Вадим Юрьевич Мещеряков

Автобус в лето

Моим родителям, Юре и Лиде

Не пропускайте автобус в лето.

Запрыгивайте на подножку.

Даже зайцем.

В следующий раз он может не прийти.

© Мещеряков В., текст, 2021

© Николаенко А., ил., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

«В хоккей играют настоящие мужчины…»

«В хоккей играют настоящие мужчины! Трус не играет в хоккей». Слова советской песни постоянно крутились в голове. Я смотрел на мужиков, которые были на льду. Крутая коробка. Дорогая аренда. Латы с головы до пят. Играют – не торопятся, солидно. Без смен. Редко кто выкатит на лед со скамейки.

А в глазах коробка в военном городке. Семидесятые. Тамбовская область. Весь состав жителей в воскресенье на матче. Болеют за своих. Три группы. Я в самой младшей. Да и там самый младший.

Мне недавно исполнилось шесть лет.

Ноги ломит просто до слез. Сил едва хватает – секунд на сорок смены. Глаза в слезах, которые застывают от мороза. На улице под минус двадцать.

Рядом дядя Валя. Отец лучшего друга и партнера по пятерке и по совместительству тренер.

«Димку на поле!» – кричат на трибунах. Я не понимаю, почему дядя Валя улыбается. Мне не понять его улыбки.

Мне хочется на поле, но страшно болит сломанное ребро. Мама, догадываясь, что оно сломано, просто заставила снять коньки.

А я хочу на свой правый фланг. Я хочу прорваться к воротам и забить шайбу.

А дядя Валя улыбается.

Сегодня я понял его улыбку.

«Память. Как все в ней переплетается…»

Память. Как все в ней переплетается.

Запахи, картины. Все перемешано, и остается чувство.

Большая колонна детей перед зданием школы. Все собрались на демонстрацию. Солнечно. В руках портреты вождей. Плакаты.

Ребята, друзья, знакомые.

И запах горелых листьев, которые горят по всему городку. Так принято – собирать в кучи листья и жечь.

Воздух неимоверно чист. Его чистота захватывает все твое естество. Он наполняет всего тебя.

Среди колонны есть и она.

Ты смеешься, шутишь, дерешься с друзьями. Вам весело. Ты наполнен чистотой, как этот воздух.

А среди других классов идет и она.

Ты не подходишь, ты бережешь в себе эту тайну. Тайну вчерашнего дня.

Тайну прикосновения к ее руке.

И дым горелых листьев.

Запах ее волос перемешивается с воздухом, листьями, с тобой самим.

«Проезжая по этому мосту…»

Проезжая по этому мосту, я всегда помню. О правой стороне реки.

Сейчас там новые дома. Большие дороги.

А я вижу чистое поле. С маленькими кустами.

И лодку. С веслами.

Она качается на волнах.

Все пассажиры уже на берегу.

Три парня и две девчонки.

Одна из них ты.

В джинсах. И свитере.

Белом свитере крупной вязки.

Ты учишься в девятом классе.

Вместе с подружкой ты на каникулах. Гуляете по своему району.

Новостройка.

Вы смеетесь. Вам хорошо оттого, что вы есть.

В вас клокочет жизнь.

Так и должно быть в пятнадцать лет.

Ты еще не встретила меня.

Я в армии.

Ты влюблена в мальчишку из десятого класса.

Твоя подружка дружит с его другом.

Вы ждете вечера.

Поедете в центр города. Смотреть кино.

А пока вы смеетесь и идете вдоль реки.

Бросаете камни. Ты всегда была почти мальчишкой.

Узкие бедра. Короткая стрижка.

Вам хочется приключений. Вы читаете много книг.

Мимо проплывает лодка.

В ней трое симпатичных парней.

Они гораздо старше тебя и твоей подруги.

Вы садитесь в лодку.

Смеетесь. Вместе с ними гребете.

Уключины скрипят. Брызги летят на вас.

Берег уже рядом. Скоро можно разворачиваться и плыть обратно.

Вам предлагают сойти на берег и нарвать полевых цветов.

Вы бежите по полю.

Их так много. Фиолетовых, желтых.

А потом при тебе насилуют подругу.

Грубо. Бьют по лицу. Рвут одежду.

Ты падаешь в грязь на колени и плачешь.

Ты умоляешь.

Они уплывают на лодке одни.

Мишки

Посылка на мой день рождения пришла огромная. Через международную почту. Штемпель стоял на немецком языке. Посылка была из Австрии.

Из этой страны мог прислать только старший брат. Вся семья старшего брата.

Удивительно, но я очень обрадовался посылке. Удивился не тому факту, что брат вспомнил о моем дне рождения. Нет. Обрадовался именно посылке, а не «передачке» с проводником поезда Вена – Москва. В этом заключалась тайна, сюрприз. Я, сорокалетний, почувствовал себя ребенком, который достает коробку с бантиком из-под елки.

Загрузил в машину. Поехал на работу. Открыть решил вечером, хотя знал: там мог быть только ковер. С мишками.

Новый, 1973 год мы встречали дома! Я, мой старший брат, которому исполнилось девять лет. Мама и папа. Молодые. Веселые.

Они встречали Новый год, а я ждал боя курантов. Нет. Не потому, что за этим последуют подарки. Я, четырехлетний, помнил прошлый праздник. Год назад. Часы во весь экран телевизора. Удары курантов. Чудесный мир, мир, в котором живешь как в сказке. Пусть и всего минуту.

На столе поблескивал боками самовар! Отец подарил маме перед самым праздником. Пусть и электрический, но самовар. Совсем не чайник. Брат с мамой сварили сахар с молоком. Заморозили в холодильнике. Раскололи на кусочки. Так бабушка Настя делала в деревне. Мама говорила. Про деда, что он любил, когда все за столом пьют чай с сахаром. Вприкуску.

«Голубой огонек». Поют красивые тети и строгие дяди. И фокусник подбрасывает шары. Для меня он был фокусником.

Брат тоже фокусник. Подбрасывает шапку. Меховую. Достал из шкафа в коридоре.

Резкая боль пронзила мгновенно. Я совсем не увидел, что случилось. В глазах пошли круги.

Мама очень громко закричала. Отец побежал к телефону. А мой бок был в костре. В том, в котором мы плавим свинец для солдатиков.

Как я оказался у себя на кровати, как приехал доктор, я не помню.

Ожог какой-то степени. От кипятка. Старший брат толкнул самовар. Вода ошпарила мой бок.

Помню только, что смог повернуть голову и увидел красное и синее на боку. Я всегда думал, что кровь красная. Но я увидел синее. Или так запомнил.

Началась моя жизнь с мишками. С ними я провел целый месяц. Они почти всегда были со мной. На ковре, который висел над кроватью. Их было три. Может быть, четыре. Они играли в лесу, ходили по поваленному дереву. И улыбались мне. Всегда улыбались. После перевязок, которые мне делал доктор. И когда мама плакала.

След от ожога не зарастал лет до двадцати. Да и забыл я про него. Не могу забыть мишек и глаз брата. В тот вечер, когда он жонглировал.

«Если бы не учебный процесс…»

«Если бы не учебный процесс, мы бы такой свинарник построили!»

Слова генерала на построении первого сентября звучали как приговор.

Он говорил громко и честно. И я ему поверил. Не знаю, как другие три сотни мальчишек, стоящих на плацу военного училища. Я поверил.

Два месяца на стройке знаменитого свинарника не прошли даром.

Называлось это «курс молодого бойца». Но по своей сути это была стройка.

И такое после экзаменов, после конкурса в десять человек на место.

Жаль отца. Он честно приехал на другой конец страны, поддержать. А я его расстроил.

Тем, что не был рад своему поступлению. Может быть, предчувствовал… Про свинарник.

Нет. Мне даже нравился нрав сержантов. С их бесконечными шутками. Например, «что вы тут построились, как бык пос…л».

Или дежурство на кухне, когда за сутки я перемыл тарелок больше, чем за все семнадцать лет моей жизни. Не вздремнув ни минуты.

И умывание на улице ледяной водой. В этом была своя романтика. В этом была логика. Из меня делали мужчину.

Но строить свинарник для повышения боеготовности страны было, по-моему, нелогично. Его могли строить гражданские.

