выехала из села и не стала совсем крошечной, а злые голоса уже не долетали до наших ушей. Потом один из взрослых, который знал язык этих детей, перевел, что кричали русские.

В следующий раз русских пришлось увидеть, уже не издали, а совсем близко-близко, скоро… слишком скоро… Каждый день отец ждал, что пойдет на войну, однако не только в доме, но и во всем селе оставалось тихо. О войне говорили, да и то шепотом, взрослые. Мы же, дети, играли в войну. Вот только путаница была, кто против кого воюет. И в голову не приходило быть какими-то неведомыми русскими (какие же мы русские!), но и воевали мы не с ними, а, как и полагается в игре, с коварным врагом.

В остальном войны как будто и не было: примолкшие, притихшие в ожидании грозы отцы и братья (кроме тех, кто еще до войны был призван в Красную Армию) оставались с нами, как и прежде, так же восхитительно красиво всходило и заходило солнце, блестели по утрам брильянты-осинки на траве, так же, как и прежде, взрослые и мы шли на покос, работали в поле. Правда, не пели, как обычно, громких, руладных тирольских песен. Не пели и никаких других, даже тех, что сочинили наши предки уже здесь, в России, – странно грустных, как эти бесконечные степи. Взрослые старались не разговаривать громко на своем родном языке: как будто это был страшный позор. А главный на селе из наших немцев (его все называли странным словом «председатель»), господин Мейстер, один из немногих, кто знал русский язык, вставлял в свою речь эти странно певучие, даже в устах немца, слова к месту и не к месту. Казалось, они должны были спасти господина Мейстера от какой-то неотвратимо подступающей беды, нависшей над селом. Но всем и в первую очередь самому обладателю целой коллекции русских слов и выражений было понятно: эта уловка не спасет господина Мейстера и он разделит вмести с нами эту неведомую, но неотвратимо подстерегающую-подступающую судьбу.

Впрочем, насчет этой подступающей-подстерегающей судьбы все придумали, может быть, потом, задним числом… А тогда, в то благодатное лето, бывали не только минуты, но и часы и даже целые дни, когда ни о чем плохом не думалось. Наоборот, хотелось прыгать высоко в небо от счастья и ждать только счастья. Даже отец несколько успокоился и решил отправиться вместе с матерью в соседнюю, тоже немецкую деревню навестить родственников. Меня с собой решили не брать: надо ведь кому-нибудь присмотреть за домом и хозяйством, накормить скотину. В самый последний момент, когда перед большим зеркалом отец поправил в последний раз галстук, а мать даже подкрасила губы и, как ей казалось, окончательно и неотвратимо пригладила на голове волосы, мне вдруг захотелось заплакать или хотя бы тихонечко заскулить, но удалось виду не подать. Тем более что сквозь алмазики набежавших на глаза слезинок с тихим удивлением увиделось, как сразу несколько моих уменьшившихся отцов подхватили столько же по счету матерей и закрутились под «та-та-та»… «та-та-та»… «та-та-та», распеваемое сразу всеми отцами, поющими, однако, одним голосом, в смешном вальсе. Тут пришел и мой черед рассмеяться. Слезинки высохли – алмазики исчезли, а двойники родителей превратились в одну смешно и нелепо танцующую пару…

Забыть-забылось о внезапно нахлынувшей на меня тоске. Вот уж совсем бездумно и весело хлопаю в ритм «та-та-та»… «та-та-та»… «та-та-та» в ладоши. Внезапно отец остановился, выпустил из своих объятий мать, подбежал ко мне, потрепал волосы на моей голове, поцеловал меня коротко в лоб и пошел к повозке. Мать прижала мое тельце к себе, перекрестила и улыбнулась вся в свете почти неземного счастья.

Долго-долго машу им вслед. Во мне еще звучит нелепый, несуразный – какого не бывает – смешной вальс, я даже тоже притопываю босой ногой в теплой, даже горячей придорожной пыли, но вдруг будто со стороны вижу – явно с сумасшедшинкой – себя и останавливаюсь, так и не вытянув вторую ногу из горячей серой пыли. Провожу рукой по лицу и обнаруживаю исчезнувшие, казалось, навсегда слезы, которые без всякой причины снова вернулись-навернулись на глаза. Нечем, совсем нечем дышать. На меня напала необъяснимая, может быть, прежде даже неведомая злость. Хотелось закричать: «Зачем вы уехали? Зачем бросили меня? Мне так одиноко на всем белом свете!»

Стою посреди серой пыльной дороги, прожженной солнцем, и от сознания своей полной беспомощности изменить что-то ужасное и непоправимое в моей жизни в ярости топаю босыми ногами. То из одного окна, то из другого выглядывают удивленные соседи: никто не ожидал от меня столь неприкрытого буйства…

Надо идти в дом. Лучше отогнать от себя все страхи-печали и найти во всей этой в общем-то совсем не трагичной истории что-то хорошее. Звякнул послушно вошедший в скобу крючок. А это ведь только начало внезапно свалившейся на мою голову свободы… Перво-наперво отправимся в святая святых матери – в кладовку со всякими приготовленными на зиму вареньями и компотами. Сколько здесь всего… Вот и мое любимое – малиновое варенье. «Эта банка не для баловства, а для лечения от простуд» – так и слышу голос матери, но медленно-медленно снимаю с банки веревку, затем пропарафиненную бумагу, переворачиваю емкость (не хочется идти за ложкой), подставляю ко рту банку (какая тяжесть) и жду, когда загустившаяся от сахара малиновая масса потечет в рот (видели бы родители). Кажется, вечность уже прошла, а варенье все еще держится за края банки, но вот приближается-приближается к стеклянной горловине (закрываю от предвкушения блаженства глаза)… И вдруг в темноте происходит что-то непонятное: липкая густота потекла по носу, щекам, подбородку – по всему лицу… С трудом открываю слипшиеся глаза – и что я вижу: мои руки держат банку, из которой на меня же льется варенье. От ужаса каменею и почти безучастно наблюдаю, как красная жижа стекает по шее на одежду, ноги, затем – на пол… Не догадываюсь даже лизнуть вареньица. Правда, тут оно само заливается в открытый от ужаса рот… Нечем дышать. Надо что-то делать. Первым делом следует кинуться за тряпкой – кидаюсь, но сразу замечаю, что по всему полу от моих ног остаются будто кровавые следы. Выбора нет: смело топаю липкими ступнями по всей кухне, мешает только прилипшая к телу одежда. Снимаю и бросаю ее на пол. В зеркале вижу все в красных пятнах и потеках мое голое тельце. Варенье попало даже на стыдное место. Но я без особого стыда смотрю и смотрю, как оно (опять же страшно похожее на кровь) капает и капает на пол… Но нет: нехорошо так долго разглядывать свою голизну… Лучше вымыться.

К счастью, в доме нашлась еще не остывшая вода, но все равно почему-то холодно, ужасно холодно. Не помогает даже полотенце. Надо быстренько одеться. Но от холода нет никакой возможности добраться до платяного шкафа… Хватаю мамин халат (весь блестящий-блестящий и сине-голубой). Дрожа, закутываюсь в него. Долго-долго сижу, млея от тепла и блаженства. Спать – как хочется спать. Силюсь открыть глаза и еще увидеть и без того стоящее перед глазами безобразие с кровяным полом, но не могу. Медленно, но неотвратимо засыпаю. Спать, и будь что будет. Спать…

Снился странный сон – совсем не из моей жизни. Будто стою в никогда не виданном прежде одеянии. По крайней мере, наши немцы такого отродясь не носили. Может быть, то что-то от русских? Нет, и у русских такого, думаю, не бывает. Явно что-то иное… неведомое… Из каких-то иных, далеких краев. Я стою перед осколком зеркала и разматываю с головы длинный-предлинный, почти бесконечный белый шарф. Шея подгибается от тяжести монист. Запястья закованы в массивные браслеты, от которых идет множество цепочек, заканчивающихся кольцами на моих пальцах. На мне ослепительно белый балахон. Явно смахивающий на одеяние невесты… Бред какой-то. Но со сном не поспоришь… А тут еще снова, как совсем недавно наяву, оказываюсь без одежды, совсем без ничего. И капает-капает со стыдного места… нет, не красное малиновое варенье, а самая настоящая моя кровь.

Но тут странное видение затмил страшный грохот… Что это? Не могу открыть глаза. Грохот же не умолкает, а лишь наваливается и наваливается на меня, вдавливает все глубже и глубже веки в глазницы. А-а-а… это стучат в дверь… Родители вернулись? Нет, они не стали бы нещадно разносить дом. Это кто-то чужой, явно чужой. Слышу даже голоса, несколько голосов, совсем незнакомых и непонятных голосов. Там, за дверью, сердито кричат не по-нашему. Так и не могу разомкнуть веки, хотя терпение непрошеных гостей уже лопнуло и они готовы выставить дверь. Недетским усилием воли поднимаю себя с кровати и лечу к засову. «Ж-ж-жиг», – проскрипела распахнувшаяся дверь, и в глаза ударил все выжигающий на своем пути свет. Какие-то люди, продолжая на чудом, непонятном языке грозно кричать, оттолкнули меня как пушинку в глубь комнаты и стали заглядывать под кровати, в шкафы, во все углы. Тут только мне стало понятно, что я так и спал в мамином роскошном халате. Поначалу даже на душе отпустило: хорошо, что это не родители, а чужаки… а то досталось бы мне за разбитую банку с вареньем, выпачканную одежду и материн халат. Но незнакомцы с такой злостью крушат все вокруг, что подумалось: уж лучше бы мне досталось от отца, да посильнее. Чужаки кого-то икали: заглядывали под кровати, с треском открывали шкафы, со всего размаху хлопали крышками кованых сундуков, шарили в углах и в чуланах.

За окном уже светало. Синий, пресиний воздух становился все прозрачнее и прозрачнее и наконец появился краешек отчаянно красного, кровавого солнца, которое росло и росло прямо на глазах, в затем безвозвратно закрыло багровым отсветом все окно.

Мне не приходило в голову не только куда-нибудь бежать или звать соседей на помощь, но даже и пошелохнуться. Было понятно: никто и ничто не остановит происходящее.

Наступил момент, когда военные (а сразу видно: все, и те люди, что без формы, военные) несколько остыли и один из них стал что-то отрывисто (настолько отрывисто, насколько возможно на этом странно певучем языке) говорит мне. Мне только оставалось качать головой: дескать, ничего не понимаю… Командир снова рассердился. Лишь один из пришельцев, совсем-совсем молодой, ненамного старше меня, со светлыми волосами и голубыми глазами, посмотрел на меня добрым-предобрым, сочувственным и странно восхищенным и, как показалось, долгим-долгим взором и улыбнулся. Он даже покраснел. Преодолевая робость перед старшими, что-то сказал командиру, показывая на меня рукой. Главный что-то снова прокричал, и с улицы в дом вбежал еще один непрошеный гость. «Где?!. где твои родители?» – строго спросил он на немецком, но с сильным певучим акцентом языке. Мой рот, как уже это бывало миллион раз, открывается, из меня готовы вырваться отчаянные слова о том, что родители уехали в город, губы (так мне явственно кажется) послушно двигаются, но до моих ушей (не сразу догадываюсь) не долетает собственный голос… Будто что-то сломалось во мне. Пытаюсь понять, где произошла поломка – я не слышу?.. или не могу говорить?.. Хочу снова сказать, что родители уехали в гости, но и на этот раз (вижу это по глазам моего неожиданного заступника) осечка.

Чужой – с певучим акцентом – голос слышу. Слышу, как человек, знающий наш язык, переводит начальнику слова моего заступника: «Внезапная потеря дара речи». Свой же голос – с жалостью, состраданием и чем-то еще, что я вовсе не знаю и не понимаю, – не долетает до меня. Но вот и этот взгляд, в котором единственное спасение и утешение, напрочь заслоняется пятиглавым зверем.

Надо бы исправить переводчика, который не в ладах с мужскими и женскими окончаниями в словах, но в конце концов шут с ним и с этими окончаниями, да и молчу я как рыба. Хорошо еще, что слышу… Надо собрать все необходимое (что такое необходимое?..) в дорогу (какую дорогу? разве я могу без папы и мамы, тем более без спроса отправиться в какую-нибудь дорогу?..) и через несколько часов отправиться в путь (в какой путь? меня ведь оставили охранять дом…). Все смешалось в моей голове. Не понимаю, кто это говорит. Головы, руки, ноги и тела пришельцев слились в страшное пятиглавое, сторукое и многоногое чудовище. Только тот, светленький и участливый, стоит в стороне и смотрит-смотрит.

