Стелла Анатольевна Прюдон

Молоко львицы, или Я, Борис Шубаев

© Прюдон С., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Часть первая

Зумруд

1

Спустя месяц после того, как Зумруд Рафаилова в возрасте шестнадцати лет осталась круглой сиротой, неожиданно свалившись на голову живущего в Нальчике дяди Соломона, ей стали подыскивать подходящего жениха. Единственным приданым Зумруд была её красота – сокровище, унаследованное от матери. Дядя считал, что оно может обеспечить ей достойное будущее, если она найдёт в себе силы им правильно распорядиться, однако сможет она или нет – не знал никто. Красота Зумруд была переменчивой, словно погода: солнечный и ясный день в одно мгновение мог стать душным, невыносимым, чёрным от нависших туч. И предсказать, в какой момент ухудшится погода, не мог никто. Из зеленоглазой восточной красавицы Зумруд вдруг превращалась в жалкое серое существо, забивающееся в самый дальний угол дома, чтобы не попасться никому на глаза. Жена дяди, тётя Мильке, говорила, что в такие моменты Зумруд как будто покидает их дом и внутренне уходит во власть злых сил: прекрасное лицо её корчилось и желтело, а зрачки пребывали в суматошном танце, не останавливаясь ни на миг ни на одном предмете. При этом она постоянно чесала голову, как если бы в волосах завелись вши. Эти перемены так пугали тётю Мильке, что она подключила все свои связи, чтобы найти ей мужа, но в Нальчике все слишком хорошо знали их семью, поэтому выдавать её замуж следовало в другой город. Надо было очень торопиться. Ведь пока эти моменты случались редко и длились недолго, но может статься, что через пару лет от красоты не останется и следа. Пока же Зумруд была молоденькой хохотушкой, пока жизнь казалась ей яркой и полной света, всё казалось возможным. Она была уверена, что предназначена счастью – такому великому, безграничному счастью, которое заставит её вознестись к самым крайним пределам этого мира. Она ненавидела себя ту – грустную, молчаливую, уродливую – и если бы могла, умертвила бы её, сожгла бы лягушачью кожу и оставила бы себе лишь ту деятельную красавицу, которая успевала за месяц сделать столько, сколько другие не успевают за год. В такие дни Зумруд не знала, что такое плохое настроение, и даже недавней смерти родителей она могла смотреть в глаза, принимая её как данность. Жизнь продолжается, говорила она, и живые должны жить и радоваться, несмотря ни на что. Она шутила, хорошо училась в школе, помогала тёте по хозяйству, мало ела и почти не хотела спать. В один из таких дней к дяде по делам зашёл Захар Шубаев, визитёр из Пятигорска. Они пили чай и обсуждали дела, а Зумруд им прислуживала, как вдруг Захар спросил, не думают ли они выдавать Зумруд замуж.

– За кого? – спросил дядя.

– За меня, – ответил Захар.

Повисла неловкая пауза. Только бог знал, как сильно дядя хотел выдать замуж свою болезненную племянницу. Однако маленький, некрасивый, бедный Захар Шубаев казался настолько неподходящей кандидатурой, что дядя проглотил язык. Поэтому он вышел покурить, оставив гостя сидеть одного в комнате, а когда вернулся в дом, пошёл прямиком на кухню, узнать у Зумруд, что она думает о сидящем в гостиной парне. Зумруд без промедления ответила, что он ей нравится: у него добрые глаза и сильные руки.

Когда дядя вернулся в комнату к поникшему Захару и сказал ему, что единственным приданым Зумруд будет её красота, тот был в восторге. Неужели ему отвечают согласием? Он не мог поверить своим ушам, но уже к вечеру того же дня на безымянном пальце Зумруд сверкало золотое колечко с крошечным бриллиантом. Между обручением и свадьбой прошла всего одна неделя, и всю эту неделю Захар пребывал как во сне. Красота избранницы и пленила, и пугала его, но он отмахивался от страхов, представляя себе, как все вытаращат глаза от удивления и зависти, когда он привезёт Зумруд в Пятигорск. В том числе Дадашевы, которые устраивали для его сватовства к своей дочери непреодолимые препоны; теперь-то они будут кусать локти и жалеть об упущенном женихе. А нечего было откладывать обручение, набивая себе цену, параллельно подыскивая более выгодную партию для своей с каждым днём теряющей молодость дочери с длиннющими ногтями и крашеными ресницами. Совсем другое дело – Зумруд. Нежная, скромная, серьёзная. Когда она улыбается, света в комнате становится столько, что кажется, солнце сошло. Когда Захар приехал во второй раз, чтобы договориться о свадьбе, Зумруд была в чёрном платье, волосы убраны в платочек; она показалась ему ещё красивее, чем в первый раз, и невероятно хрупкой, и эта хрупкость так пленила Захара, что он без сомнений принял предложение дяди сыграть свадьбу тихо и в самом узком кругу. Он понимал, что Зумруд в трауре, поэтому сразу согласился, лишь бы не ждать год, и уже через неделю стал женатым мужчиной.

Поскольку о свадьбе знали лишь считаные единицы, некому было рассказать Захару правду о другом наследстве Зумруд, но когда он привёз молодую жену в родной Пятигорск и объявил о своём новом статусе, его встретили не поздравлениями, а сочувствием. Захар был обескуражен. Почему его не поздравляют – громко, весело, пусть порой и бестактно, с красавицей женой? Почему его жену как будто не замечают? Почему его приятели общаются с ним так, словно он по-прежнему холостяк, предлагают пойти по девочкам? Ответ пришёл очень скоро. Его брат Натан пришёл к нему и, даже не заходя домой, произнёс речь, лишившую Захара сна на несколько дней.

– Представь, что ты хочешь купить машину, – сказал он, затягиваясь сигаретой. – Ты десять лет копишь деньги на подержанные «Жигули», но когда приходишь за ними, тебе за те же деньги отдают новенький серебристый «Мерседес». Трудно представить? Ты подумаешь, что в этом есть какой-то подвох. Если у тебя есть голова на плечах, ты от такого щедрого подарка откажешься. Так и с женой. Тебе не отдали в жены дурнушку Дадашевых, выставив кучу условий, и вдруг просто так, безо всяких условий, отдают красавицу. Я бы задумался.

Очень быстро нашлись доброхоты, рассказавшие Захару, почему именно Зумруд так торопились сбыть с рук. Кажется, все, кроме него, знали историю семьи Рафаиловых. Например, то, что Зумруд была не единственным ребёнком своих родителей. Двое её братьев умерли в младенчестве от какой-то генетической болезни, а третий брат был жив, но от этого не становилось легче, потому что жил он в психиатрической лечебнице. Когда Захар узнал правду, он почувствовал себя обманутым, растоптанным. Зумруд и её родственники утаили эту информацию от него, выдавая её замуж втихаря, обосновывая это тем, что у Зумруд – траур. А вдобавок выяснилось, что родители её погибли при весьма загадочных обстоятельствах. Мать Зумруд все последние годы устраивала отцу безумные сцены ревности и грозилась выколоть ему глаза, если он посмеет взглянуть на другую женщину. Отец называл её сумасшедшей, больной, истеричкой, отчего она ещё больше бесилась. В конце концов отец получил согласие у раввина на развод – ведь никто не может заставить его жить с психически больной женой – и объявил жене о своём уходе. Зумруд помнила, что мать в одночасье стала нежной и доброй и попросила его напоследок проведать вместе сына, чтобы тот не узнал о их разводе. Он согласился, но на обратном пути отец почему-то потерял управление и врезался в столб. Оба погибли на месте.

Захар чувствовал, что вокруг него будто бы очертили круг, за который никто не хотел заходить. Каждый день до него доводили новые и новые сведения, суть которых сводилась к следующему: «И алкаши там были, и наркоманы, и дебилы. Не дай бог». Захар всматривался в Зумруд, а та лишь отводила взгляд в сторону. А когда ему всё-таки удавалось заглянуть ей в глаза, виделось ему в её взгляде теперь лишь мутное болото, а не прекрасный сияющий на солнце изумруд, как прежде. Захар боялся, что трясина вот-вот поглотит его с головой, если он не предпримет решительных действий, но не знал, что можно сделать. Спустя три месяца из Москвы приехала сестра Захара Мина, оставив троих детей на мужа. Дело было срочное, и муж сам настоял, чтобы она уладила вопрос. Слухи о больной жене Захара дошли и до Москвы. Мина плакалась: как же так, люди от нашей семьи отвернутся, здороваться перестанут. А когда она детей-дебилов понесёт, пиши пропал. Захар был растерян, подавлен; он то соглашался с Миной и обещал в ближайшее время отвезти Зумруд обратно в Нальчик, то бродил в нерешительности и не мог сделать ничего. Вспоминая спустя годы о том времени, Зумруд с нежностью думала о растерянности и подавленности Захара, о его мучительной борьбе с самим собой, о его нежелании расставаться с ней. И со временем она научилась подавлять в себе злость на мужа, вспоминая тот его взгляд, полный боли, сочувствия и отчаяния, когда он смотрел на неё. Не будь Захар добрым человеком с чистой душой, он бы сразу поддался на уговоры Мины отвезти её обратно в Нальчик, вернуть родне, как дефектную.

– Никто из нашей родни не видел вас под хупой, – убеждала Мина растерянного Захара, – значит, и не было никакой свадьбы.

– Но я-то знаю, что свадьба была, – возражал Захар. – К тому же, если её мать была душевнобольной, это не значит, что и она такая. Она выглядит здоровой.

– Ну пока, может, и выглядит здоровой, но это лишь ширма. Через год-два это будет очевидно всем, и в первую очередь тебе. Разорви этот союз, пока не поздно, пока вы ещё не наплодили потомство, пока твоими глазами не смотрит на тебя урод.

В конце концов первой не выдержала Зумруд. Она сама собрала свой чемодан и попросила Захара отвезти её в Нальчик. Ехали молча, но на полпути она попросила отвезти её не в дом родни, а по другому адресу.

– Хорошо, – ответил Захар и послушно поехал по указываемому Зумруд пути. Они долго петляли по просёлочным дорогам и наконец нашли нужный им дом. Это было небольшое и довольно мрачное деревянное строение за крепким металлическим забором. Захару бросилось в глаза несоответствие между хибарой, часть которой он мог видеть через забор, и новенькими сияющими воротами. Зумруд уже открыла дверь машины, но Захар остановил её.

– А кто там живёт? – спросил он.

– Знакомая моей матери, – ответила Зумруд.

– А зачем тебе к ней? – не понимал Захар.

Зумруд снова закрыла машину. Она не отвечала. Захар пристально посмотрел на неё. Он понимал, что видит её, возможно, в последний раз, и хотел насмотреться. Лицо её было спокойно. Она всматривалась сквозь запотевшее стекло на заснеженную улицу. Руки Зумруд лежали крест-накрест на животе. Захар посмотрел туда же, куда смотрит Зумруд, но увидел только мутное стекло. Что в нём можно рассмотреть? Захар взял тряпку и нагнулся к Зумруд, чтобы протереть стекло. Зумруд вздрогнула от его прикосновения, ещё крепче ухватилась за живот. На лице у неё появилась тревога.

– Зачем тебе к ней? – переспросил Захар.

Нехотя Зумруд ответила. Слова её подпрыгивали, словно неумелый всадник на лошади.

– Она… поможет… избавиться… от бремени. Она и матери моей помогала.

– Что? – не понял Захар. – От какого бремени?

Зумруд хотела что-то сказать, но лишь посмотрела Захару в глаза. Её взгляд был блестящий и острый, словно хорошо наточенный нож. Захар положил голову на руль. Они молча сидели несколько минут, прежде чем Захар спросил:

– Как это может быть? Почему ты мне раньше не сказала?

– Я поняла лишь вчера, – ответила Зумруд. – Мне понадобится немного денег. Я потом сама вернусь к родным.

Захар достал из бардачка кошелёк и протянул Зумруд. Зумруд взяла деньги и вышла из машины. Хруст под её ногами напоминал Захару о радости, с которой он в детстве встречал первый снег, когда они с братьями выбегали во двор и до вечера играли в снежки, пока лицо не становилось бордовым от холода, а руки не превращались в ледышки. Сколько радости приносили эти редкие зимние дни. Захар знал, что теперь первый снег будет значить для него совсем другое. Он сделал резкое движение, хотел открыть дверь, догнать Зумруд, посадить в машину, чтобы подумать над дальнейшими действиями, но времени думать не было. Он слышал, как Зумруд колотит своими маленькими ручками по калитке. Что, нельзя было поставить звонок? Он закрыл глаза. Он представил себе, что всё это – сон: и Зумруд – сон, и его женитьба – сон, и эта поездка – сон. Страшный, кошмарный сон. И совсем скоро он проснётся и всё будет как прежде. Он вернётся к своей холостяцкой жизни, его снова начнут замечать, и он попробует загладить вину перед Дадашевыми: отправит к ним сестру Мину, которая способна продать даже прошлогодний снег. Она распишет все его качества, расскажет о его перспективах на будущее, отыщет понимание за ошибки молодости и за горячность, с которой он наспех женился («Кто из нас не совершал ошибок по молодости?»), даст понять Дианочке Дадашевой, что в ней, и только в ней, единственное спасение её непутёвого брата. Дианочка будет польщена и пообещает подумать. Ей очень захочется стать спасительницей погибшей души. Он не успеет оглянуться, как окажется мужем другой. У Дадашевых хороший род. Он и его дети будут крепко стоять на ногах. Скорее бы только закончился этот кошмар. Кто-то постучался в окно его машины. Захар вздрогнул от неожиданности, протёр стекло, приоткрыл окно. Перед ним стояла толстая косоглазая женщина и тулупе, держа в руках его кошелёк. Он протёр глаза и огляделся. Зумруд, дрожа от холода, стояла у калитки.

– Это шо такое? – спросила женщина, размахивая кошельком.

– Это – деньги, – Захар сглотнул слюну. – Двести рублей. Если мало, я на следующей неделе ещё могу завезти.

– А ну-ка выходь из машины, – строго произнесла женщина. В её голосе было столько властности, что Захар не осмелился перечить и послушно вышел. – Давай, давай.

Она отошла с ним на несколько метров, чтобы их не слышала Зумруд.

– Ну, рассказывай. Шо стряслось? Почему она приехала сюда? Во грехе зачали и скрыть хошь от жены?

– Нет… она… она и есть моя жена. Пока. Но это была ошибка.

– Та-а-к. Это уже интересно. Ты себя видал в зеркало? Если не видал – я тебе покажу. А её видал? Шо в этой девке не так? Кровь с молоком, редкостный цветок. Шо не так?

– Она – душевнобольная.

– Признаки!

– Что? – не понял Захар.

– Симптомы какие? Истерики устраивает? Выдаёт себя за другого?

– Да нет, пока ничего такого не было. Но у неё мать больная и брат. Говорят, это наследственное. А я не хочу уродов в своём роду. Я хочу здоровое потомство. От меня скрыли…

– Слушай меня, парень! – Женщина обхватила предплечье Захара мясистой рукой. – Если её мать болела, это ещё ничего не значит. Она-то здоровая. Значит, и ребёнок здоровый будет. Я ещё могу помочь избавиться от ребёнка, который зачат во грехе, или если родители – пьянь и отморозки, но брать грех на душу и убивать здоровый плод я не намерена. Ты понимаешь, что она после этого вообще детей не сможет иметь? Ты не только своего ребёнка убьёшь, ты ещё чистую душу девочки искалечишь. Ради чего? Ради каких-то слухов? А кто поручится, что с твоими генами всё хорошо? Небось на двоюродных сёстрах женитесь? Знаю я ваших, все меж собой переженились… а коли обновлений в роду нет, вот тебе и гены порченые.

Перейдя на мягкий тон и разжав пальцы на его предплечье, она продолжила.

– Родится больной ребёнок, отдашь на воспитание, а Зумруд вернёшь родне. Никто тебе слова поперёк не скажет. А вот так ни с того ни с сего ломать девке жизть я не дам. Ну потерпи, милок, ещё шесть месяцов. Здесь денег много, можешь дом ей снять в хуторе, чтоб никто не знал, что она носит. Я бы у себя оставила, но у меня семеро по лавкам. А ты человек, вижу, добрый, раз такая красавица за тебя пошла. Дай бог, чтобы она не ошиблась.

Женщина взяла его холодную ладонь в свою и вложила в неё кошелёк. Потом она подошла к Зумруд, взяла её под локоть и отвела до машины, заставила сесть на переднее сиденье.

– Изжай домой, мамка. Нечего тебе дурью маяться, по холодным и тёмным закоулкам слоняться. Не одна уж небось. И добавив куда-то в сторону: «Боже, храни её дитя», захлопнула дверь машины.

2

Обратная дорога в Пятигорск запомнилась Зумруд на всю жизнь. Это были самые тяжёлые два часа в её жизни. Даже после смерти родителей ей было не так одиноко, как в эти ужасные два часа. Она возвращалась домой – но был ли это её дом? Был ли человек рядом с ней её мужем? Она чувствовала себя преступницей, но искупить вину она не могла. Единственное, чего ей хотелось – отмыться. Смыть с себя всё своё прошлое, настоящее и будущее, и как только они приехали домой, она выбежала из машины и, минуя ошарашенную сестру Захара, побежала в ванную. Она открыла кран и долго мыла лицо, руки, голову, по меньшей мере сто раз; она намыливала руки, шею, лицо и смывала мыло, вода при этом становилась всё горячее и горячее, она тёрла и тёрла, пока кожа не стала шелушиться. Когда она вышла из ванной, она услышала, как в одной из комнат ругаются Захар с сестрой, она закрыла уши руками и выбежала из дома – на летнюю кухню. Там было не так тепло, как дома, но зато тихо. Здесь никому не придёт в голову её искать, ведь стояла зима. Она встала на колени в самом углу и, качаясь, произнесла свою первую в жизни молитву. «Худо, – сказала она, – бийли варусуге хеме. Мэ нейхостенум дые пойсте э индже»[1]. Она долго произносила эти слова, прижавшись щекой к потрескавшейся стенке, а очнулась лишь ночью, потому что её за плечо тряс Захар.

– Где твой паспорт? – услышала она холодный и деловой голос мужа.

– В моей сумке, – еле слышно ответила она.

Захар вернулся к ней лишь наутро. Она лежала, свернувшись калачиком, прямо на полу. Он велел ей встать и привести себя в порядок. Чемодан собирать не нужно – он уже собран и лежит со вчерашнего дня в багажнике. Пока она поживёт у Мины в Москве, а когда родит, ребёнка отдадут приёмной семье, а её вернут дяде. Таков план.

Шесть месяцев Зумруд жила у Мины. Она всё больше молчала. Когда было нужно – помогала по дому, а когда о ней предпочитали забыть, становилась невидимой и сутками не появлялась на глаза. Она сильно осунулась и побледнела и совсем не походила на ту румяную красавицу, в которую когда-то без памяти влюбился Захар, и Мина не могла взять в толк, что такого нашёл в Зумруд её брат. Лишь изредка, после долгих прогулок по городу, Зумруд возвращалась домой с блеском в глазах и с неявным подобием улыбки на лице. Черты её разглаживались, кожа белела, взгляд прояснялся, красавица в ней как будто подмигивала и издалека махала красным платочком. Недурна, думала про себя Мина, но тщательно скрывала свои мысли. Когда пришло время рожать, Мина отвезла Зумруд в роддом к знакомому врачу, с которым уже договорилась о том, под какой фамилией надо будет записать ребёнка. После больницы Зумруд должна была налегке вернуться к родне – как и уехала год назад – с одним чемоданом. Но едва Мина выпроводила Зумруд, из Пятигорска без предупреждения приехал Захар и возбуждённым голосом потребовал показать ему ребёнка. Он пообещал, что только поглядит на ребёнка одним глазком и уедет; он просто хотел удостовериться, что с Зумруд и ребёнком всё хорошо.

– Дурачок ты, – сказала Мина, но напору брата поддалась.

Спустя час Захар держал на руках сына – на него смотрел мальчик, в котором он увидел ожившую фотографию себя в младенчестве. Он долго допытывался у врача, есть ли у ребёнка какие-то патологии, и врач нехотя отвечал, что патологий нет, ребёнок абсолютно здоров. И хоть это уже и не его ребёнок, так как записан на другое имя, он отвечает на его вопросы из уважения к его сестре, хоть и не должен. И лучше бы он позаботился о матери ребёнка, которая не ест и не пьёт, а только всё время плачет, и недолог час, помешается рассудком. Захар решил, что на следующий день они с Зумруд и ребёнком вернутся в Пятигорск – если только она его простит – и попробуют восстановить разрушенное счастье.

Зумруд его простила. Она стала ему отличной женой, аккуратно и экономно вела хозяйство, воспитывала маленького Гришу и очень вкусно готовила. Поначалу ему казалось, что из-за жены к нему относятся с подозрением, что стеклянная стена между ним и миром не хотела расступаться, но он решил, что больше никогда не будет предъявлять Зумруд никаких претензий из-за её родни и никому не позволит говорить о ней и его сыне с пренебрежением, и перестал интересоваться чужим мнением, как будто это он сам воздвиг стену. Ведь не могут глаза так обманывать! Зумруд родила ему здорового сына, вылитую копию его, смотрела на него кротко и преданно, никогда не повышала голоса, соглашалась со всеми его решениями, говорила мало и по делу. Только на Захара она смотрела и только его видела. Он впервые в жизни стал носить идеально отглаженные брюки. В заброшенном некогда саду Зумруд завела огород, выращивая огурцы, помидоры и зелень к столу, а всё остальное пространство сада усадила цветами. И вскоре после их возвращения из Москвы дела Захара пошли в гору. Через нальчинского дядю Зумруд он вышел на прямые поставки дефицитных тканей и стал хорошо зарабатывать на торговле, а поскольку Зумруд не хотела сидеть без дела, она стала шить из обрезков пододеяльники и халаты. Это навело Захара на мысль, что он мог бы зарабатывать ещё больше, открыв швейный цех. В семье наконец стали появляться свободные деньги, тут и там возникали тайники, полные драгоценностей и купюр. Потихоньку дом их начал полниться гостями – сначала это были лишь родственники Захара, которых Зумруд принимала как королей, а потом стали заходить и друзья, и партнёры, и просто знакомые. Даже Мина вынуждена была признать, что жизнь c Зумруд сгладила все острые углы характера Захара. А что до обнаружившейся новой потребности Зумруд молиться – так это может быть и к лучшему. «Хоть один набожный человек в семье». Красота и доброта Зумруд никого не оставляла равнодушным. Друзья и знакомые вскоре признали, что Захар вытянул свой главный лотерейный билет. Жизнь их складывалась вполне счастливо, вот только второго ребёнка никак не появлялось.

Двадцать лет Зумруд пыталась забеременеть во второй раз, но тщетно. К кому только она ни ездила, каких только снадобий ни принимала, сколько ни молилась, все приходили и приходили эти проклятые месячные, возвещая болью внизу живота, что ребёнка не будет. Зумруд не знала, чем она провинилась перед Господом, почему ей не дозволено быть полноценной, многодетной, матерью? Да, у неё есть Гриша, но разве семья с одним ребёнком – это семья? Разве может называться та, что смогла родить лишь одного, полноценной женщиной? Всё, о чём мечтала Зумруд – это большая, здоровая, крепкая семья. Да, она совершила грех, украв Захара у другой девушки, к которой он сватался, но ведь они сами виноваты, – зачем набивали себе цену, мол, встань на ноги, тогда и посмотрим, – вот он и перевёл свой взгляд на доступную Зумруд. Но разве она уже не замолила этот грех? Разве она могла отказаться от единственного шанса создать нормальную, здоровую семью, выйдя из клетки безумия, в которую её поместили? Разве это грех – желать для себя счастья? Она мечтала стать матерью семерых детей – четверых сыновей и трёх дочерей, – как покойная мать Захара Зоя, которой её муж так восхищался. Но не получалось.

Зумруд очень боялась, что муж оставит её. Как-то она намекнула ему, что даже если он захочет жениться на другой женщине, более способной к деторождению, она не обидится и продолжит быть его женой. И даже если он нечасто будет посещать их с Гришей, дверь их дома всегда будет для него открыта. И ей всё чаще казалось, что Захар подумывает о новой семье, особенно задумчивым и даже резким он становился, когда возвращался от братьев, у которых дома трещали от детского гомона, или когда приезжали с многочисленными детьми сестры Захара. Зумруд стойко переносила бурю, в которой Захар пребывал после этих визитов, и не сразу заметила, как на неё в эти дни стало спускаться маленькое белое облако, как если бы человек был высоко в горах. Но Зумруд была на равнине и облаку очень удивлялась. Из-за того, что туман затмевал ей путь, она оступалась на ровном месте и падала. Кожа её покрывалась испариной, а глаза слезились. Было очевидно, что никто, кроме неё, не видит этого тумана, и она не хотела рассказывать ничего Захару, чтобы не напугать его. Бесплодная, да ещё безумная жена, кто такое выдержит? Только когда она молилась, облако уходило, отступалось и рассеивалось в воздухе. Но она не могла позволить себе молиться целыми днями. Кто тогда возьмёт на себя хозяйство, кто будет заботиться о Грише, готовить и принимать гостей? В один из пасмурных для Зумруд, но ясных для всех остальных дней она в задумчивости брела домой с рынка и молилась о том, чтобы не упасть; а как не упасть, если дорога к их дому вся в колдобинах и рытвинах, а она их не видит? И тут она впервые услышала голос. Она сразу поняла – это он, её ангел-хранитель. Он нашептал ей, как избавиться от тумана. Подойдя к калитке, она уже знала, что ключ в замке ей следовало повернуть шесть раз: сначала два раза влево, потом два раза вправо, а потом снова – два раза влево. Когда она справилась с замком, она услышала новую цифру – семь. Ей следовало семь раз помыть руки с мылом. После того, как она сделала всё это, туман рассеялся. Поначалу ангел ходил за ней постоянно, но после того, как она выучила все его наставления и делала всё без дальнейших напоминаний, голос приходил лишь в редких случаях, а туман стал реже опускаться на неё. Большую яму в асфальте недалеко от Гришиной школы Зумруд следовало обходить только справа. Если она случайно обходила её слева, она ходила вокруг неё семь раз и только на восьмой, обойдя справа, могла двинуться дальше. Только так, повторяя изо дня в день одни и те же ритуалы, Зумруд могла почувствовать себя в безопасности; ведь даже Захар не мог защитить её от тумана – просто потому, что не видел его. Её могло спасти только следование за знаками, только цифры, которые она слышала у себя в голове. Вслед за цифрами следовало действие, которое она должна была совершить. Например, десять раз включить и выключить свет. Или покачаться взад и вперёд семнадцать раз. Или ровно девяносто раз произнести одну и ту же молитву.

Всё это помогало ей отвести облако, но не помогало завести ребёнка. Сколько раз она просила Всевышнего, просила по-хорошему, принося щедрую цдаку в синагогу, раздавала милостыню нищим; просила по-плохому, грозясь отвернуться от Него навсегда, раз Он так немилостив к ней. Но после нечистых дней появлялась новая надежда, и она опять шла в микву, обустроенную прямо в её дворе, и омывалась с особенной тщательностью, а после омовения читала молитву о зачатии, лово-тешво эри hаиль зенде. Сначала читала только на джуури[2], а потом стала дублировать и на иврит, кто знает, может, Всевышний не внемлет языку изгнания, и – напрягшись – произносила на иврите тфиля лезэра шель кайма, и повторяла, как заведённая, из месяца в месяц, из года в год, одни и те же слова: даруй мне, Всевышний, желанного ребёнка – доброго, красивого, без телесных и душевных недостатков, способного жить и существовать без какого-то греха или проступка, и пусть он будет ладно скроенным, здоровым, мужественным, крепким и сильным, и смилуйся над ним, когда будешь создавать его и ваять части его тела, пусть у него не будет нехватки ни в чём во все дни его жизни. Даруй мне ребёнка – святого и чистого, с новой душой святою и чистою, спустившейся из хранилища душ, ребёнка, слитого с душами святых праведников. И вы, святые души, побывавшие в этом мире, прошу, умолите Господа выполнить мою просьбу к добру – за ваши заслуги и в заслугу того, что я страстно желаю сына – проворного, наполненного Торой и достойного стать пророком. Омин!

Но проходили и проходили годы, а Зумруд оставалась полой, словно барабан, и ничто в ней не задерживалось, не приживалось семя, и всем было ясно, что уже, наверное, не приживётся, и не расцветёт в лоне у Зумруд прекрасный цветок. В конце концов они с мужем примирились с тем, что Гриша будет единственным, и холили его, лелеяли и настраивали на то, что теперь он – гордость и надежда семьи. Гриша со своей ролью свыкся и помогал родителям, как мог, и старался их лишний раз не огорчать. Он вырос хорошим парнем, статным и умным, хоть и не был никогда красавцем и особыми талантами не обладал, но для того, чтобы взять на себя заботу о родителях, его способностей хватало с лихвой.

Двадцать лет молилась Зумруд о ребёнке – в последние годы скорее по привычке, не веря уже в то, что забеременеет. Уже несколько лет они с Захаром спали в разных комнатах, и муж посещал их супружеское ложе лишь тогда, когда в доме бывали гости, а в остальное время спал в комнатке для гостей, примыкающей к большому залу. Но Зумруд продолжала молиться уже не за себя, а за Гришу, потому что надеялась на то, что он удачно женится на сильной, крепкой, здоровой девушке и та родит ей, Зумруд, долгожданных внуков и внучек. Она очень хотела снова услышать детский смех.

Когда из Москвы приехала Мина и привезла с собой первого внука, трехлетнего крепыша, Зумруд не завидовала, а пыталась вообразить, что и у неё скоро будет такой же, надо лишь побыстрее женить Гришу. Она не спускала с мальчика глаз и постоянно носила его на руках, хоть он и вырывался на волю. Когда через четыре месяца выяснилось, что у Зумруд будет ребёнок, все были ошарашены. Все, включая Зумруд. Отсутствие месячных и плохое настроение она списывала на умирание её женскости, которое, как она знала, сопровождается перепадами температуры и прибавкой в весе. Она не очень расстраивалась, скорее наоборот, была рада, что закончатся мучения и тревоги и появится наконец определённость. Но постоянная тошнота и затвердевший живот заставили её всё же поехать к своей акушерке, которой хватило одного взгляда на неё, чтобы спросить:

– Ну и шо ты так долхо не изжала, мамка? Не осьмнадцать небось.

О том, кто у неё будет, она пыталась догадываться по косвенным признакам. Мать хорошеет – жди мальчика, мать дурнеет – девочка. Зумруд то хорошела и молодела лет на десять, и это признавали все, то резко старела и дурнела, ловя сочувственные взгляды близких, так что определить пол будущего ребёнка было невозможно. Но она решила для себя, что полюбит любого малыша, мальчика ли, девочку ли, что будет любить его так, как не любила никого прежде, и что этому существу она отдаст всю свою душу, до последней капли, всю свою нерастраченную любовь, всё внимание, весь блеск своего отполированного долгими годами хрусталя глаз. Она подолгу гуляла, хоть и осуждала праздношатание раньше, и пела своей утробе колыбельные, которых никогда не пела, когда ждала Гришу.

Когда настало время рожать, Зумруд собрала сумку и принялась ждать. Но ожидание затянулось. Ребёнок в её чреве как будто уснул. Зумруд предупреждали, что ребёнок будет крупным, и предлагали сделать кесарево, но она не хотела, чтобы резали её плоть, и только упорно продолжала молиться и каждый день бросала монетку в копилку с наклейкой «цдака». Она также просила мужа каждый день ходить в синагогу, собирать миньян и молиться всем вместе за здоровье её неродившегося дитя.

Роды были тяжёлыми и длились целый день. Родился богатырь, которого нарекли Барухом, благословенным, а между собой называли Борей. По домам родни проехался на своей новенькой «Ниве» Гриша, доставляя всем радостную весть, даря подарки, как и положено на мальчика – сладости и шёлковые платки. Но очень скоро обнаружилось, что с мальчиком что-то не так. Он никогда не плакал. Не заплакал он при родах, не плакал он, когда ему на восьмой день делали обрезание, хоть личико его стало похожим на сморщенный помидор, не плакал он ни от холода, ни от жажды. Он никак не проявлял голоса.