А отец расстроился. Дед и прадед – военные, отец. А я не рад.

Вижу его глаза, они смотрят на меня. Я иду едва волоча ноги. Иду в толпе ребят. Одни смеются и бегут навстречу родителям, другие вытирают слезы. Возвращаемся с построения, на котором объявили результаты экзаменов. Я плетусь, и отец переживает. Переживает за то, что я не поступил.

– Сколько недобрал?

– Я поступил…

Вот тогда он расстроился. Тогда он понял. Зная меня, он понял.

Пункт междугородних переговоров находится на территории училища. Мне просто необходимо позвонить домой, сказать, что меня положат на операцию. Завтра. А сегодня я дневальный. Уговариваю сержанта. Убегаю на пять минут. Дозваниваюсь. Бегу обратно.

Навстречу дежурный офицер. Зануда. Из гражданских. Такие не проходили училища. Мы таких не уважаем.

Останавливает. Понимает, что я сбежал с дежурства. Грозит «губой». Идем в расположение роты.

На меня накатывает приступ сарказма. Поднимаемся по лестнице. Он заставляет снять ремень со штык-ножом. Для полноты картины я поднимаю руки.

«Я взрослый человек…»

Я взрослый человек. У меня есть работа. Семья. Друзья.

Я, как в детстве, люблю книги. Даже больше, я их научился делать.

Сейчас я прочитал одну из них. Ту, которой помог появиться на свет. Только что перевернул последнюю страницу…

Большой стол. Просто огромный для мальчишки, которому исполнилось четыре года.

Кухня. Запах теста.

Бабушка режет картошку. Очень маленькими кубиками. Для пельменей с картошкой.

И рассказывает мне историю про любовь. Про старую Россию. Про Урал.

Бабушка всегда мне рассказывает эту историю. Она из большой крестьянской семьи. Она прочитала мало историй. Но эту она запомнила.

Раскатывает тесто на кругляшки.

Очень ей нравится говорить о богатых шубах и меховых шапках. У нее все богатые в этой истории в таких шапках.

Каждый пельмень бабушка лепит руками. Добавляет картошку и лук. Потом, когда история закончится, она их бросит в кастрюлю.

А пока я вдыхаю воздух. Тесто и чуть пряный аромат бабушкиных рук.

…Я перелистываю последнюю страницу. Воздух в комнате замирает. Только слабый ручеек холодного воздуха из приоткрытого окна.

И он пряный…

«Я стою на опушке леса…»

Я стою на опушке леса. Июль. Солнце уже начинает прятаться за горизонт. Отец и старший брат рядом. Они заняты своими взрослыми делами. Я их давно перестал слушать. Отошел в сторону и стою. Я босиком. На очень мягкой траве. На мне смешная майка с лямочками. Белая. Шорты ярко-красные. Я занят очень важным делом. Я смотрю на свою ладошку. Смотрю на нее и на букашку. Я совсем не знаю, как она называется. Красного цвета с черными точками на крыльях. Букашка прилетела на мою майку и поползла по лямке. Я взял ее в ладонь. Смотрю и улыбаюсь. Она щекочет меня. Я улыбаюсь во весь рот. Вот она уже на моем пальце. Вспорхнула крылышками. Полетела. За горизонт садилось солнце. Она полетела его догонять.

«Район назывался Чикаго…»

Район назывался Чикаго. Почему? Скорее всего, об этом никто не помнил. Старые дома с коммунальными квартирами. До Москвы сорок минут на электричке. Рабочий квартал. Мне, пацану десяти лет, он очень нравился. Прежде всего тем, что в любое время дня или вечера, а иногда и ночи, во дворе была своя компания. И пацаны и девчонки. Все разных возрастов. Но одной командой. Занимались всем, что доставляло удовольствие, связанное с чувством опасности. Взорвать пузырек с горящим пластиком внутри. Тут главное его бросить не слишком поздно. Иначе разорвет в руке. Может пальцы оторвать. Такое тоже бывало. Или перелезть через забор завода и наворовать краски. Она была в капсулах. Очень интересно горела. Поджигаешь на столе во дворе, сверху кладешь кусок фанеры. Наступаешь сверху. Искры летят на несколько метров от тебя. Можно еще пойти драться в соседний район. Но там уже совсем опасно. Часто не просто кастеты, но и ножи финские. Резали не щадя. В любом возрасте. А вечером ухаживали за девчонками. Кто старше, те их «обжимали». Это такой прием. Бегут на девчушку со всех сторон. Как в игре. А когда она упирается в стену дома, ее «обжимают». Я боялся так делать. Стыдно было, что слабак, но не играл я в эту игру. Однако с самой бойкой девчонкой познакомился. Было так. Играли в футбол, а она за меня болеть начала. Я и познакомился. Правда, до этого часто на нее смотрел издалека. Она старше была на несколько лет. Да и выше на полголовы. Куда мне к ней знакомиться. А тут она сама. Вечером все разошлись, а мы остались. Поздно уже. Часов двенадцать. А мы сидим на лавочке и болтаем. Я ее даже за руку взял. Так тепло от этого стало. У нее ладошка теплая, немножко влажная. А глаза под светом фонаря… Прям мои глаза. Не из-за того, что на мои похожи. Мои, потому что смотрят только на меня. Одно портило все. Понимал, что родители волнуются. Наверняка пошлют отца меня искать. А они у меня – пуритане. Я тогда значения этого слова не знал, но интуитивно его чувствовал. А она меня возьми да поцелуй. Да не просто так, а в губы. Пересохли они у меня. Что делать и не знаю. Не целовался я никогда. Отец спас. Появился ровно в этот момент. А я как дал деру, через кусты. Убежал. Только до сих пор думаю: может, и зря он тогда пришел…

«Его звали Мишка…»

Его звали Мишка, и жил он у Чёртовых ворот.

Сначала про Чёртовы ворота. Кто их так назвал, я не знал.

Это был обыкновенный фонарный столб, с подпоркой. Деревянный.

А пешеходная дорожка проходила ровно посредине. Между столбом и подпоркой.

Вот и прозвали: Чёртовы ворота.

По дорожке никто и не ходил. Протоптали тропинку в обход. Примета плохая. Проходить через Чёртовы ворота.

Я тоже два раза в день не проходил через них. Первый раз – по дороге в школу, второй – на обратном пути.

Единственным, кто не верил в эту примету, был Мишка.

Какой породы был Мишка, никто не знал. Большой, лохматый. Язык всегда высунут. Дышит тяжело.

Он постоянно сидел у Чёртовых ворот. И в укор всем нам ходил через них туда и обратно.

Я сначала его боялся. Большой.

Обходил стороной. И всегда дожидался кого-нибудь из взрослых. Так не страшно было.

А однажды утром Мишка выскочил из кустов и побежал прямо на меня. А я встал. Не побежал. Меня отец учил, что от собак бегать нельзя. Загрызут. Вот я и стоял, чтоб Мишка не загрыз.

А он подскочил и лизнул меня своим шершавым языком прямо в нос.

Что тут поделаешь. Не захотел он меня грызть. И кусать не захотел.

Мишка захотел дружить. Ну, мне так показалось в тот раз.

И повелась у нас традиция. Утром я Мишке даю конфету, а вечером Мишка лижет меня в нос.

Так, наверное, полгода продолжалось.

А потом он пропал.

Пропал совсем. Ни утром его нет, ни вечером.

У меня уже килограмм конфет собрался. Никому не давал и сам не ел.

Конфеты-то для друга были.

А зимой я стал про Мишку забывать. Свои заботы школьные. Девчонки. Хоккей.

Да что там говорить, память короткая у меня была.

Забыл я про друга. Но стал сам через Чёртовы ворота ходить. Вместо него.

А утром, в один уже весенний день, проходя через Чёртовы ворота, услышал отчетливое «ПРИВЕТ!».

Я обернулся. Под Чёртовыми воротами сидел Мишка. Больше никого не было.

«Брат влюбился в девочку…»

Брат влюбился в девочку. На один год младше него. А может быть, влюбилась в него она.

В маленьком городке много слухов. Кто говорит правду, а кто обманывает. Не разберешь.

Только точно. Брат не мог в такую не влюбиться. Я это знал.

По очень простой причине. Я тоже в нее влюбился.

Не знаю, как это получилось.