Чудище изрыгает в мою сторону опаляющий даже душу огонь, черные клубы дыма, выедающие глаза, близко-близко то одной головой на гибкой, верткой шее, то другой приближается ко мне – будто хочет заживо проглотить. Лучше закрыть глаза и ничего не видеть…

Показалось, что прошло много-много времени – целая вечность. Когда пришло бесповоротное решение, что глаза никогда не открою, кто-то тихо-тихо, почти нежно стал тормошить меня. «Папа вернулся!» – прожгло радостью мой мозг. От слез веки слиплись – потому не могу сразу разглядеть отца. Какой-то он, отец, другой, не похожий на себя: будто уменьшился, постройнел и помолодел и совсем без седины. Захотелось вцепиться в него, обнять, гладить его волосы и целовать-целовать. Слава Богу, этот кошмарный сон с пришельцами, который начался из-за моего вечного непослушания и разбитой банки варенья, закончился. Все вернулось к прежнему… Но в знакомых и то же время неведомых глазах отца замешательство и смущение. Он даже покраснел. Отчаяннее вжимаюсь в отца, целую его, но вдруг он, как и те незваные гости, заговаривает на этом странно певучем языке… Здесь только я окончательно просыпаюсь и поначалу ничего не понимаю… Где отец? Прямо перед моими глазами лицо того молоденького военного, что единственный жалел меня… Значит, прежде был не сон. Совсем не сон. Абсолютно не сон. От этого открытия стало еще горше на душе. И в этом необратимо одиноком теперь и навсегда мире единственное утешение этот голубоглазый, который померещился мне отцом. Сейчас он, а не отец с матерью здесь – потому роднее, ближе и желаннее всех родных. Хотелось снова прижаться к нему, раствориться в нем и защититься им от всего злого вокруг. Но смущение остановило: и с отцом-то в нашем строгом протестантском доме не принято было разводить подобные нежности, а уж с этим незнакомцем, да еще мужчиной, и представить такое невозможно. Засмеют все. От отца с матерью влетит. Можно представить, что будут говорить в деревне… Впрочем, в какой деревне? Какие отец с матерью? Теперь ничего и никого нет. И не будет!

Вдруг голубоглазый, еще больше заливаясь краской, наклонился надо мной, погладил по щеке, взял мою руку в свою и крепко-крепко, долго-долго и сильно, с каким-то особым чувством и смыслом, прямо в губы сжал ее. Он поднялся и, не зная моего языка, заговорил жестами: сначала указал пальцем на меня, потом на себя, а затем поднес палец к губам, дескать, молчи и никому ни о чем не показывай и не рассказывай, а то нам будет плохо. Потом приказал глазами и мимикой подняться с постели и приготовиться к чему-то страшному и окончательному, чего невозможно избежать: он махнул рукой куда-то в сторону… далеко-далеко… Развернулся, чтобы уйти, но понял мой испуг и дал понять, что не надо бояться – он скоро вернется.

Странно было остаться в одиночестве в этом, казалось, еще несколько часов назад родном доме. Все перевернуто вверх дном, но ничего не надо убирать. Отныне и здесь и вокруг и во все мире не будет больше порядка. Даже не хотелось воспользоваться отсутствием отца с матерью и рассмотреть, что же находится в запретных комодах и сундуках – тех, куда под страхом наказания нельзя было заглядывать. Теперь содержимое этих запретных сундуков и комодов лежало посередине комнаты ненужной грудой хлама… Чего тут только нет… Вот даже пачки с презервативами, о существовании которых мне, как думали родители, нельзя было и догадываться. Настоящий полевой бинокль выпал из черного кожаного футляра. В другое время он стал бы хорошей добычей. Но все это теперь проходит мимо… мимо… меня… До сих пор не понимаю, почему мне так и не пришло в голову натянуть на себя, наверное, уже высохшую собственную одежонку и снять мамин халат. Но мне было не до этого, хотя, как выяснится потом, и напрасно… совершенно напрасно… непоправимо напрасно…

Снова громыхнула дверь. В дом вбежал запыхавшийся и весь красный знакомый. По его лицу было видно: хотел сказать что-то срочное и важное, но сообразил, что я все равно не пойму. Перешел было на жесты, но не успел – обогнал сопровождающих ненадолго. Те уже ввалились в комнату. Мой новый знакомый сразу же преобразился: не осталось и следа от доброго разбитного малого. Лающим голосом он что-то прокричал, а боязливый человечек, что знал наш язык, перевел: «Надо собрать минимум необходимого из вещей… И на родителей… Их доставят прямо к эшелон – никуда не денутся!»

Минимум… минимум… необходимых вещей… что это такое?.. искренне стараюсь понять, но не могу… Обрадовало только, что увижу родителей. Мне уже казалось, что этого никогда не будет. Но при чем тут какой-то эшелон? Хотя неважно… это совсем неважно… Все это мелочи. Чепуха.

Военные ушли. У дверей остался лишь один парень с ружьем. Робко пытаюсь ему улыбнуться, но он от этого становится все угрюмее и угрюмее. Нет, лучше и не пытаться смягчить его злость. Надо дождаться моего: странно, почему я испытываю к нему такую необоримую тягу. Почти как к отцу и матери. Или к старшему брату. Но у меня никогда не было не только старшего брата, но и брата вообще. Тогда как к большому и сильному, доброму другу. Когда он рядом, никто не смеет обидеть меня. Никто…

И все же… все же… пусть бы появились здесь сейчас родители… Пусть все будет, как прежде – недавно и в тоже время совсем-совсем давно.

Вдруг вздрагиваю будто от выстрела – то сторожевой что-то прокричал. Развожу руками: ничего не понимаю. Тогда он, не выпуская ружья, подошел к буфету, открыл дверцу, достал оттуда ложку, вилку, а затем миску, показывая тем самым, что все это надо собирать в дорогу. При этом то ли мне показалось, то ли на самом деле он мастерки разыграл пантомиму: бросил все это в невидимый и существующий только в воображении солдатика мешок. Это означает, что мне надо собрать какой-то скарб. Ложка, ложка, ложка; вилка, вилка, вилка; нож, нож, нож (охранник отрицательно мотает головой, подбегает ко мне, выхватывает нож: никаких ножей!..)… ну, хорошо, никаких ножей… тогда чашка, чашка и чашка. Стало даже весело от такой игры. Что надо еще? Солдатик жестами показывает: одежку. Да. Да. Одежку.

Но не успеваю подумать, какую одежду собрать в чемодан, около дома со скрипом останавливается машина, конвоир получает приказ, торопит-торопит меня. Хватаю что попадает под руку, запихиваю в чемодан, с трудом поднимаю его. В другую руку солдатик сует мне кухонный скарб. Затем он делает строгий вид, и мы выходим во двор. С визгом и восторгом ко мне кидается наш песик: ему почему-то очень весело. Но когда конвоир берет меня за руку, а затем подталкивает в спину к машине, собачонка начинает рычать и даже хочет укусить солдата за ногу. Солдат с такой силой пнул псину, что та взлетела в воздух, перевернулась, а затем пластом шлепнулась на землю. Она не двигалась и лишь тихонько поскуливала. Но у меня и в мыслях не было подойти к ней: никто не разрешит.

Надо садиться в машину. С трудом закидываю в кузов чемодан, затем узел с посудой (в нем что-то звякнуло: наверное, разбилось, точно разбилось, но разве это имеет какое-либо значение). Вскарабкиваюсь в грузовик: мешает одежда, как будто не моя, непривычная. Но все не важно, абсолютно не важно! Плюхаюсь в изнеможении на скамью и вздрагиваю от страшного, дикого, похожего на разрыв шаровой молнии смеха. Хохочут все – обычно степенные старики и старухи, почтенные фрау и их не менее почтенные мужья. Некоторые согнулись, перехватив руками свои животы. Гогочет даже всегда строгий господин Мейстер, что умеет говорить на этом, как мне казалось, только певучем, но, оказывается, и лающем языке. Заливисто смеются дети, особенно те кто постарше: они явно намекают своими жестами на что-то неприличное. И все, абсолютно все, смеются надо мной.

Но мне не до них. Пусть смеются. Чувствую, еще секунда-другая и машина тронется, обязательно тронется, обязательно тронется в дальнюю-предальнюю дорогу – куда-то туда, откуда уже никогда никому, особенно мне, не вернуться… Как ни стараюсь, как ни зажмуриваю с силой веки – так, что верхние и нижние ресницы сплелись – слезы все равно прорывают искусно возведенную плотину. Сквозь пелену слез в последний раз гляжу на свой дом, двор. Вдруг вижу: котенок, наш недавно родившийся котенок потерянно тычется в окно. Вскакиваю со скамьи и уже почти прыгаю через борт набравшей разбег машины, но здесь резкая боль от удара приклада подкашивает меня – падаю, к сожалению, не за борт кузова (так хочется оказаться там, где все привычно), а на пол грузовика. Последнее, что вижу – ноги, множество ног…То, наверное, огромная сороконожка… сорок ножек… ножек… нет не сорок… в машине сидит… никак не могу сосчитать, сколько сидит человек… как только сосчитаю, умножу на два (у людей, кажется, по две ноги). Послушайте, пожалуйста, послушайте меня… я умираю… меня больше никогда-никогда не будет!.. неужели вам ни капельки… ну, ни капельки меня не жалко…

вижу… вижу, как разматывается с моей головы длинная-предлинная белая ткань… и кровь… моя алая кровь капает-капает и капает на нее… Но я уже ничего, совсем ничего не могу сказать… меня действительно больше нет на этой земле…

Душа моя отлетела от истончающегося хилого тела. Это она, а не я, видела завесу пыли, поднявшуюся от колес автомобиля и навсегда закрывшую прошлое, она билась на поворотах, ухабах и тревожно замирала, когда грузовик подъехал к станции, где уже неотвратимо были распахнуты двери странных, без окон вагонов. Тело же мое оставалась безучастным: его схватили за руки и за ноги охранники и бросили на пол товарняка. Душа снова испуганно встрепенулась: как же так?! отчего так безжалостно?.. но телу, этому уже почти безжизненному или еще не успевшему умереть телу все было безразлично…

Оно безучастно отнеслось ко всему дальнейшему… Испуганные односельчане боялись, тем более на глазах охранников, к нему приблизиться – оно так и лежало посередине вагона. Столь же безжизненно лежало и тогда, когда со скрипом задвинулась огромная тяжелая дверь вагона. Всем было не до него. В онемении от внезапно произошедшей перемены люди подавленно молчали, но уже вскоре дети стали плакать, просить пить и есть, старики – ворчать, а взрослые – устраивать для своих семей житье-бытье. Повезло тем, кто успел захватить нары. Не повезло тем, кому пришлось улечься прямо на полу или под нарами. Извечное стремление к дому или его подобию заставило всех закрутиться-завертеться в вихре мелких забот… Совершенно напрасно моя душа билась то об мощное плечо фрау Миллер, то об заостренный затылок господина Манна, то, неудержимая, летала над всеми головами – никому дела не было до нее. Да и возможно ли было другое? Их души тоже замерли и чуть не умерли за эти страшные часы – с ней, душой, не очень-то выживешь, если начнешь жалеть всех и вся, особенно себя. Тогда конец. Это мне повезло: мое тело умерло или почти умерло, зато душа должна была жить, хлопотать… И вот она, труженица, достучалась все же до одного односельчанина. Когда-то, очень давно, много-много часов, а еще больше минут и секунд назад, он был добрым и душевным господином, теперь, правда, он совсем не помнил об этих своих качествах, но душа моя, конечно, знала о них – и вот давай крутить пируэты вокруг него… все норовит натолкнуть его взгляд на мое скукоженное тельце. И так старается, и эдак… Господин Вебер долго, но безучастно смотрел на меня, а на самом деле не замечал… один раз даже споткнулся об меня и даже, чего никогда не случалось с почтенным христианином, выругался, причем не на своем, а на этом другом, как его называют, русском языке. Наконец остановился передо мной.

– Достопочтенные женщины, – примерно так он обратился к бывшим соседкам по улице, а теперь по вагону, – нехорошо как-то получается… дитя умирает и никому дела нет до этого.

Сначала его никто и не услышал (больно надо! своих забот по горло), но потом если не все, то многие притихли. Обступили мое тельце таким плотным кольцом, что душа, которая все еще болталась чуть поодаль, еле прорвалась, пробилась через это людское кольцо в последнюю отпущенную для такого дела секунду к нему, моему телу, то есть ко мне. Тут мое тело положили на самые верхние нары с тем, чтобы навсегда забыть о нем.