3

Аудиопробы показали, что слух в норме, но это было лишь временным успокоением. Знакомые уверяли, что так бывает, но Зумруд была безутешна. Она возила его к профессорам в Москву и к знахаркам в отдалённых сёлах. И те, и те брали деньги и обещали скорое выздоровление. Одна слепая пощупала горло Бори и сказала, что оно похоже на землю после засухи, а московский профессор долго и нудно объяснял причины подобного заболевания, а потом нарисовал специально для Зумруд цветными карандашами структуру гортани и ввёл в её лексикон словосочетание «голосовые связки», взяв за приём сто долларов. Через три года мучений Боря начал мычать, если чего-то сильно хотел, но разве мычание достойно человека? Зумруд цеплялась за малейшую надежду, и когда по телевизору начали показывать Чумака и Кашпировского, ставила несколько стаканов воды – заряжаться, чтобы потом полоскать ими Борино горло, и усаживала мальчика перед телевизором. Он сидеть не хотел и вырывался. Сила в нём была огромная, и он выглядел, как вполне созревший упитанный бычок, бодающийся и отчаянно мычащий, а на тоненьких руках Зумруд после этой схватки оставались синяки величиной в ладонь, но она не сдавалась. Посадив Борю на колени и прижимая к себе, она простирала руки к экстрасенсам: это мой сын, пусть он заговорит.

Неужели это возможно, что Господь вложил в человека столько мощи, столько телесного совершенства, столько безудержности, и всё это – побрякушка, бездумный и безумный монумент физической силе, похожий на тот, что Зумруд видела на ВДНХ в Москве, когда возила Борю к профессору? Неужели и Боре, её любимому и долгожданному сыну, быть рабочим? Неужели ему надо будет наниматься на тяжёлый физический труд, ведь без языка, без речи, без чего-то внешне маленького и незаметного, практически необъяснимого, нематериального, он не сможет ничего. Ни-че-го.

Не находя ответов у врачей, она искала их в священных книгах, и как-то наткнулась на историю из устной Торы, мидраша, которая называлась «Молоко львицы». История настолько её впечатлила, что её чтение Боре стало ежевечерним ритуалом. Она хотела, чтобы и Боря, хоть он был ещё мал, проникся верой в силу своего языка, а значит, и в своё исцеление, так же, как и она.

– Однажды персидский царь тяжело заболел, – рассказывала Зумруд. – Врачи сказали ему: «Ты поправишься, если выпьешь львиного молока». Тогда персидский царь отправил богатые дары в Иерусалим к прославленному своей мудростью царю Шломо, умоляя его помочь в этом деле. Шломо перепоручил эту задачу своему советнику Бенаяу бен Иеояде. Подумав, Бенаяу сказал: «Пусть мне дадут десять коз». Взяв одну из коз, он отправился к львиному логову, где львица выкармливала детёнышей. Остановившись на безопасном расстоянии, Бенаяу бросил козу львице, которая немедленно её разорвала. На другой день он подошёл чуть ближе и снова бросил козу львице. Так он делал десять дней подряд, каждый раз всё больше приближаясь к львам, пока, наконец, львица, привыкнув к нему, не позволила себя подоить. Получив молоко, Шломо сразу отправил его персидскому царю.

Обычно Боря засыпал на этом месте, но Зумруд всегда читала историю до конца – уже скорее для себя, чем для сына:

– Пока посланец шагал по дороге, члены его тела заспорили между собой о том, какой из них заслуживал почестей за свершение подвига по добыче львиного молока. «Это наша заслуга, – похвалялись ноги, – ибо если бы мы не подошли к логову, молоко не было бы добыто». – «Нет, наша, – возразили руки, – если б мы не подоили львицу, молока бы не было». «А как же мы? – воскликнули глаза. – Не мы ли обнаружили тропу к логову?» – «Вы забыли про меня, – возмутился мозг. – Это мне с самого начала пришла такая блестящая мысль!» Общий шум был прерван языком, который заявил: «Все вы ничто передо мной! Если бы не я, где бы вы были?» Услышав такое, все члены закричали: «Как осмеливаешься ты сравнивать себя с нами? Ты просто мягкий нарост, заточенный в тёмную пещеру!» Оскорбившись, язык ответил: «Подождите, и я покажу всем, кто властелин над вами всеми!» Посланец прибыл ко двору персидского царя, и его спешно подвели к трону. Он хотел было произнести подобающие слова, но язык его вдруг сказал: «При сём я преподношу тебе, о великий, собачье молоко, о котором ты просил!» Царь впал в ярость и приказал немедленно повесить посланца. Когда беднягу вели к виселице, все его члены содрогались. «Теперь вы видите, что я важнее всех вас?» – заявил, торжествуя, язык. «Мы признаём это, – в один голос закричали все члены. – Ты распоряжаешься жизнью и смертью!» Язык был доволен. «Я должен передать царю очень важное сообщение, – воскликнул он, – прошу, на один миг приведите меня обратно к нему!» Стражники услышали его слова и вернули посланца к царю. «За что меня казнят?» – спросил посланец. «Ты принёс мне собачье молоко!» – закричал царь. «Уверяю тебя, – сказал посланец, – что это молоко исцелит тебя. Мои слова были просто оговоркой, ибо на языке моей родины одно и то же слово означает и «собака», и «лев». Царь поверил ему, выпил молоко и излечился. И тогда он помиловал посланца.

Прочитав историю до конца, Зумруд ещё долго сидела в комнате Бори и слушала его дыхание. Оно было спокойное и ровное, и Зумруд нравилось дышать с ним в такт. Это успокаивало и утешало её. Если только Боря сможет обнаружить связь между языком и остальным телом, между языком и мозгом, то он рано или поздно заговорит. Рано или поздно. Зумруд верила в это. Очень хотела верить. Она яростно боролась с неверием, жёстко контролируя свои мысли, ловя себя на каждом неправильном слове, каждый раз принося жертву, если чувствовала, что её язык или помыслы были греховными. Она убедила себя, что провинилась перед Ним, раз у её сына было отобрано Слово. Конечно, она могла отправить Борю в школу для глухонемых, его бы там обучили грамоте и жестовому языку, она бы тоже обучилась жестовому языку ради него, но это значит, что он навсегда будет зависим от кого-то, кто также знает этот сложный язык рук, кто способен понять, перевести, посредничать. Нет, не такой судьбы она хотела для него. Она будет биться до последнего, будет цепляться за малейшую надежду, чтобы Боря заговорил. Борина немота стала новым врагом Зумруд, и она готова была бросить на него все силы.

Тем временем открыли границы, и еврейские дома в городе один за другим пустели. Люди бросали всё и убегали от этих бесконечных продовольственных карточек, от баснословных очередей, от невостребованности и ненужности. Зумруд убеждали, что и им надо поехать – хотя бы ради Бори – ведь израильская медицина – одна из лучших в мире, там любой заговорит. Если раньше Зумруд могла закрыть глаза на происходящие в стране изменения, просто выключив телевизор, то теперь она и этого не могла. Достаточно было просто выглянуть за калитку их дома, чтобы заметить перемены. Всё как будто замерло в ожидании. Было очевидно, что страна переживает невиданные до сих пор катаклизмы. Перемены очень пугали Зумруд, и она сутками не выходила на улицу, а когда выходила – возвращалась бледной и осунувшейся, будто за ней всю дорогу бежали вооружённые грабители. В один из таких дней Зумруд и уговорила Захара купить на чёрном рынке пистолет, который мог защитить их семью, если милиции не окажется рядом. Захар удивился, но посчитал желание Зумруд вполне разумным – ведь это он сам рассказал ей, что у Натана было ружьё – и в один из дней пришёл домой с таинственным видом и показал ей завёрнутый в кучу старья чёрный стальной ствол.

Какой будет новая жизнь, не знал никто. Но Захар и Гриша были на коне. Они все чаще ездили в Москву по торговым делам, а когда они возвращались, у них в доме появлялся новый тайник, полный пятидесяти- и сторублевых купюр. Зумруд могла беспрепятственно брать из тайников деньги на лечение Бори, которое требовало все больше и больше вложений. Болезнь Бори была её главной тревогой. Порой Зумруд часами не могла уснуть и долго ворочалась, проигрывая разные сценарии борьбы с ней, все больше тревожные, и когда наконец засыпала, уже начинали петь петухи и лаять собаки из соседних дворов.

Её проблемой была усталость – часто ей казалось, что по голове проехали гусеницы танков, подмяв её под себя. Но она старалась держать себя в руках, не отягощая Захара своими заботами. «Мужу жена нужна здоровая», – говорила она про себя и молчала. «Ничего, потерплю, – говорила она себе, – наши родители терпели и не такое, а мы все неженками стали». Во время одной из поездок мужа и сына в Москву Зумруд осталась с Борей дома одна. Лёжа в кровати, она проматывала произошедшее за день. Татьяна Ивановна, логопед-дефектолог, которую ей советовали как лучшего специалиста, добавила к диагнозам Бори ещё один. «Он у вас гиперактивный». И несмотря на то, что встречи с ней Зумруд ждала как манны небесной, потому что её рекомендовали сразу несколько человек, она через десять минут была выставлена за калитку. Распущенные седые волосы, растрёпанные и сухие, морщинистое лицо без намёка на улыбку, делали её похожей на Бабу-ягу, а не на ангела, которого она ждала. Она даже не пыталась найти подход к Боре, а плаксиво показывала на него: «Почему он у вас такой невоспитанный?» Боря крепко уцепился за юбку Зумруд и не разжимал кулачки даже за обещание дать ему конфет.

Потом был рефлексотерапевт. Он был раздражённый и вздыхающий, деловито хватался своими большими руками за Борину голову и крутил её в разные стороны, пытаясь рассказать Зумруд о дефекте речевого аппарата и порекомендовав ежедневный массаж ротовой полости в течение месяца.

– Вот, возьмите, – он протянул ей визитку.

«Сергей Валентинович Бобровский. ЧП Эскулап», – прочитала она.

– Там мой телефон и на обороте стоимость сеанса. Если возьмёте месячный курс, получите скидку. Если это для вас слишком дорого, я могу сделать для вас смесь из трав. Многим помогает.

Зумруд проводила Сергея Валентиновича, заплатив сто рублей за приём. Конечно, можно попробовать массаж ротовой полости. Хоть Зумруд и сомневалась в эффективности этого метода, она решила, что попробовать стоит. Ещё один шанс. Но может ли этот человек помочь? В его глазах Зумруд не видела любви, как не видела она любви в десятках, сотнях людей, с которыми общалась из-за Бориной болезни раньше. Неужели люди с таким выжженным сердцем могут им чем-то помочь? Себе бы помогли. Но деньги у Зумруд были, хоть с этим, слава Всевышнему, проблем нет. И Захар ещё ни разу не спросил, куда уходят деньги. Всё-таки отличный у неё муж, щедрый и работящий. Вот бы ещё ей самой не подкачать.

Зумруд чувствовала, что силы у неё на исходе. Чем больше она боролась, тем меньше оставалось надежды. А без надежды – как жить? Как жить без сил? Хватит ли оставшейся на донышке её колодца воды на то, чтобы напиться самой и напоить Борю? Уже начались тревожные звоночки, говорящие о том, что она слишком долго шла, слишком много отдала и, возможно, не дойдёт до конца. Звон в ушах возникал внезапно и одолевал её часами. Чуть ли не каждый день ей теперь приходится жить с таким шумом, будто все городские пожарные решили вдруг проехаться через её голову, как через подземный тоннель, а иногда ей казалось, что она находится где-то у них на пути и никак не может спастись бегством, потому что обездвижена. Машины одна за другой проезжают по ней, вдавливая её в асфальт, а она крепко держит себя за живот, боясь, что с её ребёнком случится непоправимое. И тут в темноте она видит, что ребёнок кричит, но она не может его услышать, потому что крик его заглушается воем сирен. Машины с визгом проезжают мимо. Вдруг появляется резник, и отлично заточенный нож падает на Борину шею, голова отлетает и катится прямо под колёса автомобиля. Зумруд бежит и кричит: «Подождите, я должна его похоронить!» Она берет голову и кладёт её в маленький гробик, а рядом кладёт его тело. Она не плачет – слёз больше не осталось. Рядом какие-то люди – они тоже не плачут. Всё проходит в мёртвой тишине. Вдруг она слышит голос – он доносится прямо из гробика.

– Откройте, откройте!

Неужели её сын заговорил? Надо открыть, помочь ему выбраться! Она пытается протянуть руки к гробику, но валится в бессилии. На гробик уже падает земля, слышен женский вой – её вой. Но что это? Неужели они похоронят его? Он же жив!

– Я жив, я жив, я жив! – доносится до Зумруд. – Откройте, откройте, откройте!

Зумруд открыла глаза, её тело тряслось. Она с изумлением поняла, что лежит в своей кровати и всё увиденное было сном. Но когда она это осознала, голос не исчез.

– Откройте! Откройте! Умерли, что ли, все?

Кто-то стучался в калитку. Зумруд посмотрела на часы. Час ночи. Вышла из дома.

– Кини у? Кто там? – Зумруд пытается совладать с дрожащим голосом и не может.

– Ты что, спишь?

Зумруд выдохнула. Это был Натан, брат Захара.

– Почему ты так поздно? Захара нет дома.

– Сумасшедшая! В стране такое творится, а она спит и ни о чём не подозревает. Захар несколько часов не может до тебя дозвониться. Попросил меня приехать. У меня своих проблем хватает, а мне ещё о вас заботиться, пока ты здесь курорт себе устроила.

– Что случилось?

– Она не знает! Она даже телевизор не смотрит! Реформа денежная, вот что случилось. Все пятидесятирублевки и сторублевки через три дня бумажками станут, если не обменять.

– Как станут?

– А, – махнул Натан рукой, – женщина, что ты понимаешь. Давай все деньги, которые у вас есть, я Захару обещал, что попытаюсь обменять. Захар сказал, что у вас спрятано пятьдесят-шестьдесят тысяч. Тысячу оставь, ты их завтра сама в банке обменяешь. Только тысячу можно, остальное сгорает.

Последующие часы превратились для Зумруд в кромешный ад. Она переворачивала дом, доставая отовсюду деньги: из книг, из-под кровати, из морозилки, из банок под крупу. Отовсюду, словно фокусник, она выуживала пачки пятидесяти- и сторублевых купюр образца 1961 года, складывала их в пакеты и отдавала Натану. Он убегал и через несколько часов возвращался с разными вещами: телевизором, магнитофоном, радиоприёмником, велосипедом, золотом, посудой, стульями, часами и коробками, наполненными консервами. В промежутках между его приходами Зумруд садилась перед телевизором и, не включая его, смотрела в экран, качаясь из стороны в сторону. Десятки лет работы её мужа были в этих сбережениях. С этими деньгами они могли позволить себе почти всё. Купили новую машину, начали строить большой дом, покупали продукты на колхозном рынке и, главное, заказывали из Нальчика кошерное мясо, которого было не купить в Пятигорске. И теперь их налаженная жизнь разрушилась за считаные часы. Всю ночь Зумруд сидела у телевизора, ловя каждый шорох. Она не знала, что в этот раз на уме у Всевышнего, но чувствовала, что её ждут новые испытания. Если у них не будет денег, не на что будет лечить Борю. А значит, Боря останется немым. Немым!

– Вой, вой, вой, – раскачиваясь, еле слышно произносила Зумруд.

Калитка открылась и снова послышались шаги Натана. Зумруд не встала со стула. Натан с грохотом вошёл в дом и поставил перед ней картину.

– Вот, это последнее, что я смог купить. Пять тысяч отдал. Жора, который в этом разбирается, говорит, что потом, после реформы, мы её за восемь – десять сбагрим. Чистая Италия!

Зумруд подняла взгляд. На неё, лукаво щурясь, смотрела восточного вида женщина, держащая в руках поднос. А на подносе у неё лежала мужская голова в луже крови. Зумруд охнула, недавний сон отозвался болью в груди, закрыла рот рукой и заплакала.

– Что ты воешь? – недовольно буркнул Натан. – Жора говорит, это известная картина. Такая же в музеях разных висит. А Саломея эта – не абы кто, а иудейская принцесса. Жора рассказал мне, что это крепкая тема. Сейчас все в произведения искусства вкладываются, это очень выгодно стало. Так что спрячь получше, а то узнают, украдут. Она через месяц как машина, как две машины стоить будет.

Натан ушёл, а Зумруд ещё долго сидела перед картиной и смотрела – то в пустые и безжизненные глаза Саломеи, то в полные жизни вытаращенные глаза Крестителя, и пыталась найти ответ на свой вопрос: как живой человек, обладающий крепким и здоровым телом, может быть таким мёртвым, а мёртвый – таким живым? Сколько она так сидела, она не знала, но очнувшись, обнаружила, что рядом с ней стоит Боря и тоже смотрит на картину. Зумруд вздрогнула, стянула со стола большую скатерть и накрыла картину.

– Нельзя тебе на это смотреть! – закричала она. – Забудь о том, что видел!

На самом деле Зумруд хотела сказать это себе. Это она хотела забыть о том, что только что увидела. Она схватила картину и отнесла её в деревянную избушку, где обычно сваливался всякий хлам. Там картина простоит нетронутая пятнадцать лет, до тех пор, пока избушку не разберут по брёвнам и не перевезут в другое место.

4

Наутро Зумруд оставила Борю на соседку и пошла в город, ведь Натан велел ей обменять часть денег самой. Вокруг с выпученными глазами сновали люди. У Сбербанка выстроилась километровая очередь. К очереди подходили люди и предлагали доллары в обмен на сторублевки, сто рублей – один доллар, хотя ещё вчера – Зумруд это знала, так как для московских врачей покупала доллары на чёрном рынке – стоили двадцать пять. Слухи о денежной реформе ходили уже давно, но мало кто придавал им значения, да к тому же всего несколько дней назад эти слухи были опровергнуты на самом высоком уровне. Сам премьер-министр Павлов обещал, что реформы никакой не будет. Иначе они нашли бы способ избавиться от крупных купюр заранее.

– Денег нет! – кричит кассир в окошко. – Не привезли денег, уходите по домам!

Пенсионеры пытаются обменять положенные двести рублей, судорожно записывают номера очереди на завтра – на ладони. Это напомнило Зумруд кадры военного времени, которые она любила смотреть после того, как уложит спать Борю. Они давали ей силы: раз те люди выжили в страшной войне, значит и она выдержит в своей войне, которая по сравнению с той большой казалась ей детской игрой. И, словно читая её мысли, рядом запричитала дряхлая старушка.

– Я блокаду Ленинграда пережила, тогда мы тоже номера на ладони записывали, чтобы хлеб получить. А эту блокаду, чувствую, мне не пережить.

– Бабушка, а вам сколько поменять нужно? – спросила Зумруд.

– Мне пятьсот надо. Я на похороны себе копила. А пенсионерам можно только двести, а остальное по заявлению в горисполком. На всё про всё – три дня, а они ещё ни денег не привезли, ни комиссии при исполкоме не создали. Значит, и хоронить меня будут как собаку. Жила бедно, хотела умереть достойно. Но, видимо, не судьба.

– Бабушка, вы только не переживайте, всё будет хорошо. Не могут они так поступить с людьми. Обязательно вам ваши пятьсот рублей обменяют.

– Они – не могут? Они ещё как могут. Ну да ладно. Я, русский человек, всю жизнь патриоткой была, сначала комсомолкой, потом членом партии, коммунисткой. И что в итоге? Стою как попрошайка, с цифрой на ладони, и молю вернуть мне мои жалкие пятьсот рублей. Для чего жила, спрашивается? Для чего всю жизнь спину гнула? Ни на лекарства, ни на достойную старость денег нет. Всё время уходит на очереди. То за хлебом, то за солью. А сейчас и стояние в очереди не помогает. Пустота вокруг. Ни молока, ни мяса, ни хлеба. Куда весь хлеб уходит? Ведь вокруг же пшеничные поля, кукурузные поля. Была бы помоложе, пошла бы работать. А сейчас что уже? Сейчас только ждать осталось, когда Господь наш Иисус меня к себе призовёт. Ты, дочка, верующая?

– Я? – Зумруд растерялась.

– Ты-ты, а кто же ещё? Я с тобой разговариваю. Ты нашей веры-то? Христианской?

– Я – еврейка, – честно ответила Зумруд.

– А-а-а, – бабушка сжала губы, – из этих-то? Ну это ничего, это поправимо. Пойди, раскайся, прими крещение, и всё будет хорошо. Нет другого Бога, кроме Христа. Спасёшься – не для этой жизни, так хоть для следующей.

– Нет, не пойду. – Зумруд почувствовала, как в голове летают назойливые мухи. – Мне и с моей верой хорошо. Я горжусь быть еврейкой.

– А вот ты мне скажи тогда: Христа вы зачем распяли-то?

– Да ладно, бабка, отстань ты от неё. Человек тебе ничего плохого не сделал. Что ты на неё напала? – попытался вмешаться мужчина в меховой шапке.

– Я на неё не напала. Это она напала. Стоит, выспрашивает. А потом пойдёт, куда надо донесёт за тридцать-то сребреников. Знаем мы ихний нрав, уже две тысячи лет как знаем.

– Жалко мне вас, – сказала Зумруд, развернулась и ушла, с каждым шагом убыстряя темп, пока не перешла на бег.

Она бежала по улице Кирова, до угла Калинина, потом налево, она бежала и бежала до автовокзала, гул в ушах стоял оглушительный. Она не помнила, как перебежала улицу, машины сигналили ей, и водители крутили у виска, но она не видела их, она вспоминала их потом, как будто они всплыли откуда-то из сна, и не понимала, как она так могла бежать, не осознавая себя. Сон наоборот: сила в мышцах есть, а сознание спит. Она добежала до своего дома и к тому времени, как она вошла во двор, сознание полностью вернулось к ней. Как вспышка света в темноте донеслась до неё мысль: «Надо уезжать». Эта мысль стучалась задолго до этого дня – в закрытую дверь, но тут вдруг в одночасье дверь раскрылась настежь, и мысль об отъезде предстала перед ней во всей своей полноте. Уже давно уехавшие год назад нальчинские родственники зазывали их к себе, живописуя красочные картины жизни в Израиле. Но Зумруд неизменно отвечала им, что не думает о переезде: она хочет жить там, где родилась, и умереть там, где похоронены её родители. Но в этот день, 23 января 1991 года, в образе счастливого будущего на родине возникла большая и глубокая трещина, как в земле после землетрясения. Немного успокоившись, она решила, что не будет гнать лошадей и всё потихоньку обдумает. Но мысль, словно зерно, упавшее на вспаханную землю, продолжала прорастать, и невольно Зумруд стала наблюдать за происходящим с возросшей критичностью и видеть вещи, на которые прежде предпочитала закрывать глаза.

Когда на следующий день из Москвы вернулись Захар с Гришей – уже с крупными банкнотами нового образца – и взяли все заботы об обмене оставшихся купюр на себя, Зумруд с облегчением выдохнула. Как хорошо, что ей не приходится стоять в очередях, не приходится ограничивать свои расходы на Борино лечение. Захар дал знать Зумруд, когда она пыталась спросить, что происходит, что она должна заниматься своими делами как прежде – вести хозяйство, заботиться о Боре и брать деньги там, где брала всегда, – а для всех остальных вопросов есть мужчины. И она с ещё большим рвением стала готовить любимые блюда мужа, она готова была лепить долму и курзе хоть каждый день. Ей нравилось их семейное устройство, и ничего менять она не хотела ни за какие деньги.

Двадцать пять лет назад Зумруд отдала бразды правления своей жизнью Захару, полностью доверившись ему и его представлениям о долге. Он взял её в жены, когда ей было шестнадцать, и заменил ей прежнюю семью. Он отвечает за неё перед Всевышним, он обещал это её дяде, и ещё ни разу не нарушил обещания. А она пообещала, что отдаст ему свою жизнь без всяких сомнений и условий, покорится его воле. Она безраздельно принадлежит ему. Зумруд чувствовала себя за мужем как за каменной стеной, через которую никто не посмеет пробраться, чтобы нарушить её покой. Если Захар рядом, то она в полной безопасности. Недостатки Захара – у кого их нет? – она старалась не замечать. Захар иногда был холоден и груб с ней, иногда слишком тщательно наряжался перед выходом, требовал принести ему духи и ругал её за недостаточно хорошо наглаженные рубашку или брюки; иногда приходил домой сильно навеселе и от него пахло женскими духами – в такие дни он был добр и ласков с ней; а иногда приходил в ужасном настроении и изводил её придирками за плохо протёртый стол или за пол, который недостаточно сверкает. Зумруд никогда не отвечала, а лишь тихо и как можно более незаметно исправляла свои ошибки, переглаживала одежду и перемывала полы, но старалась никогда Захару не отвечать, потому что знала: одно её слово породит десятки его слов, и если кран прорвёт, то его уже не остановить.

Это она знала, наблюдая за жизнью своих родителей. Мама никогда не уступала отцу, и жизнь в их доме была неуютной, душной, в постоянном ожидании грозы, и в последние годы – особенно после смерти братьев – свет и вовсе исчез. Крики и ругань не прекращались никогда, а если отца не было дома, мать изливала всю горечь на единственного оказавшегося рядом человека, на Зумруд. Тогда-то Зумруд и научилась не перечить, а принимать удар молча. Она знала, что словесная перепалка легко может вылиться в ссору, а ссора для неё была сродни землетрясению. У себя в семье она собиралась установить другие правила и сделала всё, чтобы ссор в её жизни с Захаром не было никогда.

Захар почти принял то, что Зумруд стала иногда уходить к себе – помолиться – и лишь когда её не было рядом час или два, он начинал ворчать и высказывал ей потом своё недовольство. Но он не потешался открыто над её набожностью, не пытался убедить её в том, что всё это – «чушь собачья» (хотя в разговоре с Гришей, который она подслушала случайно, он позволял себе высказаться так), и лишь однажды он сказал, что религия – это «утешение для бедных», а зачем это всё нужно ей, Зумруд, он не понимает. Но Зумруд продолжала ежедневно уходить на молитву, и лишь через десять лет решилась попросить Захара читать молитву перед шаббатней трапезой, а ещё спустя десять лет, когда в Пятигорске открыли синагогу, она добилась того, чтобы он ходил туда по пятницам молиться за здоровье их сына. Ведь очевидно, что молитвы десяти мужчин, собранных в миньян, быстрее дойдут до Всевышнего, чем если она будет молиться дома одна. Сначала он ходил туда со скрипом, но через какое-то время Зумруд заметила, что больше не надо его упрашивать, что он сам спрашивал её о времени захода солнца и принимал душ, одевался в чистое и уходил, не дожидаясь её просьбы.

Иногда он возвращался домой с мужчинами в кипах, и Зумруд была невероятно рада, когда удавалось услышать, как за столом молятся сразу несколько мужчин, когда Захар разламывал собственноручно испечённую Зумруд халу и окунал в соль, когда они хоть на несколько мгновений становились теми, кем создал их Всевышний. И пусть пока в формально произнесённых Захаром словах молитвы не было особой святости и проникновенности, Зумруд знала, что всё это – дело времени, и надо просто набраться терпения. Зумруд надеялась, что Захар когда-нибудь сам убедится в том, что праведность – в его интересах, но не позволяла себе намёков и тем более нравоучений, чтобы не погубить едва проросший стебель. Она просто изо дня в день следила за тем, чтобы мясо на стол попадало только кошерное, хоть это и доставляло ей немало лишних хлопот. Надо было также проследить за тем, чтобы молочная трапеза была отделена от мясной длительным временныˆм промежутком, и подавать после мясной трапезы сладкое, в котором нет молока. Все эти хлопоты занимали её день полностью, и ей нелегко было отучить своих домашних есть борщ или долму без сметаны, а на завтрак выбирать между колбасой и сыром, но в конце концов мужчины смирились.

В её налаженной долгими годами жизни ничего не изменилось и после реформы, если не считать того единственного дня, событий которого она уже не могла отчётливо припомнить. Но та вспышка, которую она увидела, ослепляла её, и как она ни старалась её потушить, занимая ум своими повседневными делами, она больше не могла совсем не видеть того, что происходит вокруг неё. И даже если она не смотрела телевизор и не читала газет, она не могла не замечать, что мир вокруг неё меняется. Захар по-прежнему был рядом, и она по-прежнему считала правильным полностью доверять ему во всём, однако с каждым днём всё больше и больше стала ловить себя на мысли, что появилось в её душе что-то ещё, не вполне осознаваемое. Как будто реальность вдруг разделилась на две части, на ту, которую она хорошо знала и принимала, и на ту, в которой было мутно и темно и которой она очень боялась. Поход на рынок, уборка дома, готовка, глажка, забота о близких – это были хлопоты, которые Зумруд нравились, это была реальность, в которой она чувствовала себя легко и комфортно. Ей нравилось отвечать за домашнее благополучие, быть домашним главнокомандующим, как иногда называл её Захар. Но всё чаще стала открываться для неё та тёмная, пыльная сторона жизни, от которой она всегда пыталась закрыться. Всё чаще она ловила себя на мысли, что если Захара вдруг не станет, ей придётся лицом к лицу столкнуться с той, другой, реальностью. Эти страхи усиливались тем, что у Захара было больное сердце; об этом знали все, хоть Захар запретил об этом говорить. Но разве можно загнать в клетку пугающие мысли?

Чем больше Зумруд отгоняла эти страхи, нагружая себя больше и больше домашними делами, делая даже то, что было совсем необязательно, тем чаще ужасные картинки вставали перед её глазами, и от них не избавляло ничто, кроме молитв – ни бесконечное мытьё рук, ни поворачивание ключа в замке строго определённое количество раз, – но как уйти на молитву, если на тебе маленький ребёнок? Зумруд не знала, когда с ней стали случаться мелкие, но ощутимые неприятности, заставляющие её на время забыть о внутренней боли и сосредоточиться на теле. Всё началось с того, что у неё сломался ноготь и она должна была думать о том, чтобы не задеть сломанную часть, которая тут же давала о себе знать. Потом защемило нерв, и на несколько дней её мысли были заняты тем, чтобы безболезненно повернуть шею. Соринка в глазу или заноза в пальце освобождала её от мыслей о невыносимом на несколько часов. Иногда неожиданно на палец соскальзывал нож, или она оступалась на ровном месте и подворачивала ногу. Но когда физическая боль утихала, мысли снова саранчой атаковали её.

Чтобы как-то удерживать собственные мысли в клетке, Зумруд нужно было много сил, которых не было, и единственным местом, где она могла вновь и вновь черпать силы, были многочасовые молитвы. Только так она может спасти себя от ангела смерти, который уже летает над ней, вальяжно устроившись на чёрной туче. Уже трижды она падала в обморок, а когда сознание возвращалось к ней, она видела Борю – склонённого и испуганного. Что происходило в его маленькой головке, когда он видел обмякшее тело матери, не знал никто, но если бы его спросили – и если бы он мог ответить, – он бы сказал, что готов был бы броситься в пасть львице, если это помогло бы добыть глоток целебного молока для матери. Но Боря не мог этого сказать, а только бесшумно плакал. Очнувшись однажды и увидев его взгляд – это был взгляд обезумевшего от горя сироты, – она по-настоящему испугалась за него. Нет, она не хотела делать его жизнь ещё мрачнее, поэтому решилась на то, чтобы взять кого-то себе в помощь. Так она сможет без проблем удаляться на многочасовую молитву и уходить из дома, когда ей нужно, и лежать в своей комнате, если ей нездоровится. Как только она решилась на этот шаг, их новая соседка, переселившаяся из граничащего с Дагестаном чеченского аула, вдруг разговорилась с ней, хотя раньше их общение ограничивалось улыбками, и рассказала о своей одинокой сестре, которую она хочет забрать из ставших опасными мест. Не знает ли Зумруд семью, которая нуждается в доброй, отзывчивой и тихой помощнице? Так в их доме появилась пятидесятилетняя даргинка Зозой, одинокая женщина с жизненной энергией, которой так не хватало Зумруд.