Нет. Не из подражательства.

Я влюбился в ее веснушки.

Да. Это было самым главным.

Я слышал от друзей, что надо влюбляться в высоких. С длинными светлыми волосами.

Все это в Машке было. Только волосы были подстрижены под мальчишку.

А остальное все было.

Но светилась она веснушками.

А я перестал спать.

Мне шесть лет, а ей уже десять.

Да и видит она только брата.

А он еще снисходительно с ней обращается. Не замечает иногда вообще.

Это он специально. Я точно знал.

Каждый вечер он с ней по телефону разговаривал. Про любовь говорил.

Ничего он не понимал в любви.

Когда любишь, надо целовать веснушки. Так в кино делали.

Да и без кино я знал. Надо целовать веснушки и обнимать ее голову. С вихрами во все стороны.

Она даже к нам домой приходила. Когда родителей не было. Чай они пили. Шептались.

Я не стал подслушивать. Не потому, что нехорошо. Ревновал я их шепот.

А со мной только поздоровалась. Как с пустым местом.

На следующий день я Машку встретил около нашего дома.

Она стояла и брата ждала.

«Машка – каланча!»

Крикнул. Громко.

«Он тебя совсем и не любит! Зря стараешься!»

Машка посмотрела на меня. Как в первый раз заметила.

Да как треснет мне по щеке кулаком. Со всей силы.

Я упал в песок.

Больно. Обидно. Девчонка бьет.

А еще больнее оттого, что уже и не полюбит она меня. После этого крика.

А Машка меня бить продолжает. Ногами. Пинает куда придется.

Я не плачу. Даже не защищаюсь.

А потом Машка меня удивила.

Села рядом со мной в песок. Обняла меня крепко. И расплакалась.

«Четыре бега, которые…»

Четыре бега, которые определили мою жизнь.

Может быть, громко сказано. Но запомнились точно.

Бег первый

Я бежал по лужам. Под проливным дождем.

Бежал по маленькому городку. Мне было четыре года.

Ноги промокли. Слезы душили. Меня обидела мама.

Она не хотела мне сделать больно. Она просто совсем меня не поняла. И это было самым важным.

И я бежал от обиды. Чем дальше я убегал от дома, чем мокрее становилась моя одежда, тем меньше оставалось обиды.

Прибежал к забору, которым был обнесен весь наш городок. Военный.

Сел на камень. Дождь закончился. Еще и солнце выглянуло.

Я тогда очень остро почувствовал любовь матери.

Но для этого мне надо было убежать.

Бег второй

Соревнования в школе. Дистанция – два километра.

Бежим огромной толпой. Нам всем по тринадцать лет.

Тяжело дышим. В унисон. Рядом все мои друзья. Да и недруги тоже рядом.

Корни деревьев заставляют спотыкаться.

Остается несколько сот метров. Я понимаю, что прибегу первым.

Я просто это понимаю. Не может быть иначе.

Мне не нужен кубок. Мне не нужна победа. Но я прибегу первым.

Начинаю убыстрять шаги. Друг, видя это, спрашивает: «Ты пошел уже?»

Да. Я пошел вперед, меня уже не остановить. Я не оглядываюсь.

Я прибегаю первым.

Тогда я почувствовал веру в свои силы.

Бег третий

Военное училище.

Мы бежим шесть километров. С автоматами. «Слониками». Это когда в противогазе.

Дышать совершенно нечем. Более опытные подсказывают, что надо открутить шланг и вставить в мембрану спичечный коробок.

Но есть два человека, которые не успевают быстро бежать. В строю. Со всеми.

Они очень слабы физически.

Сержант бежит рядом с ними и бьет их ногами в пятую точку. Бьет очень сильно. Добавляет прикладом от автомата по спине.

Они плачут. Унижаются. В конце концов просто падают. Их продолжают бить на земле.

Тогда я почувствовал жестокость мира.

Бег четвертый

Уходящий поезд. Очень длинный перрон. В окне купе – силуэт девушки. Поезд набирает скорость. Но я успеваю. Бегу рядом с окном.

Я вижу ее глаза, но не вижу ее лица. Мне очень хочется увидеть лицо. Все. Не только глаза.

Перрон заканчивается. Я останавливаюсь. И просыпаюсь.

Тогда я почувствовал, что значит любить.

«– Поленова из звездочки уволю!..»

– Поленова из звездочки уволю!

Это первое, что я произнес, входя на кухню. Мама вытирала руки полотенцем. Отец заканчивал свой обед.

– Ну и правильно! А за что?

– Он вообще не принес макулатуру! Точно надо уволить!

– Может быть, исключить? Увольняют обычно с работы…

– Хорошо! Я его завтра исключу.

Олег Поленов был моим приятелем. Жили на одной лестничной площадке. Дружить никогда толком не дружили. В школу ходили вместе.

Каждый день, кроме субботы и воскресенья.

Наша пятиэтажка была самой новой во всем городке. Снаружи весь дом был отделан квадратными камушками.

Из чего они делались, я не знал.

Но отковыривали мы их постоянно. Без всякой надобности. Просто интересно было их в руках перебирать.

Белого и голубого цвета. Особенно ценились голубые. Их было гораздо меньше. Да и отковырять их было сложнее. Очень высоко на стене они начинались. Одному никак не достать. Только если залезть на плечи кому-нибудь, тогда достаешь.

В доме жил главный военный нашего городка. Отец говорил, что это командир части.

А прямо в нашем подъезде жил его заместитель. Все пацаны, когда его видели, говорили: «Солнце жарит и палит, в отпуск едет замполит».

Правда, тихо говорили. Я тоже тихо. Отец предупреждал, что громко нельзя. У него могут быть неприятности по службе.

Дом стоял на самом краю городка. До забора метров сто. А потом уже лес начинался.

А между забором и домом разбили огороды.

Там все росло. Бабушка сажала картошку, клубнику, морковь.

Земля у нас очень черная была. И влажная. Из нее мы комки лепили, как снежки из снега. Сожмешь такой комок в руке, из него вода течет. А может, жир какой. Черноземье у нас было. Бабушка говорила.

Она вообще очень часто про землю разговаривала. И про еду. И готовить любила.

Мне кажется, она это все рассказывала, потому что в детстве голодала.

Отец ее, мой прадед, бедняком был. И бабушка вместе с семьей из их родного городка от голода в другую область перебралась.

Она еще маленькая была. Даже младше меня.

Я больше всего запомнил, как они на крыше поезда ехали. Я на поездах тоже люблю ездить, но на крыше никогда не пробовал. Завидовал бабушке.

Мне и представить это легко было. Фильмы часто по телевизору смотрел, где во время войны с белыми наши солдаты и офицеры на крыше ездили. Но в фильме они пели под гармонь. А в рассказе бабушки было все грустно про эту поездку. Плакали они очень. И мерзли…

«Телефонная будка спасла от дождя…»

Телефонная будка спасла от дождя. Но совершенно не спасла от холода.

Хорошо, были наушники с магнитофоном.

«Ворона…» звучала уже в десятый раз. Но она давала возможность убить время.

А сколько еще предстояло простоять на холоде, я не знал.

Она могла появиться как через пять минут, так и через несколько часов.

Когда уходил с работы, она была еще на месте.

Но домой могла сразу не поехать. С мужем в кино пойти. Может быть, с подругами в кафе.

Сегодня она со мной даже не разговаривала.

Такое бывало часто. Объяснить себе я этого не мог. Причины ее молчания всегда загадка.

Вчера, простояв под ее подъездом всего час, я дождался награды.

Вместе пошли гулять по набережной реки. Практически ни о чем и не разговаривали.

Просто держались за руки и гуляли.

Около дома я ее поцеловал.

Это был не первый поцелуй. Я не закрыл глаза. А она закрыла.

Я и спросил, почему? Она развернулась, хлопнула дверью. А сегодня не разговаривает.

Я стою и слушаю попсу.

Нельзя отвлекаться. В любую минуту она может оставить машину во дворе и пройти в подъезд.

В этот момент она обязательно заметит меня. Может быть, поговорит.

Хотя шансов мало. И стою я скорее для собственной нервотрепки.

Ожидание ее меня завораживает.

Еще меня очень влечет ее запах. Духи вперемешку с ней самой.