Наверное. лишь неустанные хлопоты полуотлетевшей души вкупе с полной безучастностью тела, которому не требовалось ни пить, ни есть, спасли меня от смерти. Это она, моя душа, снова замирала, когда на поворотах заносило состав и тело билось о стенку вагона, с опаской поглядывала на изо дня в день скучно тянувшиеся степи. Телу все это было безразлично. Ему не нужно было даже воды, из-за которой (ее не хватало) время от времени между обитателями вагона вспыхивали ссоры. Тело то ли уходило из этого мира, то ли, наоборот, готовилось к какой-то иной, незнакомой, но земной жизни, для которой понадобится много-много сил.

Мое «я» все больше и больше утекало в темное самое себя. Не приходили даже сны, в том числе о прошлом – матери, отце, доме. Но однажды в этой абсолютной тьме слабый, слабый свет, а в нем – фигурка человека. Кто это? Мать? Нет, это не женщина. Отец? Вроде бы тоже нет, не отец. Бог. Приглядываюсь… нет, и не Бог. Кто же это? Кто?! И здесь догадываюсь – тот молодой офицер, что еще там, дома, пожалел меня. Но только это стало понятно после того, когда свет исчез, а вместе с ним и человечек. Снова и надолго меня обволокла тьма. Еще через какое-то время кто-то стал настойчиво вызывать, вытаскивать меня из тьмы, тормошить. Этот кто-то говорил и говорил громким, оглушающим шепотом на непонятном языке. Слова были неведомы, но тем не менее они внятно призывали вернуться сюда, в этот мир. С большим усилием открываю на секунду-другую глаза: свет исчез, вокруг темнота, но не та, что была прежде, а другая, обычная, не пугающая своим холодом. В этой темноте вижу лицо офицерика. Он держит меня за руку и куда-то ведет. Но глаза держать открытыми нет сил. Иду на ощупь, как слепой с поводырем. Становится все легче и легче. Какая-то тяжесть немного отступила. Начинаю даже поспевать за своим поводырем. А он все рассказывает, рассказывает что-то и трет, трет мои руки, гладит их, будто они обморожены. От его рук ко мне идет тепло. На время оно оживляет меня. Наверное, в первый раз после долгого перерыва открываю по-настоящему глаза – широко и прямо. Надо мной нависло лицо – знакомое и незнакомое одновременно. Это точно не мать и не отец, но какой-то близкий человек. Меня начинает колотить от невыносимого холода – прежде этот лютый мороз не замечался. На меня накидывают одно, второе одеяло, третье – ничего не помогает. Я так дрожу, всем телом, которое ходит ходуном, дрожу, что чуть не падаю с полки. Тогда тот, кто вел меня по тьме за руку, наклоняется надо мной, прижимается к моей щеке, тоже будто обмороженной, – благодатное тепло перетекает от этого крепкого, взрослого тела в мое… Дрожь чуть унимается, но я так боюсь снова провалиться в темную бездну, что вцепляюсь в этого человека, обхватываю его, и мне становится почти жарко. Но лишь на мгновение отпускаю руки – и снова могильный холод подбирается ко мне… нет, надо все теснее и теснее слиться с этим телом, источающим живое тепло… От жара, исходящего от тела-печки, без сил снова засыпаю.

Не сразу, а много позднее открываю глаза. Хотя в вагоне темно, непонятно откуда взявшийся луч света режет глаза… а-а-а… это солнце пробивается в щель между досками… могу даже чуть повернуть голову, приставляю глаз к щелке и вижу странно обуглившееся бесконечное пространство, разбегающееся безо всякого страха вольно во все стороны. Солнце нещадно выжгло эту пустую землю.

Но мне снова холодно. Где офицер? Где тело-печка? Как холодно. Хорошо бы снова прижаться, прислониться к этому живому, ласковому теплу! Поезд стоит. По крайне мере, тот кусочек обожженной земли, что виден в щель, остается неподвижным – значит, мы действительно не едем. Лают собаки. Щелкают один за другим затворы автоматов. По голове бьет еще один металлический лязг – с грохотом открывается дверь вагона. Безжалостный, раскаленный свет выжигает глаза и прибивает к нарам, и я снова засыпаю, впадаю в забытье. Сквозь сон-забытье снова слышу певучую чужую речь, все еще загадочную, но притягательную, вбирающую в себя. В эту плавно текущую речь вклинивается другой, уж совсем незнакомый и прежде не слыханный, но не певучий, а отрывистый, гортанный язык, и уже не понимаю, то ли мне чудится, то ли вижу сквозь обволакивающий сознание сон, почти наяву вижу, как мой покровитель приказным тоном говорит что-то узкоглазому, с лоснящимся, закопченным, наверное, от солнца, круглым лицом степному человеку в странной круглой белой войлочной шляпе, расшитой рисунком, а потом наклоняется надо мной, поднимает с полки и, прижав к себе, несет на этот выжигающий глаза и душу белесый свет, затем бережно передает в руки мужчине в белой войлочной шляпе.

От тела степного человека исходит неведомый одурманивающий запах, не похожий ни на сухой, отдающий мылом и одеколоном, почти как бы и вовсе без красок, аромат, исходивший от родителей, ни на смрад давно немытого тела обитателей вагона, ни на молодой, крепкий, отдающий мускусом горьковато-сладковатый дух от кожи охранника. Задыхаюсь от накрывшей меня с головой волны зноя, знакомых и незнакомых запахов – выжженных трав, в том числе полыни, кислого кобыльего молока (откуда я знаю, что кобыльего, ведь не приходилось прежде пробовать), плохо переваренной в желудке баранины, людского и конского пота.

Уже потом, когда этот степной язык стал понятным мне, узнаю: офицер убедил своего начальника, что я от многодневной болезни и голода не только не доеду до пункта назначения, но и до следующей станции не дотяну – зачем в вагоне, и так набитом до отказа, еще и покойник… не останавливать же состав из-за одного дохляка – да и от командования из-за незапланированной задержки достанется… лучше всего меня отдать на этой стоянке местным – те и закопают мертвяка. Командир махнул рукой, что-то зычно прокричал и ушел. А мой покровитель-спаситель, не успела удалиться спина начальника, быстро наклонился надо мной, обнял на прощание и что-то прошептал. Незнакомых слов было не разобрать, но по тону и жару, с каким они произносились, многое угадывалось. Степной человек, немного знавший русский, услышал или сочинил такое: прости, что бросаю, но ты в живых и правда не доедешь до места, да и на меня уже, наверное, настучали, что помогал врагу, – рано или поздно все равно расстреляют… так хоть ты останешься на свете… у меня ведь нет ни отца ни матери, ни брата ни сестры… даже девушки не было…

Мне долго не верилось, что русский действительно говорил такие слова… да и как забитый скотовод мог не только услышать, но и понять их. Но лишь недавно у меня прошла детская обида на лейтенанта: зачем бросил меня в этом ауле, среди чужих людей, не взял с собой или не оставил с моими соплеменниками – все было бы лучше.

Лишь недавно, а может быть, только сейчас стало понятно: тогда он мне спас жизнь. Другой вопрос: зачем? С тем чтобы на мне оказалось одеяние степной невесты, в котором с рассветом все равно придется уйти из жизни?! Это они, люди из аула, верят, что я, по их преданиям, священное создание, верят, что я стану невестой на небесах. Если не произойдет чуда, а его не будет, давно пришлось убедиться, что чудес не бывает, я просто умру немного иной. но все той же смертью, что ожидала меня в товарняке, или в неведом пункте назначения, куда меня должны были отправить. Впрочем, не стоит сейчас думать о смерти. Лучше думать о любви. До этого момента мне часто казалось, будто я лишь знаю на разных языках – немецком, степном русском – пустое слово любовь, а что это такое на самом деле, неведомо. Но теперь понимаю, что это не так. Меня любили мать и отец. Правда, теперь я их почти не вспоминаю. Они были в той, другой жизни, от которой нет и следа и к которой никогда не вернуться. Но мы встретимся, обязательно встретимся на небесах. Меня любили мои земляки. И с многими из них мы тоже встретимся там же. Как заботился обо мне лейтенантик. А апа и мои новые братья и сестры?! Разве их любовь и забота не подарок Бога!

Как все это началось?.. Ни разу не вспоминались события того дня, когда меня сняли с вагона…

От слабости я, наверное, снова без сознания. Долго не могу понять, на каком нахожусь свете – том или этом. Небо перевернуто. Под моей головой земля. Та самая обожженная земля, что виделась еще из вагона, а теперь распахнувшаяся до бесконечности. И странный, но уже знакомый запах конского пота, который проник в каждую частичку моего тела, каждую пору. А-а-а…это я лежу поперек лошади, руки и ноги свисают с нее – их нещадно палит солнце и они стали отчаянно багровыми. В лицо дует жаркий ветер. Он не приносит прохладу, а только катает под ногами лошади большие серые шары, как потом узналось, травы перекати-поле. Пробую считать эти шары: одни, два… пять. Но снова, еще и от покачивания лошади из стороны в сторону, впадаю в сон-забытье.

Пробуждаюсь от холода, который после испепеляющего зноя непереносим – будто из раскаленной печи поместили в ледник. Не согревает даже серая кошма, что прикрывает меня. Ее края впиваются в покрытые волдырями руки и ноги.

К конскому поту примешивается запах человека, тоже уже будто знакомый. Никак не удается так повернуть голову, чтобы увидеть моего вожатого. Но чувствую, что он рядом. Нас разделяет передняя часть седла. Вот он что-то крикнул лошади гортанным голосом и махнул кнутом – значит, он не мираж, не видение. А теперь вожатый затянул песню – протяжную, грустную, как все, что чаще всего поется, когда человек остается в своих раздумьях на один на один с самим собой. По голосу трудно понять, стар или молод певец, но в этих звуках столько тоски и неизбывного томления, желания чего-то, что уж точно то был не старик, которому уже все безразлично – в том числе и неисполненность мечтаний.

Тщетные попытки разглядеть вожатого увенчались неожиданной наградой: задираю висящую над землей голову что есть сил вверх и вижу небо, совсем другое, не то, что было у нас в селе, – незнакомое, грозное, но манящее к себе. Оно чернело высоко-высоко и все было утыкано тысячами звезд. Это темное небо обещало и что-то утешительное, будто убеждало: не бойся меня… лучше меня ничего на свете нет.

Утыканное звездами небо, плавный ход лошади, заунывная песня вожатого – все вместе убаюкали меня. Когда же снова глаза мои открылись, не было ни высокого неба, ни качания лошади, ни песни. Стало уже привычным: просыпаешься и не знаешь, где находишься. Вот и сейчас кто-то перенес меня в странный дом.

Несмотря на темноту, удалось кое-что увидеть: он круглый, с куполообразным потолком… стены какие-то странные. Меня как раз положили у стены, с опаской прикасаюсь к ней рукой, а она будто из войлока. Ощущение, что здесь все – стены, потолок, пол – из кошмы, будто из множества валенок. Рядом кто-то закашлял, встал, долго шарил в темноте, потом с шумом потянул за какую-то веревку – на потолке кошма свернулась в трубочку и образовалось окно, будто для телескопа. Но и телескоп был не нужен: те же знакомые звезды, что убаюкивали недавно, снова манили к себе. Пытаюсь их сосчитать. Здесь, на ограниченном окошком пространстве, это почти удается. Главное не двигаться, а то чуть пошевелишься, и в дырке потолка появляются другие звезды – и сбиваешься со счета.