5

К радости Зумруд, Боря сразу принял Зозой и с готовностью оставался с ней те часы (и даже дни), когда Зумруд нужно было побыть одной. Чтобы как-то развлечь мальчика, Зозой рассказывала ему сказки, которые узнала от своих родителей. Одна из них запала в его сердце сразу, возможно, потому, что называлась так же, как и история, которую ему рассказывала перед сном мама. «Молоко львицы». Взяв шитьё, Зозой усаживала Борю перед собой и начинала рассказ:

– В одном далёком королевстве все жители с нетерпением ждали, когда же выйдут замуж три королевских дочки. По законам того королевства они могли выбрать себе в мужья любого, кого пожелают, и самым трудным для них было сделать выбор. Наконец, они упросили отца устроить для них смотр всего населения королевства. Первая дочь выбрала высокого красавца, сына министра, а вторая – мускулистого и проворного сына Эмира аль-Джаша, командующего войском, впрочем, так все и предполагали. А вот третья, младшая, никак не могла решиться, и чем больше людей проходило мимо, тем больше она терялась. И тогда девушка взяла яблоко и, подкинув его в воздух, закричала: «Кто поймает, будет моим мужем!» И случилось так, что яблоко поймал горбатый и хромой юноша, чьё лицо было обёрнуто концом тюрбана. Именно таким его увидели люди, когда он поднимался на постамент, чтобы получить свой приз. Толпа захохотала, больше по привычке, потому что на самом деле никому не хотелось, чтобы подобный человек правил королевством. Сыновья министра и военачальника зашушукались, а король сказал: «Королевское слово нерушимо, так пусть глупая девчонка получает своего шута. По крайней мере, у меня остаются двое верных и надёжных зятьёв!» Конечно, тогда никто ещё не знал, что юноша лишь прикидывался таким, каким его видели, его хромота была притворной. А всё потому, что он не хотел быть узнанным, ибо он был Хашимитским эмиром и скрывался от смертельной кары. Все три дочери отпраздновали свадьбу. Но так как самый молодой принц Ибн Хайдар не согласился открыть своё лицо, он и его жена были отправлены разгневанным отцом жить в конюшни. Даже его собственная жена не знала, кто такой Ибн Хайдар, однако она любила своего мужа, как бы он ни выглядел, и оба они приняли свою новую жизнь в бедности и изгнании, ибо такова была их доля. Обычно по вечерам Ибн Хайдар удалялся прочь из города и проводил время в созерцании в небольшой пещере, где никто не мог наблюдать за ним. Через несколько месяцев он повстречал старика, который произнёс: «О Сын Льва! (Это и означало Ибн Хайдар.) Знай, что тебе следует выжидать до Дня Молока Львицы. Когда ты услышишь о нём, предприми усилия к своему возвращению, – здесь старик протянул ему прозрачный камень. – Потри его в правой ладони и подумай о маленькой сломанной монетке, и ты призовёшь себе на помощь Чёрную Кобылицу». Сказав так, он пошёл своей дорогой. Тем временем король отправился на войну вместе со своими зятьями и генералами. Естественно, что они оставили хромого и горбатого Ибн Хайдара дома. Они провели много сражений и, наконец, стало ясно, что враги берут верх. В этот момент Ибн Хайдар почувствовал, что камень в его кармане стал горячим. Он вытащил его и потёр, не забыв о сломанной монетке. Роскошная кобылица, чёрная, как ночь, тут же появилась перед ним и заговорила: «Господин мой! Надень доспехи, что приторочены к седлу, мы едем воевать». Как только он был полностью одет в рыцарские одежды, она подхватила его и прыгнула прямо в небеса, одолев расстояние до поля сражения. Таинственный рыцарь сражался от рассвета до заката, и враги были обращены в бегство, почти целиком благодаря его храбрости. Король подъехал к нему и накинул кашмирскую шаль на его плечи со словами: «Будь благословен, благородный рыцарь, помогающий добру и противостоящий злу. Знай, что мы в неоплатном долгу перед тобой». Но Ибн Хайдар ничего не ответил. Он поклонился королю, отсалютовал ему копьём и, пришпорив кобылицу, скрылся в облаках. Тогда воины вернулись домой, полные рассказов о таинственном рыцаре, который спас их, и говорили о нём: «Чёрный Рыцарь с Небес». Король повторял снова и снова: «Этому человеку я бы оставил королевство!» Ибн Хайдар, естественно, продолжал служить мишенью для насмешек, и к нему относились как к ничтожеству, хоть он и был мужем принцессы. Был день, и юноша сидел в своей конюшне, когда камень снова разогрелся. Когда он потёр его (не забыв о монетке), кобылица появилась перед ним: «Садись скорее! Есть дело!» Она перенесла его в королевский замок, прямо в спальню короля, куда он успел как раз вовремя, чтобы убить змею, которая почти уже ужалила спящего короля. В этот момент король проснулся и увидел, что могло случиться. В сумерках он не видел своего спасителя, однако он снял своё кольцо с рубином неисчислимой стоимости и сказал: «Кем бы ты ни был, я обязан тебе жизнью. Возьми это кольцо: оно будет твоим знаком». Ибн Хайдар взял кольцо и вернулся в свою жалкую конюшню. Месяцы прошли до той поры, пока камень не напомнил о себе снова и он не вызвал кобылицу. «Надень одежды и тюрбан, что в сумке у седла, – закричала лошадь. – Нас ждёт важное дело». Она перенесла Ибн Хайдара в тронный зал, где вот-вот должна была свершиться казнь. Палач уже подстелил кожаный коврик, чтобы не запачкать пол, и, подняв меч, ждал приказа короля. При виде чёрной кобылицы с закутанным всадником все замерли, словно одеревенели. Ибн Хайдар ждал, и вскоре все услыхали шум, доносившийся от входа в тронный зал. Вбежал человек с неопровержимыми доказательствами того, что осуждённый невиновен. Все были изумлены, а король сказал: «Благословен тот, кто вмешивается в дела ради справедливости! Возьми этот меч, как знак моей благодарности!» Не сказав ни слова, Ибн Хайдар подпоясался мечом, и кобылица унесла его назад, через облака, в его конюшню. И снова ничего не происходило в течение многих месяцев, пока королю не стало плохо. Весь свет померк в королевстве, и все жители ходили в трауре. Даже животные присмирели, деревья поникли, и само солнце потускнело. Ни один из лекарей не мог найти лекарство, пока величайший из них, Хаким Аль Хакума, Доктор Докторов, не объявил: «Эту болезнь не излечить ничем, кроме глотка молока львицы, принесённого из Страны Небытия». Не медля ни минуты, два зятя короля выехали из дворца, полные решимости завоевать славу спасителя своего тестя и повелителя. Через несколько дней они оказались на перекрёстке. Дорога разветвлялась на три части, и двое не могли решиться, по какой следовать. Они спросили совета у местного мудреца, и он сказал: «Каждый из этих путей имеет своё название. Первый называется: «Дорога Тех, кто делает то, что Мы делаем, Узы Крови». Второй называют: «Дорога Тех, кто думает так, как мы делаем, Узы Решения». Третий путь называется «Дорога Истины». Первый принц решил: «Я пойду Дорогой Крови, ибо я здесь по милости его величества», – и пришпорил коня». Второй сказал: «Я же выберу Дорогу Решения, ибо решимость – это мой путь», – и поскакал по второй дороге. Вскоре первый из них оказался у ворот города и спросил у сидящего там человека, где он находится. «Ты у врат «Страны Небытия», – отвечал тот ему, – но тебе не удастся войти, пока мы не сыграем в шахматы». Они сыграли, и юноша проиграл. Вначале он проиграл коня, затем доспехи, деньги и, наконец, свою свободу. Игрок забрал его в город и продал продавцу жареного мяса. Второго юношу постигла та же участь. Он проиграл всё и попал в рабство к продавцу сладостей. Прошли месяцы, и когда надежда на возвращение рыцарей иссякла, Ибн Хайдар почувствовал жар камня и вызвал Чёрную Кобылицу. «Время пришло! – заржала она. – Садись на меня!» Он поскакал по той же дороге, и вскоре очутился на том же перекрёстке. Мудрец предложил ему выбор, и Ибн Хайдар тут же сказал: «Я выбираю Дорогу Истины!» Он уж собирался ускакать, как вдруг мудрец остановил его: «Ты сделал верный выбор. Следуй этим путём, но когда ты встретишь Игрока, не вступай с ним в игру, лучше вызови его на бой». Ибн Хайдар поскакал по дороге, и когда шахматист предложил ему сыграть, он вытащил свой меч и закричал: «Во имя Истины, а не игры! Выходи на настоящую, а не игрушечную битву с тем, чей боевой клич «О люди Хашима!» Игрок сдался без боя и рассказал Ибн Хайдару о том, что случилось с его назваными братьями. Он провёл Ибн Хайдара в город и показал ему, где содержалась львица. После того, как он обхитрил охрану и усмирил львицу, ему удалось получить три фляги львиного молока. Две из них он положил в сумки у седла, а третью спрятал в свой тюрбан, на случай если с первыми двумя что-нибудь случится. Затем он освободил из рабства своих названых братьев, хотя они и не узнали его в рыцарском облачении. В ту же ночь каждый из них украл по фляжке молока и скрылся под покровом темноты. Ибн Хайдар дал им время вернуться ко двору, а затем в один скачок одолел пространство, что отделяло его от дворца, где лежал умирающий король. При его появлении придворные и принцы, сгрудившиеся вокруг постели короля, содрогнулись, ибо на нём была кашмирская шаль, рубиновый перстень и королевский меч. «Здесь молоко львицы из Страны Небытия», – сказал он приблизившись. «Но уже поздно!» – зашумели все присутствующие. «Мои принцы уже принесли мне молоко, – сказал король, – но оно не помогло». – «Это потому, что они украли его у меня, того, кто добыл его. А всё благое исчезает из того, что добыто воровством. Вот фляжка – выпей, о король!» Лишь губы короля коснулись молока, он сел, исцелённый. «Откуда ты пришёл, кто ты и почему помогаешь мне?» – спросил король. Юноша отвечал: «Эти три вопроса по сути один, и ответ на первый из них – это ответ на всё. И ответ на второй – ответ на всё. И ответ на третий тоже будет ответом на всё». Король всё ещё не понимал. «Ну хорошо, – сказал Ибн Хайдар. – Я тот, кто живёт в конюшне, что означает, что я муж твоей дочери, поэтому я тебе и помогаю». Вот так Ибн Хайдар унаследовал королевство, когда король отправился в своё самое длинное путешествие.

Рассказ Зозой пленил Борю: он приглашал в прекрасный и таинственный мир восточного великолепия и ослепительных красавиц, в котором он мечтал поселиться. Лишь бы ему повезло, и он добыл бы молока львицы.

– Не верю я в эти сказки, – сказала Зумруд, вошедшая в кухню и услышавшая часть истории. – Не могла львица вот так взять и подпустить человека, чтобы он её подоил. Вот история из Торы – правдивая. Там мудрец сначала бросает львице десять козлят, а потом доит.

В ответ на эти возражения Зозой ответила, что такая чистая душа, как у Ибн Хайдара, уже искуплена жертвой, поэтому никакого чуда не произошло.

– Если у человека душа, как у младенца, он может всё, – заключила она.

Впоследствии Боря многократно вспоминал обе притчи и представлял себя то мудрецом, бросающим львице десять жертвенных агнцев для того, чтобы раздобыть молока, то прекрасным, но скрытым за грязными одеждами неизвестным принцем, добывающим молоко в Стране Небытия. Тогда он даже представить себе не мог, насколько пророческими оказались для него обе истории.

6

Август девяносто первого выдался очень жарким. Захар с Гришей подолгу сидели во дворе перед телевизором, а Зумруд подавала им чай с вареньем из белой черешни, из которой она часами вынимала косточку, чтобы начинить грецким орехом, и думала о том, что ей приятна боль в спине. Она улыбнулась, увидев, что Захар довольно причмокивает, поглощая ложку за ложкой варенье, и когда их взгляды встретились, Захар сказал:

– Ну вот, мать, мы и приехали.

– Куда приехали? – переспросила Зумруд. Гриша громко рассмеялся.

– Куд-куда, куд-куда. Если бы я знал, куда приехали и что нас здесь ждёт, был бы самым богатым человеком на земле.

Страна, в которой они живут, была сосредоточена для Зумруд на одной улице, но и на этой улице всё стало очень быстро меняться, как будто кто-то включил на быструю перемотку фильм и она не успевала следить за событиями. С открытием чартерного рейса Минводы – Тель-Авив улица Бунимовича, на которой они жили вот уже двадцать лет, стала похожа на растревоженный палочкой муравейник. Почти каждый день из соседних домов уезжали на ПМЖ в Израиль соседи, и Зумруд с огорчением наблюдала, что тут и там появлялись красные, как артериальная кровь, растяжки: ПРОДАЖА. Иногда полузаброшенные дома служили пристанищем для бродячих собак, и Зумруд с её чуткостью часами не могла уснуть из-за многочасового лая по ночам. Где-то за неделю до Хануки, в начале декабря 1991-го, растяжки одна за другой исчезли, и дома стали снова заселяться. За короткое время улица изменилась полностью: воздух, атмосфера, языки, на которых говорят люди вокруг, и сами люди тоже изменились. И только Машук оставался на своём месте, и Зумруд полюбила на него смотреть, хоть раньше не особенно замечала – он служил ей гарантией того, что есть в этом мире что-то неизменное. Она старалась не досаждать Захару лишними вопросами, однако время от времени всё-таки не сдерживалась.

– Ты видел, что у нас новые соседи? Кто они, не знаешь?

– Грозненские.

– Евреи?

– Да. Там война началась.

– А напротив?

– Тоже грозненские.

Вскоре Зумруд узнала, что не только на их улице, но и по всему Пятигорску появились новые жильцы. Побросав дома в Чечне, люди убегали от войны. Убегали не только евреи, но и чеченцы, и ингуши. Только для большинства евреев Пятигорск служил лишь временным пристанищем, их главной целью был Израиль. В конце ноября Захар сказал, что пригласил на Хануку их новых соседей, пусть Зумруд наготовит побольше. И Зумруд с головой окунулась в подготовку.

Первый день Хануки в 1991 году пришёлся на 2 декабря, понедельник. Весь день Захар и Гриша бегали по делам, пытаясь успеть до захода солнца, который был по-зимнему рано. Гостей позвали на 15.30, чтобы те успели к зажиганию ханукальных свечей. Все приготовления были на одной Зумруд, и она изрядно набегалась, пытаясь успеть и ханукальные пончики напечь, хрустящие снаружи и мягкие, сочные внутри, и следя за тем, чтобы корочка у ош кюдуи, тыквенного плова, не пригорела. Тыквенный плов получился восхитительным: белый рис на золотистой карамельной корочке. И всё это надо было подавать горячим, иначе вкус не тот.

Празднование Хануки – дня освобождения еврейского народа – должно и в этом году быть радостным, ничто не должно его омрачать, никакие катаклизмы. Это был праздник надежды, праздник света и радости, сладко, светло и весело должно быть у них.

Ровно в 15.00, за час до захода солнца, у Зумруд всё было готово. Она залила в Ханукию, ханукальный светильник, достаточно оливкового масла, которое доставала с большим трудом, чтобы хватило на положенные полчаса горения. Она успела даже переодеться к празднику в самое лучшее своё платье и переодеть Борю, но гости все не шли и не шли.

В 16.30 прибежал Гриша и сказал, что они задерживаются, у них проблема.

– Что случилось? – спросила Зумруд.

– Да у родственников их в Грозном вчера дом расстреляли, они их на вокзале встречают, пока у себя поселят.

– А отец где?

– Отец им помогает – на машине все перевезти.

– Это они попросили?

– Не, они сказали – не надо, но отец настоял. У них же машины своей нет ведь.

Зумруд очень расстроилась – получалось, что для Захара проблемы чужих людей важнее, чем она. Ведь он же знал, как для неё важно, чтобы в Хануку всё было правильно, как положено. Ведь он же знал, что она готовилась к празднику целую неделю. Она хотела, чтобы они зажгли свечи до захода солнца, как положено, и чтобы глава семейства прочитал все три благословения. Она много раз представляла себе, как всё это будет, и что её новые соседи удивятся и восхитятся её благочестию, и похвалят её прекрасный, чистый, уютный дом, и попросят рецепт тыквенного плова, а она скажет: ничего сложного, главное – готовить с любовью, тогда рис не пригорит. А теперь получалось, что все её приготовления были напрасными и что не только до захода солнца, но, возможно, и до рассвета зажечь Ханукию не удастся. Значит, заповедь не будет выполнена. Она села за торжественно накрытый на десять человек – и пустующий – стол и заплакала. Она оплакивала те два дня, что она работала не покладая рук. И она бы предпочла, чтобы они отметили Хануку своей семьёй – в мире и покое. Без всех этих соседских проблем. Если бы только Захар ценил её по-настоящему.

– Мама, – Гриша взял её за плечо. – Мама, ну не плачь.

Зумруд махнула рукой – иди, занимайся своими делами. Но Гриша и не собирался уходить.

– Мама, а ты помнишь? – Зумруд подняла взгляд. – Ты же сама как-то читала из какой-то книги, что если еврею нужна помощь, что если он нуждается, надо помочь ему до того, как он упадёт навзничь. Вот, я помню, ты как-то читала про осла: если осёл оступается под тяжёлым грузом, у человека хватит сил одному поправить груз на его спине, чтобы он мог идти дальше. Но если осёл упал в изнеможении, то тогда даже пятеро крепких мужчин не смогут поставить его на ноги.

Зумруд подняла на Гришу глаза. Взгляд её просветлел, слеза лениво катилась по щеке, но Зумруд резко смахнула её.

– Ты помнишь?

– Не только я помню, но и отец помнит. Разве не эту заповедь исполняет он прямо сейчас?

Глаза Зумруд снова наполнились слезами – только теперь это были слёзы счастья.

– Пусть отец помогает им, сколько потребуется, а потом пусть все вместе приходят, хоть ночью, и мы их покормим.

Зумруд переоделась в свою будничную одежду и решила, что праздновать Хануку сегодня, когда у людей такое горе, стыдно, и начала разбирать праздничный стол, как двор вдруг наполнился шумом. Незнакомые мужские и женские голоса заставили пол в доме колебаться, и Зумруд выбежала во двор.

Захар шёл спереди, держа под руку бабушку лет восьмидесяти, лицо испещрено морщинами.

– Худо борухо сохде а ишму[3], – сказала женщина, едва завидев Зумруд.

– Добро пожаловать, добро пожаловать. Как хорошо, что вы пришли. Я уже и не надеялась.

– Здравствуй, хозяйка, – ответил ей идущий следом мужчина в чёрном.

– Спасибо, что пригласили отпраздновать Хануку с вами, – запричитала женщина, по-видимому, его жена. – Нам неудобно, что мы так к вам нагрянули, всем скопом, с корабля на бал. Извините нас, но мы сами не знали. Мы собирались дома у себя праздновать.

– Зачем извиняться? Наоборот, чем больше людей, тем слышнее будут молитвы. Проходите, проходите. Очень рада знакомству.

– Хорошо бы, чтобы мы познакомились при других обстоятельствах, но у Всевышнего на всё свой удел. Дай Бог, в следующем году отметим на Земле обетованной.

Когда Зумруд увидела этих людей – осунувшихся, во всём чёрном, с заплаканными, но светлыми глазами, пахнущих потом и усталостью от дальней дороги – сердце у неё сжалось. Как она могла считать свои беды – бедами? Да, они потеряли много денег, но зато у неё остался дом. Все здоровы, живы. И как будто читая её мысли, бабушка сказала:

– Дочка, ты не беспокойся за нас. Ведь мы счастливчики, мы живы остались. Не всем так везёт. Не в первый раз всё теряем. Где-то теряем, где-то находим. Когда бы мы ещё имели шанс попасть в ваш прекрасный благословенный дом?

– Дай Бог, чтобы ничто не нарушало ваш покой, – сказала женщина помоложе. – У нас скоро начнётся эвакуация людей из разбомблённых домов.

Когда все сели за стол, оказалось, что гостей больше, чем ожидалось. Гриша принёс дополнительные стулья и тарелки. Закуски слегка обветрились и уже не выглядели такими свежими, какими были четыре часа назад. Зумруд надеялась, что Захар зажжёт Ханукию по всем правилам, но она не хотела ему досаждать и оттягивать момент, когда они наконец сядут за стол, потому что, судя по всему, гости были очень голодны. Зумруд мало что осознавала, она только бегала из кухни к столу и от стола к кухне, чтобы обслужить гостей. Немало беспокойства вызвал Боря, который стал бить и выгонять гостей, едва завидев их. Особенно Зумруд огорчилась, когда он со всей силы бросил на пол Ханукию, так что оливковое масло, которое она с таким трудом добывала, расплескалось, и ей пришлось быстро всё вытирать, чтобы никто не упал. Ей так хотелось отпраздновать этот день как следует, весело, со светом и песнями, она специально приготовила для детей побольше пончиков со сладкой начинкой, но пришлось вместо этого Борю отшлёпать и отвести к Зозой, чтобы та заперла его у себя и не выпускала до завтрашнего утра. И хоть Зозой ей не могла больше помогать, зато Боря будет под присмотром.

– А что с ним? – неожиданно шепнула ей прямо в ухо соседкина гостья из Грозного. – Почему он такой?

– С ним… он не может сказать, чего хочет. Голоса нет. Поэтому и злится.

– Немой, что ли?

Зумруд промолчала. Она хотела бы закричать, что нет, не немой, но могла ли она это утверждать, не покривив душой?

– Только Всевышний знает. Может, ещё заговорит.

– У нас у соседей в Грозном была немая девочка. Только она была спокойная. Сидит себе в уголке, не слышно её, не видно. Подойдёт к маме, сядет на пол, положит голову на колено, чтобы мать её по голове погладила, и сидит так часами, как собачка. И главное, остальные семь детей у неё нормальные, только эта больная. Она ходила к раввину, тот сказал, что это испытание ей дано, чтобы она научилась любить и смиряться.

– На все воля Всевышнего.

– Когда я плакала из-за того, что дом, нажитый долгими годами, вдруг сгорел за несколько часов, мне люди сказали: ну что ты плачешь, вы молоды, живы, здоровы. Всевышний, может, и позволил ваш дом разрушить, чтобы вам жизнь сохранить. Деньгами взял, так сказать. И я перестала плакать. А у кого-то дети без ног, без рук остались, им хуже, чем нам.

Зумруд понимала, что новая знакомая пытается её утешить, и от этого жжение у неё в груди усиливалось и глаза наполнялись злобой. Вместо того, чтобы поблагодарить её, сказать, что она права и что ей, Зумруд, нужно подумать о замысле Всевышнего, вместо того чтобы искать способы избавления, она хотела крикнуть ей, чтобы она убиралась, чтобы она не смела ей сострадать. Конечно, сказать всего этого Зумруд не могла, ведь она была хорошо воспитана. Чтобы занять руки и глаза, она стала очень аккуратно выкладывать ош кюдуи на тарелки. Несмотря на все её усилия, тыквенный плов подгорел, но сверху всё равно оставался холодным.

– Меня мама учила, чтобы ош не подгорел, надо заново его обжарить, только с другой стороны. Так получится две корочки, – продолжила наставлять её женщина.

Зумруд улыбнулась и, не говоря ни слова, пошла относить ош на стол. Мужчины и женщины продолжали начатый разговор.

– Кто? Дудаев? Этот чучмек с гитлеровскими усиками? Разве ему можно верить? Он вам что угодно скажет. Раввин Хазан выступил в защиту его режима? А кто-нибудь ещё, кроме Дудаева, слышал, как он выступил? Это подонок, которых ещё поискать!

– Что они с нами делают? Всю жизнь с ними дружно жили, с чеченцами. Мы по-чеченски кумекаем лучше, чем по-русски. Теперь, после того, как они выкрали Кан-Калика, как можно жить, как прежде? То, что эти звери ни перед чем не остановятся, ясно. Когда проректор-чеченец побежал на помощь Кан-Калику, его в упор расстреляли.

– Кан-Калик – это ректор грозненского университета, еврей, – шепнула на ухо Зумруд Роза.

– Убили они Кан-Калика, не убили, покажет время. Но мне кажется, евреям там больше не место. Там больше не место никому, у кого есть голова на плечах. Кан-Калик пытался заниматься мирными вопросами, наукой, педагогикой, когда вокруг – шторм и голодные акулы. Надо было бегством спасаться. Бегством! В ситуации опасности единственная правильная тактика – убегать подальше. А он пытался кому-то что-то доказать… ещё когда про него заказную статью написал этот журналюга, что он, мол, национальную ненависть разжигает, что он то да сё, тогда ещё ему надо было бежать. Потом этот журналюга за его женой ходил, денег требовал. Кан-Калика должны были снять с должности, а его не сняли, заказчики статьи деньги обратно требовали, а денег нет. Сумасшедший дом!

Зумруд встала, налила себе вина и сказала:

– Сегодня – Ханука. В этот праздник принято зажигать свечи, которые должны напоминать нам, евреям, что Господь совершает чудеса для тех, кто стоит за свою веру. Масла для свечей хватало на один день, но Всевышний заставил гореть это масло все восемь дней, пока не сделали новое. Поэтому в этот день должно быть много света.

– В Грозном сейчас тоже много света – от взрывов и выстрелов. Люди боятся выйти на улицу, потому что их могут случайно убить. Нет ни минуты покоя. Отовсюду грохот, шум. То ломают, то строят, то убивают, то лечат – сирены постоянно, выстрелы, взрывы, мегафоны, бэтээры…

– Очень многих евреев стал привлекать греческий образ жизни. Они стали одеваться как греки, давать детям греческие имена. Хасидеи подняли восстание. Напряжение в стране нарастало. Она, как перегретый паровой котёл, готова была взорваться в месте малейшей трещинки. Давление на иудеев – подчинитесь нам, и мы вас простим – давало противоположный результат. Греки не понимали, что иудейская религия коренным образом отличается от их языческой.

– Как же нам не хватает прежней жизни! Раньше так было хорошо, все друг друга любили, дружили. Я своему кунаку Ахмету сказал: наш дом, хоть здесь, хоть в Израиле, для тебя всегда открыт. А он мне отвечает, спасибо, брат, может, и приедем к тебе, если здесь всё плохо будет. Но он – чеченец, он не может уехать в Израиль. Его земля там, его семья уже депортацию одну пережила, сталинскую. Когда они вернулись в Чечню, их дом был в целости и сохранности только благодаря нашей семье, которая заботилась о доме. Мы с тех пор рядом и живём. А сейчас эти проклятые нелюди дерево с корнем выкорчёвывают.

– Греко-сирийцы захотели, чтобы евреи принесли жертву богине Деметре. А в качестве жертвы Деметре использовалась свинья. Собрали всех иудеев в храме. В первых рядах стоял Маттитьягу и его сыновья. Именно ему предложили принести жертву. Он отказался. Тут сам вызвался какой-то другой еврей, но Маттитьягу заколол его. Потом началась бойня. Евреи накинулись на чиновников и солдат. Котёл взорвался.

– Что они с нами делают? Что они с людьми делают? Сейчас национализм такой, что если ты не националист – ты враг народа. Когда Кан-Калика схватили, проректор-чеченец побежал ему на выручку. Они своего – чеченца – расстреляли. А он даже не подумал, еврей или не еврей Кан-Калик. Человек старой закалки. Какая разница? Как братья жили. А теперь что с нами будет, что будет с нашей дружбой? Один раз убили еврея, другой раз, и всё – волна насилия пошла. Очевидно, что Кан-Калик – первый, но не последний.

– Восставшие уходят в горы и объединяются в отряды обороны против греко-сирийцев. Именно 25 кислева, ровно через 3 года после осквернения Храма, служба в нём возобновляется. Менора была осквернена и требовала очищения, поэтому восставшие сделали временную менору из гард своих копий. Это и была первая Ханукия. Не было достаточно масла, чтобы её зажечь. Масла, которого должно было хватить на один день, хватило на восемь. В память об этом чуде празднуется Ханука.

Зумруд встала, подошла к Ханукии и, произнеся все три благословения («Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, освятивший нас Своими заповедями и повелевший нам зажигать ханукальный светильник», «Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, совершивший чудеса для наших отцов в те дни, в это время» и «Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной, давший нам дожить, досуществовать и дойти до этого времени»), зажгла Ханукию. Солнце уже полностью зашло, но луна была на удивление яркой.

7

С тех пор, как Советский Союз распался, все вокруг только и говорили о переезде в Израиль. Им тоже советовали переехать. В Израиле, говорили им, отличная медицина, и если Боря и заговорит, то только в Израиле, но Захар отнекивался, а Зумруд всегда с ним соглашалась. Но когда в марте 1993 года Боре исполнилось пять, а он так и не заговорил, в Зумруд что-то поломалось. С каждым днём, против её воли, образы новой жизни являлись к ней всё чаще, и перспектива бросить всё нажитое и переехать в совершенно другое место, в место, где и язык чужой, и люди чужие, больше не пугала её, как раньше. Она всё обдумала, и доводов «за» оказалось больше, чем доводов «против». Она знала, что если она хочет чего-то добиться, ей надо незаметно внушить нужную ей мысль Захару, чтобы не вызвать отторжения. Надо сделать это потихоньку, чтобы раз за разом у Захара возникали те же доводы и желания, что уже давно созрели у Зумруд, и чтобы в один из дней он бы сам ей это предложил. И первый рывок к намеченной цели Зумруд готовилась сделать уже этой ночью, потому что у них гостили родственники из Хайфы. Хоть они уехали всего полгода назад, в апреле 1993-го, они вошли в их двор совсем другими, возвещая о существовании какой-то другой жизни. Яркими рубашками, изумрудными шортами, сандалями и странным акцентом – будто за полгода они разучились говорить по-русски, бесконечно вставляя в речь беседер, слиха и кен, постоянно экая, ища нужные слова, смеясь не по-нашему и ведя себя немного странно. Зумруд постелила им в комнате для гостей, а им с Захаром – в спальне, и очень хотела иметь хотя бы десять минут, чтобы вслух помечтать об Йерушалайме. Почва была подготовлена, обстоятельства складывались – лучше некуда, и ей казалось это всё знаком Всевышнего – вот оно, твоё предназначение, Зумруд, увези семью на Землю обетованную, на которой Я сотворю СЛОВО и для твоего сына.

Но всё испортил Гриша. Он пришёл поздно – взволнованный, красный, нахохленный – именно в тот день, когда она была собранна, как никогда, успела уложить Борю, гладя его по большой кудрявой голове заледеневшими руками, хоть была жара, а гости допивали последний глоток чая перед сном, – и, нарушив все правила гостеприимства, потребовал родителей для разговора наедине.

В ежедневных и еженощных заботах о младшем сыне Зумруд забыла о старшем. Каким-то фоном доносилась до неё информация о том, что Гриша худо-бедно окончил Краснодарский политехнический институт и, взяв деньги в долг, купил цех при Минераловодской швейной фабрике. Он сначала шил одежду, как и отец, а потом полностью перешёл на шубы, поняв, что это прибыльней. У него всё складывалось неплохо, и Захар гордился старшим сыном, который, как он любил говорить, весь в него. Зумруд не спорила, потому что это была чистая правда. Она была довольна Гришей – контуры его жизни прояснялись, как изображение на брошенной в проявочную жидкость фотографии. Теперь оставалось его только женить – на хорошей, крепкой, домашней девочке, но Зумруд надеялась, что сможет убедить Гришу найти себе жену из недавно уехавших, вот у Мишиевых есть дочь, скромная, покладистая.

А тут такой удар. Гриша сказал:

– Мэ хуб духтер офтум[4].

Как будто так и надо.

Зумруд опустилась на стул, не веря своим ушам. Он что, общается с девушкой, даже не попросив её, Зумруд, заручиться согласием её родителей? Разве это так делается? Это у русских так можно, а у них так нельзя. Гриша бросал тень на их дом, на весь их род.

– Что он говорит? – переспросила она у Захара. – Чу хосте у?[5]

– Мере нейварасире[6], – ответил Захар, – нашёл девушку, говорит.

– Офтум кини? Духтер-бинегъолуб?[7]

Зумруд приготовилась услышать самое страшное, но Гриша тут же объяснил, что жениться прямо сейчас он не будет, а подождёт ещё год-два, потому что девушке всего шестнадцать и что лично они пока не знакомы, но он уже навёл о ней справки. И теперь он хочет, чтобы к её родителям от его родителей была послана хозмуничи[8], которая нащупает почву, потому что он хочет посвататься к ней по всем правилам. Далее Гриша сообщил, что девушку звать Анжела Реувен, что она ашкеназка и что он увидел её случайно, когда был в Минводах, а она шла со своим отцом и Гришиным приятелем по улице. Гриша остановился, чтобы поздороваться с приятелем, и неожиданно для себя пленился девушкой.

Дальше были расспросы, из которых выяснялись дальнейшие подробности, например о том, что Анжела из Пятигорска, что она окончила музыкальную школу по классу фортепиано и сейчас учится в музучилище в Минводах. Гриша больше ни разу с девушкой не встречался, но навёл мосты: всю неделю он через знакомого отправлял для неё цветы.

– Когда она окончит училище, мы поженимся, – резюмировал Гриша.