Стал замечать на работе, что в коридоре чувствую ее запах. А иногда и просто на улице.

Как всегда, она вышла со стоянки очень быстро.

Я не успел подготовиться.

Остановилась. Повернула голову в мою сторону. Пошла дальше. Открыла дверь в подъезд. Все.

Сегодня я ее уже не увижу.

Злость появилась внезапно.

Зашел в телефонную будку. Набрал номер и поехал ночевать к другой.

«– Дим! У тебя зрение хорошее?..»

– Дим! У тебя зрение хорошее?

– Нет. Близорукость, еще со школы.

Сашка шагает рядом. С пустым огромным рюкзаком, как и я.

Идем по асфальтированной дороге. Ночью. В Астраханской области.

Цель – воровать помидоры. На колхозном поле.

Только в силу этой причины идем ночью.

Погода самая хорошая. То есть совсем ничего не видно. Даже в нескольких метрах впереди.

Завтра возвращаемся домой из стройотряда. Заготовили ящики. Купили билеты в СВ. Хоть и не по карману, но в них спокойно доставим помидоры. На вокзале встретит отец Сашки. На «жигулях». С багажником на крыше.

«Копейка». Я на ней ездил. Немного моложе нас. Но на ходу. Ящиков пять или шесть увезет.

– Сань! А ты чего вдруг про зрение?

Сашка не отвечает. Задумался. А может, спит на ходу. Армейская привычка. Как и у меня. Можем спать стоя. На «тумбочке».

Во время дежурства я так спал. Даже с открытыми глазами.

Но спать на ходу – это уже перебор.

– Ты чего молчишь?

– А слух?

– Что – слух?

– Слух у тебя хороший?

– Сань! Ты чего загадками разговариваешь? Нормальный у меня слух. Может, даже идеальный. Как компенсация зрения.

Со зрением у меня проблемы в конце школы начались.

Сижу на последней парте. Контрольная по алгебре. А я ни фига задание не вижу.

Это я так обнаружил, что зрение плохое.

Как гром. Теперь очкариком буду.

На НВП в тире вообще в мишень не попал. Палыч меня в подвале чуть самого не застрелил. Я у него раньше меньше сорока семи не делал. А тут все в молоко.

А сказать, что зрение село… Нет. Не могу.

Контрольные в ад превратились. Сначала надо у Ольги задание спросить, она продиктует. А на решение у меня уже времени не оставалось.

Так промучился несколько месяцев. Потом очки купил. Только для контрольных.

А в институте уже линзы появились. С ними легче стало. Слепой, да не очкарик.

Комплексы у меня, что ли?

– Ты! Это! Когда помидоры собирать начнем, прислушивайся!

– Ага! Обязательно. Буду слушать внимательно. Сторожей не пропустить на машине?

– Да какие на хрен сторожа! Они спят ночью! Ты к шипению прислушивайся! Гадюки там, в кустах.

«Автобус, как всегда, развернулся…»

Автобус, как всегда, развернулся и подъехал к остановке.

Открылись двери.

Люди стали проходить внутрь. Я тоже забрался по ступенькам.

Встал рядом с кассой. Бросил пять копеек и открутил билет.

Я вообще всегда стою рядом с кассой. Все передают монетки и просят билетики.

Мне нравится крутить ручку и отрывать эти билетики. Смотреть, как деньги с каждым новым поворотом ручки все ближе и ближе к отверстию. А потом – раз, и они со звоном проваливаются внутрь кассы.

И еще все взрослые становятся чуть детьми. Они все просят оторвать «билетик», а не «билет».

До верхнего поручня в автобусе я не дотягиваюсь в свои восемь лет.

А рядом с кассой удобно. Никуда не надо тянуться. Можно просто прижаться к перекладине. И смотреть на пассажиров.

Мне ехать пять остановок. Потом еще минут десять пешком. И я буду дома.

Это мой обычный путь утром и днем. В школу и обратно.

Сначала мы останавливаемся у аптеки. Потом у продуктового магазина. На этой остановке всегда много людей выходят и заходят.

Потом у кинотеатра. Мы тут в сквере всегда в карты играем. Иногда в лапту. Но чаще в карты.

Потом просто остановка, я даже не знаю, что в ней особенного. Дома вокруг. Больше ничего нет.

Потом моя.

Утром я всегда бегу. Опаздываю в школу. Увижу автобус и бегу со своим ранцем во всю прыть.

Не люблю я в школу опаздывать.

Некоторые боятся замечаний в дневнике за опоздание. А я не боюсь.

Мне нельзя опаздывать, потому что я люблю до начала уроков с ребятами поболтать.

Обсудить, что у кого нового.

А вот днем схожу на своей остановке и иду совсем не торопясь. Хоть зимой, хоть летом.

Обычно я придумываю себе занятие на день. Пока иду.

Можно и просто. Глазеть по сторонам. Это я тоже люблю.

Вот такая у меня дорога. В школу.

«Я стоял в дверях тамбура…»

Я стоял в дверях тамбура подмосковной электрички. На часах было двенадцать двадцать. Стрелки остановились на этой цифре. И она врeзалась в память. Сами часы были разбиты.

Я стоял весь в крови. Правый глаз ничего не видел.

Левым я смотрел на пассажиров.

Их было много для такого позднего времени.

Подъезжали к станции, на которой мне надо было выходить.

Пассажиры на меня не смотрели. Это я тоже видел.

Мой старший брат лежал между сиденьями.

Даже не шевелился. Только стонал.

Волосы спутаны от запекшейся крови. Очки лежат рядом. Раздавленные ботинком.

Кнопка милицейского вызова разбита. Разбил ее я несколько секунд назад.

Для этого пришлось практически открутить голову одному молодому человеку. Может быть, зверю.

В воздухе стоял отчетливый запах марихуаны.

На дворе была поздняя осень девяностого года.

Рельеф подошвы нескольких ботинок я тоже запомнил.

В тот момент, когда они стремительно приближались к лицу.

По армии помнил: главное – сгруппироваться. Не дать задеть жизненно важные органы. Голова выдержит.

Но ребро сломано. Очень ноет бок. Даже сейчас. В состоянии болевого шока.

Брату, надеюсь, легче.

Били меня. Сильно били. Хорошо, не успели достать ножи.

Опять армия спасла.

Рывок я сделал. Добрался до кнопки милицейской. Матерясь, отморозки ушли.

Ехали после подработки, а мы разгружали машины с кирпичом. Опаздывали на электричку.

Успели.

Брат в очках и с длинными волосами.

Я только из армии. Немного не в адеквате.

Классика. Подошли два мелких, лет по пятнадцать. Спросили, зачем такие волосы, не обрезать ли их.

А потом просто ударили брата ногой.

Я отреагировал. Быстро.

Убежали.

Через минуту подошли основные. Сильно старше. В трениках.

Обкуренные. Человек семь.

Это меня и спасло.

Все не помещались между сиденьями.

Нос я одному сломал. Точно. Я такие моменты чувствую.

А потом подошвы и кнопка вызова.

Левый глаз смотрел на пассажиров…

«Подъезд стандартной панельной девятиэтажки…»

Подъезд стандартной панельной девятиэтажки.

В меру грязный. Как все подъезды в городке.

Есть лифт. Есть лестница.

Между восьмым и девятым этажом редко кто ходит.

Викин этаж седьмой. Там ее квартира. Квартира ее родителей.

А выше наш с ней подоконник.

Там мы сидим вечерами и разговариваем.

Я старше на один год. Но все мои друзья – из ее класса.

Так получилось. Может быть, потому, что они интереснее. А может быть, потому, что они в ее классе.

Она очень худая. У нее огромные карие глаза. Длинные темные волосы.

Она всегда в потертых джинсах и в рубашках. В клетку. Мальчишеских.

Она выше меня. Совсем немного. Даже когда в кедах.

Я переживаю. Совсем чуть-чуть.

Да нет. Вру. Я переживаю сильно.

Из-за болезни я не вырос ни на сантиметр с восьмого класса.

И уже не вырасту.

Отец гренадерского роста. Старший брат еще больше.

А я ниже Вики. Чуть-чуть, но ниже.

На дискотеках в ботинки засовывал носки, чтоб добавить сантиметр.

Но ноги так болели, что перестал.

На подоконнике мы сидим.