Незаметно снова сморил сон. Растолкала меня чья-то рука. Скорее всего женская – мягкая и нежная, как у мамы. Она потрогала мой лоб (нет ли жара?), щеки. С трудом открываю глаза. Но только то не мама, определенно не мама участливо наклонилась надо мной и с состраданием качает головой. Кто же эта женщина с белым полотенцем, как после бани, на голове? Длинное-предлинное полотенце не только много раз накручено на голове, но и закрывает шею и нижнюю часть подбородка. И лицо, конечно, не мамино – не вытянутое, узкое и белое, бледное, а круглое, смуглое, с большими скулами, узкими щелками глаз. Вот только глаза, хотя и не зеленые, как у мамы, а черные-чернющие, с огромными, глубокими, как омут, зрачками, кажутся знакомыми, родными. Женщина улыбнулась, поднесла к своему рту какой-то золотистый шарик, будто из хлеба, и жестом, совсем понятным, показала, что мне надо сделать тоже самое: поднести золотистый шарик ко рту (она уже положила в мои ладони такой шарик) и осторожно – он горячий (женщина подула на него и утрированно показала, перебрасывая хлебный комочек из одной руки в другую, будто он обжигает ее) – съесть этот шарик. «Буурсак. Бу ур-сак», – говорит она медленно на неведомом языке, ясно давая понять, что мне надо повторить это слово: «Бу-ур-с а-ак». Как ни странно, я, совсем без сил, послушно и даже с удовольствием повторяю за ней: «Бу-ур-сак». Кладу и вправду обжигающий руки шарик, который, вероятно, и называется буурсаком, в рот и с наслаждением медленно жую его. Вкусно. Очень вкусно. Говорю на своем языке: «Спасибо!». Женщина не знает этого слова, но догадывается, что я благодарю ее и произносит: «Якши!». По какому-то странному внушению повторяю за ней: «Як-ши». Она снова улыбается и кладет мне в руку еще один шарик. Ем его с жадностью. Тогда женщина дает мне третий буурсак. Но у меня снова начинает кружиться голова – какой-то жар, наверное, от еды дурманит меня, не могу донести третий шарик до рта, но не выпускаю его, точно залог спасения, из рук. Хотя глаза мои и открыты, вижу все как в дымке. Замечаю все же, как у женщины, что наклоняется надо мной, успокаивающе болтаются длинные серебряные серьги. Незнакомка снова протягивает к моему лбу руку, и я слышу, как позвякивают ее, будто из толстой серебряной проволоки, с серебряными же шариками на концах браслеты. Хочется пить, может быть, я даже шепчу на своем языке: «Пить! Пить!», и женщина смачивает мокрым полотенцем мои губы.

В очередной раз открываю глаза от зычного сердитого мужского голоса. От страха делаю вид, что сплю. Зажмуриваю глаза, но через полуоткрытые веки наблюдаю… Большой, толстый, с темным, почти черным лицом, одетый в стеганый халат, с белой войлочной шапкой на голове, держит в одной руке кнутовище с прижатым к нему кнутом, а в другой – женское одеяние, похожее на то, что было на незнакомке, но попроще. Эту одежду он яростно трясет над моей головой, а потом швыряет ее в меня. Улавливаю знакомый запах, исходящий от мужчины. (И тут догадываюсь: это тот самый вожатый, что вез меня по степи. Удивительно только, как он мог петь такую грустную и трогательную, почти беззащитную песню). Женщина осторожно, не без робости что-то доказывает, поднимает платье, рассматривает его, потом показывает в мою сторону и качает отрицательно головой. Мужчина достает из кармана халата сложенную вчетверо бумажку, тыкает ее в лицо женщине, читает. Ничего не понимаю, но среди всех этих незнакомых слов по наитию узнаю свои исковерканные устами вожатого фамилию и имя. Мужчина еще настойчивее тыкает своим толстым пальцем в бумажку, словно убеждая то ли женщину, а то ли самого себя в чем-то, явно относящемся ко мне. Но женщина снова отрицательно мотает головой. Этого спокойного, но убежденного сопротивления мужчина не выдерживает и снова швыряет в меня платьем. Женщина больше не спорит, а лишь опускает смиренно голову. И я понимаю: участь моя решена, каким-то лишь мне неведомым образом решена. Но как?

В войлочном доме все затихло. Благодаря хрустящим шарикам у меня немного прибавилось сил – могу приподняться на локтях и тихонечко попробовать оглядеться вокруг.

Наверное, светает… По крайней мере, в еще недавней кромешной тьме можно хоть что-то разглядеть. Дом действительно странный – круглый, как полусфера или как шар, разрезанный пополам и поставленный на землю. Посередине этого дома (уже потом запомнилось его название – юрта) теплится огонь. Стараясь не шуметь, поворачиваюсь налево: множество голов лежит почти рядком. Поворачиваюсь направо: тоже головы-головы. Только головы, что слева – с короткими черными волосами, головы справа – с такими черными, но длинными волосами. Наверное, слева лежат мальчики, а справа – девочки. Я же ровно посередине.

Снова меня накрыл запах человека, что вез меня на лошади – можно подумать, что он за главного в этом круглом доме. Только ни за что не открывать глаза и из последних сил делать вид, что сплю. На помощь снова приходит моя слабость. Не надо даже и делать вид, что сплю, – проваливаюсь в тьму. И только чувствую, как этот огромный (каких прежде не приходилось встречать) мужчина, грубо хватается за подстилку, на которой я лежу, и тащит ее к девочкам, но здесь появляется (и уже не понять, из сна или реальности) женщина, что угощала меня обжигающими руки буурсаками, и, несмотря на свою хрупкость, еще яростнее, чем мужчина (я даже пугаюсь) хватается за кошму и перемещает меня ближе к мальчикам. Мужчина не унимается, так страшно сердится, что я сжимаюсь в комочек, больше всего хочу, чтобы меня не стало совсем. Снова куда-то волокут меня вместе с подстилкой. Когда осмеливаюсь приоткрыть один глаз, понимаю, что, лежу, как и прежде, посередине круглого дома – между мальчиками и девочками.

Безразличие, как облако, укутывает меня. Безразлично все происходящее сейчас. Не волнует и та жизнь, что была прежде. Там, дома, там, с отцом и матерью. Там, где… Впрочем, я уже совсем не помню своей прежней жизни. Она как будто стерлась. Или похожа на киноленту, которая поминутно обрывается. Был какой-то военный. Был поезд или что-то, что долго-долго тащилось по степи. Были звезды на темном и холодном небе. Существовало то, что прежде было «я». Я… Я… Но кто я? Кто теперь? Нужна еще одна секунда, чтобы додуматься до этого, чтобы ответить на заданный вопрос. Но именно этой одной секунды не хватает. Кто-то другой, не из былой жизни, к которой у меня нет теперь никакого своего отношения – ни плохого, ни хорошего, но к которой мое нынешнее «я» уже не имеет никакого отношения, итак, этот кто-то другой (когда у меня совсем, ну, совсем не остается сил) берет меня за тонкую руку и уводит за собой. Послушно иду – безразлично, куда идти. Лишь бы идти и идти… отсюда… в никуда…

Когда снова открываю глаза, приходится потратить немало времени, чтобы понять, где нахожусь. Лежу на полу, на какой-то колючей подстилке. Припоминаю: ведь был, был странный круглый дом. Где он? И его нет. Впрочем, я уже привыкаю к бесконечным изменениям и исчезновениям. И даже к тому, что свет, льющийся через дырку в потолке, ничего хорошего не предвещал. По крайней мере то, что недавно казалось сказочным, таинственным, в лучах солнца проявилось как пугающее.

Предчувствие оказалось не напрасным. Свет вызвал к жизни сначала отдельные, затем целый нестройный хор голосов на том странном языке, что не похож ни на родной, ни на тот, на котором говорили охранники в поезде. Слух режут непривычные гортанные звуки. Вдруг разнобойный хор, кажется, детский, стих. Рядом что-то зашуршало-зашуршало, и передо мной оказалась целая стая, по выражению глаз, волчат, а приглядеться – ребят, мальчиков и девочек, только непохожих на меня и моих соплеменников, смуглых и при лучах солнца.

Один из них, самый старший, с короткими черными волосами и такими же черными, а может быть, и не черными, а, как и подобает волчонку, желтыми горящими глазами, сидел на коленях и упершись на руки (ну, чисто волк, сидящий на четырех лапах) подполз ближе к моему лежбищу. Глядел остро и отчужденно и молчал. За ним виднелись такие же черные головы и горящие глаза. Волчат было около десяти. Вожак приблизился ко мне. От инстинктивного ощущения опасности мои глаза почти закрылись. Но померещилось, что мальчишка обнюхал всего меня – и впрямь как волчонок. Он даже чуть приподнял голову, повел ее вверх и как будто выдохнул мой запах – явно незнакомый для него, непривычный. Может быть, таким образом он определил, кстати безошибочно, что я не отношусь к породе хищников. И уж точно никакой угрозы для всей этой своры не представляю. Скорее всего я лань, тихая, мирная лань, которая попала в засаду и бессильна что-либо предпринять. Вожак протянул руки к моей голове. Потрогал волосы. О, какие мягкие, шелковые. И странного цвета. В круглом доме было не так уж светло, но своим ночным звериным взором он безошибочно определил не просто светлый, а белый-пребелый цвет моих волос. Погрузив руку в мою гриву, он даже заурчал от удовольствия. Потом он грубо провел ладонью во моему лицу. И тоже его глаза, а затем и рука остановились от удивления: какая нежная и белая (от страха меня окатило волной еще большей, чем обычно, бледности) кожа. В его застывшем жесте можно угадать, хотя и отдаленно, поглаживание по лицу. Но тут он несколькими пальцами властно открыл мне рот, просунул туда указательный (грязь на нем тут же растворилась в моей слюне, обволокла небо, потекла к горлу – пришлось тут же ее сглотнуть; меня тут же стал одолевать приступ рвоты). Волчонок на этом не успокоился и стал водить тем же указательным пальцем, скользким от смеси моей слюны с предрвотной слизью, которая поднялась со дна желудка, и стал водить по внешней, а затем и внутренней сторонах зубов – считая, как у лошади. Когда из меня уже чуть не вырвался блевотный фонтан, вожак вытащил из моего рта руку и потрогал, все еще скользкими, воняющими помимо других запахов еще и моей блевотиной, и провел ее по моей шее, затем ключице, по груди, больно сжал мне один, потом другой сосок. Наклонился и укусил меня за шею, там, где идет главная артерия, но не перекусил ее почему-то. Потом ударил кулаком в живот, будто определяя пресс. И просунул всю пятерню под резинку трусов, которая его остановила, или даже заинтересовала как совсем незнакомая вещь. Мне стало стыдно и гадко и страшно… И в этот момент из меня вырвался наконец спасительный фонтан тошноты. Не надеясь на нее, собираю все свои силенки, приподнимаюсь (первый раз за все это время) и бью, наверное, слабо и неумело, мальчишку по голове, по руке. Для него это стало сигналом к ответному нападению: лань сопротивляется. Он издает призывный, зычный клич, и на меня с кровожадностью накидывается вся свора. По мне зашарили-заколотили десятка два рук-кулаков. Несколько человек прыгнули на меня. Кто-то ударил, кто-то ущипнул, а один, показалось, даже лизнул меня. И когда должно было произойти что-то гадкое, нехорошее, постыдное, раздался гневный окрик женщины, что давала мне хлебные шарики. Моих мучителей тут же снесло, будто ветром. Женщина наградила тычком старшего, понадавала другим. Скороговоркой что-то сердито и укоризненно произнесла, показав рукой в мою сторону. Затем подошла ко мне, грациозно наклонилась над моим растерзанным телом, погладила меня по голове, улыбнулась, нежно так подоткнула одеяло, что укрывало меня. Потом сунула руку в карман пальто (жупана – так он называется) и протянула с лаской ко мне свой маленький кулачок, разжала его: на ладони лежал уже знакомый мне буурсак. Женщина (эти гадкие мальчишки называли ее апа) взглядом показала, что я должен его взять с ее ладони сам. Надо поправляться и начинать жить (так мне прочиталось на ее лице)… Приподнимаюсь (действительно, с того момента, как я напал на волчонка, силы стали возвращаться ко мне – нужен был лишь толчок к тому, чтобы вернуться к жизни), беру с теплой ладони буурсак и с блаженством засовываю его в рот: от слюны сейчас он начнет таять. Жестами и улыбкой (может быть, первой за се это время) благодарю апу. Та это понимает, тоже улыбается. Желая меня, чуть поворачивается к своим детям и грозит кулаком. Так хочется показать язык, сдерживаюсь, чтобы не обидеть мою защитницу.

Но стоило ей отойти на несколько шагов, как дикий страх снова напал на меня: теперь эти волчата примутся за месть. Но они лишь злобно сверкали своими продолговатыми, как у хищников, глазками, а подойти не смели. Еще и потому, что женщина нет-нет да поглядывала то в мою сторону, то в их.