– А откуда ты знаешь, что она согласится? – спросила Зумруд. – Ты же ещё с ней не знаком.

– Вот для этого ты должна завтра же послать туда сваху.

Сваха отнесла в маленькую квартирку семьи Реувен халву, орехи и золотые часики и вернулась с приглашением на чай. Когда Зумруд увидела Анжелу, она расстроилась. На вид девушка была слишком худая и бледная, прямо кости да кожа, и при этом её зелёные глаза горели каким-то нездоровым огнём, будто она больна чем-то серьёзным. Нет, нет и нет. Не такую жену хотела Зумруд для Гриши. Захар прятал взгляд в пол, а потом резко и с каким-то страданием во взгляде смотрел на Зумруд. А Зумруд еле заметно поводила плечами. Она видела, как бескомпромиссно смотрит на девушку Гриша, и хорошо знала этот взгляд – точно таким взглядом смотрел на неё Захар двадцать семь лет назад. Он будто стальной проволокой был привязан к Анжеле, и разрубить эту проволоку было не под силу никому. Убеждать сына в том, что ашкеназы – это совершенно другой сорт людей, бесполезно. Зумруд знала, если Гриша для себя что-то решил, никто – ни человек, ни обстоятельства, не в состоянии ему помешать.

Больше всех говорила мать Анжелы, Рая. Она рассказывала про какие-то странные вещи, из её речи Зумруд выхватывала отдельные фразы и слова: единственная дочь, музыка, талант, Сибелиус, образование, уважаемая семья, знаки внимания, цветы для Анжелы, Гриша хороший мальчик, фортепиано, мы люди простые, Шопен, Шуберт, Бетховен, Рахманинов, Бах, Шнитке, Стравинский, консерватория, Москва, талант, боль, бедность, окраина, Моцарт, двадцать минут до метро, фортепиано, интерпретация Сибелиуса, ещё ребёнок, композиторский факультет, московский уровень, Зинаида Яковлевна, только в Москву, лучшая ученица, рано замуж, Гриша – хороший мальчик, единственный ребёнок, музучилище, Москва, феноменальный слух, большие деньги, Моцарт, цветы от Гриши, большая карьера, копим деньги, автобус, клетушка на окраине, замуж успеется, Гриша – хороший парень, много хороших девушек.

Спустя два часа они молча вышли из квартиры – Зумруд выдохнула с облегчением, во взгляде Захара играли радостные огоньки. Гриша вызвал для них лифт и попросил подождать у машины.

– Слава богу, – выдохнул Захар, пока они ехали в лифте.

– Не дай бог, – подтвердила Зумруд.

Они были в приподнятом настроении. Уже давно они не были так едины во мнении, как сейчас. Нет, эта девушка совсем не для Гриши; и хорошо, что родители сами отказали, что им не пришлось портить из-за этой дурнушки отношения с сыном. Но тут возбуждённый и пылающий, с несходящей улыбкой на лице, из подъезда вылетел Гриша. Он сбежал по ступенькам с пятого этажа, не дожидаясь лифта, и его лицо было таким, будто он только что выиграл миллион долларов.

– Чего радуешься? Тебе же отказали… – с наигранным сочувствием сказала Зумруд.

– Кто отказал? – Гриша включил зажигание, и машина тронулась.

– Ну родители же сказали, что дочь они пока не отдают.

– Ну мало ли что они сказали. У них, у ашкеназов, что хорошо? Что всё решает девушка. А я Анжелу спросил, можно я тебя буду сам в училище возить, сам забирать, она мне кивнула. Так просто бы не стала кивать.

– Ещё бы не кивнула, – перешла в оборону Зумруд, – парень умный, деловой. За такими, как ты, сто девочек кровь с молоком завтра в очередь встанут, я тебя хоть завтра женю. А эта, что у неё есть? Кости торчат, как у мертвеца, и вид болезненный.

– Мама, – Гриша подъехал к обочине и остановился, его голос стал удивительно резким, так что Зумруд нахмурилась. – Если мне понадобится твоя помощь, я тебя попрошу. Мэ Анжеле воистени[9], больше никто мне не нужен. И я не хочу, чтобы ты в моём присутствии о ней плохо говорила.

Этот выбор Гриши стал для Зумруд двойным ударом. Во-первых, она чувствовала, что эта маленькая, хрупкая, болезненная девушка никогда не сделает Гришу многодетным отцом, а во‐вторых, о мечте уехать в Израиль и вылечить там Борю можно теперь забыть. Без Гриши никогда не уедет Захар, а Гриша никуда не уедет без этого странного существа, которое прокралось в их жизнь дождевой водой, не заметной глазу, но постепенно разрушающей фундамент. Но Зумруд не собиралась с этим мириться. Она решила, что будет чаще звать домой подруг с подрастающими дочерьми, и подстраивать, чтобы Гриша тоже был дома. Ничто так не расшатывает неустойчивые привязанности к худосочным малолеткам, как румяные, пышущие здоровьем, энергией и молодостью соблазнительные восточные красавицы.

К огорчению Зумруд, Гриша после той поездки почти не появлялся дома, лишь на минутку заезжая днём, чтобы забрать Борю. Родители Анжелы хоть и разрешили Грише забирать её из музучилища в Минводах и привозить домой в Пятигорск, потому что так хотела она сама, но были весьма обеспокоены, потому что, сам понимаешь, Анжеле всего шестнадцать, а ты – взрослый мужчина. Родители старались как можно деликатней сформулировать мысль, но Гриша и сам знал, что это неправильно, когда девушка до замужества так много времени проводит с парнем наедине, даже если этот парень имеет серьёзные намерения. Поэтому было условлено, что он забирает Анжелу вместе с Борей, который хоть и мал, но служил гарантией, ведь в его присутствии Гриша не позволит себе вольностей. И для Гриши немой Боря был отличным вариантом, потому что в чём он мог быть уверен, так это в том, что он никому не расскажет, о чём они с Анжелой говорят.

Однако очень быстро Гриша понял, что говорить ему с Анжелой в общем-то и не о чём. Его рассказы о цехе она выслушивала, но дополнительных вопросов не задавала, а он ничего не понимал в музыке, поэтому не знал, что спросить. И только присутствующий в машине пятилетний немой мальчик по иронии судьбы спасал их от грозящей превратиться в проблему всепоглощающей тишины. Почему-то именно Борино присутствие рядом с ними превращало их общение наедине в настоящее душевное сближение. У них появилось нечто общее – и этим общим был Боря. Вопреки запретам Гриши Боря расстёгивал ремень безопасности и, встав за сиденьем Анжелы, обхватывал её руками, а иногда целовал в щёку, и причудливая смесь жжёной карамели и сырого яйца оставалась на её щеке, и Анжела шутливо бранилась, фу, обслюнявил, она смеялась и смеялась, наполняя водой иссохший колодец, а потом резко переставала смеяться, лицо у неё становилось серьёзным и непроницаемым, она доставала из своей сумки ноты, что-то напевала, вычёркивала, опять напевала, рисовала и вычёркивала, а иногда вынимала из «Пионера» Гришину кассету с дагестанской музыкой и ставила свою. И тогда машина наполнялась странными свистящими, звонящими, льющимися, висящими, летающими, ползающими и карабкающимися в гору, а иногда спускающимися с горы звуками. Они были то чёрными и пугающими, то голубыми и нежными, то зелёными, словно свежескошенная трава; а однажды Боря увидел радугу. Как только Анжела садилась записывать ноты, он тоже садился и, надув щёки от усердия, рисовал предусмотрительно прихваченными Анжелой цветными карандашами. Иногда Анжела просто кивала, когда он протягивал ей измалеванный клочок бумаги, а иногда принималась спорить. Барух, разве ты не слышишь, говорила она Боре, что здесь полно красного, а у тебя красного нет совсем. Это же очевидно, послушай ещё. И она перекручивала кассету, ища нужные аккорды, и говорила – вот оно, вот оно.

– А что вы это делаете? – с удивлением спрашивает Гриша.

– Музыку рисуем, – торопливо отвечает Анжела, не считая нужными дальнейшие объяснения.

– А-а-а-а, – с обидой говорит Гриша. – По-ня-я-тно.

Если дома все бегали вокруг Бори – мама и няня не оставляли его ни на минуту, гости смотрели на него сочувственно, как на инвалида, – то у Анжелы никакого сочувствия своей немоте он не находил. Она как будто не замечала, что он не может ничего сказать, и спрашивала так, как будто не сомневалась, что он ей ответит.

– Барух, а ты знаешь, как поёт соловей? – спросила Анжела вдруг, когда они проезжали мимо парка.

Боря замотал головой.

– Тебе надо услышать своего соловья, – сказала она, – только он надёжно спрятан. Вот здесь.

Анжела уткнула свой указательный палец в Борину грудь.

Чем больше Гриша наблюдал за Анжелой, тем больше он понимал, что она вся – от макушки до пяток – состоит из музыки, и знал, что не сможет конкурировать с музыкой. Но почему-то же Анжела захотела с ним общаться? Что-то в нём, в его внешности или в его взгляде, или в его отношении к ней, её привлекло? И Гриша хотел дать ей то немногое, что есть у него, и в чём она, возможно, нуждается. И при этом он понимал, что на его всепоглощающую, рабскую любовь она не сможет ответить никогда, и всё, что ему будет позволено – это находиться рядом. И он не променяет это право ни на что: пойдёт за ней на край света, бросит ради неё родителей и родной город. И неважно, что она из другого теста, как говорит мама, и неважно, что у неё нездоровый вид, главное – она рядом.

В один из дней Анжела с Гришей ушли пить чай на кухню, а Боря остался в комнате. Анжела налила чай и села, а потом подскочила, как ошпаренная, и бросилась в комнату. Гриша ничего не понял, но побежал за ней. Он увидел, что Боря стоит у пианино и одним пальцем нажимает на клавиши. Анжела многозначительно посмотрела на Гришу и поднесла палец к губам. Они стояли в проёме около минуты, а когда Боря закончил, она встала перед ним на колени, долго и внимательно рассматривала его пальцы, а потом спросила:

– Ты знаешь, какие у слона уши?

Боря замотал головой.

– Как у тебя.

8

Спустя месяц Зумруд с любопытством и ревностью наблюдала за трансформацией обоих своих сыновей. Так, Гриша стал вовремя приходить домой вечером и чаще ужинал с ними, потому что Анжела должна была готовиться к экзаменам и все вечера проводила у пианино, а Грише больше неинтересно было ходить по девочкам и выпивать с друзьями. А на Борю появилась первая в жизни управа. Стоило только сказать, что его в следующий раз не возьмут к Анжеле, как он переставал буянить, становился шёлковым. Зумруд не могла понять, что у Анжелы дома есть такое, чего нет у них, почему Боря даже ночью вскакивает, чтобы проверить, не ушёл ли Гриша без него к Анжеле. Ей было непонятно, как это возможно, что Боря, такой тяжёлый, неуправляемый, нервный ребёнок, который наблюдался у невропатолога, потому что он дома бегал, как заведённый; ребёнок, который умудрялся расшатать деревце в саду и выбить дверной косяк, постоянно сталкивал шкафы, а гостей иногда выгонял из дома и бил, так что его часто приходилось запирать на ключ в комнате; как это возможно, что от Реувенов он возвращается чистеньким и счастливым, и никаких жалоб она от Гриши на его поведение не слышала. Она сначала думала, что ему там без меры дают конфет, но Гриша сказал, что конфет у них нет, с Борей Анжела говорит как со всеми, ест он то же, что и все, никто с ним там не сюсюкается, и вообще Анжела немногословная.

– Неужели он прямо такой идеальный ребёнок у них? – с обидой спросила Зумруд. – Ничего не ломал, никого не бил?

Гриша пожал плечами, а потом вспомнил:

– Ломал!

– Да? – с интересом спросила Зумруд.

– В первый же день он сломал их фамильную реликвию: музыкальную шкатулку восемнадцатого века, которая досталась от прабабушки Анжелы, она её через войны и революции пронесла, прятала и от фашистов, и от коммунистов, не продала, когда голодала… А Борька решил разобрать и посмотреть, что внутри. Ну и всё, капут шкатулке.

– Вой эри ме, – схватилась за голову Зумруд. – Горе-то какое!

– Анжела сказала, да ну её, эту рухлядь. Положила в пакет и бросила в шкаф.

У Зумруд округлились глаза, и она не находила слов.

– А потом Боря им кукушку вырвал с корнем из часов, но они сделали вид, что ничего не заметили. Больше ничего, кажется, не ломал.

– И чем он там занимается, если ничего не ломает?

– Сидит, музыку рисует… – многозначительно изрёк Гриша. – А иногда они с Анжелой о чем-то болтают.

– Болтают?

– Ну, болтают – громко сказано. Они как-то по-своему, без слов, общаются. Как будто они не люди, а животные или птицы.

Зумруд уже подумывала о том, чтобы позвать Анжелу с родителями домой, чтобы понаблюдать за ней, может, и вправду есть в ней что-то такое, чего она не заметила во время той встречи, чтобы посмотреть своими глазами, о чём они с Борей «общаются», как выразился Гриша, но не успела она об этом подумать, как её ужасно взволнованным голосом через весь двор к телефону позвала Зозой – звонит Гриша. У Зумруд от страха заболело сердце и онемели руки, она заторопилась в дом, ледяными руками взяла трубку, готовясь к самому ужасному. Она привыкла, что ей звонят только по экстренным случаям. Что-то с Борей, что-то с Борей, отстукивало у неё в висках.

– Гриша? – выкрикнула она в трубку.

– Мама, да ты так не волнуйся, лучше сядь.

– Что случилось? – Затылок Зумруд прожигали листья крапивы.

– Мама, ничего страшного, но твой сын… он запел.

– Запел?

Понимание покинуло Зумруд.

– У мэгIэни хунде[10], песни же есть. Слышишь, ты слышишь? Это он поёт! Вот это зуьм-зуьми[11], вот это виз-визе[12], вот это жив-жив[13] – это и есть его голос. Я не могу трубку ближе поднести, провод короткий. Но скоро ты сама услышишь. Тонюсенький у него голосок, как у девочки. Анжела разучивала песню к выпускному, тучки небесные, вечные странники же есть, слышит, кто-то мяукает. Думала, это кошка. А это он. Я как услышал, чуть в обморок не упал, а они как ни в чём не бывало в один голос поют.

Позже Зумруд слышала эту историю сотни раз во всех мельчайших подробностях, но вновь и вновь просила рассказать, как Гриша с Борей подъехали к музучилищу и Боря высвободился из Гришиной руки и забежал прямо в класс, где шла репетиция концерта. И как он тихонько сел прямо на пол, пока хор девочек репетировал песню, а Анжела им аккомпанировала; и как Анжела увидела его и, поманив пальцем, посадила на стульчик рядом с роялем, и как Боря с открытым ртом сидел и смотрел на поющих девочек, и потом, когда репетиция закончилась, к нему подошла Карина Ашотовна – дирижёр хора и погладила по щеке. Она спросила у Анжелы – это твой брат? – и Анжела ответила, да, это мой брат. И Карина Ашотовна спросила, как его звать, а Анжела ответила – его звать Барух. И Карина Ашотовна сказала – вы чем-то похожи. А потом они все вместе поехали не домой, а в какой-то магазин, потому что Анжеле понадобилась кассета с этой песней, чтобы она могла репетировать дома по вечерам. И всю дорогу они ничего не рисовали, а только слушали эту кассету, и когда они подъехали к дому Анжелы, Гриша умчался по делам, а Борю оставил у Анжелы.

– А когда я ближе к вечеру до них доехал, он уже пел, – рассказывал, смеясь, Гриша.

Когда Анжелу спрашивали, как ей это удалось, она отнекивалась. Мол, она здесь ни при чём, просто раньше Барух не считал нужным проявлять голос, а сейчас почему-то ему это понадобилось. И немного подумав, добавляла:

– Не зря он начал с высоких нот.

В один момент Анжела превратилась для Зумруд из пугала, которое даже родне показать страшно, в божество, с которого сдували пылинки. И хоть остался у Зумруд осадок – ведь это не она, а Анжела первой услышала голос её сына, она пыталась этот осадок вытравить, смыть из своей души, а это было возможно только в том случае, если она смогла бы полюбить Анжелу всей душой, как свою родную дочь. И она решила, что Анжела станет её дочерью. И пусть они с Гришей поженятся только через год или два, она уже сейчас будет относиться к ней так, как относилась бы к дочери. Ведь она вызволила её Борю из оков, и этого Зумруд никогда не забудет. На следующий день она спросила Гришу, не хочет ли он оформить их отношения с Анжелой по всем правилам – надеть кольцо, пригласить на обручение родню – он поцеловал мать и убежал. А через час у них была дата.

Несмотря на то, что из Бори с помощью Анжелы удалось извлекать звуки, заговорил в привычном смысле он не сразу. Заговорит он или нет, зависело от того, была ли рядом с ним Анжела. Для Зумруд началась новая борьба. Поскольку первый год Боря соглашался говорить только с Анжелой, а всем остальным отвечал молчанием, Зумруд требовалось перешагнуть через себя и свою ревность, чтобы признать, что от Анжелы сейчас зависит не только Гришина, но и Борина судьба, что в этой маленькой болезненной девочке сосредоточена какая-то неведомая ей сила и что ей, Зумруд, остаётся только покориться. Если бы она не видела своими глазами, как резко Боря преображался рядом с Анжелой, как из буйного неуправляемого ребёнка становился паинькой, она бы не поверила. Диагнозы, которые ставили им врачи, от алалии[14] до аутизма, от задержки речевого развития до задержки умственного развития, стали её обычным фоном, но резко куда-то пропадали, когда на горизонте появлялась Анжела. И хоть Зумруд мало знала о жизни, её знаний хватало на то, чтобы понять, что один и тот же ребёнок не может быть одновременно и очень больным и очень здоровым. И будучи в здравом уме, она не могла выбрать для своего сына путь больного ребёнка. Поэтому, скрепя сердце, она решила, что оторвёт от себя Борю, разрежет с ним пуповину, пусть он будет Анжелин, ради его же блага.

К семи годам Боря худо-бедно заговорил, хоть и заикаясь, но для того, чтобы отправить его в обычную школу к обычным детям, препятствий больше не было. И хоть над ним поначалу смеялись другие дети, очень быстро они поняли, что у него очень крепкий, практически железный кулак и что шутить над ним опасно. В качестве нападающего в футболе он стал незаменим, за что получил кличку «кабан». Он очень полюбил футбол. Когда Анжела окончила музыкальное училище, сыграли свадьбу. Вместо медового месяца Гриша повёз Анжелу в Москву – поступать в консерваторию. Он дал обещание её родителям, что она не бросит музыку, и выполнять обещание намеревался неукоснительно.

– Как же так? – запричитала Зумруд. – Ведь если она поступит, вы будете жить в Москве? А как же мы? Как твоя работа? Как Боря? Что с Борей станет?

Зумруд была безутешна. Она днями и ночами ходила по дому как привидение и молила Всевышнего, чтобы Гриша с Анжелой вернулись домой. Ведь у них большой дом, много места. А что в Москве? Неужели Гриша, привыкший к большим комнатам с четырехметровыми потолками, будет ютиться в московской клетушке? Да и тревога за Борю была неиссякаемой. Боря ходил как в воду опущенный. Он не знал, что Анжела, возможно, больше никогда не вернётся, он думал, что они уехали в свадебное путешествие, но и это для него было трагедией. А если он узнает, что это – навсегда? Его речь была зыбкой, как песочный замок, и он легко мог снова перестать говорить. Этого нельзя допустить ни за что.

Зумруд молилась целыми днями, а в те редкие дни, когда она выходила из дома или принимала гостей, до неё доходили нелестные отзывы то одного, то другого об Анжеле, квинтэссенцией которых был риторический вопрос: «Неужели Зумруд не могла найти своему сыну девочку получше?» И Зумруд внутренне с этим соглашалась, она не понимала, что происходит, почему именно её семья стала зависима от этого непонятного создания. Две недели Зумруд ходила как в воду опущенная, а Боря почти ни с кем не разговаривал, ограничиваясь лаконичными фразами, которые разве что сигнализировали, что он всё ещё умеет говорить. Но на исходе второй недели они вернулись.

Анжела не поступила. Зумруд была ласковой и заботливой, ходила на цыпочках и кормила Анжелу из ложечки. Невестка выглядела по-настоящему больной – не только физически, но и душевно. Она подолгу смотрела в одну точку, не могла сконцентрироваться ни на одном деле и часто забывала, что собиралась сделать или сказать всего несколько минут назад.

Через несколько дней после возвращения Анжелы из Москвы Гриша привёз ей лучшее пианино, которое мог найти в городе, и пообещал, что построит в Пятигорске филармонию, даже если для этого ему придётся трудиться не покладая рук десять лет, и купит ей лучший рояль на свете. И в этой филармонии Анжела будет главной. Взгляд Анжелы потеплел, хоть губы и оставались неподвижными. В ответ на Гришины слова она лишь сухо ответила: «Сейчас совсем разучились рояли делать. Это не рояли, а дрова для растопки печи». Но Гриша не сдавался. Он спрашивал и спрашивал, какой рояль её устроит, и после долгих уговоров она отвечала, что неплох концертный «Стейнвей», но он стоит целое состояние, он стоит больше, чем дом. Гриша сказал, что заработает много денег и купит ей «Стейнвей». Мечты о большом белом рояле и личной филармонии, которые внушал Анжеле Гриша, казались и Зумруд, и Захару чрезвычайно вредными. Но Зумруд готова была целовать ей ноги, лишь бы это её утешило. И она приложила все усилия, чтобы Анжела выздоровела, ведь от неё зависело благополучие Бори. Через три недели Анжела поправилась, и жизнь – та новая жизнь, о которой мечтала Зумруд, в которой все живут под одной крышей – стала налаживаться.

Зумруд очень надеялась, что Анжела совсем скоро родит Грише ребёнка, и тогда уж эти дурманящие мысли о музыке будут позабыты, потому что все силы будут отданы заботам о насущном. Этот день стал бы самым счастливым днём для Зумруд, когда они все – и Анжела, и Боря, и Гриша – наконец обретут твёрдую почву под ногами. Однако ребёнка пришлось ждать целых пять лет. Лишь через пять лет после свадьбы Анжела родила девочку Зою – и чудом не умерла. Гриша тогда чуть с ума не сошёл. Новорождённую Зою на Зумруд бросил, а сам жену в Ставрополь повёз, мол, там лучше врачи и оборудование нужное есть. Целое состояние он в эту больницу вбухал, вытащили её, выходили, хоть она одной ногой на том свете была. А когда она, Зумруд, через несколько лет намекать стала, что, мол, хорошо бы и второго, Гриша ей такое устроил! Она от своего сына такого не ожидала. Разве можно, говорит, жизнью моей жены рисковать? Мол, тебе какой-то ребёнок важнее, чем жизнь Анжелы. Нет, конечно, нет, он не так её понял. Никогда ещё не рождённый ребёнок не будет для неё важнее живого человека, даже если этот человек хрупкий, как ледяной узор на окне. Именно таким ледяным узором, а иногда и рисунком на воде – вот есть он, кажется, можно до него дотронуться, и в следующую секунду он исчезает, как будто всё это – плод воображения – была для Зумруд и Анжела. Она не понимала, из чего состоит её жизнь, из чего состоит она сама. Поначалу ей казалось, что она сможет воспитать невестку по-своему, переделать, перестроить, научить готовить и подавать на стол, научить молиться и окунаться в микву, будет ездить с ней на уроки Торы для женщин, которые совсем недавно открыли при синагоге. Зумруд была уверена в своих силах: ведь вот же она, человек из плоти и крови, одевается, ест, пьёт, ходит как все. Но очень скоро Зумруд увидела, что Анжела вся покрыта какой-то непробиваемой скорлупой, что сделать с ней нельзя ничего и что тело её хоть и здесь, но ум – где-то в другом месте, а глаза постоянно излучают невидимое, неощущаемое, неопределённое.

Зумруд очень не нравился этот взгляд – он казался ей признаком какой-то душевной болезни. Зато Боря рядом с ней сначала запел, а потом – с трудом, с огромными усилиями, заикаясь – заговорил, зато Гриша летал от счастья и был ей хорошим сыном, зато она согласилась жить с ними одним домом, не отделяясь, как делают некоторые. А для домашней работы есть же она, есть Зозой, да и Гриша с Борей никогда не отказываются, всегда помогают.

Захар было попытался поговорить с Гришей по-мужски, мол, воспитай свою жену, пусть матери по дому помогает и Борьку в ерунду не втягивает. Знаю я, говорил Захар, вашу оперу-балет, это сейчас только песенки, а завтра в колготках на сцену танцевать выйдет! Не потерплю дома такого! Чтобы закрепить свои слова делом, Захар велел унести из дома пианино. Зумруд видела, как шептались потом Гриша с Анжелой, как ласково и умоляюще смотрел на неё Гриша и с какой злобой стал смотреть на отца Боря и как потом они что-то все вместе решили. Только спустя годы Зумруд узнала, что Гриша арендовал для Анжелы целый класс в музыкальной школе, в котором она могла заниматься музыкой беспрепятственно. Иногда Анжела и Боря приходили домой вместе; говорили – встретились по дороге, но Зумруд подозревала, что там что-то ещё. Но высказывать своих подозрений не решалась. Не хотела нарушать тонкого, как паутинка, готовая вот-вот сорваться, состояния счастья, которым светились глаза детей. Перед ужином они собирались все вместе и, пока ждали Захара и Гришу, Анжела с Борей переговаривались на своём птичьем языке, которого никто, кроме них, в семье не знал.

– Лай собаки, ля первой октавы, а теперь – ре второй, – говорила Анжела.

– Калитка открывается, – отвечал ей Боря, – фа диез – соль, гравий шуршит, соль минор.

– Соль принести? – спрашивала Зумруд, услышавшая понятное ей слово.

– Да-да, – смеялся Боря, – и перец тоже.

Когда в комнату входил Захар, всё вдруг затихало. Было слышно, как тикают часы. Они переглядывались и смеялись одними глазами, как два нашаливших ребёнка.

Гриша радовался, что у Анжелы снова появился блеск в глазах, но Захар кричал, что, мол, пусть сама занимается музыкой, а Борю в покое оставит. Зумруд снова стало казаться, что от этих постоянных ссор над их домом сгущаются тучи, и эти тучи были чернее и страшнее того прозрачного тумана, который обволакивал её раньше. Зумруд не знала, как заставить их рассеяться. Ни многочасовые молитвы, ни стояние на коленях, ни стократное мытьё рук – ничего не помогало. Она то уговаривала Борю послушаться Захара, то Захара – быть мягче с Борей, то Гришу – уговорить Анжелу не поощрять Борю на этом пути. Ей казалось, что увлечение Бори музыкой станет пожизненной меткой у него на лбу, а ведь всё, чего хотела Зумруд, так это забыть о том, что когда-то Боря болел. Разве многого она хотела? Но чем взрослее становился Боря, тем он менее походил внешне на Захара и тем явственней было сходство с её братом Беней. Тем самым, о котором в семье старались не упоминать, как будто его не существовало. Зумруд и сама хотела забыть про него. Но как она ни старалась, ничего не получалось.

Часть вторая

Рояль

1

Неожиданно для всех лучший скорняк фабрики «Пятигорская марка», в народе прозванной «Шубаевка», известный на весь регион ветеран шубного производства Яков Мордехаев был с позором уволен. В гуманной формулировке «по собственному желанию» ему было отказано, и трудовую книжку прожгло фразой «за несоответствие занимаемой должности». Много лет этого шубного гения пытались переманить к себе конкуренты, вьющиеся вокруг успеха, словно шакалы вокруг добычи. Эта новость стала сенсацией не только в узком шубном мире, но и за его пределами. Человек был уважаемый, известный и, казалось, неприкасаемый. Он работал на фабрике с самого её основания, сделав карьеру от простого дубильщика до начальника скорняжного цеха, и собирался работать до последнего дня. Но не вышло. Поговаривали, что причиной увольнения стал крупный брак, вызванный ошибкой в технологической цепочке (Как можно было начать процесс сушки шкурок до растяжки?), произошедшей по недосмотру Якова Мордехаева. Также шептались, что причиной увольнения был вовсе не брак, а личные мотивы молодого директора. На фабрике его называли Хозяином – за его педантичность, желание вникать во всё, даже самые незначительные детали. Строгость начальника была для сотрудников не в новинку, но всё же многие считали этот поступок Шубаева неоправданно жёстким, учитывая заслуги Мордехаева перед фабрикой и перед Борисом Шубаевым лично. У Мордехаева тут же появились заступники, однако Шубаев ни на какие переговоры не шёл, а всем просителям тут же показывал на дверь («Не нравится моё решение – отдел кадров на третьем этаже»).

– Бетонная стена, а не человек, – резюмировала позицию шефа тёща Якова Мордехаева, которая работала на фабрике главным экономистом. Но увольняться она всё же не стала.

Борис Шубаев – это имя было на слуху и вызывало страх у одних, священный трепет у других, но не было ни одного человека, который ни разу не слышал бы этого имени. Он был известен не только волчьим чутьём на новое, поразительной интуицией к перемене политической и экономической конъюнктуры, но и некоторыми странностями в поведении, а также речевыми особенностями, которые успели растиражировать местные телеюмористы до того, как их программу закрыли. То, что он из небольшого цеха, оставшегося от брата, волшебным образом воздвиг крупнейшую в городе меховую фабрику с тысячей рабочих мест (она со временем стала одним из брендов города, наряду с лермонтовскими местами и нарзанными галереями) сделало его рукопожатным не только мэру и губернатору, но и федеральным министрам.

Шубы «Пятигорской марки» ценились наравне с лучшими образцами греческих. Это и неудивительно, ведь именно из Греции он переманил мозговой центр фабрики, десять человек – технологов, инженеров, скорняков – они и научили местных ребят шить не просто шубы, а произведения искусства, не похожие на те, что шили при его брате. Его нововведение называлось «роспуск». Поездив по Греции, он подсмотрел технологию роспуска, когда одна цельная шкурка разрезается на десятки тоненьких полосок, а потом полоски филигранно соединяются, так что ни одного шва не видно, однако в результате этой кропотливой ручной работы получалось гибкое полотно, из которого шили шубы с широченным подолом. Полных женщин такие шубы делали стройнее, а низеньких выше.

– Шкурки растягивают, разрезают, сушат, чистят, – учил местных ребят кудрявый греческий технолог, и Борис учился вместе с ними, не обращая никакого внимания на издевательские шепоты за спиной.

Многие из старожилов, начинавших ещё с его братом Гришей, крутили у виска, передразнивали его манеру говорить. За-а-а-чем он ле-е-е-зет не в своё дело, говорили они про Бориса, ведь всем было известно, что до смерти брата Борька-дурачок шубами не занимался, да и не собирался; а занимался он всякими финтифлюшками.

– Позвольте вопрос, – прервал технолога пожилой скорняк и посмотрел на грека, пытаясь не смотреть на Борю, чтобы не рассмеяться, – вот вы – человек молодой, вам сколько лет? Двадцать пять, тридцать? И вы пытаетесь нам доказать, что из теста надо сначала сделать лапшу, чтобы потом опять слепить в цельный кусок, и тогда пирог будет вкуснее?

Все захихикали, и это подбодрило старика. Голос стал твёрже.

– Вы ещё даже не родились, а я уже шкурками занимался. И сколько я себя помню, всегда считалось, что лучшая шуба получается именно из цельных шкурок, и так будет всегда! А если покупатель узнает, что мы втюриваем ему товар из кусочков, он от нас отвернётся.

Грек тогда спорить не стал. Его познаний в русском для этого не хватало. Однако Борис ещё некоторое время пытался переманить оппонентов на свою сторону, доказывая свою правоту.

– Женщина чувствует себя в такой шубе сво- бо-о-дной, а не узницей, воткнутой в чужую шкуру, – говорил Борис, почти не заикаясь. Он всё ещё пытался заразить их своим идеализмом. – Ведь цельные шубы абсолютно не гибкие. Стоят колом, словно бабы на чайниках, и сделать гибкое полотно из цельных шкурок не получится.

Однако очень скоро он понял, что упрямцев не переубедить. Тут-то и выяснилось, что он умеет не только просить, но и требовать. За первый год было уволено шестьдесят процентов сотрудников, но очень быстро текучка кадров почти полностью сошла на нет. Уволиться из места, где зарплата вдвое, а то и втрое превышает среднюю по региону, желали исключительно редко. Со временем он сделал производство безотходным. Из кусочков, которые раньше просто выбрасывали, он научился делать вязаные шубы, шарфы и шапки, которые шли нарасхват.