Болтаем. И ногами тоже.

Сегодня последний вечер перед моим отъездом в военное училище.

Я стараюсь шутить.

Она молчит.

Правда, она часто молчит. Болтаю я.

Она смотрит.

Иногда мне кажется, что Вика меня не слушает.

Точнее, мои слова. Она понимает меня до того, как я скажу.

Сегодня она смотрит совсем в глубину. В самые отдаленные мои уголки.

Она меня любит. Очень любит.

Почти так же, как люблю ее я.

Сегодня вообще никто не ходит по лестнице.

Мы одни.

А может быть, я не слышу и не вижу никого.

Я никогда не целовал ее. Боялся. Да и не умею.

А сегодня понял, что умру, если не поцелую.

Сначала я почувствовал ее ресницы.

Они щекотали мои губы. Так здорово, так нежно ресницы щекочут губы.

Подрагивают. Как мое сердце. А может быть, в такт.

Никогда не думал, что кожа на щеках может быть такой мягкой. И пахнуть чистотой.

Что такое запах чистоты, я не смогу объяснить. Но вы наверняка знаете.

И губы.

Шершавые. Потрескавшиеся. Они не отвечали.

Они просто принимали мои.

В свои объятия. В свой медленный танец.

И вкус соли. Который я помню всю жизнь.

«Не знаю, как написать…»

Не знаю, как написать.

Чаще всего это бывает со мной в машине.

В пробках.

Я думаю, что это связано с тем, что в голове много мыслей на отвлеченные темы.

И когда приходит тяжелая мысль. Или страшная мысль.

Я пытаюсь посмотреть на мир открытыми глазами.

На мир в прямом смысле слова.

Я просто смотрю вперед.

Иногда это получается с десятого раза.

Но я всегда чувствую, когда получилось.

Я чувствую обратный взгляд мира.

Он проникает в самую мою суть.

И мне становится легче.

Я верю в такой момент, что добро победит зло.

И это не патетика. Нет. Это совсем осязаемое чувство.

Два дня в кафе

Столики все заняты.

Да и мало их, столиков. Всего пять или шесть.

Лето.

На улице жара.

Ты меня любишь.

Я влюблен.

Кондиционер не работает.

Жарко. Мы пьем кофе.

Ты смеешься. Я слушаю.

Едим булочки с маком.

Ты в светлой юбке. Волосы коротко стрижены.

Ты совсем не в моем вкусе.

Так мне кажется.

Мы допиваем кофе.

Выходим на улицу.

Ты идешь первой.

Лестница крутая.

Я вижу твои ноги.

Большие икры. Широкие лодыжки.

Я стесняюсь признаться самому себе, что они совсем мне не нравятся.

Мы на последней ступени. Я обнимаю тебя. Целую в шею. Под волосами.

Яркое осеннее солнце.

Такое бывает в сентябре.

Оно угнетает.

Чем оно отличается от майского?

Мы стоим перед входом в кафе.

Ты уезжала на месяц.

Я знаю, что не одна.

Кто он, я не знаю.

Но ты его любишь.

Хотя, скорее, ты уже не любишь меня.

Тебе тяжело сейчас.

Ты пришла мне сказать об этом.

Я это знаю.

Мне не надо ничего говорить.

Я не грущу.

Я просто слушаю тебя и думаю о солнечном свете.

В сентябре.

«Вовка стоял на лужайке…»

Вовка стоял на лужайке.

Посредине лужи.

Лужайка и лужа расположились за домом, где Вовка жил с отцом и бабушкой.

Вокруг Вовки кружились пчелы.

Вся лужайка была усыпана желтыми цветами.

Пчелы садились на цветы и иногда на Вовкину голову.

Они жужжали.

Но не кусались.

Лужа была во всю лужайку.

Дождь шел целый день.

А к вечеру появилось солнце.

Вовка, не замеченный бабушкой, вышел из дома.

Протопал на середину лужи.

А потом встал.

И не мог оторвать взгляда от травы, пчел и цветов.

Трава была зеленая.

Пчелы – желто-черные.

Цветы были желтыми.

От волнения у Вовки замирало сердце.

Потом он посмотрел на солнце.

«Мама», – прошептал Вовка.

«– Давай пойдем в кино?..»

– Давай пойдем в кино? – Нет. Лучше просто погуляем! – Хорошо! – Ты мне покажешь город? – Конечно. А ты в гостиницу устроилась? – Нет. Может быть, вечером, – Можно я с тобой останусь? – А тебя разве с ночевкой отпустили? – Да. Вернуться нужно к семи утра, – Не знаю. Это будет хорошо? – Мне кажется, что да, – Тогда оставайся. Я никогда не ночевала с мужчинами, – А я никогда не ночевал с девушками, – Я не знаю, как сказать. – Я тоже, – Я очень этого боюсь. Ты понимаешь? – И я боюсь, – Тогда, может быть, не надо? – Мы можем попробовать без этого… – А тебе будет интересно без этого? – Я не знаю. У меня никогда не было, – И у меня.

Письмо пришло через неделю. Она писала, как ехала обратно в поезде. Домой. В другой город. А соседи ее угощали огромной вареной картошкой. Она ее нарисовала.

«Зачем я еду?»…

«Зачем я еду?»

Мысль не оставляла меня с самого утра.

Когда пил кофе по дороге к врачу.

На приеме у самого врача.

И сейчас, когда я уже в пяти минутах езды от госпиталя.

Вопрос стоял именно так – зачем?

Почему я еду, было понятно.

Отца положили на обследование.

Предварительный диагноз был не очень хорошим.

Но он был предварительным, это немного успокаивало.

Необходимо поддержать отца.

Поговорить с врачами.

В таком возрасте ты уже привыкаешь к мысли, что поменялся ролями с родителями.

Сейчас я старше.

И это уже не удивляет.

Наверное, последние лет десять.

Отношения с отцом всегда были непростыми.

Точнее сказать, не очень откровенными.

Прежде всего с моей стороны.

Ссылки на усталость и работу были прикрытием.

А вот прикрытием чего, предстояло выяснить.

Не сегодня. Нет.

Сегодня я ехал навестить отца и задавал себе вопрос: «Зачем я еду?»

Может быть, в этом вопросе лежало начало ответа.

Впервые я сказал твердое «нет» матери, когда она предложила поехать со мной.

Я был один.

Я должен был быть один.

Я и отец.

Перед глазами стояла картина его спины.

Несколько лет назад он упал.

На их с матерью дачном участке.

Летом, он был без рубашки.

Подвернул ногу и не мог подняться.

Вы видели спину собственного отца, когда ты сам стал старше, чем был отец во время твоего рождения?

Спину отца, на плечах которого ты катался с воздушным шаром.

Спину, которая вся в морщинах и маленьких пигментных пятнышках.

Я не только видел, я обнял ее, чтоб помочь ему встать.

Это была спина старого человека.

И этим человеком был мой отец.

Не знаю, испытывал ли кто-то из вас это чувство.

Я испытал…

«Стекло холодное…»

Стекло холодное. Поезд начинает двигаться. Лоб прижат к стеклу. Я в коридоре. Куда я еду? Не помню… Стекло холодное. Лоб горячий. Горячий от холодного стекла. Дождь. Картинка расплывается. Палец движет каплю. Капля движет палец. Палец моей руки. Дождь размывает картинку. Много зонтиков. Красных. Они все уходят. Или я? Куда я еду? Лоб горячий. Дорожка капли по стеклу. Уже без меня…

«Народ в основном пьет…»

Народ в основном пьет.

Некоторые едят.

Вечер. Рабочий день позади.

Настроение нормальное.

Глаза слипаются.

Врач прочистил мозги.

Он сексолог, психиатр и психоаналитик.

Страшный человечище.

Но мне такой подходит.

Говорит, что скоро я могу уже не ходить к нему.

Здоров.

Буду жить нормальной жизнью.

Собрал меня по кускам.

А я не знаю. Я к нему привык.

Говорить с умным человеком приятно.

Особенно за собственные деньги.

Немаленькие.

А что я здесь делаю?

В этом кафе в центре города и центре торгового комплекса.

Я хочу поесть.

Пельмени. Да. Они подойдут.

Ужасно для здоровья, но очень вкусно.

С майонезом. Нет. Сметана. Майонез себе не разрешу.