Хотя глаза помимо моей воли и закрывались, приходилось быть начеку. Вдруг кто-то приблизился. Неужели снова самый старший волчонок? Нет, вроде бы не он. Кто же это? А-а-а… тот самый солдат, что спасал меня… спас от жара, а потом холода, когда вокруг меня ходила смерть – такая ласковая и притягательная, обещающая покой и отдохновение от всех тягот… Но лейтенант пересилил желание уйти куда-то вдаль, в долину из красных усыпительных маков, он так звал и тянул за руку обратно, сюда, что захотелось обернуться прощальным взглядом еще раз в это сюда. В тот момент, когда тело стало таким невесомым, что душа готова была выпорхнуть из него, лейтенантик придавил меня всем своим весом и душу не выпустил из своих объятий. «Мне пора уходить», – сказал он и сразу же стал удаляться, удаляться, превращаясь в маленькую точку. Но на его месте тут же оказались другие люди – двое, совсем незнакомые. Они танцуют, то странно, почти глупо подпрыгивая в такт неслышной или неслышимой музыке, то прижавшись друг к другу. Да, кажется, раньше они назывались мамой и папой. Кто их так называл? Неужели и я? Уж точно не я. Они так безучастны ко мне!

Просыпаюсь от собственного крика: «А-а-п-п-а! Апа!» Возле изголовья сидит на корточках женщина. Ее длинные серебряные серьги свисают почти до моего лица. Ласково и чуть настороженно смотрит на меня. Хочется спросить, куда исчезли лейтенант и странная танцующая пара. Соображаю, что не могу этого сделать – не знаю их языка. Жестами же не объяснить. Ими можно попросить пить, страшно хочется пить. Воды! Облизываю губы, шлепаю ими, будто пью влагу. Женщина понимает: вспархивает и тут же возвращается с водой. Смотрю на нее и так хочу, чтобы она поняла еще и другое: как я ей благодарен. Апа долго, долго гладит меня по руке. И мне кажется, что она говорит, бессловесно, только чуть шевеля губами, говорит о том, что теперь все будет хорошо, надо только привыкнуть к новой жизни, но все будет хорошо, и Бог, какой-то другой, не Тот, который прежде к тебе приходил (уже потом стало понятно, что уста женщины благоговейно произнесли на вылете из них воздуха: Алла, Аллах), а все же и Тот (Он всегда один и един, только по-разному называется) тебя не оставит.

В это поверилось. Или почти поверилось. В тот день апа подняла меня с постели и, придерживая за локоть, сделала со мной несколько шагов по круглому дому. Так началась моя новая жизнь. То и дело поглядываю на женщину: что я без ее защиты? Но даже мальчишки, ее дети, не смели обижать меня, но с любопытством, а то и смешками наблюдают за мной. Вдруг открылся полог, который служил дверью юрты, в него ударил белый-пребелый свет, вслед за ним в юрту влетела волна жаркого-прежаркого воздуха, а посередине круглого дома оказался тот мужчина, что привез меня сюда. Вчерашние и утренние страхи вернулись ко мне. К тому же у круглолицего мужчины было сердитое лицо, а в руках хлыст, которым он нетерпеливо бил по голенищам своих черных сапог и при этом зло-презло что-то твердил женщине, то и дело показывая деревянной ручкой хлыста на меня. Не просто затихли, а спрятались кто куда все дети. Апа тоже склонила, будто под тяжестью грубых слов, свои плечи и голову, но, можно было подумать по интонации и мимике, возражала. Тогда мужчина подбежал ко мне, грубо дернул за руку, поднял меня с кошмы, поставил посередине юрты и шлепнул меня по заднему месту. Из углов раздались короткие смешки, которые тут же оборвала апа. Она взяла меня за другую руку и потянула к себе. Мужчина стал кричать еще громче. Но апа, каким-то удивительным образом (даже не словами, которые оставались мне по-прежнему непонятными, скорее выражением глаз, в которых странным образом соединились удаль, хитринка и ласка по отношению ко мне) предупредила, чтобы меня ничто не удивляло и не обижало из того, что она сейчас совершит (походя что-то крикнула короткое и твердое детям, и они тут же отвернулись), подошла ко мне и одним движением (как ей это только удалось) сорвала с меня одежду и оставила в стыдной, но, было ясно, необходимой неприкрытости, прежде не ведомой мне прилюдной обнаженности. Волчата не выдержали и уставились вместе с сердитым мужчиной на меня. Они даже вскрикнули, но не ах-ах-ах, а как-то по-другому, зацокали языками. И клянусь, в их глазах мне привиделся ужас. Хочу закрыться хотя бы руками, но не могу пошевелиться. Мужчина падает на колени, начинается качаться из стороны в сторону и как будто молится – или спасается от нечистой силы. В тот момент, когда я от напряжения, непонятности, дикости всего происходящего начинаю терять сознание и рассудок, апа кидает прямо в меня ворох какой-то одежды, она падает к моим ногам. Женщина чуть по-командирски вскрикивает, и я как солдат на побудке судорожно начинаю быстро-быстро одеваться.

Все еще потрясенный мужчина (теперь я понимаю, что он не муж, совсем не муж апа, а какой-то чужой человек) молча вылетел из юрты. Он явно не знал, что делать в этой ситуации. Но было ясно: он еще вернется, так он все это не оставит. А апа начала смеяться тихим, переливчатым смехом. К ней присоединились в дружном гоготе все другие. И сквозь слезы и дрожание голоса смех стал вырываться и из меня. Мое переодевание закончилось. Женщина подошла ко мне, с восхищением посмотрела. Потом подошла к стоящему в отдалению сундуку, покопалась там, достала оттуда странного вида, будто фетровую, но белую с узорами шапку с короткими, загнутыми полями и надела на мою голову. Отошла в сторонку, поглядела оценивающе, словно со стороны, чужим глазом на меня, взяла в руки что-то острое и отрезала мои длинные волосы. Еще раз надрючила на меня шляпу. Подбежала к очагу, измазала свою руку в саже, а затем этой черной рукой прошлась по моему лицу. Здесь уже никто не удержался от смеха, и апа, а затем и все мальчуганы навалились на меня и стали с визгом и криком заваливать меня на пол, щекотать. Мне тоже стало весело, и я первый раз за последнее время хохочу от всей души.

Мне трудно было взять в толк, отчего так все переменилось в отношении ко мне после того, как апа раздела меня. Догадываюсь только: апа что-то такое сразу знала обо мне, что другим открылось позже. Но что? Кстати, старший из мальчишек, волчок, не преминул все же залезть мне в штаны и потрогать меня. Для него почему-то это было очень важно, крайне важно.

Больше не могу думать об этом. Зато первый раз захотелось есть – так аппетитно пахнуло на меня каким-то варевом, которое непонятно когда успела приготовить женщина (позже лишь стало понятно мне, что была праздничная еда – в мою честь). С меня и начала раздавать еду апа. Но прежде показала, как надо взять в руки круглую чашку без ручек, узкую на дне и широкую вверху – пиалу. Все расселись вокруг большого блюда, устеленного кусочками вареного теста с горой мяса посредине. «Беш-бар-мак» – медленно, по слогам произнесла апа. «Беш-жар-мак» – повторяю я под смех присутствующих. Но я не обижаюсь, а снова повторяю, по возможности правильно: «Беш-бар-мак». Но теперь надо научиться есть этот бешбармак. Гляжу, как апа изящно берет пальцами прямоугольник из теста, подцепляет им кусочек мяса и грациозно отправляет в рот, запивая все это из чашки с широким верхом. Да, у меня так никогда не получится. Не стоит и пытаться. Успокаиваюсь, когда вижу, что волчата едят как попало: хватают куски того и другого и без всякого почтения засовывают за щеки, громко хлюпая жирным-прежирным бульоном.

Апа показала жестом (провела круговым движением рукой по своему животу, а потом показала на меня), что много есть не надо. Вредно. А мне больше и не хотелось. От жирной еды меня так разморило, что я засыпаю прямо у круглого низенького стола, за которым все сидят, поджав под себя ноги. Мне хорошо и покойно. Уже ничего не помню из прошлого. Да и было ли оно, это прошлое? Стоит ли думать о нем!

Во сне плачу. Плачу наяву (это понимаю), но плачу и по ходу «действия» сна. Вижу одновременно в сне и чувствую: это же происходит и в самом деле… Женщина подходит ко мне, гладит по лбу, теперь уже коротким, как у ее детей, волосам и что-то поет протяжное и грустное и в то же время успокаивающее на незнакомом, но уже не режущем слух языке. Как давно мне не пели колыбельные. Сквозь сон пытаюсь уловить, не понять, конечно, а лишь вообразить, о чем поется в колыбельной. Может быть об, этом? Светит ясный месяц, бай, светят звезды ясные, бай-бай, только все не спит волчок (кто это: тот самый, что мучил меня? или другой, настоящий?), едет-едет по степи, бай-бай… Нет что-то совсем не то. Лучше по-другому, на своем языке.

Просыпаюсь от страшного крика. Пытаюсь понять, кто скандалит. С усилием открываю глаза и вижу того самого господина, нет, так здесь не говорят, джигита, что вез меня на своем коне. Апа не поет, а стоит перед мужчиной со склоненной, но гордой головой и отвязывает от своего мониста одну из золотых бляшек. Протягивает, чуть ли не швыряет ее ему в лицо. Но тот остается непреклонен и снова показывает гневно кнутом в мою сторону. Апа отвязывает вторую монету и протягивает ему другую золотую бляшку – монету, и тогда кричальщик будто успокаивается, хитро и самодовольно улыбаясь, кивает головой, пробует бляшки на зуб и быстрым шагом покидает юрту. И только тогда Апа опускается на пол и тихонько плачет. Ее обидели. И она, мне кажется, рассталась с чем-то очень дорогим, важным для нее (потом узнаю: то были царские червонцы, которые были когда-то ее приданым). Понимаю, что это снова каким-то образом связано со мной. Приношу дому одни несчастья. Хочется не просто выть, а не жить, не быть – только не причинять горя апе.

Но апа уже улыбается, позвякивая монисто: дескать, вот еще сколько осталось – не горюй. И снова становится легко на душе. Женщина подходит ко мне, легонько подталкивает к выходу из юрты, давая понять, что я могу и даже должен идти погулять. Тут же она что-то говорит, и за моей спиной вырастает волчонок. Делаю вид, что не боюсь его.

Как только приподнимаю полог юрты, теряю любую способность видеть. Белое-пребелое солнце выжгло мои глаза, из них, крепко накрепко зажмуренных, брызнули слезы. Иду, шатаясь, на ощупь. Но нечем и дышать. Солнце убило воздух – его нет. Вместо него проникающий глубоко вовнутрь жар, обжигающий легкие. Только бы не упасть и не опозориться перед волчонком. Преследует ощущение, что кто-то еще за мною наблюдает. Шаг, другой, третий. Уже могу немного вздохнуть. Могу чуть приоткрыть веки, в которых свирепо как молнии преломляются лучи солнца. Какая странная плоская земля – будто ее старательно отутюжили. По ней легко идти. Вдруг спотыкаюсь, но тут же под моей ногой отрывается какой-то круглый куст и в порыве жарого, жаркого ветра он вырывается из-под моих ног и несется как шар по плоской степи. А какая странная земля – вся потрескавшаяся, будто кто-то старательно ее раскроил на неровные лоскутки-корки. И то ли серого, то ли кирпичного, невозможного цвета. Как же на ней что-то растет?! Оглядываюсь кругом – да и не растет ничего, ну, абсолютно ничего. Не то что деревца, но и ни кустика, ни травинки. Только колючки-шары под ногами. И ничего живого – ни птичек, ни зверьков. Нет сил, но я все иду и иду к горизонту. Странно, что я еще не обуглился. А, спасает эта странная белая фетровая шляпа с короткими полями и орнаментом, что мне дала апа. Надо вернуться назад, солнце еще больше бьет в глаза – они снова почти закрываются. Но что это за стена передо мной, которая при приближении к ней сразу отдаляется от меня: будто ходит на таких же ногах, как и я? Я к ней – она от меня, я чуть левее – и она чуть левее, я чуть правее – и она правее. От страха чуть не кричу, но вдруг такое же ощущение ужаса, что явно написано на моем лице, вижу на стене. Но как на стене может оказаться выражение ужаса. У нее нет лица, выражения, мимики. Неожиданно резко подаюсь вперед и вижу, что на самом деле это совсем не стена, а если и стена, то живая. Это люди, взрослые и дети, старые и молодые, мужчины и женщины, которые смотрят на меня как на какое-то чудо, точнее чудовище. Они боятся меня больше, чем я их опасаюсь. Так, как они, разглядывают только пришельцев с луны или с того света. Я для них представляюсь существом чрезвычайно странным. Если бы не их вселенский страх, чувствую, кожей чувствую, они потрогали бы меня, чтобы проверить, неужели я тоже человек, тоже из плоти и крови. На секунду мне показалось. только показалось, что они сейчас вопьются зубами в мою шею. Прижимаю руки к шее, а затем к другому месту, от которого они почему-то не отводят глаз. Далось же оно, это стыдное место, им всем! Неожиданно падаю на эту потрескавшуюся, выжженную землю, и из моего самого нутра издается крик: «Mutti!» Тут же спохватываюсь и еще отчаяннее кричу: «А-а-п-п-а!» И незнакомое «Mutti!» и неопознанное в моем произношении «А-а-п-п-а!» наводят на толпу такой ужас, что она бросается врассыпную.