К Борису Шубаеву неизменно было приковано всеобщее внимание, конкуренты с жадностью наблюдали за его действиями, чтобы повторить в точности то же самое. Это касалось не только производственных вопросов, но и инвестиций Шубаева, о которых становилось известно ещё до того, как придёт ночь и наступит следующий день. Если он покупал золото, все инвестировали в золото. Если продавал, все бросались (хоть не все и успевали вовремя) продавать. Если он присматривал себе дом в окрестностях Сочи, вся кавминводская элита вдруг срочно нуждалась в сочинских домах. «А где же ещё отдыхать российскому патриоту, если не в Сочи? Не в турциях же ведь!» – отвечали друзья на его шутливые вопросы. Что бы он ни делал, это пытались повторить десятки других. От него, как от брошенного в воду камня, постоянно расходились информационные круги. Простаки объясняли уникальную безошибочность его действий редкостным чутьём, а рационалы – тем, что он хорошо законтачил с Москвой; его сведения – из самых надёжных источников.

Как его только ни называли: Борисом Годуновым, Борисом Грозным, Борисом Виссарионовичем… И только единицы, знающие его с самого детства, звали его Боряном или Шубой.

О том, что Шуба почему-то стал вкладываться в музон, а не в мутон, первым узнал Гарик. Ему рассказала об этом сестра Галя, которая была замужем за Яковом Мордахаевым, которому Борис поручил на условиях строжайшей секретности делать чехол. О том, что Шубаев купил рояль, не должен был знать никто. Именно поэтому Борис снял с производства человека, в котором был уверен на двести процентов, и велел привезти нежнейшую кожу двадцати телят и скорняжную машину. Всю неделю Яков работал в доме Бориса, вернее в подземном бункере, надёжно закрытом от посторонних глаз тяжеленной металлической дверью, которыми обычно оборудуют банковские сейфы. Ещё до того, как впустить старого скорняка, Борис попросил тайну за пределы стен этого здания не выносить.

– Амбар гоф сохугьо, амбар гъэлет мибу[15], – сказал Яков в ответ.

Яков должен был обмерить рояль и сшить для него чехол, по качеству превышающий всё, что он когда-либо шил для человека. Лучше, чем куртки для губернатора, его жены и любовницы; для мэра, его жёны и любовницы; для коллег-бизнесменов, их жён и любовниц. Был, правда, один человек, образ которого Борис использовал для того, чтобы мотивировать наглядно. «Представь, что перед тобой не рояль, а Сталин. И если он заметит хоть малейший изъян в крое, тебе конец». Не только кнут использовал Борис, но и пряник. Он пообещал Якову месячный оклад за недельную работу, и это притом, что главный скорняк зарабатывал больше всех на фабрике.

Чехол получился под стать модели: тончайшая кожа повторяла контуры рояля во всех деталях и не было ни одного места, где выпирало то, что не должно было выпирать. Что именно шил Яков Мордехаев, было неизвестно никому, даже Зое, хотя от Зои у Бориса секретов не было. Но о рояле он не хотел рассказывать даже ей.

Но случилось то, что случилось.

Когда Яков пришёл домой поздно ночью, его жена Галя устроила ему скандал. Где был, с кем пил, почему тебя не было на фабрике, я звонила, мне сказали что тебя нет уже три дня, а где ты – никто не знает. Приходишь поздно и пахнет от тебя как-то странно, не как всегда. Галя была моложе Якова на двадцать лет, но, обнаружив у себя первые седые волосы, поняла, что стареет, и её мучили жуткие подозрения, что Яков с его талантами, деньгами и репутацией запросто найдёт себе кого помоложе. Двадцать лет разницы больше не являлись гарантией. Масла в огонь подливала мать, работающая на фабрике Шубаева главным экономистом, она-то и обратила внимание на то, что Яков повадился брать на работу слишком уж молоденьких девушек-швей, которые смотрят на него, как на бога, так что ему не составит никакого труда сменить её, Галю, на другую, более свежую, готовую к восхищённым взглядам, готовую родить ему новых отпрысков, потому что Галя больше рожать не хотела, ограничивая отцовские возможности Якова двумя детьми. Галя пыталась наблюдать за передвижениями Якова, иногда даже приезжала на фабрику под видом какого-то дела, то детям курточки скроить, то у мамы что-то взять, и смотрела, с кем Яков общается и куда смотрит. Но пока вроде не замечала ничего подозрительного. А тут такое дело. Муж на работу не ходит и домой заявляется позже обычного, вот и устроила ему скандал с битьём посуды, разрыванием волос на голове и одежды на груди. Яков был очень уставшим, ссор не любил и сказал жене правду. Только, говорит, ты никому не проболтайся, Борька инструмент купил, рояль называется, и хочет его в чехол залить, от чужих глаз, чтоб не сглазили, дорогу-у-щий и весь в золоте, а сбоку на нём бриллиантами слово выложено. Только, что это за слово, я не совсем понял, потому что на иностранном не кумекаю.

Галя сказкам Яши не поверила, а только сделала вид, что поверила, и решила при случае выспросить у Гарика, который владел целым павильоном на шубном рынке и покупал у Шубаева крупные партии, поэтому общались они на равных, дружили, можно сказать. Галя забыла (или не посчитала нужным, не веря во всю эту историю) сказать при этом Гарику, что Яша поведал ей про рояль по секрету, взяв с неё слово никому ни слова не говорить, чтобы Гарик выбивал из Шубаева эту информацию незаметно.

Борис избегал общения с Гариком наедине, потому что тот очень любил посплетничать и рассказывал настолько личные подробности чужой жизни, что у Бориса округлялись глаза и сжималась челюсть. Также Гарик считал своим долгом развлекать всех прибаутками из рыночных будней. «Приходит такая покупательница. Рассматривает час шубу. Что в ней час рассматривать, говорю, бери, не пожалеешь, потом за второй придёшь, а она мне пальчиком тыкает: вот, говорит, дэфэкт меха, лысинка маленькая. Я ей говорю, ты где дэфэкт нашла, ты что, с лупой ходишь? У меня зрение идеальное, за сто метров белку подстрелю, и то без лупы не вижу. Она всё на скидку намекала, а я ей, слушай, говорю, дорогая, человек без родынка не бывает, вот и шуба без родынка не бывает».

Рассказав очередную историю, Гарик обычно очень громко смеялся, и брызги от его слюны попадали на лицо собеседника. Борис терпел и Гарика, и его шутки, потому что он был, во‐первых, неплохим сбытовщиком, болтливым, что не удивительно для торговца, но честным, а во‐вторых, и в-главных, он когда-то дружил с Гришей. Поэтому Борис старался делать вид, что шутки его и вправду веселят. Иногда даже растягивал губы в усмешке. Очень скоро Борис понял, как может использовать непомерную гариковскую болтливость в своих целях. Если он хотел быстро донести какую-то информацию до масс, но при этом утечка должна была иметь неофициальный характер, он просто рассказывал это «по секрету» Гарику.

В этот раз Гарик долго охотился за Борисом, которого нигде не было, и по ходу его движения выплёскивалась, словно кипящая жижа из кастрюли, информация о том, что Шуба начал скупать инструменты, добавив по велению своей фантазии к коллекции Бориса скрипку Страдивари и гитару Леннона.

– Всё это, кроме рояля, он хранит в банковском сейфе, – рассказывал он так, будто видел не только рояль, скрипку и гитару своими глазами, но и сам лично был на приёме у Людовика XV, за чаем трепался со стариком Страдивари о своих рыночных (и его ремесленных) буднях, а с Джонни Ленноном обсуждал ливерпульский футбол и Ромкин «Челси».

А потом Галя позвонила и гробовым голосом сообщила, что по его – Гарика – вине Яшу уволили.

– В смысле – уволили?

– В прямом. Выкинули с работы. Взяли, как старый дырявый сапог, и выкинули.

Гарик тут же поехал на фабрику, чтобы разыскать Бориса и поговорить с ним по-мужски, но его там не оказалось, поэтому он поехал к нему домой. Он долго звонил и стучал, прежде чем ему открыли. Перед калиткой стояла мама Бори, тётя Зумруд, и непонимающими глазами смотрела на Гарика.

– Что случилось? – спросила она.

– Мне к Боре надо! – воскликнул Гарик. – Срочно надо с ним говорить! Зачем он Яшу уволил?

Зумруд вышла за калитку и, глядя Гарику в глаза, прошептала.

– Гарик, не шуми, пожалуйста. Боря болен и спит. Если ты его разбудишь, плохо будет всем.

– Ну ладно, – прошипел Гарик сквозь зубы, – только передайте, что я приходил. Он завтра увидит, кто такой Гарик! Все всё узнают!

2

Как слух о рояле дошёл до школы, Зоя не знала. Впрочем, для их маленького городка это было неудивительно. Любая новость, выходящая за пределы обыденности, была схвачена на лету, как воздушный шарик, потерянный неуклюжим толстым мальчиком, потому что он слишком увлёкся поеданием мороженого и не заметил, что шарик улетел, и все вокруг показывали на него пальцем – вон, шарик в облаках летает, и летал бы он там, и летал вечно, пока весь воздух из него не вышел. Так и со сплетнями. Вылетев однажды, они летают по городу в известном им одним направлении и приземляются лишь тогда, когда перестают быть сенсацией.

Удивление – это воздух сплетни.

Новость о рояле стала достоянием общественности всего за несколько дней, перетекая из уст в уста, из «Инстаграма» в «Телеграм», из «Вотсапа» в фейстайм лишь по собственной логике. И тем не менее Зоя, хоть и привыкшая к тому, что вокруг её семьи (и особенно вокруг дяди Бори) постоянно распускают сплетни, очень удивилась, когда на большой перемене к ней подошла Оля Морозова – их школьное совершенство, гордость класса, победительница всех возможных музыкальных конкурсов и без пяти минут студентка Московской консерватории – и, машинально приглаживая волосы, хоть ни один волосок не посмел бы выбиться из её идеально собранной в пучок конструкции, предложила вместе пройтись до столовки.

– А это правда, что у вас «Стейнвей энд санс Луи Пятнадцатый» дома стоит и что стоил он десять миллионов? – на одном дыхании, будто боясь, что не хватит воздуха, спросила Оля мышиным фальцетом. Так Оля говорила лишь тогда, когда очень чего-то хотела.

– Одиннадцать, – поправила Зоя, одновременно тыкая в экран оранжевого айфона. Оля с брезгливостью отметила, что руки у Зои исцарапаны, костяшки в болячках, а ногти обгрызаны. – А что?

Если бы Оля могла произнести это вслух, она бы сказала, что такой рояль – белый, с настоящим сусальным золотом, стоящий целого состояния – был для неё элементом сказки, а не реальности. Для Оли, привыкшей ютиться вместе с мамой и котом на тридцати метрах однушки в спальном районе «Белая ромашка», одиннадцать миллионов означали целую вселенную. На эти деньги можно было купить пять двушек, три трёшки или домик на «Цветнике», прямо у подножья Машука. Вышел – справа горы, слева город. Хочешь – в Нарзанную галерею иди водички попить, хочешь – просто прогуляйся, а хочешь – на Бесстыжие ванны или на Провал сходи, на «Эолову арфу» поднимись, весь город прямо у твоих ног. Дом в центре был недосягаемой мечтой Оли. А рояль в этом доме – космосом, другой галактикой. Даже ей, пианистке, приходилось довольствоваться синтезатором, который маме пришлось купить после жалоб соседей на шум, а на синтезаторе можно было играть в наушниках.

То, что у этой странной Зои дом в центре, её не удивляло. Подумаешь, наворовали. Мама постоянно говорила про этих еврейских шубников с пренебрежением. Мол, они богаты, но их деньги плохо пахнут. Они зарабатывают на шубах, то есть на смерти. Их руки в крови. Если они могут ради денег убивать бедных норок сотнями, то войди завтра в моду куртки из кожи христианских младенцев, они и этим не побрезгуют. Но вот рояль – другое дело. Музыка – это святое. Почему они замахнулись на святое? И как святое для Оли могло стать предметом интереса для этих? Оля не могла взять в толк, какое отношение они имеют к музыке. Скорее всего – никакого. А если они не имеют отношения к музыке – зачем им рояль? Всё это она и собиралась выяснить у Зои.

Оля недолюбливала Зою ещё и потому, что та была незаслуженно, по мнению Оли, обласкана учителями. Математичка щедро превозносила её за математические способности, а другие преподаватели, по чьим предметам Зоя училась посредственно, как бы просто не замечали этого. Зое вся любовь доставалась бесплатно, в то время как от Оли постоянно требовали каких-то достижений, преодолений, подвигов. Зоя одевалась нарочито небрежно, волосы были растрёпаны, а одежда помята. В общении она была простая, грубоватая, бесшабашная. Запросто переходила на ненормативную лексику, якшалась с пацанами и хулиганами и кто-то даже видел, как она курила. За глаза её называли «абрамовичем», потому что она запросто дарила девочкам брендовые шмотки, которым не было счёта, а ребятам отдавала едва использованные айфоны и ссужала деньги. И, говорят, не всегда требовала назад. Зато каждый раз она была окружена шеренгой «телохранителей» и если ей что-нибудь было нужно, достаточно было свистнуть.

Они долго шли по школьному коридору в шумном людском потоке, и Зою постоянно останавливал то один, то другой «кореш», как она их называла, но сейчас она была задумчива и от всех отнекивалась. Мысли проносились в голове вихрем, цепляясь одна за другую. Оля всегда раньше пренебрегала дружбой с ней, она была единственным человеком, которому Зоя никогда ничего не дарила и никогда не давала денег. Одно из двух: ей понадобились деньги или – второй вариант – её съедает любопытство насчёт рояля. Любопытство – это пытка для ума. И Зоя поняла, что любопытство – это та валюта, которой она может купить Олю. Она решила сыграть с ней в эту игру, но насколько близко она сможет подпустить Олю к разгадке, она ещё не знала сама.

– А мне всё же интересно, зачем вам концертный рояль? – спросила Оля. – У вас ведь никто музыкой не занимается?

– Не-а, – сказала Зоя, будто кинула кость. Можно подумать, что её и вправду попросили ответить «да» или «нет», хотя было ясно, что Оля ждёт развёрнутого объяснения. – Учитель музыки сказала, что мне медведь на ухо наступил.

– Ты только не обижайся, – захихикала Оля, и её лицо от этого хихиканья задвигалось. Заиграли огоньками глаза, будто заледеневшая река вдруг растаяла и по ней поплыл бумажный кораблик, – но учитель был прав.

– Да я и не обижаюсь, – подхватила кораблик Зоя, – мне никогда музыка не нравилась. А что касается этого гроба на колёсах… даже не знаю, как дядю Борю угораздило. Мне кажется, это всего лишь выгодная инвестиция. А может, просто красивая игрушка. Ведь есть люди, которые на золотой унитаз… хм… ходят. А есть те, кто вместо унитаза рояль берут. Какая разница? Взял и взял.

Оля вздрогнула, слово «взял», сказанное в контексте рояля, полоснуло по ушам. Тем временем они подошли к столовой. Было людно. Зоя огляделась по сторонам и увидела смотрящего прямо на неё Руслана Мирзоева. Она поманила его пальцем – он подплыл, словно лебедь, хотя был тяжеленной стокилограммовой тушей под два метра – и сунула ему пятьсот рублей.

– Что тебе взять? – спросила она Олю.

Та удивлённо посмотрела на Зою и на Руслана, который рядом с Зоей превратился в пластилинового, хотя раньше казался Оле неуправляемым, на его глупую раболепную улыбку, и хотела было достать деньги из кошелька, но останавливающее движение руки Зои было настолько непререкаемым, что Оля, к своему удивлению, повиновалась и пожала плечами, мол, сама реши.

– По два пирожка возьми, с яблоком и с мясом, и по чаю. Сдачу оставь.

– Ух ты! – выдохнула Оля, когда Руслан побежал к линии раздачи. – Он в тебя влюблён?

– Кто? Русик? Не смеши меня. Разве он на это способен? Он так, дружбан.

Едва они сели, как перед ними появились пирожки и чай. Руслан растаял так же быстро, как и появился.

– Волшебство, да и только, – сказала Оля. – Никогда не думала, что Русик может быть таким… ммм… покладистым. Ты с ним дружишь? Серьёзно? Он же глуп, как пробка…

– Нельзя разбрасываться пробками, они могут понадобиться тебе, чтобы залатать пробоину. Кроме того, нельзя разбрасываться друзьями, они могут понадобиться, когда все умрут.

– Что? Не поняла тебя.

– Руслан – гора, по которой я ориентируюсь, когда теряю горизонт.

– Гора?

– Ну да. Когда мне кажется, что я – корабль, который попал в шторм, я звоню Русику и узнаю, какой сейчас день, сколько сейчас времени, кто наш президент или какой цвет у помидора. Он не умничает, а отвечает: помидор – красный. Если бы я позвонила Вовану там или Алексу, они бы начали: бывают помидоры и розовые, и жёлтые, и зелёные. А для Русика есть только красный помидор. И это – счастье. Один ответ всегда лучше, чем два или три. И этот ответ у него есть. Он никогда ещё не спросил, зачем я задаю эти вопросы. Просто отвечает – и всё. Коротко, ясно. Он готов отвечать на все эти мои дурацкие вопросы даже в два часа ночи. Потом всё налаживается, шторм утихает и я могу заснуть. Русик – это моя единственная опора в хаотичном мире.

– Никогда бы не подумала, что ты – такая сильная и самодостаточная на первый взгляд – нуждаешься в опоре…

Оля обхватила стакан чая руками, и только теперь Зоя увидела, что Олины руки в тоненьких, едва заметных, лайкровых перчатках.

– Это всё мама, – отвечая на Зоин взгляд, сказала Оля. – Она не хочет, чтобы мои руки соприкасались с чем-нибудь ещё, кроме клавиш фортепиано. Перчатки мама шьёт мне сама – они должны напоминать мне постоянно, для чего мне, – Оля уткнула указательный палец себе в грудь, – мне! нужны руки. Мама обо мне заботится, и я рада этому. Всегда хорошо, когда о тебе есть кому позаботиться.

Зоя подумала, что слова Оли звучат возвышенно и в то же время низко. В одном предложении она умудрилась упомянуть маму целых три раза. Но стоит ли на неё за это обижаться? Если бы у неё, у Зои, была мама, она бы тоже упоминала её по три, по четыре, по десять раз в предложении.

– Мама думает, что у меня руки мёрзнут. Но они не мёрзнут. Мне часто холодно внутри, но при этом руки тёплые. А внутри как будто ледяной кол. Я его растапливаю, растапливаю, а он всё стоит и стоит. Ни одеяла, ни одежда тёплая не помогают. Только музыка…

Прозвенел звонок. Зоя встала, и Оля встала. В абсолютной тишине они пошли на урок.

За Зоей в школу был прислан дядин бронированный «Мерседес». Таких в городе было три: у мэра, у полпреда и у Бориса Шубаева. «Мерседес» огромной блестящей тушей возлежал прямо у входа в школу, почти касаясь лестницы, игнорируя запрет на парковку, и вызывал удивлённые перешёптывания. Все думали, что в школу приехал мэр, хоть никто его и не видел. Да и зачем мэру было делать такой крюк, если их школа находится буквально в двух шагах от Белого дома? Все разводили руками, но никто, даже школьный охранник, не посмел сделать водителю замечание. Он просто чаще выглядывал из окна, пытаясь разгадать загадку. Но из «Мерседеса» никто не выходил и никто в него не садился. Он так прилип к окну, чтобы не пропустить интригу с «Мерседесом», что на время утратил интерес к происходящему прямо за его спиной.

А за его спиной была Зоина ярость. Всё утро Зоя переписывалась с дядей Борей по «Вотсапу», пытаясь убедить его, что ей, Зое, никакая опасность не грозит и что это всё дядины пустые страхи. Но его заклинило. Он писал ей какие-то странные вещи, типа «над нами нависла туча» и просил «не терять бдительности ни на секунду». Когда Зоя на перемене позвонила ему и стала говорить, что он отнимает у неё последний глоток свободы, он прошептал, что говорить по телефону нельзя, и положил трубку. А потом написал ей странную эсэмэску, что, мол, разговоры под запретом, но они сейчас должны быть как кулак, и что она – его ближайший родственник и поэтому находится в связке с ним, и если враги захотят по-настоящему навредить ему, будут искать слабые места. И если Зоя не хочет просто сделать то, о чём он просит, пусть сделает это ради своей матери. «Такое впечатление, что ты ещё не понял, что она не с нами. Ты не даёшь ей уйти», – написала Зоя, однако она не могла не признать, что этот довод её по-настоящему испугал. Дядя Боря заклинал её матерью крайне редко. Последний раз это было аж восемь лет назад, когда он хотел, чтобы она во что бы то ни стало занималась музыкой. Зоя согласилась попробовать, хоть музыку ненавидела, но её спас преподаватель, убедивший Бориса в личной беседе, что способностей к музыке у Зои нет совсем и что мучить бедного ребёнка, отбирать у него детство нецелесообразно. Это последнее слово Зинаида Яковлевна, которая учила ещё её мать, произнесла по слогам. Не-це-ле-со-об-раз-но. «Вы поймите, – сказала пожилая учительница, – я ради Анжелочки моей любимой горы готова свернуть, но здесь нет ни малейшего камушка. Ни слуха, ни пластики рук, ни любви к музыке, ни упорства. Зоя – танк. У танка другие преимущества, но музыку из танка не извлечь».

Дядя Боря тогда отступился. Но сейчас он отступаться не собирался, и Зоя это понимала. Также ясно было, что у дяди Бори – проблема, и эта проблема серьёзнее, чем когда бы то ни было раньше. Если всю прошлую неделю слухи о его странностях обматывали их тонкой прозрачной ниточкой, то сегодня ниточка превратилась в чёрную верёвку, связывающую руки всем, кто так или иначе причастен к их семье. Недолог час – и дядя Боря приставит к ней, к Зое, шкафов-охранников, которые не будут спускать с неё глаз ни на уроках, ни на переменах.

Только сейчас Зоя осознала, каким ценным был для неё этот путь. Он длился пятнадцать-двадцать минут, и эта неспешная прогулка от Белого дома, рядом с которым находилась их школа, до «Цветника», где она жила, была единственной возможностью побыть наедине, но не в одиночестве. Путь её проходил исключительно по людным местам: спуск через Нижний рынок, налево по проспекту Кирова, названному в народе Бродвеем, и вот он уже, «Цветник», курортная зона, в конце которой, прямо у подъёма на Машук, огороженный трехметровым забором, стоял их дом. Разве не для того, чтобы не испытывать страха, они и переехали в курортную зону – в место, куда въехать можно только по пропускам, в место, которое круглосуточно находится под наблюдением камер? Ну что, что с ней может случиться?

Дядя Боря всегда был ей хорошим дядей, больше, чем дядей – он заменил ей родителей, и это о нём она написала в сочинении: «Дядя Боря не курит, не пьёт, не грызёт семок, не любит газировки и не ест мороженого. Зато он распознает количество денег по шелесту купюр. Он называет это перешёптыванием». Сейчас дядя Боря попал в беду и очень боялся за её жизнь. И его можно понять – после всех ужасных потерь, которые ему пришлось пережить, которые им пришлось пережить, не зазорно бояться, даже мужчине. Но Зоя была уверена, что, если она позволит себе слабину сейчас, стушуется, покажет, как трясутся у неё коленки, враг быстро поймёт, что выиграл, и начнёт ещё больше закручивать гайки. В считаные минуты ей надо было решить, что делать дальше, чтобы ситуация не стала непоправимой, чтобы страх не стал прочной клеткой, чтобы преходящее и мимолётное не стало постоянным и незыблемым. Она не хотела бояться и прятаться, она хотела жить и радоваться, назло всем. И у неё было десять минут, чтобы принять решение, которое определит, возможно, всю её жизнь: тушеваться перед страхами или идти напролом? Нет, она не будет ничего бояться. Пусть её боятся!

После уроков школьный вестибюль превратился в кризисный штаб: Володя Ионидис, Алекс Петухов, Марик Кукулиев и Фарид Ахундов собрались вокруг Зои. Через минуту к ним присоединился Русик Мирзоев. Он уже успел сбегать до ларька и размахивал, словно трофеем, «Пятигорской правдой», в которой прямо на первой полосе помещалась нелестная фотография дяди Бори, а под ней рассказывалось о покупке им игрушки, стоящей столько, сколько хватило бы сотне семей на безбедную жизнь в течение десяти лет. Алекс выхватил газету и начал читать статью так увлечённо, словно это была не пачкающая руки городская газетёнка, а как минимум Playboy.

Когда статья была прочитана, повисла тяжёлая пауза.

– Хэйтят его конкретно, – резюмировал общее впечатление Алекс.

Руслан предложил собрать своих ребят и набить морды газетчикам. Подстеречь у редакции и хорошо проучить. Его, хоть и не очень уверенно, кивком поддержал Алекс. Все остальные промолчали, а Володя возразил, что дело здесь вовсе не в газетчиках – они лишь инструмент – а смотреть надо в корень проблемы. А корень – в конфликте между сторонами, который будет бесконечно разгораться и требовать жертв.

– Урегулировать конфликт как можно быстрее, – сказал он и посмотрел на Зою. – Надо сначала узнать, что у оппонентов на уме.

Зоя неопределённо кивнула. Руслан воспринял этот кивок как неодобрительный и стал спорить:

– Канфликты-манфликты. Если мы обосремся щас, завтра они ещё жёстче наедут, надо фэйсы набить этим… э-э-э… оппонентам.

Володя ядовито на него посмотрел. Фарид, который до этого стоял на шухере у окна, прыжком оказался у переговаривающихся и сообщил, что водитель выходит из машины.

– А тачка у твоего родича топовая, – куда-то в сторону сказал Алекс.

– Харэ базарить. Сейчас он здесь будет, – закричал Фарид.

– А почему бы нам пока, как временное решение, не провожать Зою Григорьевну самим? – предложил Марик. Марик был единственным, кто бывал у Зои дома, потому что приходился ей дальним родственником, и его брала с собой бабушка. И они полушутливо называли друг друга по имени-отчеству («Зоя Григорьевна?» – «Да, Марк Ароныч».) – Угроза существует. Ходить одной не стоит. Но мы можем её сопровождать. И волки сыты, и овцы целы. Дядя спокоен, принцип независимости соблюдён. Поскольку спорить было некогда, решили, что сейчас Зоя едет домой с водителем и выбивает из дяди согласие.

Оля всё это время стояла у противоположного окна вестибюля, не торопясь выходить из школы, потому что ей было очень любопытно, что за переполох случился у Зои и почему вдруг вся тусовка собирается не в школьном дворе, как обычно, а прямо в вестибюле. Она заметила, что на седьмом уроке с Зоей что-то случилось: она постоянно строчила эсэмэски, перешёптывалась, переглядывалась и обменивалась записками с ребятами, так что учитель не выдержала и сказала: «Зоя, если вам надо решить проблемы, выйдите лучше из класса, вы мешаете остальным», и Зоя вышла, а через три минуты, сославшись на расстройство желудка, на выход попросился и Руслан Мирзоев, и до конца урока они в класс не возвращались. А теперь вот эта возбуждённая толпа у входа в школу, и постоянная беготня Фарида к окну и обратно, будто там, за дверью школы, начинается не обычный повседневный город, продолжение пространства школы, а переход в другую реальность, как это бывает в фантастических фильмах. Перешёл через порог – и ты в совершенно другой галактике.

Оля смотрела издалека на перешёптывающихся ребят, однако подойти ближе не решалась. Но когда Зоя направилась к выходу и ребята бросились к окну, она тоже бросилась к окну и увидела здоровенного бугая в чёрном костюме и затемнённых очках. Бугай подбегает к задней двери и раскрывает её для Зои, та делает вид, что бросает рюкзак на заднее сиденье и садится в машину, а когда водитель отворачивается, она хлопает дверью и убегает. Водитель садится в машину, а потом снова выныривает, потому что понимает: Зоя убежала. Он со злостью ударяет по крыше, а потом садится за руль и уезжает. Вот и все.

– Красава, – восхищённо шепчет Руслан.

– М-да, – подтверждает Володя. – Крепкий орешек.

Оля подходит к Алексу, который, увидев её, расплывается в широченной улыбке, и берёт у него из рук газету. Руки у Алекса чёрные, как у шахтёра после смены. Скоро такими же чёрными будут и Олины руки, но она не обращает на это внимания.

– Бородатый демон?

– Угу, – подтверждает Алекс.

Оля всматривается в фотографию – на ней лицо большого и грозного мужчины с короткой чёрной бородой и густыми бровями искажает гримаса – взгляд воспалён, лоб сморщен, нижняя челюсть почти касается шеи; Оля успевает подумать, что так мог выглядеть Паваротти в образе Каварадосси из «Тоски» или даже в образе Калафа из «Турандот», пока не читает подпись под фотографией: «Кто остановит ангела смерти Баруха Шубаева?» Кончиками пальцев она складывает газету вчетверо, убирает в сумочку и идёт к выходу.

3

Зоя знала наверняка, что дядя Боря отчитает её сегодня вечером, потому что сочтёт её бегство от Николая поступком ребёнка, а не взрослого. Ну и пусть. Сегодня – не каменный век, а двадцать первый. И никто не будет воровать человека на улице. Пусть он это поймёт и отстанет. Пусть так и запишет: Зоя больше не ребёнок. Если она не докажет это сейчас, то не докажет никогда. Она хочет, чтобы они все раз и навсегда поняли, что она – самостоятельная личность, безо всяких но.

Николай будет преследовать её всю дорогу, объезжая пешеходные пути, а кое-где и нарушая ПДД, ну и пусть, а она назло будет идти там, где он не проедет: по лестницам, по узким спускам, по тропинкам. Он с таким же успехом мог просто дождаться её у их калитки. В конце концов, весь путь от школы до дома составляет ровно 3500 шагов и ни шагом больше, уж двадцать минут можно потерпеть.

Зоя обошла центральную библиотеку и направилась в сторону Университетской улицы. Вот же он, её обычный мир, в котором ничего не изменилось и ничего не изменится. Вот и старая ель, гнущаяся от собственного веса, ветки свисают с неё, словно облезлая шуба с дряхлой старухи; вот и дети сидят под ней и кидают друг в друга шишки. Зоя смотрела по сторонам и не замечала во внешнем мире ничего необычного.

Авиакасса «Одиссея»

Салон женской одежды «Альфа»

Пятигорское мороженое

Грузовик Baisad agroservice 26

Служба эвакуации

«Девятка» ДПС

Яндекс-такси

Центр развития регионального туризма

Запах выпечки из «Слойкина». Зайти или не зайти? Бабушка опять начнёт ругаться, если она придёт домой сытая.

«Союзпечать»

Зоя наклонилась к окошку, протянула несколько монет и взяла газету, которая лежала прямо наверху. Глаза такого знакомого и такого незнакомого человека царапающим гвоздём вцепились в неё. Она пробежала глазами статью и нашла нужное ей место:

«Эксперт по роялям из Краснодара утверждает, что такой рояль в базовой комплектации стоит десять миллионов, но по слухам, опять же из анонимных источников, рояль не только содержит орнамент в стиле рококо, сделанный из настоящего сусального золота, но и сложнейшую надпись сбоку, изготовленную из специально доставленной из Якутии бриллиантовой россыпи. Это, конечно, значительно увеличивает стоимость рояля, но делает его одновременно не вполне ликвидным. «Перепродать такой рояль с личной надписью будет сложно. Несмотря на номинальную стоимость бриллиантовой россыпи и рояля по отдельности, индивидуальная, личная, надпись, делает его предметом очень личным». Вероятно, что наложение надписи повлекло за собой снятие лакового слоя рояля, а это означает, что инструмент уже не может быть перепродан как новый. Следовательно, рояль Шубаев купил не с инвестиционными целями. Какую же надпись заказал Барух Захарьевич (его настоящее иудейское имя) Шубаев для своего рояля? Это, под грифом секретности, нам рассказал анонимный собеседник, и мы делимся с вами. «Там написано Angel или Angela, я точно не помню. Помню только, что что-то, связанное с ангелом». Какому же ангелу поклоняется шубный барон Шубаев – не ангелу ли смерти?»