Девушка за соседним столиком улыбается.

Может быть, мне.

А может быть, просто своему собеседнику.

Смотрит на меня и улыбается.

Мне приятно.

Приятно, что девушка улыбается.

Глаза живые. Темные и очень большие.

Брюнетка.

Наверняка очень хорошо пахнет.

Но этого я не узнaю.

Она с молодым человеком.

«Да зачем он тебе?»

Думаю. А кажется, что кричу.

Вот!

Это признак нормальной жизни или признак болезни.

Поди разбери этих врачей.

У нее очень красивые глаза.

Да. Я уже говорил.

Худая.

Волосы длинные. Темные.

Опять улыбается.

На этот раз без сомнения. Мне.

А у меня пельмени.

Я улыбаюсь пельменям.

С перцем, телятиной и сметаной.

В большом количестве бульона.

Лучше улыбнуться ей.

А зачем?

Нет. Что она с собеседником, это не смущает.

Собеседник – не друг.

Друг – не собеседник.

Ей лет двадцать пять.

Очень худая.

В свободном черном свитере.

А я цепляю последний пельмень.

Он уже холодный и самый вкусный.

Она допивает свой сок.

Апельсиновый.

Пора заканчивать ужин.

Машина ждет на парковке…

«Анатолий Васильевич был немного навеселе…»

Анатолий Васильевич был немного навеселе. Что последние лет десять – нормальное его состояние.

Старый «запорожец» зеленого цвета. С «ушами». Тельняшка. Неизменный бушлат в любое время года.

В печи, сооруженной на улице, потрескивали дрова. На столе уютный беспорядок мужской компании. Одноразовые тарелки. Остатки жареной баранины на блюде. Уже с застывшим жиром. Несколько пустых бутылок. Одна непочатая. Водка. Местного, рязанского розлива.

Персональная пластиковая бутылка пива Васильича.

Звук патефонной пластинки в ночи. Утесов.

За столом четверо.

Трое молодых, из разных поколений. И Васильич. Гораздо старше нас.

Разговоры постепенно сошли на нет. Все в полудреме.

Два часа ночи. Прохладный ветер.

Говорили о разном. О женщинах, как водится. О рыбалке.

Рядом Ока.

Проникает внутрь запах реки.

Постепенно поднимаемся и начинаем перемещаться в дом.

Анатолий Васильевич заводит свой «запорожец».

Перед отъездом подходит. Обнимает за плечи.

«Димка! Ты такой светлый. Как солнышко. Я тебя в обиду не дам».

Садится в машину и уезжает.

Я стою на крыльце. Курю вторую сигарету…

«Пряник был моим другом…»

Пряник был моим другом.

Пряник считал, что и я его друг.

Наверное, он был прав.

Хотя лично я очень в этом сомневался.

Мы были просто рядом.

На соседних полках.

Он чуть выше меня.

А я был Рогаликом.

С начинкой. Из орехов и варенья.

Клубничного.

Почему он считал меня другом?

Все просто – он был на верхней полке.

Я – на нижней.

Вокруг были и другие соседи.

Но они находились далеко.

Дружить с дальними соседями тяжело.

Дружить с соседом снизу легче.

А для меня он был просто Пряником.

Тоже с начинкой. И на верхней полке.

Наутро пришел продавец и поменял нас местами.

Просто я черствел медленнее.

А у него шансов вообще не осталось.

Его удел – нижняя полка.

«Мир…»

Мир.

Мир вокруг нас.

Мир внутри нас.

Мир внутри меня.

Мир внутри каждого.

Вселенная.

Их много.

Своих вселенных.

Они огромны.

Они равны.

В них нет маленьких и больших.

Мы здороваемся.

Жмем руку.

Смотрим.

Мир бесконечен.

Мир каждого.

Мой мир.

Твой мир.

Они пересекаются.

Они не могут не пересекаться.

Они составляют вселенную.

Без пожатия руки.

Без взгляда.

Они взаимодействуют.

Иначе не может быть.

«Старая пятиэтажка…»

Старая пятиэтажка.

Квартира на втором этаже.

Две комнаты и кухня.

Они пахнут печеньем и немного табаком.

Мама в сарафане. В крупный горошек. Ей двадцать девять лет.

Отец в военной форме. Длинный. Ребра торчат. Видно даже через зеленую рубашку.

Ему тридцать один.

Я давно стал старше их.

Они улыбаются.

Подарили себе фотоаппарат.

В доме живет счастье.

Оно поселилось здесь давно.

Ему здесь нравится.

В соседней квартире живет Оля.

Моя первая любовь.

Но она еще живет вместе с мамой. Живет и дышит. Просто ее еще никто не видел.

В большой комнате стоит старый диван.

На нем покрывало.

Из очень жесткой ткани.

На стене ковер. С интересными узорами.

И я.

На черно-белой фотографии.

Я уже научился держать голову.

Стали пробиваться первые волосы.

Они на лбу смешной галочкой-птицей.

Я улыбаюсь во весь свой беззубый рот.

От счастья в уголке рта слюна.

Глаза смотрят на маму.

Она с фотоаппаратом.

Отец обнимает ее за плечи…

«Скамейка…»

Скамейка.

Август.

Двое мальчишек сидят и хрустят морковкой.

Морковка с соседского огорода.

Солнце припекает.

– А тебе кто нравится?

– Ты сам знаешь.

В сентябре в третий класс.

Один только что из Крыма.

Загорелый.

Второй бледный и с веснушками.

Очень худой и высокий.

Разговор не клеится.

Просто лень говорить.

– А ты ее уже поцеловал?

– Конечно!

Врет, конечно.

Он даже из школы ее боится провожать.

Морковки заканчиваются одновременно.

– Пойдем еще нарвем?

– Лучше мороженое. У нас в холодильнике два вафельных осталось.

Продолжают сидеть.

Даже мороженого не хочется.

– А я влюбился. Все лето скучаю. Даже на море помнил.

– В нее?

– Нет. В другую.

Мимо проходят девчонки из класса.

Смеются.

– Наверное, на речку пошли…

– Ты с ними хочешь?

– Нет. Я влюбился.

Никакого интереса на лице. Хотя очень хочет узнать, про кого речь.

– Ты ей рассказал об этом?

– Нет. Боюсь.

Встает. Обходит скамейку.

Сильно хватает за шею. Смеется.

– Кто она?!

– Никому не расскажешь?

– Нет.

– Я ее поцеловать хочу. В сентябре.

– Ну! Кто?

– Ольга Николаевна. Наша классная.

«Раньше деревня…»

Раньше деревня. А сейчас район города.

Темный покосившийся дом.

С настоящим крыльцом. Деревянным.

Сад немного зарос.

Моя бабушка не успевает за всем ухаживать.

На всех столах в доме кружева.

И очень много фотографий.

Настоящая русская печка.

А рядом начищенные до блеска чугунки.

Старый утюг.

Резные рамы на окнах.

Темно-зеленого цвета.

Их ставил еще мой прапрадед.

Я слетаю по ступеням.

И брожу по саду.

Тут и там желтые одуванчики.

Мои любимые.

А на них пчелы.

Я хочу схватить и обнять весь этот сад.

И солнце в придачу.

В самом углу сада, рядом с будкой, миска.

Я совсем не боюсь бабушкину собаку.

Забираю пустую миску.

Срываю несколько зеленых листков с ветки, подбрасываю вверх.

И выхожу на улицу.

Калитка скрипит.

Колонка через два дома.

Как Буратино.

Нажимаю на рычаг и жадно пью воду.

Смеюсь.

Подставляю под струю голову.

Волосы мокрые.

Скидываю кеды.

Закатываю штанины.

Вода щекочет до мурашек.

Набираю миску.

Иду обратно.

По горячей пыли.

Настоящей. Деревенской.

А впереди еще весь день…

«Ты помнишь?..»

Ты помнишь?

Запах платья.

Рук, которые тебя ласкали.

Когда ты плакал.

И обида.

Тебя сжимала.

Как тиски.

Те руки.

Платье.

Запах.

И улыбка.

Которую ты видел только там.

В семидесятых.

Когда ты прижимался к маме.

Дед

«Печальный переулок»

9 мая 2013 года

Россия

Солома пахла плесенью. На дворе стоял февраль.