Подбегает апа. Она грозит маленькими сжатыми кулачками в разные стороны. Прижимает меня к себе, потом берет за руку и ведет в юрту, не забыв по дороге отругать своих детей – дескать, куда глядели. Дети и сами испуганы И хотя над аулом нависает тишина, в ней таится что-то опасное.

С того дня я выхожу из юрты только в самый зной, когда в степи ни одной живой души – не то что тушканчики не прыгают на своих задних лапах, даже ящерицы неподвижно лежат в колючках или прячутся в пыли. Ночь тоже моя, но апа боится за меня и под звездным небом. Однажды она видела, как я долго-долго стою под звездами и протягиваю к ним руки. Женщина решила, что я тоже хочу туда. Нет, не хочу. Так и говорю об этом апа. Не замечаю при этом, что действительно говорю, а не показываю, как прежде, жестами, взаправду говорю словами, да еще на языке. понятном моей слушательнице. Даже умная апа не сразу замечает это, то есть без всякого удивления слушает меня, но уже через мгновение застывает в недоумении, а потом расплывается в улыбке. А я все говорю и говорю о том, что не надо бояться за меня. Никуда я не уйду из своего дома, от своих братьев и сестер, от апы. В ту ночь мы долго стояли под звездами. Апа что-то рассказывала и рассказывала мне, но, надо признаться, не все понимаю. Или думаю, что не все понимаю, а на самом деле ухватываю суть ее слов. Муж! Ее муж, отец ее детей, там, на войне. С немцами! Кто такие немцы? Пожимаю плечами: нет, не знаю, кто такие немцы. Апа всплескивает руками, показывает на меня, дескать, такими, как я. Но я уже, видно, совсем ничего не понимаю: причем здесь я? Нет, не совсем такими. А большими. Она показывает: взрослыми. Снова не понимаю. А-а-а… муж воюет с фашистами. И тут вспоминаю: что-то говорили об этом в школе. Но какое это имеет отношение ко мне? И кто с ними воюет и зачем?! Из нашей деревни тоже уходили на войну с этими фашистами. Но я уже ничего не помню. И какая наша деревня?! Все это было давно, в другой жизни – будто выдумано. Вот моя деревня – аул. Вот мой дом – юрта.

Апа снова говорит про мужа и начинает плакать. Совсем теряюсь: апа обычно такая веселая, сильная и смелая – таких не приходилось видеть. А сейчас она утирает ладонью свои слезы. Пытаюсь сложить слышанное когда-то странное слово Faschisten на мой новый язык и шепчу: апа, мы с твоим мужем обязательно, непременно победим этих фашистов. Во что бы то ни стало. Апа смеется сквозь слезы. Но я без слов понимаю, что ей хочется остаться под этим высоким звездным небом одной. Совершенно одной. Точнее, с ним, о котором она только что говорила и о котором беспрестанно думает – день и ночь, ночь и день.

Делаю несколько шагов и оборачиваюсь: апа подняла руки к небу и о чем-то просит его. Тихонько раскачивается из стороны в сторону и молит-просит небо. Алла! Да, Алла, я тоже прошу тебя: сделай так, чтобы муж апы остался цел и невредим. Алла! Будь так добр, Алла, пусть он вернется домой. Может быть, конечно, он будет сердиться из-за того, что в его юрте теперь живу и я и из-за того, что одни лишь беды от меня. Но, Алла, пусть он меня выгонит в степь, только вернется. И я тогда увижу апа счастливой и спокойной. Алла, ты не можешь не откликнуться на мою просьбу. Как там меня учили молиться Богу? Mein Gott! Gottessohn! Jesus Christus! Мой Бог. Сын Божий. Иисус Христос! Не могу вспомнить, какие слова идут дальше. Но это неважно! О, Алла! (Перекрещиваюсь от лба к животу, а затем слева направо). О, Алла, будь милостив. Так и молились мы – каждый по-своему, но об одном, и не разным, а одному, единому Богу.

И Бог услышал наши мольбы. Только понимаю это не сразу. Уже потом думаю, что в то утро можно было подумать, будто, наоборот, Бог оставил нас. Но начну все по порядку. Крепко-крепко сплю. То ли мне кажется, то ли действительно вижу во сне Бога. Точнее, не вижу (как Его можно видеть!), а ощущаю Его присутствие. Слышу голос. В тот самый момент, когда собираюсь вскочить и идти за этим голосом, вдруг врываются другие голоса, только людские. Все еще не могу, а главное, не хочу открыть глаза, но от криков и причитаний, что окружили плотной стеной нашу юрту, готовы лопнуть перепонки. Это же не просто крик, а плач, какой-то вселенский плач. А-а-а… Этот плач можно безошибочно узнать, хотя прежде мне не приходилось его слышать. У нас в селе, в той жизни, так не полагалось плакать – даже по покойнику. Все должно быть сдержанно и строго. Но здесь сразу догадываюсь, что так оплакивают лишь смерть, только такую потерю. Но почему столько голосов одновременно? Пытаюсь их сосчитать – не получается. Это целый хор, жуткий в своей стройности. Отчего только в нем еще помимо дыхания ледяного полюса смерти, неожиданного под испепеляющим солнцем, есть что-то и другое – сделанное, предназначенное устрашить, нет, не смерть, а пожалуй, всех, кто обитает здесь, в этой юрте. А главное (или это только мерещится?) – меня?

Все дети сбились вокруг апы. Я же не смею приблизиться. Что-то они все знают такое, что касается лишь их. Они и радостны и испуганы одновременно. Но апа не забывает обо мне, зовет к себе движением руки. Как мне этого хотелось – заткнуть уши и прижаться к ней. Но она убеждает, что ее надо слушать и постараться понять то, что она говорит…

Итак, рано утром, почти еще до восхода солнца в аул снова приехал тот джигит, которому апа отдала свои украшения. Хотя он въехал в аул тихо и незаметно, все жители аула сразу же догадались: что-то произошло, и высыпали на пятачок между юртами. Все со страхом глядели на серую кожаную сумку, что через плечо висела на джигите. Никто не произносил ни звука. Молчали и ждали, впившись глазами в эту серую кожаную сумку и в лицо мужчины. Помедлив и как будто раздумывая, стоит ли это делать, он опустил руку в сумку и достал пачку писем. (Он еще был и почтальоном, не только главным над всеми этими людьми). Снова помедлил, раздумывая, с кого начать. А потом быстрым движением вытащил один из треугольников и протянул первой же стоявшей перед ним женщины. Потом второй. Третьей. Четвертой. Пятой… Почти всем. И хотя эти женщины не умели читать не только на этом чужом, русском языке, но и на своем, каждая из них безошибочно поняла, что то похоронки. И в той последовательности, что джигит раздавал треуголки, и начали выть, выдирать на себе волосы первая, вторая, третья, четвертая, пятая… и другие женщины. Дольше всех стояла тихо, не шелохнувшись, апа. Стояла и ждала, что вот теперь ее очередь получить похоронку, запричитать, схватиться за свои волосы, но она знала: что бы то ни было, она никогда не сможет исторгнуть из себя ни звука. Апа все ниже и ниже прижималась к земле, но почтальон все обходил ее своей горестной раздачей и обходил стороной. И только когда увидела, что она единственная, кто не катается по земле и не кричит от невыносимого отчаяния и что в руках у почтальона не осталось треуголльников, у нее на душе сначала отпустило, а потом стало страшно, невыносимо страшно. А что же с ее мужем? Где он? Как он? Женщина будто со стороны видела себя стоящей как камень посреди метущихся по земле и тихо произнесла: «Алла, Ты услышал мои молитвы! Спасибо Тебе». Но еще через секунду поняла, что пропасть, страшная пропасть пролегла между ней и всеми другими обитателями аула. Пыталась утешить одну, другую несчастную, но ее участие им было совсем не нужно. Да и было им не до нее, не получившей такой повестки. Но тут почтальон повелительно крикнул, женщины как по команде замолчали, и в абсолютной тишине, которая, казалось, уже никогда не наступит в этой степи, он коротко поведал то, что каким-то непостижимым образом узнал: в вагон, в котором везли мужчин на фронт, попала с неба (самолета – железная птица такая) немецкая бомба.

«Значит, Мурат жив. Жив! Его не было в этом вагоне. Неважно, где он. Но он жив» – повторяла про себя апа.

Тут же поняла она, что надо уйти – нехорошо ей, у которой муж не убит, оставаться здесь. И она вернулась в юрту…

«Все понятно? – спрашивает меня апа. Киваю головой. – Не все. – Горестно продолжает апа. – Что-то плохое, чувствую, еще впереди».

И предчувствия эти вскоре оправдались.

Целый день над аулом стоял то заунывный, то вздымающийся снова вверх, к небу многоголосый плач, то снова стихающий, но лишь для того, чтобы снова обрести прежнюю силу. Из нашей юрты никто не выходил: все будто чувствовали себя виноватыми – нас-то горе не коснулось. Но детская серьезность похожа на эфир: раз – и тут же испарилась. Мы с ребятами стали возиться на большой кошме, бороться друг с другом. Сначала подавляя в себе смешки, а затем забыв об осторожности. И вдруг плач, к которому мы уже привыкли и почти не слышали, будто поднялся со своих мест (он что – умеет ходить?) и стал приближаться и приближаться к нашей юрте. Вот он громче и громче и наконец стал нестерпим. Плач навалился на стены круглого дома, придавил его. Сейчас юрта обвалится он обрушившейся на нее тяжести. Внезапно он как по команде прервался и раздался грозный мужской голос, обращенный к апе: «Выходи!».

Женщина встрепенулась, потом затихла в страхе, но быстро преодолела себя и медленно, с достоинством, которое ей много стоило, вышла на свет. Она вопрошающе молчала.

При виде той, у которой муж не погиб, вдовы снова заголосили. Апа поклонилась им, искренне выказывая свое смирение. Но это не произвело умиротворяющего действия. Апа понимала, какая пропасть теперь пролегла между ними. Повелительно, почти лая заговорил мужчина, его тоже, как и самого неприятного человека в нашем селе, все называли парторгом:

– Твой муж, наверное, предатель. Но с ним мы разберемся. Сейчас не до него. Надо решить, как помочь этим бедным женщинам пережить свое горе. У них нет даже могил, где они могли бы оплакать своих мужчин – мужей и сыновей. Но мы решили: могила будет. Общая могила. На всех. Будет у этих мальчиков, что не знали даже женщину, и своя, но общая невеста.

Жены и матери погибших снова завыли.

– Как это? Могила, да еще общая, где нет погребенных?! И что это за общая, одна на всех невеста?

Женщины разом замолчали и подняли кулаки на апу.

– Эта фашистская гадина, что живет у тебя.

Все повалились на землю и подняли руки к небу.

– Зачем же издеваться над мертвыми мальчиками? Зачем!

Вдовы, матери, сестры, особенно совсем древние старухи снова угрожающе зашумели. Парторг только того и ждал этой поддержки:

– Лучше веди эту фашистскую гадину сюда. Надо готовиться к свадебному обряду. Чтобы все было как надо. Самое лучшее одеяние. Самые лучшие украшения!

Эти слова женщины встретили ободрительным гулом и покачиванием головой.

– А главное, – продолжал парторг, – надо успеть соорудить могилу.

Все повалились на землю и подняли руки к небу. Стоять остались только апа, да еще одна, самая древняя, высохшая как саксаул старуха, неодобрительно качавшая головой. Она была бабушкой муллы, к счастью для нее, всего лишь бабкой, а не матерью, которую, как и муллу, куда-то отправили вдаль, туда, где кончаются степи и начинаются горы и моря. Обычно с ее мнением считались, но не сейчас.

– Люди, – обратилась апа, – люди, да разве можем мы такое сделать с сиротой, ребенком. Грех это! Да как же можно придумать такое! Невеста для всех погибших, да еще про могилу какую-то говорите.

Плакальщицы будто задумались: как же и в самом деле возможно. Над пыльной от их ног степью поднялся глухой ропот.