Зоя свернула газету и положила в рюкзак. Ей всегда казалось, что они с дядей Борей на одной волне, что они понимают друг друга без слов, что она понимает его и знает. Именно с ним она могла поделиться всем, даже самым сокровенным. Но теперь, с этим роялем, начался какой-то бардак. Достаточно ли хорошо она знает дядю Борю? Теперь она в этом сомневалась. Что-то в нём поднималось такое, чего она не понимала совсем. Бабушка сказала по-телефону, что у него помутнение рассудка, но Зоя не хотела в это верить.

1-й трамвай до Колхозной площади.

5-й трамвай до 5-го переулка.

Бродячий пёс – белый в пятнах, красивый, но боязливый. Мама бы его накормила. Как давно она не была у мамы. Она обязательно пойдёт в ближайшие дни. Только не сегодня. Сегодня она зла на маму, как никогда. Сегодня ей в очередной раз напомнили, что она никогда не была для мамы на первом месте. Да и не родилась она бы вовсе, если бы у мамы тогда всё сложилось. Она – результат маминого провала. От этой мысли у Зои становилось тесно в груди. Но как предъявить претензии человеку, который её не слышит?

Рояль разрушил их налаженную жизнь. Зачем дяде Боре понадобился личный рояль? Ведь он же говорил, что с музыкой навсегда покончено, что музыка осталась в прошлом, а в настоящем есть только реальная жизнь. Что он хочет просто жить, без всех этих выпендрежей. Что он нуждался в музыке, когда был ребёнком, и что музыка помогла ему заговорить, но что теперь с этим навсегда завязал и больше нет возврата. А что до рояля, так это – чистая инвестиция. Так он говорил. Теперь выяснилось, что это неправда, что он её обманывал. Как часто она слышала от него слова, обращённые против музыки. Буквально две недели назад, отвечая на вопрос бабушки, он пообещал, что никогда больше не позволит себя поработить. Что всё, чего он хочет – это быть собой, быть Борисом Шубаевым. Он ещё пошутил, что фамилия у него лучше рифмуется с шубами, чем с Шубертом. Они так хорошо сидели втроём, как не сидели уже давно, и много смеялись. Бабушка сказала: «Не смейтесь так много, завтра плакать будете». Бабушка была очень суеверной, и они с дядей Борей часто над ней потешались.

– Представь, – сказала Зоя, – завтра мы проснёмся и будем сразу плакать.

Нет, она не будет плакать. Слёзы ни к чему не ведут. Она не любила разговоров о душе, она верила только в точные науки. Математика заменяла ей религию. И всё, что случилось в их жизни десять лет назад, было неопровержимым доказательством того, что их жизнь подчинена только одному богу – Хаосу. Любое мельчайшее действие в одном месте может иметь последствия в другом месте. Эффект бабочки. Всё взаимосвязано. Одна маленькая ошибка, незначительная сама по себе, может повлечь за собой цепочку непредсказуемых событий.

Тот факт, что дядя Боря пытался стать певцом и вжиться в роль оперного героя, который стреляет из пистолета, сам по себе ничего не значит. Он же никого не собирался убивать. Он просто выкопал пистолет из тайника, зарядил его, пару раз выстрелил по банкам и положил обратно в тайник. Преступление? Нет.

Когда дядя Боря уже находился в Москве, за полторы тысячи километров от Пятигорска, чтобы (как думали все) поступить на кожно-меховой, отец нашёл здание, идеально подходящее для фабрики. Он давно говорил о том, что хочет расширить производство, что в рамках цеха ему стало тесно, и дедушка его поддерживал. Они провели переговоры с хозяином здания и договорились о цене. Они уже сидели с сумкой, полной наличных евро, у нотариуса, когда зашёл вороватого вида молодчик с чётками в руках и, нагло ухмыляясь, сообщил, что сделки не будет. «Хозяин передумал, – хмыкнул он, а потом спросил: – Вы, наверное, денежки уже собрали?» Зоя представляла себе, когда слышала эту историю, что он вдобавок щёлкнул языком и оголил золотые зубы. Дедушка с отцом поспешили домой. Всю дорогу дедушка держался за сердце, будучи уверенным, что это подстава, а отец пытался его успокоить, чем ещё больше раздражал. Когда они добрались до дома, дедушка уже в открытую кричал на отца, что, мол, тот идиот, не может нормально оценить партнёров. В общем, обстановка была накалена до предела, и когда бабушка пришла домой с рынка, мужчины места себе не находили. Бабушка быстро взяла дело в свои руки и закатала деньги в баллоны, а баллоны благополучно закопала, потом она измерила дедушке давление и дала лекарство. Дядя Боря в это время стоял на сцене и пел арию, которую он долго (как потом выяснилось) репетировал. Удостоверившись, что дома всё спокойно, бабушка уехала в больницу, в которой Зоя лежала с гландами, а отец с дедушкой остались дома. Когда мама пришла домой от Зои, она сразу легла спать, потому что не спала сутки, а мужчины рылись в саду – искали ствол, чтобы защитить дом от потенциальных грабителей.

Что произошло потом, доподлинно неизвестно, но в ходе следствия выяснилось, что, вероятнее всего, оружие было за несколько дней до этого заряжено и снято с предохранителя, и когда оно попало в руки дедушки, оно сразу выстрелило. Скорее всего выскочил затвор и самопроизвольно активировался спусковой механизм. Пуля попала в грудь отца, от полученного ранения он скончался на месте. Дедушка попытался дойти до телефона, чтобы вызвать «Скорую», но по дороге упал. Мама выбегает на шум, видит лежащего дедушку, вызывает «Скорую», зовёт отца, он не отвечает, она его ищет, ищет, ищет, находит, кричит, кричит, кричит. «Скорая» констатирует две смерти и один нервный срыв.

Дядя Боря, ни о чём не зная, возвращается из Москвы. Он входит во двор с улыбкой на лице и первое, что он слышит, это вопль. Мама набрасывается на него с кулаками, она кричит ему: «Это твоя вина! Это ты его убил!» Но был ли дядя Боря виновен в самом деле? Или он стал той самой бабочкой, взмахнувшей крыльями, не подозревая о последствиях? Как математик, Зоя склонялась к ответу «не виновен», однако ей не давал покоя вопрос: если дядя Боря не виновен и дедушка не виновен, то кто тогда? Кто виновен в том, что она в восемь лет осталась сиротой?

После семи дней мама ушла жить к своим родителям, оставив Зою с бабушкой Зумруд. Впрочем, она уже давно перепоручила Зою бабушке и практически всё время проводила в занятиях музыкой и в разговорах о музыке. Дома она старалась о музыке не говорить, зная, как плохо к этому относится дедушка, но ведь шила в мешке не утаить. Бабушка рассказывала, что она всё видела; видела, с какими глазами ходил Боря и как они с мамой хитро переглядывались, но делала вид, что не замечает, чтобы никого не расстраивать, особенно дедушку Захара. После того дня мама исчезла из Зоиной жизни. Совсем. Ей говорили, что она уехала, и лишь спустя годы она узнала, что через две недели после похорон мама погрузилась в кому.

После того дня дядя Боря и решил навсегда завязать с музыкой. Он сказал бабушке, что возьмёт дела отца на себя и устроит им жизнь, полную достатка и процветания. Что же до лежащей в коме мамы, то это он, именно он, настоял на том, что нужно держать её на аппаратах столько, сколько потребуется, если есть хоть микроскопическая надежда на то, что она когда-нибудь очнётся. Врачи давали плохие прогнозы, а лечение требовало огромных затрат. Дядя Боря с головой окунулся в работу. Он пахал за троих, делал немыслимые обороты и за год не только выкупил здание и оборудовал фабрику, но и вывел её на прибыль, наладив поставки на Север. Ему на руку сыграло и то, что стояли лютые морозы и сезон длился вместо обычных трёх месяцев полгода. Он, казалось, увлёкся бизнесом настолько, что полностью и безвозвратно похоронил музыку в сердце. А недавно он зачем-то купил рояль.

Зоя чувствовала, что этот рояль и есть новая бабочка…

…У калитки Зоя увидела Николая, держащего в руках её рюкзак. Она виновато улыбнулась, забрала рюкзак и хотела было исчезнуть, но было видно, что Николай хочет ей что-то сказать.

– Да? – сказала Зоя.

– Будь осторожна, Зоя. Он не в себе…

Войдя во двор, Зоя несколько секунд стояла, прислушиваясь. На миг ей показалось, что она попала на необитаемый остров. Или случайно перепутала калитки и вошла не в свой дом, а в чей-то чужой, где никто не жил, где было пусто и одиноко. Не было слышно ни одного шороха, хотя обычно у них всегда было шумно. Конечно, не так, как прежде, когда разговоры и смех не прекращались ни на минуту с раннего утра до позднего вечера, но и сейчас в доме всегда была жизнь. А сегодня жизнь как будто исчезла, испарилась, и даже пёс Цукерберг, который обычно мчался со всех ног, только почуяв её приближение к калитке, и весело вилял хвостом, завидев её, куда-то исчез. Не видно было ни бабушки Зумруд, которая обычно выходила ей навстречу и брала рюкзак из рук. Не было видно и Зозой, их старой даргинской няни, пришедшей нянчить дядю Борю и с тех пор жившей у них. У Зозой был феноменальный слух. Это она раньше всех сообщала бабушке, кто пришёл. Она узнавала человека по шагам за десятки метров, и все всегда удивлялись этой её способности, а иногда она устраивала из своего умения шоу – к удовольствию и смеху домашних и гостей. Сегодня и она не вышла встретить Зою.

Было время, Зоя его хорошо помнила, насильно заставляла себя помнить, когда в их семье было очень шумно и весело. Были папа, мама, дедушка…

– Когда в доме три женщины, имена которых начинаются буквой «З» – Зумруд, Зозой и Зоя – мужчине крупно повезло. Три занозы вместо одной! Крупная выгода! – шутил, бывало, дедушка. Он делал вид, что его имя – Захар – начинается с какой-то другой буквы.

– А вот и нет, – отвечала Зоя. – Не заноза, а золото! Моё настоящее имя – Зоов, а зоов – это золото!

– Зубная боль! – смеялся папа.

– Зефир! – отвечала мама.

– Зугьун зэхьэрлуь, – парировал дедушка, – ядовитый язычок!

– Зулум! – говорил дядя Боря. – Муки!

– Зухъбэ! Буря! – отвечал дедушка.

– Зуьм-зуьм, – находилась Зоя. – Вода бессмертия.

– Зачем мне бессмертие, я умереть хочу! – смеялся дедушка.

На этих словах обычно выбегала бабушка Зумруд и с криком «Типун тебе на язык!» звала всех к столу.

Всё исчезло в один миг, и этот миг Зоя насильно заставляла себя вычеркнуть из памяти, но не могла. Тогда тоже было очень тихо. Они с бабушкой приехали домой из больницы, где ей вырезали гланды, а дома – тишина. Ни мама, ни папа, ни дедушка – никто их не встречал. «Будто вымерли все», – сказала бабушка и тут же ударила себя по губам. Зоя бежала и кричала: «Мама, мама, я вернулась домой, у меня больше ничего не болит». Но ей никто не ответил. А потом она услышала пронзительный, будто из ада, крик бабушки. А потом снова всё затихло. Чем дальше Зоя проходила в глубь двора, тем сильнее колотилось сердце. Как если бы кто-то отбивал кусок мяса у неё внутри.

Зоя будто оказалась в своём кошмаре: перед ней кирпичик за кирпичиком вырастает высоченная стена, отрезающая её от жизни, а она не может ничего сделать, чтобы проникнуть за стену. Бетон настолько прочный, что у неё изодраны до крови руки, и настолько высокий, что неба за ним не видно. И даже если Зоя пытается бить по нему, на той стороне ничего не слышно: руки Зои слишком мягкие, ногти слишком хрупкие. Она уже изодрала руки до крови, она уже опробовала и все те приёмы, которым учили на карате, и хотя она с лёгкостью пробивала деревянную дощечку, стена была ей не под силу. Зоя бегала вдоль стены как сумасшедшая, пытаясь найти выход. Зоя кричала, звала на помощь, но её никто не слышал, и она всегда просыпалась от собственного крика – со жгучим, тупым, леденящим чувством собственной беспомощности. Если бы хоть раз она увидела хоть малейший проблеск надежды, хоть малейшую пробоину в стене, она нашла бы способ её расширить.

Но стена из её снов была абсолютно неуязвимая.

И сейчас, прямо сейчас, эта стена выросла перед ней наяву.

Зоя спешно прошла в летнюю кухню. На плите стояла кастрюля с чем-то подгоревшим, а Зозой лежала на диване. Та Зозой, которая всегда крутилась как белка в колесе, всегда что-то делала, просто не могла сидеть без дела ни минуты, а если дел не было, она вязала что-то или шила, или лепила курзе впрок. Ещё ни разу Зоя не видела, чтобы Зозой просто лежала на диване. Лежала, даже не сделав обеда.

– Зое, это ты? – простонала Зозой. – Ты пришла?

– Я, я, Зозой. Что с тобой?

– Давление поднялось. Затылок болит, не могу смотреть, больно. Как упала, так и встать не могу. Сейчас пройдёт, я накормлю тебя.

– Да я сама, лежи. А где бабушка?

– В дом ушла, сказала не беспокоить. Я очень волнуюсь, сердце болит.

– Та-а-к, – протянула Зоя. – Что стряслось?

– Магомед есть же, мой кунак старый. Он приехал к нам, зачем приехал, повадился ко мне, старый осёл. Думает, если он даргинец и я даргинка, он может всегда зайти. Как будто он родственник мне, хотя мы с ним детей вместе не нянчили.

– Это тот Магомед, который в высокой папахе ходит? – спросила Зоя. В любой другой ситуации Зоя пошутила бы на тему «Когда уже выдадим тебя замуж, Зозой?», но сейчас не стала.

– Он, он. Вырядился. Пришёл. Ходит петухом, в новой кожанке, в жинсах, газетой размахивает.

– Что говорю, Магомед, за газета? Дура! Зачем спросила. А он мне по-даргински говорит, здесь про твоего мальчика статья есть, и его фотография даже есть, говорит. Я обрадовалась, думаю, хорошо как, про моего Борьке в газетах пишут. А он как читать начал, у меня волосы дыбом. Не читай говорю, не читай. Сейчас Зумруд придёт, расстроится. Спрячь газету. А Зумруд уже на пороге. И газета прямо на том месте. Каждый слов увидела, каждый букв, и то – как его называли, её единственного сына, она всё это увидела.

– Понятно… – протянула Зоя. – И сколько времени она уже в комнате?

– Я время не знаю. Давно уже. Магомед утром заходил. А когда он уже уходил, Борьке пришёл – мало того, что Магомеда не признал, хотя сто раз вместе ели-пили. Но хуже было потом. Зумруд как его увидела, сказала – копия Беня. Он стал руками размахивать, будто с кем-то сражается. Зумруд чуть в обморок не упала. Кровь вся ушла с лица, она – клянусь богом – как эта стена же есть, вот такая стала. Сказала, я этого не переживу, лучше бы мне сразу умереть, сказала. А он, как ни в чём не бывало, спрашивает, что на обед.

– Ладно, Зозой, ты отдыхай, силы ещё всем нам понадобятся. Я сейчас схожу к бабушке и разузнаю, что к чему.

И Зоя пошла в дом, проваливаясь в густую и вязкую тишину, словно в болото, заваленное упавшими деревьями. Лицо царапали острые ветки, и отовсюду налетали бесшумные, как в немом кино, мухи.

4

Утром Зумруд позвонила знакомая – спросить, будет ли она сегодня печь уши Амана; и если да, может ли она напечь и на их семью. Уши Амана? Неужели сегодня Пурим? Зумруд бросилась к висящему на кухне еврейскому календарю и обнаружила, что действительно Пурим в этом году приходится на первое марта. Это означало, что она прозевала пост Эстер – ела, как обычно – и как такое вообще можно было допустить? Что с ней происходит? Что происходит с её семьёй? Зумруд хотелось броситься на колени и замаливать грех, плакать – нет, рыдать, – умоляя Всевышнего сжалиться над ней и её сыном. Но в Пурим все евреи мира должны веселиться, ведь в Пурим грустить запрещено. И как только приказать себе веселиться, если на душе грустно? Чёрные предчувствия табуном проносились через её сердце, и она никак не могла их приручить. Солнце уже очнулось и жарило по-летнему, и это не могло не радовать Зумруд (ведь для начала марта такая безоблачная погода – большая редкость), если бы она тут же не вспомнила, что десять лет назад – в тот роковой день – было так же солнечно, но это не помогло отвести беду…

Зумруд изо всех сил пыталась ухватиться за хорошее, но рука соскальзывала, и она падала в мутный колодец воспоминаний. Никому, даже самому злому врагу, Зумруд не пожелала бы пережить то, что пережила она. И сегодня у неё снова было это жуткое, леденящее предчувствие. Оно несколько недель скапливалось у неё в позвоночнике, в месте, где обычно поворачивается шея. А сегодня шея перестала поворачиваться, тело как будто начало каменеть. Зумруд знала: это был снова он, её рок. Тот самый, что десять лет назад вырвал с корнем жизнь её Гриши, тот самый, что забрал у неё любимого мужа, тот самый, что отобрал у Анжелы волю, оставив ей лишь право дышать.

За прошедшие десять лет Зумруд тысячи раз перебирала в уме подробности того дня, но, к своей досаде, мало что помнила. Кто же знал, что ей надо запоминать? Кто знал, что потом эти подробности станут единственным, что у неё останется?

Она помнила, что Гриша и Захар почти всегда отсутствовали дома, а Боря уехал в Москву поступать в институт. У восьмилетней Зои воспалились гланды, поэтому пришлось положить её в больницу на операцию, а Зозой уехала в Махачкалу проведать сестру. Анжела ходила чем-то явно озабоченная, как будто выжидающая подходящего момента, чтобы открыть миру нечто важное. Зумруд ещё подумала, что скорее всего Анжела снова беременна, ведь именно так ведут себя беременные: они чувствуют, что в их чреве зреет плод, даже если сами ещё не знают об этом. Зумруд очень надеялась, что чутьё её не подводит, но никому не хотела надоедать с расспросами. Если Анжела захочет, расскажет сама, подумала она тогда.

Она помнила, как утром того дня позвонила Анжела и попросила её, Зумруд, приехать вечером в больницу, подежурить ночью у кровати ребёнка. После этого разговора Зумруд поехала на базар, на завтра надо наготовить побольше, из Москвы возвращается Боря. Надо же, студент! Как хорошо, подумала она тогда, что когда он отучится, он пойдёт по стопам Гриши, хватит ему уже дурью маяться, уже не мальчик. Зумруд не помнила, как она поехала на базар и как вернулась, мысли, кажется, были заняты устройством Бориной дальнейшей жизни, но помнила, что испытала досаду, увидев у дома машину Гриши. Она не хотела, чтобы ей мешали. Когда мужчины дома, им постоянно что-то надо: налить чай, накормить, обслужить, убрать. А у неё и так времени в обрез, надо успеть убрать и наготовить до трёх часов, а потом ехать в больницу. Анжела, конечно, постарается помочь, но – положа руку на сердце – какая из неё помощница. Одну картошку полчаса чистит…

Обнаружив ужасный бардак на летней кухне и рыскающих в поисках чего-то Гришу и Захара, она стала ворчать, и тогда им пришлось ей всё рассказать. Что у них в сумке большие деньги и их срочно надо спрятать. Неохотно, но, понимая, что отступать некуда, они сообщили ей также, что Гриша решил расширять шубное производство и нашёл пустующее фабричное здание на Лермонтовском разъезде, которое идеально подходило – из-за близости к трассе и к железной дороге. Всю неделю они договаривались с хозяином о цене и добывали, обналичивали, обменивали деньги из рублей в евро. Хозяин хотел только наличные и только в евро. Но сделка сорвалась, хозяин на встречу не пришёл. Их просто поставили перед фактом, что сделки не будет. И поэтому им сейчас надо временно залечь на дно и надёжно спрятать деньги. Захар открыл большую клетчатую сумку, в которой обычно таскают шкурки, и стал вынимать из неё шмотье. Когда он дошёл до дна, в его руках оказались пачки денег.

– Упакуем по трехлитровым банкам, – сказала Зумруд и деловито вытащила с полки стеклянные ёмкости. – Я закатаю металлической крышкой.

Зумруд помогла им упаковать купюры в три большие трехлитровые банки. В уме она посчитала, что если в каждой пачке по сто купюр, а каждая купюра по пятьсот евро, то каждая пачка – это пятьдесят тысяч евро. Таких пачек было двадцать. Миллион евро! Они выкопали во дворе, в самом дальнем и укромном месте, три ямы и зарыли там баллоны. О тайниках знали только три человека: Захар, Гриша и она, Зумруд.

До вечера Зумруд готовила обед и убирала дом, варила для Зои куриный бульон, но когда она уже собиралась выходить, на неё навалилась такая смертельная усталость, она так сильно захотела прилечь, остаться дома, никуда не идти; она собрала тогда волю в кулак – ведь она пообещала Анжеле, спешно собралась и вышла в больницу. Мысль о том, что это не она, а Анжела должна была остаться в ту ночь с Зоей в больнице, прожигала душу Зумруд вот уже десять лет, хотя она и знала, что у Всевышнего на все собственные доводы. Но она не могла и не хотела понимать, какие доводы могли быть у него тогда. Или это она сама виновата – в том, что не смогла вовремя распознать знаков, услышать голос сердца?

Анжела встретила её в необычном возбуждении. Она смеялась и шутила, она выглядела совершенно счастливой, хоть и немного уставшей.

– Если у Зои ночью не будет кровотечения, завтра выпишут – и начнётся новый день, новая жизнь! – восторженно заявляла она.

– И миллион мороженого! – хохотала Зоя, прыгая на больничной койке.

Ночь прошла спокойно, и наутро они в хорошем настроении отправились домой…

Зумруд помнила смутно, что происходило потом. Кажется, она очень долго спала, а когда проснулась, её поразила тишина. Зумруд ходила и ходила по огромному дому, ходила и ходила, ей казалось, что Захар и Гриша вот-вот войдут, но они не входили. Куда они делись? Может, уехали в Москву по делам? Или в Казань? Захар рассказывал, что в Казани хороший мех. Может, Захар решил, что она устала от домашней работы, решил сделать ей подарок и уехать? А она не устала, она сейчас же ему позвонит и скажет, чтобы они скорее возвращались. Она приготовит самую сочную пахлаву, сварит самое сладкое варенье. А потом Зозой – Зумруд не помнила, откуда взялась эта женщина, – заставляла её пить какие-то таблетки. Из-за таблеток она быстро засыпала, а когда просыпалась, видела, что все зеркала в доме накрыты чёрными покрывалами. Почему накрыты? Почему нет телевизора? Он тоже накрыт покрывалом. Она не хотела знать. Лучше и дальше спать. Ведь во сне так хорошо, и во сне она видит Захара, Гришу. Они где-то вдалеке, за туманом, но они есть. Они хотят ей что-то сказать, но она не успевает расслышать, потому что её постоянно отвлекают, насильно вырывая из тягучего безвременья, приятного забытья, мягкой трясины. Не надо её больше будить, просила она. Но раз за разом, день за днём, неделя за неделей к ней без стука входила Зозой, поила чаем, заставляла глотать розовые и голубые пилюли и сидела с ней рядом. Со временем Зозой стала просить Зумруд вставать и вела её под руку в ванную, умывала холодной водой, заставляла почистить зубы.

– Думаешь, я не страдала? – говорила Зозой. – Думаешь, я не знаю, что такое терять? Если у меня никого нет, это не значит, что не было. А ты ведь даже не знаешь, что у меня тоже был муж. Да-да. Жили мы с ним хорошо, год жили, два жили, три жили. А детей нет. Нет – и всё. Он со мной развёлся, взял другую. Через много лет выяснилось, что это он был бесплодный, ведь и от второй жены детей не было, и от третьей. А у меня могли быть дети, жаль, узнала я об этом слишком поздно. Вот такая история. Теперь ты моя семья и, хочешь не хочешь, ты обязана встать. Да, Захар и Гриша ушли, но у тебя ещё есть Боря, есть Зоя.

– Боря? – удивлялась Зумруд. – Кто такой Боря? Кто такая Зоя?

– Боря, – терпеливо отвечала Зозой, – это твой второй сын. А Зоя – это твоя внучка, дочь Гриши и Анжелы.

– А где они сейчас? – спрашивала Зумруд.

– Зоя уехала погостить к бабушке и дедушке в Иерусалим, ну ты же знаешь, что родители Анжелы два года назад в Израиль переехали. Но она скоро вернётся. Она хочет жить здесь, рядом с тобой. А Боря целыми днями на работе. Вникает в Гришино дело. Вот мы его недооценивали с тобой, думали, он хлюпик и тряпка и ничего из него не получится, а он, видишь как, собрался, ещё всем фору даст. Будешь ты им гордиться. И Зоей будешь гордиться.

Зумруд слушала с интересом, но не до конца понимала, о ком говорит эта женщина. Зозой приходилось раз за разом раскладывать перед Зумруд фотографии на столе. Вот это – Боря, вот это – Зоя. Долго всматривалась Зумруд в эти лица, в эти весёлые, озорные лица, долго не могла поверить, что Боря – это её сын. «Это Беня!» – утверждала она, но Зозой ей возражала. Нет, это не Беня, это Боря.

– Это твои дети! – восклицала она. – Пойми ты уже наконец, у тебя есть дети – и они живы!

Постепенно мысль о том, что у неё есть дети, которые в ней нуждаются, стала побеждать желание уйти в вязкую трясину сна. Детям нужна мать, рассуждала Зумруд, значит, она не может пока уйти. Она должна им помочь. Именно это осознание заставило её тогда напрячь волю, оплакать Захара и Гришу и жить дальше.

Теперь Зое почти восемнадцать, и всё, что о ней можно было бы сказать определённо, – у неё есть характер. Но достаточно ли этого, чтобы она сама управилась со своей жизнью, если не будет рядом Зумруд, если не окажется рядом Бори? Сможет ли Зоя быть опорой Боре, если ему понадобится помощь? Зумруд чувствовала приближение семидесятилетия и понимала, что в её сосуде оставалось мало жизни, а Зою ещё надо выдать замуж, помочь ей определиться в жизни. Сможет ли Боря стать ей опорой? Ещё год назад Зумруд с уверенностью ответила бы – да. Ведь после трагедии Борис вдруг преобразился. Он вдруг, неожиданно для всех, стал крепким и жёстким, как скала, он стал главным в семье, он взял на себя заботу о них с Зоей, организовал работу фабрики, стал зарабатывать очень много денег, вкладывал много средств в развитие еврейской общины. Зумруд не могла нарадоваться, ведь именно такой судьбы она желала своему сыну – судьбы предпринимателя, правоверного иудея, – но примерно год назад что-то в нём сломалось; будто пружина, которую он изо всех сил натягивал, не выдержала и сорвалась. И теперь Зумруд не была уверена ни в чём.

Весь последний год она была вынуждена тихо наблюдать за угасанием своего единственного сына, но сказать ему она ничего не могла, ведь он обрывал её на полуслове и твердил, словно заученную скороговорку:

– У меня всё прекрасно, всё замечательно, всё великолепно, всё просто сногсшибательно!

Но Зумруд видела, что с Борей происходит неладное. Всё началось с того, что он вздумал прорыть в саду, под избушкой, огромный подземный этаж, что-то типа бункера, вход в который был оборудован толстенной металлической дверью – такими оборудуют банковские сейфы. Зумруд тогда не придала этому значения, мало ли для чего ему это понадобилось. Может, он хочет хранить там деньги и золото… Но потом выяснилось, что сейфовая комната была вовсе не для денег. Прошло ещё полгода, прежде чем Зумруд стала догадываться, что Боря выстроил бункер для себя. Ведь если бы он просто хранил там драгоценности, то зачем ему нужно было оставаться там ночевать? А иногда он прямо-таки жил там неделями. Зумруд надеялась, что он становится настоящим праведником, ведь она была уверена, что он проводит дни в молитвах или учит Тору. Поэтому желаниям сына не перечила, а даже оберегала его от внешнего мира. Но со временем стало ясно даже ей, что здесь что-то не сходится. Просидев в бункере несколько дней, он вдруг как с цепи срывался: начинал есть свинину и нарушать шаббат, а на еврейские праздники, на которые надо было сидеть дома и учить Тору, сбривал бороду, оставляя лишь небольшие бакенбарды для приличия, надевал кожаную куртку и становился совсем чужим. А потом и вовсе уезжал. Николай возвращался и сообщал, что доставил Бориса Захаровича в аэропорт, но больше ничего не знает. Никто не знал ни дома, ни на фабрике, ни куда он едет, ни как его найти. Его отъезды всегда были окутаны тайной. Когда он возвращался, его глаза светились, когда он с восторгом рассказывал, как посещал чужие храмы («там такой орган!») и оперные театры, в которых слушал запрещённое женское пение. Как будто назло ей, Зумруд! Ведь он же знал, как она не любит всё это! Как будто Боря мстил ей за что-то. Но через неделю он вновь становился нормальным. Зумруд думала, что у него какая-то женщина на стороне, какая-то гойка, с которой он не может её познакомить. Она старалась невзначай рассказать о знакомой, сын которой женился после того, как девушка приняла гиюр. И ничего. Детишки такие славные!

Уступая настойчивости Зумруд, Борис несколько раз ходил «смотреть девочек», но из этого никогда ничего не выходило. После этого он ходил злой и раздражённый, как если бы его просили сделать нечто постыдное, и Зумруд отступала. Люди, особенно родители девушек, с удивлением спрашивали, что было не так, но Зумруд лишь извинялась и пожимала плечами. «Не его», – говорила она. Но сама она не понимала: если эта, и эта, и эта девушка – «не его», то что тогда «его»? Девушки, предлагаемые ему, были очень разные, были и умные и глупые, и красивые, и худышки, и домовитые, и деловые. Но никто, абсолютно никто не нравился Боре. Зумруд использовала последний рычаг: она попыталась убедить Борю в том, что жениться ему необходимо для Всевышнего. Еврей без жены – это грех. Кроме того, если Боря действительно интересуется Каббалой, он прямо-таки обязан жениться. Каббалист без семьи противоречит Торе. На какое-то время Боря, казалось, принимал эту точку зрения и говорил, чтобы Зумруд составила для него подборку из десяти девушек. И он действительно начал смотреть девушек, и последняя – москвичка – ему как будто даже понравилась, потому что он поехал в Москву во второй раз, чтобы пообщаться с ней поближе, наедине. Но в последний момент его переклинило. Вместо того, чтобы привезти из Москвы невесту, он купил рояль. По рассказам Мины, к которой в слезах пришла девочка, Боря пригласил её в дорогой ресторан. Всё шло хорошо, они мило общались. Она рассказала ему, что учится на экономическом. Он одобрительно кивал, говоря, что экономисты пригодятся на фабрике. А потом он спросил зачем-то, какую музыку она любит, а она ответила, что не любит музыку, и особенно не любит фортепиано, на котором её заставляли играть в детстве. Борис громко рассмеялся, а потом встал и ушёл. Просто встал и ушёл, без извинений, без комментариев. Пошёл прямиком в магазин роялей.

5

Зумруд знала, что это воспоминание – о том, как позвонила Мина и отчитывала за Борю – будет одним из самых неприятных в её сундуке воспоминаний, оно будет, как паук, забирать всё живое из недр её души и занимать всё больше и больше места. Мина бросилась на Зумруд с обвинениями – мол, это твоя вина, что Боря такой. Ведь именно этот его поступок – злой, необъяснимый, безумный – закрепит за Борей репутацию человека без чести. Что может быть хуже? Человек без чести – он либо проходимец, и с ним нельзя иметь дела, либо сумасшедший, от которого надо бежать. Именно таким предстанет Боря, её Боря, которого она холила и лелеяла, перед людьми, перед знакомыми и незнакомыми евреями. Кто после этого захочет иметь дело с их семьёй? Кто возьмёт замуж Зою? Ведь Зоя же абсолютно нормальная. Она пошла в Гришу и, как Гриша, размышляла трезво, порой удивляя даже её своей разумностью. Да, в чем-то она пошла и в Анжелу. Как и Анжела, Зоя питала слабость к нищим и обречённым, к брошенным и искалеченным. Это благодаря её милосердию в их доме появился рыжий дворняга Цукерберг. Зоя подобрала его на улице, когда тот попал под колёса машины. Какая-то бабка, раздражённая тем, что её собака переговаривается с дворнягами через калитку и мешает ей отдыхать, стала топать ногами. Щенок резко отскочил – прямо под колёса. Зоя, конечно, не могла его там оставить, подобрала и выходила. Этим она пошла в мать. Анжела вечно собирала остатки еды, чтобы покормить бродяг.