Мороз. Воздух звенел от каждого звука. А звуки постоянно нервировали, давили на перепонки.

В сарае находились четверо.

Каждый из них прислушивался к мелодии губной гармошки.

Иногда к случайному выстрелу. Одиночному, совсем не похожему на войну.

Гимнастерки порваны, ноги голые. И один пучок соломы, пахнущий плесенью.

Не ели уже третьи сутки.

– Сашка, нам сегодня надо уходить! Фрицы совсем о нас забыли!

Андрей, совсем еще пацан, лейтенант. Он прав. Если не сегодня, то уже никогда.

Просто пристрелят.

Голова раскалывалась. Чугун. Как на заводе, после смены.

Скорее всего, воспаление легких. Пальцы на руках совершенно онемели. Все тело в поту. Температура никак не меньше сорока.

– Ребята! Я не смогу. Правда…

Слезы появились неожиданно.

Юрка и Иришка не выходили из головы.

Одному – четыре, другой – два.

Как Анна с ними справится?

Умирать совсем не хотелось. В двадцать восемь ничего и не видел.

Но умереть надо.

– Андрей! Вы меня не сможете унести. Идите…

Послевоенный Саратов.

В деревянном доме баба Катя. Одна.

Стук в дверь. На пороге молодой военный, в каком чине, баба Катя не знает.

Она теперь знает другое.

Саши больше нет.

Слез тоже нет.

Может быть, только одна, ее сына.

Майор тоже все понимает.

Неуклюже целует бабу Катю в висок. Оставляет клочок бумаги с адресом.

«Печальный переулок»…

Отец! Спасибо за твой рассказ про деда – Александра Петровича Мещерякова. Русского мужика, сына фельдфебеля русской армии и крестьянки, воевавшего за нашу с тобой страну. Я постарался написать, как понял.

«Да пошел ты!..»

Нарды.

Беседка на берегу реки.

Огонь. В камине, сооруженном во дворе.

Скорее, в печке.

Два человека играют.

Один мой друг.

Второй.

Я не знаю. Он очень мне близок.

Анатолий Васильевич.

Он опять пьян.

Это нельзя оправдывать.

Но и осуждать я его не могу.

Он очень тонкий.

Душа.

Ему за шестьдесят.

Он сильно болеет.

Это не повод.

Да он и не сломался.

Он матерится.

Я не обижаюсь.

Мужская компания.

Вечер.

Дрова трещат.

Он улыбается.

Я смотрю ему в глаза.

Это не пьяная ухмылка.

Это настоящая улыбка доброго человека.

Настоящая от настоящего.

Улыбаются глаза.

И грусть.

Не о себе.

Не жалость.

Грусть о светлом.

О жизни.

Опять мат.

Обращение через мат.

Он говорит, что Пиноккио – Дед Мороз.

Итальянский.

Мы смеемся.

А он улыбается глазами.

Важно дать другим смеяться.

Можно побыть и клоуном.

Но бёллевским.

Он коллекционировал жизнь.

Даже сейчас коллекционирует.

Он любит нас.

А я люблю его.

И обнимаю. Крепко.

Казалось бы, чужого деда и тестя.

Он пьян.

А я люблю его обнимать.

У него слезы.

Вижу только я.

Он отвернулся.

Прикурить.

Никто не видит.

А мне показал.

«Жаль, если вы меня не поймете…

Когда умру».

Он не играет.

Он не боится за себя.

Он верит в счастье и любовь.

Я смотрю в голубые глаза.

Пьяницы и матерщинника.

Я понимаю, что люблю его.

«Сашка…»

Сашка!

Мой старший брат.

Двоюродный.

С золотыми коронками с двадцати лет.

Смешной.

Из провинции.

И очень добрый.

Сейчас делает обувь.

Раньше работал на заводе, а ночью разгружал хлеб.

У него ребенок. Надо ставить на ноги.

Несколько раз развелся.

Сашка!

Его глаза с прищуром.

«Дядь Юр! Давай выталкивать машину. Мы поможем».

Мы – это я, мой родной брат и сам Сашка. В сумме нам 17 лет.

Еще мама и бабушка Настя.

Все мы в тамбовском лесу.

С ромашками, мухами и змеями.

И полным багажником грибов в жигуленке.

Баба Настя увидела много белых.

Присела на пенек.

«Эдак мы теперь и всем родственникам наберем. Ниночке и Тонечке».

Это мои тети из Воронежа и Губкина.

В этом вся баба Настя.

В этом весь русский менталитет.

В этом вся наша загадочная душа.

Собирали на всех родственников.

А Сашка был у нас на каникулах.

И вместо футбола он собирал грибы.

Потому что это Сашка!

Он добрый. Я уже говорил.

Дядя Юра!

Это мой отец.

Он за рулем.

Застряли в огромной луже.

Папа когда видит лужу, то несется в нее и уже там останавливается.

Бросает руль и говорит: «Всё, блин, застряли».

Почему бросает руль в луже, а не до нее, я не знаю.

Я бы поступил иначе.

Но мне четыре года.

Я молчу.

Сашка улыбается во все свои зубы. Пока еще белые.

«Пойдем гравий от железнодорожных путей принесем. Вытянет».

Идут с братом.

Бабушка и мама собирают ветки под колеса.

Я собираю ромашки.

Папа сидит в машине.

Ругается. На себя.

Все в сборе. Щебень есть, ветки есть.

Все толкают машину.

Полчаса.

Ничего.

Жигуль на месте.

Сашка весь в грязи из-под колес.

Смеется.

Потом заглядывает в машину.

Папы там сейчас нет.

Он ходит вокруг и объясняет, какие ветки лучше собирать.

Сашка начинает смеяться уже во весь голос.

«Дядь Юр! У вас машина на ручнике…»

Подъезжаем к городу.

Мы счастливы.

Мы семья.

И ручной тормоз здесь не помеха…

«Сижу и пью коньяк!..»

Сижу и пью коньяк!

На лавочке.

Во дворике больницы.

Здесь я уже четвертый раз за год.

Прошел все процедуры, а живот болит.

Круглые сутки.

Круглые сутки болит.

Даже ночью.

Накануне вечером гулял по этому дворику.

Смотрел на фонари.

На свет.

Желтый.

Он убегал. Пропадал.

Было пусто.

И немного себя жаль.

Скорее всего, уже не выпутаюсь.

Похудел на двадцать килограммов.

Врачи отводят глаза.

Ничего не говорят.

Ничего страшного. Ничего хорошего.

Просто отводят глаза.

А фонари как тюльпаны. Которые завяли.

И их уносит ветер.

По серой дороге.

Тюльпаны. Желтые.

Купил коньяк.

Подошел Костя.

Мой друг.

Он попал сюда случайно.

У него через месяц свадьба.

Пьем вместе.

Это его любимый.

Костя вообще только коньяк пьет.

У него гипс.

На ноге.

Он моложе меня на десять лет.

Я его очень люблю.

Был моим студентом.

Теперь работаем вместе.

Купили квартиры новые.

В одном доме.

Ногу Костя сломал в пьяной драке.

С бывшим ухажером невесты.

Оступился и сломал ногу.

Синяки на лице прошли давно.

«До свадьбы заживет. Да и недолго осталось».

Смеемся.

«Когда тебя выписывают?»

«Завтра. Гипс снимут, и домой. Юлька заждалась».

«А у меня через неделю самолет в Германию. На обследование».

«К свадьбе вернешься?»

«А у меня есть выбор? Ты ж меня не простишь!»

Допиваем бутылку и расходимся.

Больше я Костю не видел.

И свадьбы не было.

Через десять дней он умер.

Тромб.

Серый асфальт и желтые тюльпаны-фонари.

И ветер, который их уносит…

«Димка!»…

«Димка!»

Так меня зовут.

Почему?

Такое имя родители выбрали.

Назвали за полгода до рождения.

Вот я все время и Димка.

Могли назвать Мишкой.

Или Арсением.

Но назвали Димкой.

А в свидетельство написали: «Вадим».

К чему это я?

Да просто так.

Вспомнил.

Что можно представлять, когда вспоминаешь море?

Черное море.

Крым. Евпатория.

Волны?

Чаек?

Можно.

Но я не представляю.

Я вспоминаю ладонь мамы и макароны.