– Молчи, беспутная, – толкнул апу в грудь парторг. – Не слушайте ее. Мы внесем наш вклад в победу. А у наших мальчиков хоть на том свете будет невеста.

– Ну хорошо, вы говорите про тот свет. Ладно, вам не жалко чужого ребенка, хотя сколько еще надо смертей. – Чуть не плакала апа. – Но… но как же может быть невестой наших мальчиков мальчик? Мужчина! Это ведь какое надругательство над мертвыми и живыми.

Присутствующие замерли от удивления. «Мужчина?», «Мужчина? Это фашистское отродье не девочка, а мальчик?» – раздалось в толпе.

Апа быстро поняла, что надо воспользоваться моментом, криком, который тут же долетел до юрты, позвала меня к себе. Лечу пулей, хотя страшно до жути.

Апа сорвала с меня шапку. Стали виден мой череп, большие уши:

– Смотрите, мальчик. Мужчина.

– О, Алла, мужчина – хором повторила толпа. Некоторые даже стали было расходиться.

Но в этот момент парторг полез в карман своего малахая. Достал что-то в кулаке и завопил:

– Мужчина? Мальчик? А за что ты мне дала эти монеты – самое дорогое, что у тебя есть, разве не для того, чтобы я никому не говорил правду?! Слушайте люди меня, слушайте. Я эту девчонку вез со станции, когда ее ссадили с поезда. Я ее вез в аул, я. Она была в платье, коротком, бесстыдном платье, как носят в городе. С длинными, вот такими, – он показал рукой на уровне своего пояса, – волосами. Уж я-то не отличу девочку, да еще хорошенькую, ха-ха-ха, от мальчика. Она еще приставала всю дорогу ко мне, да мне противно было. А эта переодела ее в мальчика, остригла почти наголо и выдает за мальчика.

Толпа снова возбужденно загалдела: «Девочка! Все же девочка! Переодела…», но уверенности в этих голосах не было. Тогда парторг снова бросился в бой:

– Вот, вот ее проклятые деньги, что она умоляла меня взять за обман. Кину их в песок! – Он разжал ладонь, показывая всем злополучные монеты, но в песок, конечно, не бросил. – Все вы знаете их, видели, а теперь на ней, бесстыднице, их нет. Можете убедиться сами. Глядите.

– Нет. Нет. Они это. Они. – Шептали женщины.

– Ну, что? Будешь и дальше упираться? Не давала мне денег?

Молчание. Но в голосе апы нет растерянности: она ведь говорит правду, и люди ее поймут, поверят:

– Давала. Но…

Парторг перебил ее объяснения:

– Разве не просила, чтобы я не говорил про платье?

– Просила. Но ты ведь сам прекрасно знал, что это мальчик, не девочка. Платье на нем оказалось случайно.

«Ха – ха-ха», – засмеялся мужчина, а за ним и многие другие. – Случайно.

Апа не сдавалась. Громким голосом велела старшему сыну, Султану, принести злополучное платье. Затем обратилась ко мне: «Чьей это халат? Чей?»

Как, как оказался здесь мамин халат? «Мамин» – отвечаю.

– А как оно оказалось на тебе? – не унимается апа.

– Не знаю. Не помню. – Почти кричу я от испуга – даже у апы такой страшный голос и такие горящие глаза, что хочется бежать.

– Ты должен вспомнить, вспомнить! Понял? Ты должен вспомнить. – Своим взглядом, пронзившим меня, своим голосом, прибившим меня к земле, апа столь действенно приказала, что впадаю в странное, сомнабулическое состояние. Из него, из этого полусна, уплываю в прошлое. В тот последний день дома, о котором стараюсь никогда теперь не думать… Да, я снова в прошлом, давнем прошлом.

– Как ты оказался в женской одежде? Почему?

Раскачиваясь из стороны в сторону, вижу себя в том, последнем дне будто со стороны. Вот под лай собак подхожу к полуторке, собираюсь залезть в кузов. Но все смеются, хотя всем не до шуток. Почему смеются. А-а-а… Смеются над тем, что я почему-то в платье. Но как я нем оказываюсь? Надо вспоминать дальше…

– Говори! – приказывает апа.

Но я не знаю этих слов на своем новом языке… Беру в руки банку… банку с вареньем. Какая банка? Не приходилось видеть здесь никаких банок. Хорошо. Начну по-другому… Беру в руки большую… пиалу… с чем-то, например, шурпой… Пиала падает на пол, разбивается… Вся моя одежда мокрая и жирная. Что скажет мама?! Разбил банку, нет, не банку… разбил пиалу… пролил варенье… нет, не варенье… пролил шурпу. Испачкал одежду. Надо срочно вымыть пол и застирать рубашку и штаны. Мою пол. Стираю одежду. Что на себя надеть? Что? А-а-а… вот висит, сушится мамин халат. Его и накину. Стук в дверь. Выбегаю в халате. С этого все и начинается. Да, еще у меня длинные волосы – так нравится маме. Она всегда хотела, чтобы у нее была дочь, а у меня такие замечательные, пушистые, белые волосы.

– Понятно? Понятно всем, откуда этот проклятый халат? А потом его и все село арестовали. И повезли сюда, в наши степи. В поезде он заболел. Не до халата ему было. Он его даже и не видел. Был без сознания.

Показалось, что женщины это поняли. По крайне мере, не выли больше и не кричали. Даже жалость появилась в их глазах.

Парторг, единственный мужчина в ауле, сдаться так не мог – бабы засмеют потом.

– Вы поверили этой лгунье? Она смеется над вами всеми. Мало того что муж ее остался цел-невредим, она еще издевается над вами.

И тут женщины разом вспомнили про свое горе, которое всей своей силой снова навалилось на них. Они снова запричитали. Плакали долго-долго, все не могли остановиться. А когда успокоились несколько, уже не помнили в точности, что там происходило с этим отродьем.

– Как же вы быстро забыли своих сыновей, – упрекал их калека. Надо, надо им помочь на том свете. Как им будет хорошо с невестой. И не верьте вы этим паршивкам – все они придумали насчет мальчика. Сговорились.

– Придумали? Придумали? – голос апы поднялся над толпой. – Ну тогда смотрите.

Апа стала стаскивать, как тогда в юрте, с меня одежду. Хочу ее, сошедшую с ума, оттолкнуть, но она сильнее меня. Зовет на помощь Султана. И в тот момент, когда они все же оголяют меня, над степью сначала повисает глухая тишина, а затем взрывается она всеобщим криком, в котором не было уже слез, а властвует ужас, мистический страх.

– Это гермафродит! Гермафродит! Мужчина и женщина в одном лице. На самом деле все же женщина. Не верьте ей. Не верьте! – почти в падучей бился колченогий. И казалось, весь аул, за исключением обитателей нашей юрты, забился-закрутился в падучей.

Бабушка муллы решила подыграть. Подмигнула апе: дескать, что делать! Возьму грех на себя. И произнесла неестественно завывающим, громким, как у вещуньи, голосом:

– На колени! – Взрослые и дети, даже апа и даже уполномоченный, моментально послушались повелению. – В старые времена говорили, что мужеженщины посланники Бога. Священные люди. Неприкасаемые. Они боги войны и мира.

Обнаженное тело обжигает солнце, которое перекрасило мою белую кожу в багровую, но от пережитого не смею прикрыться хотя бы руками. Тем временем уполномоченный уже пришел в себя. Наверное, понял: узнает начальство о его стоянии на коленях перед каким-то неведомым существом, ему не поздоровится. Во что бы то ни стало он хотел переменить ход событий.

– Бога, вы знаете, нет. – Обезопасил он себя в глазах начальства и от этой напасти. – Но если уж говорили старые, уважаемые люди, что мужеженщины боги войны и мира, надо принести его… ее… в жертву. Сколько молодых барашков мы зарежем! Вот как оплачем ваших мужей, сыновей, отцов и братьев. Всем аулом оплачем. Это положит конец войне. Конец. Хватит.

«Хватит!», «Хватит!» – нестройно повторили женщины. Дети же, и не только наши, но и те, у кого погибли близкие, молчали. Да и всей толпе явно не хватало нового запала. Уполномоченный подошел к одной из старух, что тоже молчала в оцепенении.

– Что же ты не скажешь свое слово? Ты, которая потеряла на фронте всех своих сыновей. Ты не хочешь порадовать их на том свете?

Старуха медленно поднялась с земли. И вдруг кинулась со злобой на апу:

– Вяжите ее. А девку эту позорную с кутаком ведите в мою белую юрту, что поставим сегодня в честь самого большого тоя. Джигитов небесных – и моих и всех других – женить будем.

– Женить! Женить! – в слезах повторяли бедные женщины. Одни из них навалились на апу и на ее волчат, другие потащили меня волоком по выжженной земле, по колючкам, что раздирали мое тело, прочь от моей родной юрты.

Мозг мой – как тогда, во время болезни, в товарняке – отупел, отключился. Не было ни одной слезинки на моем лице, когда несколько старух внесли в другую юрту, окончательно раздели меня, потрогав своими скрюченными, негнущимися пальцами всего-всего, в том числе там, где прежде и представить такое было невозможно, стыдно. Обмыли мое тело от пыли. Намазали каким-то сильно пахнущим маслом, дали незнакомое приторное зелье, от которого в моей голове окончательно все смешалось. Надели на меня одно или несколько белых платьев, наверное, нижних, затем другое, тоже белое, но с длинными, широкими рукавами. Боль, резкая боль в правой, а затем левой мочке уха на мгновение пробудила меня от сна: вижу будто со стороны, как мне вдевают в уши, из которых капает кровь, тяжелые длинные серьги. Они рвут мои мочки еще больше, но уже скоро боль снова становится для меня безразличной. Вот только кровь все капает и капает на белое платье.

– Кровь – это хорошо! Хорошо! – приговаривают женщины, а сами плачут. – Значит, девушка непорченая, как и должно быть по закону.

Надевают на голову белый, с длинными концами платок или шарф какой-то, обматывают меня им – как куклу. Вешают на шею бусы, мониста, ожерелья – сгибаюсь под этой тяжестью. На запястья надевают браслеты – много браслетов. На каждый палец – по несколько колец.

– Ты самая богатая невеста наших степей, – цокает языком одна из женщин.

Но я уже ничего не понимаю: ну какая я невеста. На секунду возвращается память о недавнем кошмаре, о том, как я стою без ничего под лучами солнца. Срываюсь с места и бегу к выходу, но уже через несколько шагов запутываюсь в тряпках, падаю, старухи для верности наваливаются на меня. Потом поднимают и на руках относят на кошму. Подносят к моему рту пиалу и почти снова вливают в меня приторную жидкость. Хорошо: можно снова забыть все происходящее вокруг. А тут еще вставляют мне в рот курительную трубку и приговаривают: вдохни в себя, вдохни. Вдыхаю – и еще большая легкость поднимает меня высоко-высоко над кошмой, я пролетаю через крышу юрты, парю над аулом, над степью… Лечу!

Открываю глаза и понимаю, что нахожусь теперь в другой юрте – она вся белая изнутри. Зачем она белая? Что-то припоминаю. Одна старая карга говорила про какую-то белую юрту. Понимаю, здесь будет свадьба. Вот только кто на ком женится? Или выходит замуж? Где невеста? Ах да, невеста в конце концов – я. Но где женихи? Неужели этот колченогий с круглым, масляным лицом и такими же масляными глазками, что сидит напротив меня?! Сколько людей вокруг – в основном женщины, старики и дети. Вот только нигде нет апы и моих братьев. Их почему-то не позвали на той. Богатый той: горы бешбармака и всяких других угощений, ударяюсь головой об дастархан – низкий стол. А мальчики так любят мясо! Почему их не позвали? Тем более раздались звуки свадебной песни «Жар-жар». Ее как раз должны исполнять два хора – из джигитов и девушек, повторяя после каждой фразы куплет: «Жар! жар!». Мы с апой и разучивали «Жар-жар»: братья пели от имени джигита, сестры – девушки. А здесь женщины, поделившись на два хора, воют и за мужчин. Некоторые из них смешно подпрыгивают, изображая молодых джигитов, которые должны начинать «Жар-жар»:

С базара вернулись со всяким добром, Жар! жар!

Бархат в невестин приносят дом, Жар! жар!

Голову сжал, что тисками, убор, Жар! жар!

Высок саукле, оторочен бобром. Жар! жар!

Отца не оплакивай ты без конца. Жар! жар!

Свекор невестке заменит отца! Жар! жар!

Что правда, то правда: саукле, головной убор невесты, так сжал мою голову, что ничего не соображаю от боли. От этой боли отвлекают «девушки», они запели:

Пруд перед домом, как зеркало, чист, Жар! жар!