Как же сейчас не хватает Анжелы! Только Анжела знала, как справиться с Борей. Только она была способна нащупать эту тонкую грань между нормой и болезнью и не позволять Боре её переходить. Зумруд всегда знала, что Боря не такой, как все, что его душа – как матрёшка, в глубине которой может быть сокрыта как расписная фигурка, так и мерзкое чудовище. Зумруд предпочитала не видеть, что там, внутри, она боялась не выдержать увиденного. А вот Анжела могла спокойно обратиться прямо к его спрятанной в глубине части и не испугаться. Какой смелой, какой бесстрашной была её невестка, и как теперь Зумруд жалела, что не заметила этого раньше. В её заботливых руках эта часть становилась милой; а теперь, словно выпущенный на волю голодный хищник, этот зверь внутри разрушал не только Борю и его жизнь, но и жизнь окружающих. Но самое худшее, он не осознаёт, что болен. Зумруд понимала, что его надо как-то убедить в том, чтобы он обратился к врачу, но как это сделать, она не знала. Ведь разве можно человека, считающего себя абсолютно здоровым, заставить пойти к врачу? Зумруд очень хотела избежать для сына принудительного лечения, потому что понимала, что таким образом навсегда поставит несмываемое клеймо на своём сыне. Но если ничего не делать, он может совершить непоправимое, и тогда это клеймо поставят другие. Зумруд не знала, к кому она может обратиться со своей дилеммой – уговорить Борю обратиться к врачу добровольно; для Зои это может стать неподъёмной ношей. Нет, Зумруд не будет обременять её этой проблемой. Но с другой стороны, Зое уже почти восемнадцать, а Зумруд в свои восемнадцать уже была замужем и несла ответственность за новорождённого Гришу… Всё, что Зумруд хотела сейчас, это побыть в тишине, но как найти тишину внутри – если её сын, её любимый Боря, попал в ужасный шторм, грозящий похоронить его на дне океана? Если у Зумруд будет хоть час покоя, она сможет помолиться и, возможно, найдётся какой-то выход.

Больше всего на свете ей сейчас хотелось окунуться в микву с головой, ведь, как писал раби Нахман в книге «Ликутей Моаран», длительная задержка дыхания в микве смягчает приговоры, наложенные на семью. Но сегодня у неё не было возможности поехать в микву – ведь Боря запретил ей выходить из дома. Зумруд предпочитала подчиниться, хоть и понимала, что тем самым потакает его безумию. Но если она ослушается, он позвонит знакомому полицейскому, который приведёт её домой в наручниках. Такого позора она не вытерпит. И пока она не придумала, как поступить, она делала вид, что слушается. А он порой не выходит из дома сутками, дожидаясь, пока не «рассеется туча»…

Зумруд уже собиралась войти в дом, чтобы уединиться на молитву, как ей навстречу выбежал встревоженный и испуганный Николай, а вскоре во двор вышел и Боря. Не заметив Зумруд, он прошёл с ружьём в сад и стал стрелять в воздух. Зумруд бросилась за ним, но он велел ей срочно идти в дом. Зумруд бросилась на колени и, не в состоянии сдерживать рыданий, читала молитву об исцелении. Лишь когда в ворота стали колотить соседи, испуганные стрельбой, Боря очнулся. Зумруд побежала к воротам, чтобы успокоить соседей, но никак не могла сдержать дрожь в руках и в голосе, поэтому через закрытую калитку выкрикнула им, что у них гостят внуки, которые решили поразвлечься салютами, и соседям нечего бояться. Когда Зумруд вернулась в дом, она решила прямо сейчас поговорить с сыном – пусть он увидит, как пугает окружающих его поведение. Она совсем не была уверена в том, что это поможет, но хотела хотя бы попытаться. Поскольку Борис запретил ей входить в его домашний кабинет, она постучалась. Никто не ответил, поэтому она сказала:

– Боря, мне надо с тобой поговорить. Можно мне войти?

Но ответа не последовало. Тогда Зумруд нажала на ручку – и дверь поддалась. Зумруд заглянула, но сына не увидела. Она не была в его кабинете больше года и поразилась изменениям. Если раньше белые стены украшали фотографии семьи и самого Бори с разными политическими и религиозными деятелями, известными футболистами и бизнесменами, то сейчас на стенах не было ни одной фотографии, а вместо этого висели ружья и кинжалы, а также – к ужасу Зумруд – многочисленные черепа и чучела африканских животных. С опаской Зумруд вошла в кабинет и закрыла за собой дверь. Если Боря сам ей ничего не рассказывает, то она попробует поискать ответы на свои вопросы – ещё не вполне сформулированные – сама. И пусть он потом её ругает – от этого она не умрёт.

Зумруд долго дёргала дверцы шкафов и выдвижные ящики в кабинете Бориса, пытаясь найти хоть какую-то информацию о том, что у него внутри, но тщетно. Все ящики были надёжно закрыты от посторонних глаз ключами, с которыми Боря, по всей видимости, не расставался никогда. Значит, ничего ей не разузнать… Зумруд решила, что всё-таки попробует найти Борю и поговорить с ним, как услышала шаги. Неужели это он вернулся – и сейчас обнаружит её? Не успела Зумруд придумать оправдания своему вторжению, как услышала звонкий голос. Зоя.

– Бабуля, я дома. Ты где?

Зумруд на цыпочках просеменила к двери кабинета и шёпотом позвала Зою.

– Тсс, – сказала она, – иди сюда.

– Что ты там делаешь? – прошептала в ответ Зоя. – Дядя Боря в курсе?

– Нет, – ответила Зумруд, – он в бункере… сначала стрелял, а потом закрылся. Наверное, надолго…

– А что ты делаешь в его кабинете?

– Зоя, я не хотела тебя обременять взрослыми проблемами… не знаю, могу я тебе это говорить…

– Да ладно, бабушка, давай выкладывай. Я не ребёнок же ведь.

– Ну хорошо. Судя по всему, Боря болен… Я не знаю, что с ним происходит и почему. Я хотела бы найти тайник к его душе, подумала, что если я узнаю, что у него на уме и чем он живёт, я смогу лучше его понять и лучше ему помочь. Но он закрыл свою душу на прочные замки, как и эти ящики. А ключ, наверное, где-то там у него спрятан. В туфлях или в потайном кармане. Мы не откроем их сами, надо взламывать.

– А ты думаешь, что мы можем ему помочь, узнав его тайны?

– Мы хотя бы сможем понять, где его проблема.

– Ну ладно, – прошептала Зоя. – Закрой дверь на ключ. Если он увидит, что мы в его комнате шарим, он нас прибьёт. А так подумает, что сам закрыл, и пока будет искать ключ, мы незаметно выпорхнем.

Пока Зумруд закрывала дверь, Зоя прошла к книжному стеллажу и, выдвинув «Дон Кихота», раскрыла его на середине. Зумруд ахнула, когда увидела крохотный ключик – такими обычно закрывают чемоданные замки. Потом Зоя подошла с этим ключиком к другому стеллажу и выдвинула «Робинзона Крузо». За ним проглядывался вбитый в стену маленький сейф. В этом сейфе, как она недавно узнала, дядя Боря хранил связку ключей от фабричных помещений, доступ к которым был ограничен тремя людьми. Он на днях рассказал ей об этом – на крайний случай. Увидев встревоженную, раскрасневшуюся бабушку со взглядом загнанного в угол зверя, она подумала, что ей надо дать то, что она ищет. Ведь если она убедится собственными глазами, что дядя Боря ничего от неё не утаивает, она обретёт покой.

В тайнике действительно оказалась связка фабричных ключей, но больше ничего не было. На каждом ключе была отметка, к какой именно двери он относится. Просмотрев все надписи, Зоя пожала плечами. Только один ключ в этой связке был не фабричный, словно взятый из детской загадки «найди лишний предмет». Зоя подумала, что этот ключ выглядит подозрительным, и ради интереса попыталась отворить им дверь платяного шкафа. К её удивлению, ключ подошёл, дверь открылась… Внутри не оказалось ничего, кроме висящего во всю ширину старомодного чёрного платья с блёстками. Оно было заботливо убрано в прозрачный чехол.

– Женское концертное платье, – констатировала Зоя. Зумруд тяжело вздохнула.

Когда Зоя уже собиралась закрыть дверь, платье дёрнулось, и за ним, прямо в углу, Зоя заметила старую коробку с улыбающейся на ней смуглой израильтянкой; она белоснежными зубами вгрызалась в плитку чёрного шоколада. По её щекам текли слёзы радости. «Sweet dreams sugarfree» – гласила надпись. Зоя осторожно, чтобы не повредить ветхий картон, выдвинула коробку. Она присела на корточки, открыла коробку и чихнула. Запах был как в библиотеке, где хранились старые книги. Их давно уже никто не открывал, но выбросить было нельзя. В коробке лежали ноты, в которых невозможно было разобраться, не зная нотной грамоты, и лишь на дне притаилась маленькая голубая книжечка, в которой были понятные ей, Зое, буквы и слова. На корешке красным фломастером было написано: Angy Reuven. Зоя долго всматривалась в эти два слова, не веря своим глазам. Как если бы человек, которого она долго считала погибшим, вдруг прислал бы ей открытку.

– Что это? – спросила Зумруд. – Что там написано?

– Энжи. Реувен.

– Внутри, внутри что?

– Внутри… это дневник, – прошептала Зоя, – мамин дневник.

– А больше ничего нет?

– Нет, только ноты и дневник.

– Это не то… в дневнике Анжелы нам ответов не найти. Давай посмотрим, может, ключ ещё к каким замкам подходит?

Зоя отдала бабушке ключ, но как та ни старалась, открыть больше ничего не удавалось. Они решили всё вернуть на место. Не дай бог, Боря вернётся и увидит… Зоя спешно, чтобы не увидела бабушка, сунула книжечку под одежду и, закрыв дверь шкафа, вернула связку в сейф, а ключ от сейфа – в «Дон Кихота». Проверила, что все книги стоят ровно, для надёжности протёрла рукавом толстовки ручку шкафа и корешки книг. В это время Зумруд вглядывалась в письменный стол Бори, как будто надеясь на то, что идеально протёртый, без единой пылинки стол с водружённым на нём белым компьютером, со стоящим с левой стороны золотистым ноутбуком даст ей ответы на вопросы. Но не было ничего лишнего, разве что выглядывает из-под ноутбука уголок белого листа. Зумруд приподняла ноутбук и увидела, что на листе был написан какой-то текст, по всей видимости, письмо. Борин почерк.

– Зоя… – прошептала Зумруд, – здесь кое-что есть. Смотри.

– Дорогая Энжи, – прочитала шёпотом Зоя. – Это письмо. Датировано сегодняшним днём. Он что, пишет письмо маме? Может, это не маме?

– Энжи у него одна, – со вздохом произнесла Зумруд. – Что он пишет?

– Впервые я радуюсь, что тебя нет рядом, – прочла Зоя. – Здесь такое творится! Надеюсь, у тебя всё тихо. Ты же знаешь, у нас проблемы со звуковыми волнами. Природа стала воспринимать звуки как угрозу. Музыка запрещена. Музыкальные театры закрыты. Но я готов пойти на любой риск, лишь бы ты вернулась…

Зоя посмотрела бабушке в глаза.

– Письмо недописано.

– Зоя, – медленно произнесла Зумруд. – У Бори расстройство. Он стал видеть то, чего нет на самом деле. Ему нужна помощь врача, иначе он не справится. Мы все не справимся. Меня он не послушается, но ради тебя он сделает всё. Он тебе доверил ключ от сейфа… Уговори его обратиться к врачу.

– К какому врачу?

Зумруд достала из кармана халата пожелтевшую визитку и протянула Зое.

– Профессор Кон, – прочитала Зоя. – Психиатр?

– Это не просто психиатр. Он – волшебник. Таких, как он, больше нет. Он Беню вытащил… и Боре поможет, если только Боря даст себе помочь.

– Бабушка, ты хочешь сказать, что дядя Боря – псих? Только потому, что он пару раз выстрелил из ружья по воробьям, только потому, что он написал письмо человеку, который его, возможно, никогда не услышит, только потому, что он нуждается в уединении и выстроил для себя бункер, и потому, что он слишком тревожится за нас? Нет, бабушка, я не смогу ему этого сказать, не смогу заставить его пойти к психиатру. Если я ему это предложу, я уже никогда не смогу восстановить его доверия, никогда не смогу посмотреть ему в глаза. Я как будто скажу ему, что он хуже меня, и одним словом перечеркну всё, что он сделал для меня. Я тоже, если ты помнишь, в детстве вела себя чудовищно, и кое-кто в школе даже называл меня сумасшедшей. Он всегда ходил на эти дурацкие родительские собрания и выслушивал бесконечные жалобы и от учителей, и от родителей, меня даже предлагали исключить из школы… Но сколько бы учителя и мамаши ни жаловались, он всегда, повторяю – всегда! – был на моей стороне. Я думаю, бабушка, что он заслуживает того же от меня. Я буду на его стороне, чего бы мне это ни стоило. И если я лично увижу, что нам не справиться своими силами, тогда я воспользуюсь этой визиткой. Но не жди от меня, что я тут же побегу его уговаривать…

Зумруд вздохнула. Ей очень хотелось верить в то, что всё уляжется само собой.

Когда Зумруд ушла на летнюю кухню, Зоя быстро прошла в свою комнату и закрыла дверь на ключ, потом задвинула шторы и, включив настольную лампу, освещающую лишь маленький пятачок под ней, оставляя всё остальное пространство комнаты во тьме, выудила из-под толстовки своё сокровище – украденное из пыльного ящика, из платяного шкафа – мамин дневник. В этих поблёкших строчках была душа её матери, она красным маяком вдруг замерцала в глубине Зоиных глаз. Оказывается, её мама действительно существовала, а не была лишь смутным рисунком на запотевшем окне, не жгучей тоской; она была – стояла, ходила, говорила, чувствовала, сидела так же, как Зоя прямо сейчас, со сгорбленной спиной над письменным столом, прикрывая записи ладонью, чтобы никто не увидел её тайны, и аккуратным почерком выводила слова, в которые Зоя теперь впивалась воспалённым взглядом.

6

Апрель 1993

Мне кажется, я могу изменить мир. Кто, если не я? Покормить бездомного – не такое уж геройство и тем более не преступление. Но все почему-то ругаются, соседи кричат, зачем бомжа привечаешь? Весь подъезд провонял. А я не понимаю, как можно называться хомо сапиенсом, если твои мелочные удобства ценнее целого человека, у него тоже есть сердце, мозг, кости, глаза, уши! пальцы! горло! ноги, нос, кожа… Он такой же, как мы, и звать его – Макар. Я говорю родителям: «Я не съем столько, отнесу Макару», а мама с папой морщатся: «Смотри осторожно, бомжи бывают злые».

Апрель 1993–2

Я себя чувствую цветком, над которым постелили асфальт. Этот асфальт состоит из страхов, боли, неверия в себя. Для того, чтобы пробиться сквозь асфальт, надо лишь поверить, что мне это по силам, и искать лазейки. Как цветок, я сначала должна накапливать воду, энергию и давление. Я не смогу вырасти без воды, тепла и покоя.

Май 1993

Теплынь на улице. Скоро экзамены, я волнуюсь. Рассказала Макару, что учусь в музучилище. Он на следующий день подарил мне бутылку сладкого лимонада. Зачем, говорю, потратил на меня деньги. Но на самом деле я очень обрадовалась, хоть мне и нельзя лимонада. Подумала, ну ничего, один глоток можно. Подожди, говорю, я сейчас стаканы принесу, мы вместе выпьем. А когда вернулась, он исчез.

Май 1993–1

Зинаида Яковлевна сказала, что мне надо раскрыть и услышать свой исполнительский голос. Одно и то же произведение можно сыграть по-разному, можно ярко и наполненно, всей душой, а можно плоско и безлико, будто у исполнителя нет ничего за душой, нет никаких чувств и страданий. «Ты играла веско, виртуозно, по-своему, но всё же неуверенно. Расковыряй себя. Пойми, о чём ты хочешь рассказать». Она считает, что в слепом повторении нот нет никакого смысла. Композитор написал свою музыку, но это лишь предложение для исполнителя, рекомендация. А настоящим режиссёром пианистического кино является исполнитель. И я, по мнению З.Я., должна стать режиссёром авторского кино. Она считает, что у меня есть для этого все предпосылки.

Май 1993–2

Есть чувство, что на меня кто-то смотрит. Я ничего не понимаю. Как ни выйду на улицу, всё время чувствую на себе взгляд: будто бы в спину кто-то дышит, но мне не страшно. Как будто бы у меня появилась большая и пушистая кавказская овчарка, о которой я всегда мечтала, даже имя ей придумала – Шуберт, – но которую родители мне не покупают. Куда нам, говорят, кавказскую овчарку в нашу клетушку, да к тому же у нас уже кот есть. И вот уже несколько дней у меня чувство, что у меня эта собака есть. Она смотрит на меня преданными и любящими глазами, смотрит на меня, ожидая команды, дышит мне в лицо, в спину, на руки. Кладёт голову мне на колени. Я чувствую это тепло и любовь.

Май 1993–3

У меня во рту вот уже неделю какое-то волшебство. Как будто добрая фея, опечаленная тем, что мне нельзя сладкого, взмахнула волшебной палочкой и вместо платья принцессы подарила мне гору конфет, которые я могу есть круглые сутки – и главное – безнаказанно! И действительно, зачем мне принц, если есть конфеты? Ириски, карамельки, сливочная помадка. Всё это мне теперь доступно. Была бы моя воля, я бы вообще не ела, чтобы не перебивать этот вкус. Только ради мамы ем.

Май 1993–4

Макар исчез. Кажется, окончательно. Не вижу его совсем. Как сквозь землю провалился. Переживаю очень. Подошла к группе бездомных, спросила про Макара. Они сказали, он уехал на заработки. Куда уехал, никто не знает. Хоть бы записочку какую прислал. Не знаю, что и подумать.

Май 1993–5

Кто-то стал отправлять мне цветы. Огромные букеты роз – розовых, красных, белых. Я сначала не хотела брать их домой, чтобы не напугать родителей, а потом решила им не лгать. Мама с папой допытывались от кого. А я и вправду не знаю, моя совесть чиста. От дарителя остаётся каждый раз лишь записочка, на которой накорябано: «Для Анжелы Реувен». Уже три букета прислали, а у нас и ваз подходящих нет. Я срезаю бутоны, а стебли выкидываю – они колючие. Папа смеётся, мол, привыкай к поклонникам, а сам маме шепчет, что завтра встретит меня из училища сам.

Май 1993–6

Вкус карамели во рту исчез, не чувствую больше. Зато сегодня нам принесли очень много конфет и халвы, а также золотые часы. Полная восточная женщина по имени Мозол появилась у нас в квартирке как буря, сразу заняв всё пространство. Я даже не думала, что из-за одного человека может быть настолько тесно! И пахло от неё потной кожей и какими-то ужасными приторными духами, этот запах царапал мне нос, так что я постоянно кашляла и чихала.

– Анжелочка болеет? Вид у неё нездоровый, – сказала она.

Если бы она знала, как неприятно было родителям это слышать. Я увидела это по их взглядам. Но они тактично промолчали.

Мозол сказала, я только чайку попью, долго не задержу, а просидела почти два часа. Смотрела на меня каким-то цепким стальным взглядом, будто железной указкой с зазубринами по мне водит. У меня всё тело начало чесаться, кажется, и царапины остались. Я почувствовала, что не могу больше этого выносить, и вышла. А когда она ушла, родители зашли ко мне в комнату с ужасно взволнованными лицами. Они спросили, видела ли я этого Гришу. Я ответила, что на последней записке действительно было написано: «Для Анжелы от Гриши». Больше я ничего о нём не знаю. Тогда они сказали, что этот Гриша – какой-то сумасшедший. Он случайно увидел меня (родители косо на меня посмотрели, будто подозревают, что я знаю больше, чем они) у музыкальной школы и теперь решил посвататься. «Сумасшедший дом!» – сказал папа. «Это у горских евреев так принято, а у нас так не принято, чтобы девочку в 15 лет замуж отдавать», – сказала мама. Выяснилось, что этот Гриша присылал цветы, а потом прислал сваху. А сваха сказала родителям, что он будет цветы отправлять до тех пор, пока я не соглашусь. На что я должна согласиться?

Май 1993–7

Надеюсь, от нас не потребуют цветы назад. Я уже их испортила, срезала бутоны. Было забавно смотреть, как они валятся на пол – как срубленные головы. И всё вокруг было в красных лепестках, как в крови. Сегодня придут на меня смотреть. Мне страшно. Дикость какая-то. Мама с папой сказали, что мне нечего бояться. Мне надо просто сидеть и молчать. Они сами откажут, вежливо. «Вежливость – язык королей», – сказала сваха. Это она переиначила фразу про точность – вежливость королей. Она намекнула, что с такими людьми, как Шубаевы, нужно быть очень обходительными. Они не приемлют отказа. Мама сказала, что она возьмёт вежливость королей на себя.

Тот же день

К карамели примешались сушёные грибы, а пёс прямо-таки облизывал меня. Кажется, у меня лицо горело, а они говорили, что я бледная. Мама, кажется, серьёзно напугала этих бедных-богатых людей. Она стала подробно рассказывать им, как именно я интерпретирую Сибелиуса, как я люблю Шуберта, Шопена и Моцарта, и даже не постаралась объясняться попроще, будто перед ней сидели не Захар и Зумруд Шубаевы, а как минимум Вера Горностаева и Григорий Соколов[16]. Гости смотрели на нас, как на помешанных. Когда они вышли и мама с торжествующим видом посмотрела на папу, а он поднял вверх большой палец – отлично отвадила, – в уже закрытую дверь вломился этот Гриша и крикнул мне, как обречённый: «Можно, я буду забирать тебя из училища?»

И тут я увидела его глаза. Огромный колодец, иссохший, потрескавшийся. Его глаза напомнили мне глаза Макара, когда он принёс мне лимонад. Словно и этот Гриша бездомный, хотя говорят, что они очень богатые люди, а глаза такие, будто он целую неделю бродит по пустыне и никак не найдёт источника. «Неужели и ты – мираж?» – читала я в его глазах. Разве я могу, имея столько воды, не напоить его? Он дарит мне карамель, разве я могу не дать ему воды? И я кивнула.

Я ничего не могла с собой поделать. Перечеркнула все мамины усилия.

Родители не разговаривали со мной два часа, а потом папа сказал маме, я подслушала:

– Да ладно, пару дней позабирает, а потом поймёт, что не для него она. Разве ты не видишь, что им и говорить-то не о чём? А вопрос безопасности я с ним ещё обсужу.

– Ну, может ты и прав, – сказала мама. – Для Энжи совсем неплохо, что у неё появился ухажёр. Пусть знает, что она не только пианистка и пациентка, но ещё и красивая девушка.

Как же я люблю своих родителей!

Май 1993–8

Чувствую себя ужасно глупо. Надо было сразу сказать ему, что у меня диабет. В первый же день, безо всяких Сибелиусов. Хвать – и диагнозом по голове. Почему-то родители не захотели… А теперь – мучение. Оттягиваю, а потом будет поздно. Некрасиво это.

Май 1993–9

Я ужасная трусиха. Когда он говорил мне о шубном производстве, я вместо того, чтобы слушать его внимательно, думала о своём. Крутились на языке правильные фразы. Мне кажется, сказать это – словно вонзить нож себе в сердце. «Гриша, ты знаешь, у меня диабет». А потом выдерживать молчание, сочувствие, жалость. Нет, я не смогу. Не только потому, что карамель во рту исчезнет, а останется один цикорий, который я ненавижу, но ещё по какой-то другой причине.

01.06.1993

Ну вот и всё. Мама всё рассказала его маме. Благо есть телефон. Мама извинилась перед Зумруд, сказала, что не думала, что Гриша будет таким настойчивым. Если бы знала, на первой встрече сразу бы сказала – а так, зачем людям про свои болячки рассказывать? Зумруд поблагодарила её, распрощались они хорошими знакомыми. Вот и всё. Закончилось. Это был мой мираж. И карамель во рту испарилась, теперь ацетон ещё настойчивее, как будто за те пару недель, что я его не чувствовала, он удвоил власть надо мной.

02. 06.1993

Выпускной на носу, экзамены на носу, а я хочу только спать. Ничего не хочется. Ни писать, ни играть, ни сочинять. Только забыться.

03.06.1993

Мама говорит, что кто-то позвонил в дверь и убежал. Оставил букетик полевых ромашек и запечатанную в конверт записку. Пишет он по-русски, конечно, с чудовищными ошибками, но мне плевать. Завтра в 16.00 они будут ждать меня у выхода из училища.

04.06.1993

Он ни слова не сказал мне о том, узнал ли от своей матери. Молчит, как стена. Только с Барухом болтаем. Если бы не он, я бы умерла от волнения. Пытаюсь выяснить по косвенным признакам, а он, кажется, даже не замечает этого.

06. 06.1993

Он знает. Сегодня это стало очевидным. Когда он привёз меня домой, мы с Б. пошли к подъезду, а он достал из багажника коробку. Дома открыла – а она доверху забита израильскими сладостями – без сахара, без муки. У своих израильских родственников заказал. Я убежала в комнату, не могла этого вынести. Какая глупая. Надо было поблагодарить. Они с Б. немного ещё посидели и ушли. Б. от скуки вырвал кукушку из часов.

25.12.1994

Разве не все мелодии уже написаны? Кому я могу что-то доказать? Сказала папе, что хочу бросить училище, потому что всё это бессмысленно и никому не нужно.

– А разве ты делаешь это для кого-то? – спросил папа. – Нет, ты делаешь это только для себя. Слушатели вторичны. Главное – понимать, что музыка – это и есть ты. А так, конечно, бросай. Никто никогда тебя не заставит. Выйдешь замуж, нарожаешь детишек, станешь, как все. Нам с матерью от этого сплошная выгода.

Неприятно было это слышать.

10.04.1995

Когда я во сне переливала мёд из большой банки в маленькую, в неё упала ложка. Я пыталась достать ложку со дна и измазала руки. Мне было очень жалко смывать мёд с рук, и я их облизала. А потом вспомнила, чем это грозит, и села ждать результата. Вдруг в проёме появился Бетховен. Именно такой, каким мы его знаем по картинам. У меня затряслись руки. Он крикнул: «У тебя есть громкий клавир?» Я ответила: «У меня есть фортепиано с педалями для крещендо и диминуэндо». Он сказал: «Ну давай, показывай, что у тебя есть». Я отдала ему все свои пьесы, сверху лежали самые ранние, снизу – поздние. Он просмотрел мои детские пьески, нахмурился, пробурчал:

– Скверно, скверно.

Я спросила:

– Почему?

Он ответил:

– Здесь у тебя только тоника, доминанта и немного субдоминанта. Этого недостаточно, чтобы создать нормальную мелодию. Где мелодика, гармония, фраза?

Тогда я вытащила из стопки другую пьесу, написанную мной в 11 лет. Она была построена на ползучей гармонии и усложнённом языке. Я этой пьесой гордилась, потому что она была включена в сборник лучших произведений молодых композиторов края. Но Бетховен снова был недоволен. Он сказал:

– Рановато тебе на композиторский. Подучись ещё игре на клавире. Овладей им в совершенстве. Клавир – единственный инструмент, на котором можно сыграть симфонию, он обладает множеством голосов. А ты создаёшь для него простые мелодии, для которых и скрипки достаточно.

На этих словах Бетховен растаял, а наутро я решила поступать на исполнительский, а не на композиторский, как планировала раньше. Зинаида Яковлевна была очень довольна. Она сказала: композиторов сейчас как собак нерезаных, а талантливых исполнителей мало.

30 августа 1995

Ну вот и всё. Музыка – в прошлом, а в настоящем только тишина и вязкое, засасывающее одиночество. Гришу жаль, он изо всех сил старается меня утешить. У нас медовый месяц, а я не могу ничего с собой поделать. Из-за чувства вины ещё хуже. Была Анжела Музыковна, и нет больше Анжелы Музыковны. Как там у Мандельштама… Жил Александр Герцович, еврейский музыкант, он Шуберта наверчивал, как чистый бриллиант. И всласть, с утра до вечера, затверженную вхруст, одну сонату вечную играл он наизусть. Что, Александр Герцович, на улице темно? Брось, Александр Сердцевич, чего там, всё равно! Пускай там итальяночка, покуда снег хрустит, на узеньких на саночках за Шубертом летит. Нам с музыкой-голубою не страшно умереть. Там хоть вороньей шубою на вешалке висеть… Всё, Александр Герцович, заверчено давно. Брось, Александр Скерцович. Чего там! Всё равно!

…Вот я и превратилась в воронью шубу.

17.04.1999

Люди состоят из разных субстанций, а музыканты в разной степени состоят из музыки. Я состою из музыки на 50 %, а Б. на все 80 %. Что от него останется, если у него не будет голоса? Даже страшно представить. Хаос и смерч. Сплошные вопросы. Может ли искусство вылечить душу? Ответ: да, может. Нужно ли извлекать голос из глубин души и давать ему проявиться, даже если в этом есть риск? Ответ: да, нужно. Нужно ли упорядочивать хаос? Ответ: обязательно. Хаос – это плохо.

15.12.2004

Главная проблема Б. – его бескомпромиссность. У него есть либо только чёрное, либо только белое. Либо полный отстой, либо гениально. Ему, видите ли, Бах не угодил, захотел сразу перейти к Бетховену и Моцарту. Я ему сказала, что так не пойдёт.

– Без Иоганна Себастиана, – сказала я, – нет ни Людвига вана, ни Вольфганга Амадея.

Видимо, строго сказала, потому что он посмотрел на меня испуганно. Я спросила, чем ему Бах не угодил, а он ответил, что его органную музыку слушают в церквах. Слушать христианскую музыку еврею не полагается. Слава богу, хоть какой-то определённый ответ, а то «фигня да фигня». Я ему ответила, что его никто не заставляет слушать духовную музыку Баха, ведь у него полно светской.

– Ты должен понять, – сказала я, – что музыка – это как генетический код. Без корней не бывает верхушек. Бах – это корень. И если ты хочешь заниматься музыкой, придётся отодвинуть на время религию.

Не удивлюсь, если завтра он скажет: либо религия, либо музыка. Как будто третьего не дано.

Дальше дневниковые записи прерывались и начинались ноты. Ноты, ноты, ноты. Зоя не могла разобрать ничего и перелистывала, ища понятные ей слова, и лишь в конце тетради обнаружила ещё две записи, недатированные. Но Зое не составляло труда понять, в какой день они были написаны.

Кажется, я тоже скоро поверю в бога. Б. поступил, поступил! Когда здесь узнают, зачем он поехал в Москву и куда поступил вместо кожно-мехового, все в обморок упадут. А я счастлива, как никогда, и полна надежд, ожиданий, тревог. Жизнь меняется, это пугает и радует. Он спел, а профессор сказал: «Какая интересная музыка! Кто композитор?» Б. сказал: «Анжела Реувен» и отдал профессору партитуру и диск. Б. написал: «Профессор обещал послушать». Мой диск в его руках. А что, если в следующем году я тоже поступлю? А вдруг это всё – лишь иллюзия? Вдруг это всё – мои выдумки? Пока у меня лишь это коротенькое замечание, переданное в эсэмэске Б., якобы профессор сказал: «Какая интересная музыка!» Что он имел в виду? Я теперь каждую минуту, каждую секунду буду смаковать эти слова, хотя я точно не знаю, что он сказал. Может, он сказал просто «интересная музыка». Разница огромная. А может, и вообще слова «музыка» там не было, а было только «довольно интересно»? Надо допросить Б. по приезде. Он будет петь в Консерватории, а я буду его концертмейстером. Мечты захлёстывают, мне хочется только остаться одной и вдоволь намечтаться. Попросила Зумруд остаться сегодня с Зоей в больнице, я ужасно возбуждена. Гриша с ума сходит из-за работы, ему не до меня, так что я сегодня буду абсолютно свободна. Скорее бы уже Б. вернулся. Возьми себя в руки! Возьми себя в руки! Успокойся! Жизнь переворачивается.

И ещё одна запись была сделана в тот же день, но почерк изменился, буквы торчали в разные стороны, как будто наспех накорябанные.

Это ужасно, но Б. спутал меня с музыкой. Как бы его ум не погрузился в хаос.