Странные воспоминания?

Ну, какие есть. Так скажу.

Только они и вспоминаются.

Всю жизнь.

Мамина ладонь.

С полосками вен на тыльной стороне.

Руки очень ловкие.

Мама играет в камушки.

А я смотрю завороженно.

Что за игра, спросите вы.

А я не помню.

Надо брать камни и подбрасывать.

А потом ловить как можно больше тыльной стороной ладони.

Правил не помню.

А мамину ладонь с камушками помню.

Точно уже не забуду.

Со своими дочками так не играю.

Почему?

И тут я не знаю.

Может, правил не помню.

А может быть, просто не хочу.

Это же мои воспоминания.

А у девчонок должны быть свои.

А еще макароны.

Не паста.

Хотя паста, конечно.

Но мы еще не знали такого слова.

Все было «макароны».

Переваренные.

В столовке на пляже.

Жара.

Я еле стою в очереди.

Очень устал.

Однако держусь.

«Димка, ты что будешь есть?»

Отец смеется.

Ответ он знает.

Папа вообще редко смеется.

Но когда уж начинает, то глаза просто волшебные становятся.

Родные-преродные.

«Макароны».

Это я отвечаю.

И что?

Я еще шуток не понимаю.

А макароны люблю.

«С тушенкой».

«Димка! В столовой есть только по-флотски. Там нет тушенки».

«Ну, тогда морские».

Через несколько минут мама приносит поднос.

Я уже зеваю.

Жара.

Вилку беру сам.

Начинаю есть.

Так, с вилкой в руках, и засыпаю…

У меня воспоминания о море такие.

А у девчонок моих свои.

Но может быть, там будут и мои руки?

«Двор между двумя панельными пятиэтажками…»

Двор между двумя панельными пятиэтажками.

Песочница для малышей.

С деревянными бортиками.

Красного цвета.

Качели.

Зеленые.

Очень много травы.

Тропинок, по которым всегда бегут взрослые.

По траве ходим мы и наши бабушки.

Нормальный дворик военного городка.

Таких тысячи.

Мальчишки играют.

Смех.

Среди них играю я.

Мне шесть лет.

Я весь мокрый от пота.

Я улыбаюсь.

Уворачиваюсь от комьев земли.

Я спотыкаюсь.

Падаю.

Встаю.

Камень ударяет в висок.

В земляном комке кусочек кирпича.

Все лицо в крови.

В одну минуту.

Я не плачу.

Я пытаюсь не испугаться.

Бегу к подъезду.

Поднимаюсь по лестнице.

Мне на третий этаж.

На втором мне становится страшно.

Я смотрю на майку.

Она стала красной.

Почти вся.

Помочь мне может мама.

Она дома.

Я знаю точно.

Мама и бабушка делают пельмени.

Почему она не выходит навстречу?

Мне очень страшно.

Кровь заливает глаза.

Я сажусь на ступеньки.

Рядом садится капелька.

Красная.

Сверху слышны шаги.

Мама бежит по лестнице.

Теперь все будет в порядке.

Я начинаю рыдать.

«Своего огорода у нас нет…»

Своего огорода у нас нет.

Зато есть гараж с погребом.

А там картошка.

«Юра! Сходи за картошкой в погреб! И захвати банку огурцов!»

Юра – это отец.

А просьба от матери.

Я просто обожаю эту фразу.

Ну так мне тепло от нее становится.

Прям очень.

Значит, будет вечером жареная картошка. С солеными огурцами.

И этот запах жареного лука.

Ничего нет его уютнее.

Конечно, я преувеличиваю.

Но когда мама кричит отцу о погребе, я так и думаю.

Запах жареной картошки и лука, самый уютный на свете.

Картошку мы собрали.

С небольшими приключениями.

Но все прошло благополучно.

День очень солнечный.

Очень теплый для осени.

Каждую осень мы едем на колхозное поле.

Там собирают картошку, которая после трактора осталась.

Соберешь три мешка колхозу, четвертый – себе.

Нас четверо. Собираем быстро.

А в этот раз картошки собрали много. Не рассчитали.

Вот и получился прямо-таки волшебный вечер.

Где связь?

Все очень просто.

Родители уехали домой на машине, а мы с братом остались их ждать.

Мы просто не поместились в машину.

Но пошли им навстречу.

Узкая дорога.

Вокруг поля.

Иногда попадаются посадки молодых деревьев.

Огромные растения по обочинам.

Я не знаю их названия. Но ростом они с человека.

Даже выше.

Как бамбук.

Такие же полые стебли.

И листья-лопухи.

Мы сломали каждый себе по стеблю.

Я для обороны.

Жутковато.

Солнце уже совсем село.

Красное.

Такое только осенью бывает.

Машины проезжают очень редко.

Мы одни.

Я и мой старший брат.

Становится холодно.

И уже совсем страшно.

А отец все не возвращается.

Мне хочется зареветь.

Держусь из последних сил.

Брат снимает свой свитер.

Надевает на меня.

Берет мою руку в свою.

Так мы и идем.

С мечами для обороны…

«Шесть соток…»

Шесть соток.

Это не площадь.

Шесть соток – это жизнь наших родителей.

Да и наше детство.

Детство поколения шести соток.

Строили дом.

Он и сейчас стоит.

Редко в нем живут.

Мать с отцом уже в возрасте.

Добираться далеко.

В соседнюю область.

Там красивые леса.

Поля огромные.

Там Русь.

Я постоянно на работе.

Брат в другой стране.

А дом стоит.

На фундаменте.

Из блоков, которые привез нам тягач.

Краном эти блоки разгружали.

Укладывали в яму.

А мы эти блоки принимали.

«Андрей! Осторожно!»

Мама начеку.

Блоки тяжелые.

Есть небольшая банька.

Там инструмент лежит.

Садовый.

Теплица из старых оконных рам.

Три яблони.

Две груши.

Смородина.

Около дома место под картошку.

Чтоб приехать – и все свое.

Все с грядки.

Картошка. Укроп. Лук.

Старый стол, которому лет не меньше, чем мне.

Веранда.

Дикий виноград и хмель.

Все в зелени.

Редко на даче есть люди.

А дом стоит.

На фундаменте.

«Бабушка пела…»

Бабушка пела.

Ее пальцы гладили мои волосы.

Они перебирали каждый волосок.

Я спал.

А может быть, и нет.

Бабушка пела очень тихо.

Форточка распахнулась.

Морозный воздух ворвался в спальню.

По щекам текли слезы.

Я не помню по чьим.

Наверное, по моим.

Нет.

По нашим щекам текли слезы.

Губы бабушки улыбались.

Песня не заканчивалась.

Она замирала.

Становилась все тише.

Ее пела моя бабуля.

Она поднималась все выше.

Они поднимались.

Бабушка и песня.

А пальцы перебирали мои волосы.

Форточка захлопнулась.

Я проснулся…

Content

Вадим Юрьевич Мещеряков
Автобус в лето

«В хоккей играют настоящие мужчины…»

«Память. Как все в ней переплетается…»

«Проезжая по этому мосту…»

Мишки

«Если бы не учебный процесс…»

«Я взрослый человек…»

«Я стою на опушке леса…»

«Район назывался Чикаго…»

«Его звали Мишка…»

«Брат влюбился в девочку…»

«Четыре бега, которые…»

«– Поленова из звездочки уволю!..»

«Телефонная будка спасла от дождя…»

«– Дим! У тебя зрение хорошее?..»

«Автобус, как всегда, развернулся…»

«Я стоял в дверях тамбура…»

«Подъезд стандартной панельной девятиэтажки…»

«Не знаю, как написать…»

Два дня в кафе

«Вовка стоял на лужайке…»

«– Давай пойдем в кино?..»

«Зачем я еду?»…

«Стекло холодное…»

«Народ в основном пьет…»

«Анатолий Васильевич был немного навеселе…»

«Пряник был моим другом…»

«Мир…»

«Старая пятиэтажка…»

«Скамейка…»

«Раньше деревня…»

«Ты помнишь?..»

Дед

«Да пошел ты!..»

«Сашка…»

«Сижу и пью коньяк!..»

«Димка!»…

«Двор между двумя панельными пятиэтажками…»

«Своего огорода у нас нет…»

«Шесть соток…»

«Бабушка пела…»