Вижу я в зеркале бледность лица, Жар! жар!

Ярко блистает под солнцем вода, Жар! жар!

Девичья вольность ушла без следа. Жар! жар!

Как же мне, горькой, слезы не пролить, Жар! жар!

Отца не заменит никто никогда! Жар! жар!

Могу представить, какое бледное и мое лицо. Когда меня наряжали, пришлось глянуть в зеркало – точно как у покойника. Жалею эту бедную девушку: пытаюсь представить ее. Пропускаю куплет в песне, но слышу «джигитов»:

Красна молодежь огнем молодым, Жар! жар!

Ты красною птичкой уходишь к чужим, Жар! жар!

Уже на отца не надейся теперь, Жар! жар!

Тебя увезет тот, кто платит калым. Жар! жар!

Калым! Какой ужас. Помню, в школе проходили на истории: калым – пережиток прошлого. Но апа сказала, что без калыма ни одну порядочную девушку замуж не выдадут. Интересно, а за меня платили калым? Хорошо бы апе он достался!

Как хочется увидеть апу – хоть плачь на самом деле. Нет, ни за что. Лучше дальше буду слушать: «девушки как раз поют про мать»:

Пушиста тесьма на кибитке моей, Жар! жар!

Нам свидеться, мать, через год, не скорей, Жар! жар!

От светлой верблюдицы ты для меня Жар! жар!

Храни верблюжонка, что солнца светлей Жар! жар!

Это так в песне поется, а я, чувствую, апу никогда не увижу. Снова запрыгали, заголосили наши «джигиты»:

От нас ты бежишь, словно заяц-беляк, Жар! жар!

Ты белым росла верблюжонком в степях. Жар! жар!

Зачем тебе слезы горючие лить? Жар! жар!

Бывать у нас будет твой братец в гостях. Жар! жар!

«Невеста», однако, безутешна. Хор «девушка» поет:

Отец, ты гнедого жалел жеребца. Жар! жар!

Хоть девушка я, но твое я дитя! Жар! жар!

Меня ж, не жалея, семьи ты лишил, Жар! жар!

И места не стало мне в юрте отца! Жар! жар!

Затем пошли уж совсем странные песни. Один старый «акын заканчивает, начинает другой, потом вступает со своей импровизацией третий (наверное, привезли аксакалов из соседнего аула). И снова песня передается по кругу. Не все понимаю, точнее от усталости почти ничего не понимаю, но чувствую, сейчас поется о чем-то неприличном, грубом. Эти старые, изможденные женщины, как будто что-то припоминая давно забытое, стали громко смеяться, поглядывая на меня.

Нет, так сидеть нельзя. Пойду искать апу. Но меня снова хватают цепкие руки, прижимают к подушкам на полу. Снова эта мерзкая жидкость, кальян – интересно, что об этом сказала бы апа. Она бы не разрешила им так поступать со мной. Удивляюсь, как я еще сижу и не падаю – ведь засыпаю, совсем засыпаю. От полупрозрачного покрывала, что закрывает мое лицо, все кажется еще более ирреальным. Только зачем все эти люди пытаются проникнуть через вуаль. Чуть ли не просовывают свои головы под нее?!

В конце концов никто не обязывал меня сидеть, будто в спину вставили кол. Лягу на ковер и буду спать. Это снова вызывает взрыв грубого, непристойного смеха, с какими-то дурными намеками. Что-то они говорят обо мне крайне неприличное. Ну да пусть говорят, а я буду спать.

В очередной раз глаза открываю в другой юрте – в ней никого нет. Что-то мне шептали на ухо старые тетки, о чем-то предупреждали. Вспоминаю-вспоминаю: придет уполномоченный. Когда он отстанет от меня! И что ему нужно? И вдруг начинаю понимать, что ему нужно, о чем прихихикивая говорили женщины… Что делать? Что делать? Знаю, что делать. Перерезать уполномоченному глотку острым концом зеркала, вот и все. Не случайно же оно здесь оказалось. Точно: перерезать глотку и долго-долго смотреть, как из нее будет литься кровь. Бр-р-р… Это не менее омерзительно, чем то другое, на что сладострастно намекали старухи. Но ничего другого не остается.

Лучше не думать о гадком. Давненько не приходилось оставаться в одиночестве. Это счастье. Впрочем, большей радостью было бы оказаться с апой – только не этой новоявленной, а моей, настоящей. Но ее нет. Скорее всего не пускают ее ко мне. Если бы она могла, давно высвободила меня отсюда. Остается только снова думать и думать. И вспоминать. Все с самого начала. С того злополучного дня, когда разбилась банка с вареньем. Еще вижу какие-то тени. Они протягивают ко мне свои бесплотные руки – чтобы защитить. Но они лишь духи, которые здесь, на земле. беспомощны. То мать и отец. Я еще помню их. При желании могу вспомнить всю свою прежнюю жизнь, до мельчайших подробностей. Но не хочу. Все это теперь так далеко. Как будто и не было. Лучше помечтать о другом… Степь цветет. Она вся зеленая, до самого голубого обреза. Но не только зеленая. да и обрез не только голубой. Он полыхает еще и красным, с желтыми вкраплениями – то цветут тюльпаны, дикие, маленькие, но тугие и сочные. Скачу по этой степи на белом коне. Скачу быстро, что есть мочи. Там, далеко, вижу фигурку апы. Она тоже, как и тени, протягивает ко мне руки. Но они не беспомощные, как у теней, а обещающие спасение.

– Апа, апа, – слышу чей-то голос. Кто-то теребит меня за плечо. – Апа сказала, что тебе ничего, ну, абсолютно ничего не надо бояться. Чтобы ни произошло, ничего не бойся.

Вижу только спину волчонка, которая юркнула в дыру юрты. А может быть, мне все это, в том числе слова апы, только привиделось. Может быть. Но на душе стало спокойнее. Действительно, надо ничего не бояться. Абсолютно ничего. Апа меня спасет.

Где-то, не очень далеко от моей юрты, заиграла домбра – потом к ней присоединились как будто с другой, противоположной стороны вторая, третья. Потом еще и еще одна. Их теперь не сосчитать. Музыка странная – не грустная и не веселая. Все другие домбры чуть отстают на секунду, другую от первой – будто главной. Это она задает тему и каждый ее, даже мельчайший поворот. Глухо слышится или только мерещится голос певца – акына. Не перестаю удивляться смешению в музыке печали и даже некоей (определение неподходящее, но другого не подберу) бравурности. Один, другой такт, даже целый куплет (самих слов не разобрать) веселый, с игрой и рассыпчатым смехом, следующие такты или весь куплет переходит в плач. Затем плач сменяет веселье, а веселье снова плач. И точно такая, с отставанием в одну-две секунды горестно-веселая чересполосица эхом отзывалась в разных концах степи. Здесь до меня дошло: это ведь свадебная музыка неожиданно, почти невероятно перетекает в погребальную – вот каков ее строй.

Сначала идет куплет из синсу, прощальной песни невесты (апа нам ее пела, потому узнаю слова):

Гусь по речке плывет за текучей водой,

Дом родимый покинуть пришлось молодой.

Капнешь на воду кровь – кровь сейчас утечет,

Выйдешь замуж – далеко увозит чужой.

Затем идет куплет из естирту, песни, в которой извещается о смерти:

Лебедь уплыл, отражаясь в озерной красе.

Взвившийся сокол на скалах заоблачных сел.

Сын твой – не заблудился. Он скрылся в те страны, куда

В некое время уйдут неминуемо все.

Меня снова тормошат за плечо какие-то руки. Волчонок. Вернулся волчонок! Нет, вижу старые, со вздутыми венами черные от солнца руки. То вернулись эти безумные женщины. Что им надо? Хватают, тащат куда-то из юрты. Солнце обожгло и ослепило меня. Но уже через секунду-другую кое-что различаю. Меня ведут по коридору из людей. Все молчат и со страхом, а кто и с жалостью, глядят на меня. Не успеваю ни на ком остановить взгляд, чтобы по глазам догадаться, что все это значит и что меня ожидает. Ощущение, что многие, если не все, отводят глаза – то ли от смущения, то ли еще отчего. Музыка снова то веселая, то печальная. Но я уже ее почти не слышу. Не могу так быстро идти, почти бежать в этом одеянии за спешащими старухами. Вот и ковер кончился. Ступаю в пыль. Теперь мы уже за аулом, а живой коридор из людей будто передвигается вместе со мной. Только не совсем в том порядке, что прежде. Наконец, и музыка обрывается – словно по команде. Вдруг замечаю, что стою перед сооружением из самана. Прежде его здесь не было. Точно не было. Еще вчера не было. Небольшой квадратный дом, заканчивающийся башенкой. Даже в глазах старух, в их странно спешных движениях замечаю смущение: будто совершают они что-то нехорошее, что надо как можно быстрее закончить и забыть. Меня вталкивают внутрь саманной башни, почти в темноте тащат еще куда-то. Яма в полу, точнее в земле. Одна из старух, самая маленькая и прыткая, прыгает в нее и протягивает руки ко мне. Осторожно, но неотвратимо меня подталкивают к ней. Старуха подхватывает меня, ловко и расторопно усаживает на деревянный настил. Сама тут же выпрыгивает из ямы. Слышу, как спешно удаляются другие женщины, последней шаркает та, что усаживала меня в яму. Держу голову вверх – вижу полоску света. Слышу, как тихонько постукивают – будто укладывают стену из саманного кирпича. Стук. Еще стук. Еще и еще. Вот это повторяется: стук, еще стук, еще и еще. С каждым тактом стука полоска свет все истончается, уменьшается. Света уже почти нет. То скорее память о нем. Стук. Еще стук. Еще…

Стало тихо. А вместе с тишиной наступила и тьма. Полная тьма. И вдруг начинаю понимать, где я. Недавно с ребятами мы были на кладбище. Меня еще угораздило провалиться в какую-то яму – там сидел спеленатый покойник. А может, мне только от страха привиделся мертвец. Может, это только по рассказам ребят представилось все это – в том числе пиалы с едой и питьем, стоящие перед умершим. Вот где я. Осторожно протягиваю руки в темноте (с рождения панически боюсь ее). Больше всего не хотелось наткнуться на какую-нибудь пиалу. Может быть, я все же не в могиле. Так и есть. Руки натыкаются на чашу. Невыносимо захотелось пить. Какой странный вкус у этого незнакомого горького напитка. Допиваю до последней капли. И вдруг вспоминаю слова апы: «Чтобы ни произошло, ничего не бойся!» И точно: бояться не надо. Только снова хочется спать. Странный сон. Сижу. Не хочу даже растянуться по длине могилы и лечь. Послушно сижу в том положении, в каком меня оставили, и засыпаю с открытыми глазами. Но глаза до конца не закрываю. Чувствую – чувствую: скоро, уже совсем скоро появится здесь апа и спасет меня.

Так проходит целая вечность. И вдруг действительно слышу стук, затем падение кирпича – лучик, но не солнца, а яркой полной луны пробивается в мой склеп. Еще стук и падение кирпича – лучик почти из невидимки превращается в сияние. Стук, беспорядочный стук, кирпичи из самана, еще не успевшие накрепко схватиться, падают один за другим. В сиянии луны появляется апа. Наклоняется надо мной, протягивает руку. Изо всех сил хватаюсь за нее и выпрыгиваю из ямы. Апа плачет, обнимает меня. Но спешит. Выводит на воздух, на лунный свет. Достает нож и делает разрезы на моем платье. Подводит к коню.

– Скачи, скачи по степи. Конь знает дорогу. Только скачи и скачи… Если мы никогда не увидимся, помни о нашей и моей любви. И еще: не держи зла на обезумевших от горя и войны женщин. Они уже сами были не рады, что затеяли все это. Они сами намекали, что я должна спасти тебя. Да будет Аллах с тобой!

Апа легонько ударила коня. Тот задумался будто на мгновенье, а затем приподнялся на дыбы и тронулся с места. Мне хотелось что-то сказать: не хочу никуда ехать, хочу остаться здесь. Но язык не слушается меня. И конь не слушается, как я ни пытаюсь его остановить. Он сделал круг вокруг апы, потом остановился, будто определяя, в какую сторону двинуться, и понесся вдаль.

Телефон: 779-46-21 (дом.)

8 916 615 47 88 (моб.)

okling@yandex.ru

Примечания

1

Название среднеазиатской свадебной песни.

Content

Олег Клинг
Жар-жар

Примечания