Последняя запись была странная, но не это озадачило Зою. Её озадачило то, что в этих записях она не нашла ни одного слова о себе. Существовал Макар, существовал папа, существовал дядя Боря, существовала Зинаида Яковлевна, бабушка и дедушка, существовала даже какая-то Вера Горностаева, существовали Сибелиус и Моцарт, Шуберт и Шопен. А Зои для мамы не существовало. Может быть, у её матери был какой-то отдельный дневник – в котором она писала только о ней, о Зое? Да, скорее всего так и есть. И теперь Зое нужно только выйти на эти дневники, как выходят на блёклый, заросший травой след заблудшие путники.

Кто-то идёт. Зоя спешно прячет дневник под груду бумаг на столе.

– Зоя, это я, открой.

Дядя Боря стоял перед ней осунувшийся, будто не спал несколько суток. Казалось, ткнёшь в него пальцем – и он упадёт, таким уставшим он казался.

– Зоя, я не знаю, что на меня нашло, – с усилием произнёс он. – Николай сказал, что ты пришла сама. Ну и правильно. Я просто немного утомился, в последнее время столько навалилось на меня, нужно отдохнуть.

– Ладно, проехали… Пойдём обедать, а то бабушка сейчас ворчать будет. Ей же ещё уши Амана печь. Ты уже подготовился к Пуриму?

Борис хмыкнул.

– Ага, как же. Костюм супергероя всю ночь шил.

…Когда Зумруд увидела смеющихся и радостных детей, уставшего, но спокойного Борю, у неё отлегло от сердца. Она подумала, что всё, может быть, ещё наладится: Боря выздоровеет, забудет музыку, женится, народит детишек, и всё потечёт своим чередом.

7

Неделя после Пурима выдалась дождливой, но Зое это нравилось. Улица после дождя была новой и блестящей, словно шуршащий прозрачной плёнкой новогодний подарок, который она получила однажды от Деда Мороза. Зоя помнила, как из разорванного целлофанового пакета на пол высыпались мандарины и конфеты, как она торопилась съесть как можно больше конфет и как звонко смеялась мама. Она вспоминала этот смех каждый раз, когда ей удавалось словить в их нынешнем мироустройстве редкие мгновения покоя и гармонии, когда никто не тревожился по мелочам, когда разговоры о болезнях – физических и душевных – вдруг затихали и можно было побыть в настоящем моменте. Просто быть, безо всех этих штормовых предупреждений, без срывающихся, словно альпинисты со скалы, ноток в голосе. Сколько Зоя себя помнила, бабушка Зумруд постоянно тревожилась: о ней, о дяде Боре, о доме, о слухах и молве, о соседях и их родственниках, которых она даже не знала. Иногда её тревоги были спокойные и будничные (если были связаны с чужими людьми или событиями в стране), а иногда мерцающие красные искры вырывались из её глаз, словно лава, а её лоб вдоль и поперёк прорезали морщины, которые бесследно исчезали, как только тревога утихала. Бабушка старалась не говорить вслух о своих страхах; она была уверена, что никто ни о чём не догадывается. Но все всё знали, ведь в такие дни она становилась ужасно рассеянной и вялой и надолго уединялась в своей комнате. Они с дядей Борей в шутку прозвали такие дни красноколенными, потому что из своей комнаты бабушка выходила всегда с ярко-красными следами на коленях, зато взгляд её становился спокойным и сосредоточенным.

Зоя считала, что бабушка Зумруд, как всегда, сильно преувеличивает, приписывая дяде Боре психическое расстройство только за то, что тот купил рояль и бросил девушку в ресторане. Да, он был импульсивным, порой слишком импульсивным, как и в случае с увольнением скорняка, но больным – нет, больным он не был. Ведь ни разу ещё Зоя не видела дядю Борю в бреду, а все его слова, сказанные ей, Зое, можно было уложить в логическую систему координат. Ведь если подумать, то даже рояль был вполне логическим следствием его привязанности к её маме – и больше ничем. Да, он надеялся – глупо и безосновательно надеялся, вопреки неутешительным прогнозам врачей – на чудо. Но ведь кто любит, тот всегда надеется. Ведь и она, Зоя, до сих пор мучительно надеется получить весточку, в которой будет ответ на вопрос, была ли она любима своей матерью, думала ли мама о ней, или Зоя была лишь досадной помехой на пути к музыке. И ведь знала же Зоя, что никто уже никогда на её вопросы не ответит, но искала, неустанно искала следы, которые дадут ей долгожданный покой и наполнят сердце радостью. И объяснить она себе это никак не могла!

Чтобы успокоить бабушку, она пообещала, что поговорит с дядей Борей сразу же, как только заметит в нём что-нибудь странное – своими глазами увидит, а не с чужих слов. Зоя решила, что будет просто наблюдать и прислушиваться. К её облегчению, дядя Боря всю неделю выглядел абсолютно здоровым и вёл себя так, будто забыл и о рояле, и о бункере, и о тучах. Утром уезжал, вечером возвращался – и они ужинали в кругу семьи, если не считать одного дня, когда дядя Боря привёл домой гостя, глухого от рождения мужчину. В тот вечер он практически не разговаривал – ни с Зоей, ни с Зумруд, – а только общался жестами.

– А я и не знала, что ты владеешь жестовым языком, – удивилась Зоя. – Научишь?

И тут она посмотрела на бабушку. Та лишь несколько раз раскрыла и закрыла рот, а потом глаза её стали то расширяться, то сужаться.

– У тебя проблемы с речью? – прошептала Зумруд.

– Мама, – поспешил успокоить её дядя Боря, тоже шёпотом. – Жестовый язык – это сегодняшний эсперанто.

Посмотрев на Зою, он подмигнул ей и прошептал:

– Научу.

Весь вечер дядя Боря только и делал, что переводил на жестовый язык, так что Зоя поневоле стала всматриваться в его взгляд – и тут ей на миг померещилось, что это вовсе не её дядя Боря, а какой-то другой человек. Зою удивило, что он переводил на жестовый язык не только речь, но и звуки: стук вилок по тарелкам, шелест, открывание бутылки, даже чавканье, пение птиц, лай собаки, открывание и закрывание крана, жужжание мухи.

– У нас есть уши, – прошептал он в ответ на удивлённый взгляд Зумруд, – а у него ничего нет.

– Бетховен тоже был глухим, – сказала Зоя, – и ничего.

– Нет, он не был глухим, так как успел пожить со звуками, и когда он оглох, они продолжали жить у него в сердце. А этот глух с рождения.

– Ну, может быть, тогда он и не страдает, раз не знает, что потерял? А ты внушаешь ему потребность, которой у него не было, и теперь он будет страдать.

Но на следующий день он как будто забыл о том, что произошло накануне. За завтраком Зоя спросила, когда он начнёт учить её жестовому языку, он лишь посмотрел на неё с удивлением.

– Зачем тебе жестовый язык? Бесполезная трата времени. Ты бы лучше английский подтянула.

Кроме этого маленького эпизода, о котором даже не хотелось вспоминать, Зоя за всю неделю не увидела никаких свидетельств того, что дядя Боря не в себе. Напротив, он был очень спокоен и внимателен. К удивлению и радости Зои, он предложил устроить по случаю её восемнадцатилетия настоящую шумную вечеринку с музыкой и танцами прямо у них дома – и пригласить всех, кого она пожелает. Разве мог человек, который – по утверждению бабушки – «хочет запретить голос, музыку и смех», разрешить такое? Вряд ли.

Зоя твёрдо решила не потакать бабушкиным пустым тревогам, пытаясь проникнуть в чужие тайны, так она быстрее успокоится, и они заживут, как прежде. Она жалела, что, поддавшись минутной слабости, забрала дневник матери, преступив через тонкую грань интимности. Чем она лучше сплетников, забирающихся в чужую душу без приглашения, подглядывающих в замочную скважину? С намерением положить дневник на место, она решила вернуться в домашний кабинет дяди Бори – и в самый последний раз открыть его потайные замки. Почему бы ей просто не расспросить дядю Борю о маме, об отце, о нём самом? Почему она не может узнать всю правду из первых рук, даже если эта правда ранит? Любая правда лучше вымысла, любая правда, полученная легально, лучше украденной, подсмотренной, отобранной. Зоя верила в то, что правда, если она настоящая, не может убить. Это фантазия засасывает, словно трясина, в которой поначалу приятно, но потом смертельно опасно, а правда ставит на твёрдую землю; действительно, от непривычки может закружиться голова, но потом всё снова встанет на свои места.

Кабинет дяди Бори был открыт. Всё в нём было так же, как и в тот день, когда они с бабушкой пытались разоблачить дяди-Борины тайны. Зоя быстро вернула дневник туда, откуда взяла – на дно коробки от израильских конфет – и уже собиралась уйти, как увидела, что на столе лежит конверт с наклеенными марками и надписью Par avion. Странно, что дядя Боря пишет бумажные письма, когда есть Интернет. Тем более странно писать письмо за границу, ведь оно будет идти целую вечность! Зоя не хотела подглядывать, но глаз сам заскользил к строчке с накорябанным адресом: Angela Reuven, Cold Lake, Canada. Странный адрес. Судя по всему, это было старое письмо, адресованное её матери, хоть оно и не пахло старостью, как пахли дневники и ноты. Зоя никогда не слышала ни от кого, что её мама бывала в Канаде. Повертев конверт в руке, Зоя увидела, что он не запечатан. Пообещав себе, что сделает такое в самый последний раз, она вытащила листок из конверта. В правом верхнем углу стояла дата – 01.03.2018 г. – то есть письмо написано всего несколько дней назад.

«Дорогая Энжи, – прочитала Зоя, – как ярко и высоко горят партитуры «Волшебной флейты»! Говорят, это самая опасная опера из всех возможных. Говорят, масон Моцарт построил звуковую Вавилонскую башню. И чем больше исполняли «Волшебную флейту», тем выше становилась башня. Пение слишком сильно возвышает человека, а он должен знать своё место. Ведь человек – это низший вид, это даже не ангел. Вот и доигрались. Прорвались-таки через ограждения, прямиком в чёрную дыру. Пока её не залатают, жизни не будет. Так что хорошо, что тебя здесь нет. Пережди в безопасности, а я сделаю всё, чтобы ты вернулась. Я кое-что для тебя купил. Только представь себе огромный концертный рояль из цельного дерева, весь в золоте, а сбоку якутскими бриллиантами выложено твоё имя».

Зоя не помнила, как вернула письмо на место, как вышла из кабинета дяди Бори, как ушла к себе в комнату, как рухнула на кровать и как уснула. Ей приснился какой-то странный сон. Таких ярких снов Зоя раньше никогда не видела. Она сидела в школьной столовой за звуконепроницаемой перегородкой. Было видно, что вокруг шумят, что кто-то даже зовёт её, но она ничего не слышит. Откуда-то она знает, что сможет снова услышать людей вокруг, если разгадает одну из математических задач тысячелетия. И сделать это она должна быстро, за считаные часы, иначе навсегда останется за звуконепроницаемым стеклом. «А что, если я не справлюсь?» – эта мысль телеграфной лентой проносится над её головой. Когда она поднимает взгляд, видит, как за стеклом стоят несколько человек и все смотрят на неё в упор. Ухмыляется и поглаживает бороду Григорий Перельман, а бабушка Зумруд складывает перед ним руки в молитве. «Гриша, – говорит она Перельману на жестовом языке, который Зоя неожиданно для себя вдруг стала понимать, – хватит ребёнка мучить. Это же твоя дочь. Помоги ей решить задачу». Стоят Русик, Алекс, Марик, откуда-то появился Марат, её тренер по карате. Он показывает ей, как сломать стеклянную стену, подбросив ногу, но сам не ломает. «Это твоя стена», – читает Зоя приложенную к окну записку. Зоя чувствует густой, дурманящий воздух. Взгляд её мутнеет, цифры на листе бумаги расплываются и превращаются в большое серое пятно. «Вот и конец», – думает она. Чья-то тёплая рука оказывается у неё на плече. Она поднимает взгляд. Оля стоит рядом и смотрит на неё в упор.

– Оля? – удивляется Зоя. – Как ты здесь оказалась? Тебя пропустили?

– Нет, но я умею проходить сквозь стены, – спокойно и буднично отвечает Оля.

– Проходить сквозь стены? Научи меня!

– Это несложно. Просто поверь в то, что дважды два – не всегда четыре. Ты слишком сильно полагаешься на логику. Некоторые задачи вообще нерешаемы умом.

– Как это?

– Мир искусства – за пределами математических формул. Проблема в том, что некоторые так расширяют эти пределы, что уже не могут найти пути назад.

– Пути назад?

– Да, в нормальность. Снова встать на твёрдую почву реальности.

– Я что, сошла с ума?

– Ты слишком сильно боишься сойти с ума. Я вижу.

– Не говори глупостей. Я тебе ничего подобного не говорила. Что ты видишь?

– Моя прабабка, в честь которой меня назвали, была целительницей. Её сгноили в психушке просто потому, что она видела то, чего не видели другие. А потом я стала замечать и в себе что-то странное. Кто-то назвал бы это бредом или галлюцинацией. Но я точно знаю, что я единственная из всей семьи унаследовала от бабки способность слышать и видеть то, чего не слышат и не видят другие. И меня оглушает твой плач.

– Я не плачу! Ты чего? Что это вообще за бред?

– Лучше бы ты плакала… плачь, плачь. Можно я тебя обниму?

– Отстань от меня, отстань! Не надо меня жалеть! Ты мне не мама! Не мама! Не мама!

Вдруг Оля исчезла, а вместо неё на Зою смотрела её мама, но смотрела она как-то неестественно, как изображение с фотографии. Гримаса удивления исказила лицо.

– Ты кто? – спросило изображение.

– Мама! Ты что, меня не узнаёшь? Я же Зоя, твоя дочь!

– Зоя? Моя дочь? Я тебя не знаю.

– Мама, мама, я Зоя, твоя дочь, – кричала Зоя. Проснулась она от собственного крика. Ей потребовалось время, чтобы прийти в себя, а когда она наконец снова уснула, снов больше не было.

В школе всё было как обычно, если не считать толстой жёлтой бабочки, которая летала вокруг неё; она безбоязненно садилась ей на нос, щекотала ей щёки, глаза, лоб. Зое постоянно хотелось отмахнуться, и она уже подумала, что это какой-то тик, но когда через несколько дней к ней после уроков подошла Оля и посмотрела прямо в глаза, бабочка исчезла.

– Можно мне с тобой пройтись немного? – спросила Оля.

– Зачем? – спросила Зоя.

– Зинаида Яковлевна мне всё рассказала. Так это правда, что твоя мама была пианисткой и композитором? А твой дядя был оперным певцом и даже поступил в Консерваторию?

– Правда.

– Никогда бы не подумала!

– Почему?

– Да просто… ты не выглядишь, как дочь пианистки… и как племянница оперного певца.

– Да неужели?

Оля сделала вдох, как если бы хотела зевнуть, но зевка не получилось.

– Что, не выспалась? – равнодушно спросила Зоя.

– Да, что-то не спалось. Знаешь, я очень любопытная, и мне неудобно в этом признаваться, но я думаю, что правда лучше слухов. – Оля глубоко вздохнула. – Это звучит жутко пафосно, но мне хотелось бы узнать правду из первых рук. Тем более это касается и меня. Не только меня, но и меня тоже. Ходят слухи…

– Какие ещё слухи? – спросила Зоя. – Теперь и мне интересно.

– Ну, ходят слухи, – Оля откашлялась, – будто твой дядя собирается выкупить здания Оперетты и Филармонии. Одни говорят, что он хочет поступить как акула бизнеса и построить на их месте торговые центры. Другие говорят, что он сумасшедший и просто хочет сделать их своей частной собственностью. Никого не впускать, а устраивать частные концерты только для своих. Вот я и не знаю, чему верить, и только хотела узнать у тебя подробности. Ты наверняка больше знаешь.

– Интересно, а откуда у тебя такая информация?

– Из Сети. Я могу тебе ссылку послать, если хочешь.

– Ну мало ли что в Сети напишут, Оля. Не надо всему верить.

– Я бы не верила, если бы эти слухи не подтвердили мне несколько человек из музыкальных кругов. А им можно доверять. И всё-таки я хотела бы знать правду. Скажи мне как есть, и я поверю тебе.

– Хорошо. Я скажу тебе правду. Всё это – вымысел и навет. Посуди сама. Мой дядя действительно когда-то пел, но уже очень давно музыкой не занимается и не интересуется. Что я знаю точно, так это то, что мой дядя – предприниматель. Очень успешный предприниматель. Он бы никогда не стал таковым, если бы позволил себе скупать всякий неликвид.

– Он же когда-то был музыкантом…

– Главное слово здесь – был.

На несколько минут воцарилось молчание, и, дойдя до «Цветника», Зоя, казалось, уже забыла о том, что рядом с ней кто-то идёт, и погрузилась в свои мысли, как снова услышала Олин голос.

– Ты не возражаешь, если я вместе с тобой пройдусь до Оперетты – ещё несколько шагов?

– Валяй. Улица общая.

– А тебе никогда не приходило в голову, что он решил поселиться напротив Оперетты, чтобы быть ближе к музыке?

– Нет, не приходило. Потому что это не…

Зоя не успела договорить, её внимание привлекло необычное сборище. Здание Оперетты было оцеплено металлическими кордонами, приехали полицейские и журналисты. Шёл какой-то митинг.

– Знаешь, что это? – спросила Оля.

– Не знаю, – пробурчала Зоя. – Видимо, хотят, чтобы им повысили зарплату. Или что-то в этом роде. Они уже несколько дней здесь тусуются. Меня политика не интересует, я туда не смотрю.

– А ты посмотри, – сказала Оля. – Вчитайся в транспаранты.

Зоя посмотрела на людей. Сначала ей показалось, что это митинг коммунистов: люди были с ярко-красными растяжками. Но когда она вчиталась в транспарант, который держала толстая рыжеволосая женщина с золотым зубом, она побелела. «Не дадим приватизировать музыку», – гласила надпись. Худощавый мужчина в засаленной куртке держал по табличке в каждой руке. «Толстосум – враг народа» и «Музыка вне политики». А потом другой мужчина, стоящий рядом, завопил:

– Мы – не рабы шубаевской шайки!

Его выкрик подхватили остальные.

– Шубаева под суд! Шубаева под суд!

– Мы – не рабы! Мы – не рабы!

Полиция стояла и равнодушно смотрела на собравшихся, а корреспондент местного телевидения, сопровождаемый оператором с камерой, подходил то к одному, то к другому участнику и, подставляя микрофон к его подбородку, расспрашивал о чем-то. Зоя повернулась к Оле.

– Так ты пришла на митинг? Ты тоже против… шубаевской шайки?

Оля промолчала. Зоя резко повернулась и ушла прочь, подгоняемая выкриками негодующей толпы. Она хотела скорее очутиться дома и в спокойной обстановке решить, что делать. Впрочем, она уже знала. Ей нужно срочно найти Алекса и Володю и попросить их взломать сайт этой интернет-клоаки, они это умеют, и удалить злосчастную статью. Тогда, может быть, всё и успокоится. Ведь было ясно как день, что ничего, кроме происков врагов, в этой подлой статейке не было. Правдой там и не пахло, а пахло лишь умышленной ложью, сухой и зловонной, словно заплесневелый хлеб. Зоя была уверена в том, что дядя Боря предупредил бы и её, и бабушку, если бы решился на такую крупную инвестицию. А поскольку они ничего не знали, то ничего и не было.

Едва она закрыла за собой калитку, ей навстречу выбежала бабушка. Она была радостная и возбуждённая, она улыбалась. Как давно Зоя не видела бабушкиной улыбки!

Улыбка преображала её лицо. Какой же красивой она становилась!

– Молодец, Зоя! – искрилась бабушка. – Молодец!

– Я – молодец? Я вроде ничего такого не сделала…

– Как ничего? Ты же с Борей поговорила? Он уже неделю туда ездит. Коля мне по секрету рассказал, что ждёт его по четыре часа возле деревянной избы, окружённой кукурузными полями. Это же то место, где доктор Кон принимает. Молодец, что уговорила.

– Спасибо, конечно, но я тут ни при чём. Я с ним о психиатре не разговаривала…

– А кто же тогда?

– Я не знаю. Да и визитку ему не давала. Она у меня на столе лежит, сейчас принесу.

Зоя перерыла весь стол и обыскала ящики стола, но визитки нигде не было.

Часть третья

Я, Борис Шубаев

1

Московский холодный и острый дождь пропитывает его насквозь, смешивается с потом и слезами, а он бежит, и бежит, и бежит. Он знает, что не успевает к 13.00, потому что на часах уже 12.59, а он не помнит ни точного адреса, ни названия места. Знает только, что Никитская. Или не Никитская? Если бы он нашёл хоть одного человека, он бы мог объяснить, что именно он ищет, но на улице ни души, несмотря на будний день. Будто вымерло всё. А когда он, наконец, встречает мужчину лет пятидесяти, обнаруживается, что он как будто и говорить не умеет, а только блеет. Он блеет так долго, что дождь заканчивается, выходит солнце, вокруг него собираются нарядные люди – взрослые и дети – с фотоаппаратами. Они показывают на него: «Посмотри, как он смешно разговаривает», «Какой миленький, как он здесь оказался?», «Наверное, из цирка сбежал», «Надо вернуть его хозяину». Потом он вдруг оказывается у себя во дворе, но никто не узнает его. Он лежит на траве со связанными ногами и руками, и ему никак не удаётся высвободиться. Толстый мужчина в фартуке и в чёрной будничной ермолке гладит его по шее, ну-ну, говорит он, будь хорошим мальчиком, не волнуйся. Если не будешь дёргаться, тебе не будет больно. А потом он видит широкий ослепляющий клинок, слышит звук разрезаемой плоти, своей плоти, но ему не больно. Он успевает объяснить себе это тем, что нож идеально наточен. Раз, и всё. Никаких страданий, а только лёгкость, ясность, благодарность. Кровь – горячая и липкая, вытекает из его горла и втекает в землю, словно нечистоты, и он проваливается в блаженное беспамятство.

А потом он слышит голос. Эхом, издалека, но настойчиво и неприятно. Он пытается закрыть уши руками, но голос проходит сквозь руки, вибрирует в висках, стучит эхом в затылке, в горле, в груди, в животе.

– Бару-у-у-х!

– Бару-у-у-х!

– Бару-у-у-х!

Усилием воли он разлепляет веки, заставляет себя открыть глаза, а в голове ещё долго растекается, разъединяется и соединяется, словно шарик ртути из разбитого градусника, его имя. Оглядевшись по сторонам, он понимает, что едет в машине. Но куда именно он едет? Вокруг кукурузные поля, а впереди – деревенская дорога. Машина подпрыгивает на колдобинах, даром что «Мерседес». Очевидно, что они уехали далеко от Пятигорска, но куда? Спросить у Николая? Нет, Борис не хочет ещё больше обнажать свои слабости. Достаточно уже того, что было вчера.

– Сколько нам ещё ехать? – спросил Борис, всматриваясь в экран навигатора. Надо вспомнить, надо вспомнить.

– Минут десять максимум. Навигатор довезёт нас до суда, а там мы спросим… Сама клиника не нашлась. По тому адресу, что вы мне продиктовали, суд расположен.

– Видимо, ошибка какая-то, – простонал Борис.

Больше всего на свете Борис хотел сейчас развернуться назад, приехать домой, а не продолжать пути туда, не зная куда, ведь у него полно дел, он и так уже потратил слишком много времени на ерунду, но не успел он об этом подумать, как машина остановилась перед большой деревянной избой.

– Судя по всему, это – суд, – сказал Николай. – Сейчас я спрошу, где здесь клиника.

– Я сам, – ответил Борис. – Жди меня в машине.

Борис вышел из машины и прошёл по хрустящему гравию ко входу в строение. Щебетали птицы, дул ветер, вдалеке слышались петухи. Странное, сомнительное место. Деревянная изба, окружённая кукурузными полями, вовсе не походила на дорогую клинику, лечение в которой стоило как новая машина; здесь не было ни мраморной мозаики, ни фонтанов с ангелами, а был лишь стойкий запах навоза и скошенной травы. Он открыл дверь. Может, повернуть назад? Зачем он пришёл сюда? Ответа на какие вопросы искал?

– Вы у нас в первый раз? – перед ним вдруг очутилась молодая женщина в белом халате.

– Да, – ответил Борис. – Навигатор показал, что здесь суд…

– Здесь и вправду когда-то был суд, а данные в навигаторе не поменяли. Вы пока заходите в кабинет, сейчас доктор придёт.

Кабинет врача походил на десятки других врачебных кабинетов, которые за последний год обошёл Борис. И запах в нём был такой же. Он знал наперёд, что сейчас будет. Зайдёт врач, на лице которого будет читаться значительность – ведь он профессор, заслуженный врач, к которому приходят со своими проблемами самые большие шишки. Он поправит очки в роговой оправе, внимательно посмотрит на него, спросит про жалобы, после чего начнёт что-то записывать. Протянет ему рецепт. Таких рецептов у него уже целая пачка. Нет, он не будет глотать эти таблетки – они превращают его в овощ. Как-нибудь сам справится. Когда он уже собирался встать, он услышал шаги. Маленький узкоглазый человек в белом тулупе вошёл в кабинет и посмотрел ему прямо в глаза. Борису показалось, будто он сейчас просверлит в нём дыру, поэтому отвёл взгляд. Врач ему не понравился. Небось посоветует ему не маяться дурью и не болеть ерундой, а вместо этого заняться физическим трудом, даст лопату и отправит в поле или, не дай бог, в хлев – убирать за коровами. Если это – врач, подумал Борис, то я – космонавт. Ведь врачи должны как минимум носить белые халаты и очки, вызывать уважение, а этот выглядел, как фермер, и запах от него такой, как если бы он только что убирал хлев.

– Какими судьбами к нам? – услышал Борис.

– Да я сам не знаю. Назначьте мне какие-нибудь таблетки на своём бланке. Витаминки там, антипсихотики, нормотимики, антидепрессанты, что там обычно психиатры назначают. Я вам заплачу, сколько скажете. Я просто дам матери знать, что был у вас, чтобы она успокоилась и перестала смотреть на меня как на больного. Только побыстрее – мне на фабрику надо, дела не ждут. И диагноз какой-нибудь сочините, на своё усмотрение. Чтобы матушка видела, что я под вашей надёжной опекой.

– Так ты ехал в такую даль только за рецептиком? – врач хмыкнул. – Ну рецептик ты мог бы у любого психиатра в Пятигорске получить. Я вижу, что ты не за рецептом пришёл. Что-то ещё есть. Рассказывай.

Но что Борис мог рассказать? Всё, что он знал о себе – с ним действительно что-то не так. Но что именно не так, он не знал. Полгода назад у него стал сдавать организм, но никаких видимых причин не было. Он корчился от боли, но врачи лишь разводили руками и советовали меньше нервничать. Он ходил от специалиста к специалисту, от рентгена к МРТ, от одного анализа к другому, но все показатели свидетельствовали о здоровье молодого мужчины, только что вернувшегося из отпуска, с бронзовым загаром и белоснежной улыбкой, которую можно выставлять в соцсетях без фотошопа. Тем не менее он чувствовал, что над его жизнью нависла смертельная угроза. А иногда к нему подходил кто-нибудь из знакомых и спрашивал о чем-то, о каких-то его словах или действиях, о которых он никак не мог вспомнить. И это пугало. А что делать, он не знал. Что можно сделать со своей душой, которая болит? Что можно сделать с душой, в которую любой мог залезть грязными ботинками и топтаться, и топтаться. Никому нельзя доверять, никому! Проклятый Яков! Клялся, божился! Теперь все знают. Зоя говорит, ну и что с того, что они знают о рояле? Плюнь на них, сказала она. Это же всего лишь инвестиция. Она не понимает. И не надо ей понимать. Достаточно того, что он понимает. А что он понимает? Что может понимать человек, который вот уже год ни жив ни мёртв и за большие деньги пытается поднять энергию со дна?

Он до мельчайших подробностей помнил тот день. Дождливый московский июнь. «Сиди дома, – сказала тётя Мина, – куда в такую погоду?» Он от тёти отвертелся, в консерваторию прибежал, нужный кабинет нашёл. Прямо перед кабинетом заколотилось сердце: он увидел других претендентов. Красивых, с искрой в глазах, изысканно одетых, некоторые даже в сценических костюмах. А он – в потрёпанных джинсах и в футболке. Если бы намарафетился, надел бы костюм, тётя бы заметила и стала бы расспрашивать, куда он, зачем он. Узнала бы правду, подняла бы шум, нарядился, мол, курам на смех. Ведь не для этого он в Москву приехал, чтобы по консерваториям ходить. У него была железная протекция в институт лёгкой промышленности, на факультет кожи и меха. Его примут, всё схвачено. Будет учиться очно-заочно, а в остальное время набираться опыта. Их шубный бизнес должен перейти на новый уровень, пусть парень поучится технологии, дизайну, посмотрит, как московские шубники работают, и вернётся в Пятигорск уже с новым багажом.

– Зачем аршин-малала по городу делать, сидел бы уже дома, – запротивилась тётя.

– Скучно дома, тётя, дай зонт, я прогуляюсь.

Тётя поворчала и зонт дала. И он, выскочив из дома в чём был, побежал, забыв даже зонт раскрыть. Прибежал промокший. На него смотрели косо, не скрывая насмешки. Ну и пусть. Он подумал: а что, если уйти отсюда прямо сейчас? Что он о себе возомнил? Он – простой, никому не известный парень из провинции – кому он здесь нужен? Ему на миг стало так стыдно своих желаний, что он повернулся в сторону выхода и хотел было сделать шаг, но тут услышал свою фамилию.

– Шубаев есть?

Повернулся, но не ответил.

– Шубаева нет? Так, кто следущий у нас…

– Шубаев.

– Ну что же вы не отвечаете? Проходите, ваша очередь.

Он вошёл. На сцене небольшого зала стоял огромный белый рояль, а рядом сидели строгие, благородные, хорошо одетые, великолепные и породистые, чистые и аристократичные, светлые и седые, великие члены жюри. «Откуда ты такой взялся?» – спросили его.

Он почувствовал, что обычный человеческий голос покинул его. Даже если он очень постарается, не сможет сказать ни слова. А потом он вспомнил Анжелу. Она научила одной хитрости. Когда он чувствовал приближение безмолвия, он должен был надавить на горло, раскрывая рот в ложном зевке, и голос вырвется из него. Вид у него при этом получался демоническим – как будто он сейчас не фразу скажет, а человека съест – и обычно люди вздрагивали. Но не в тот день.

– Из Пятигорска, – пропел он. – Там был насмерть застрелен Лермонтов.

Комиссия превратилась в один сплошной сверкающий шар, и ему показалось, что лица профессоров слились в одно. Глаза у этого лица стали круглыми и блестящими – то ли от слез, то ли от смеха. Как давно это было. Кажется, целую жизнь назад…

Борис встал со стула, собираясь принести врачу формальные извинения, мол, произошла ошибка, он пришёл не по адресу, ему не нужны бесполезные разговоры, ему нужна действенная помощь. Врач подошёл к нему и приложил руку к его горлу. Он сказал: «У тебя там ком застрял». Он нажал на кнопку в телефоне и попросил свою помощницу принести стакан парного молока с ложкой мёда, а когда Борис всё выпил, он потребовал:

– А теперь пой.

– Петь? – удивился Борис. – Зачем?

– Ну ты же – певец, а певцу полагается петь.

От этих слов Борис вздрогнул. Нет, он не певец. Если и было что-то у него такое, то давно прошло. Он не хочет. Он слишком хорошо знает, к чему его пение может привести.

…Врач снял тулуп, надел халат и очки в титановой оправе.

– За что же ты себя так ненавидишь?

– Что? – не понял Борис.

– Почему обращаешься с собой, как с заклятым врагом?

Борис пожал плечами. Он не понимал, что имеет в виду врач.

– Я вижу, ты человек волевой, деятельный. Ждёшь от меня быстрых результатов и волшебной таблетки. Но боюсь тебя разочаровать. Таблетки будут, но позже. Пока они бесполезны. Ведь причины твоих бед таятся глубоко под водой, а то, что можно убрать таблетками – лишь верхушка айсберга. Я не смогу за один день излечить то, что ты наживал годами.

– Вы считаете, что мне нужно лечение? Я что – псих?

– Нет, ты не псих. Был бы психом, никогда сам бы не явился. У тебя сохранилась критика, ты понимаешь, что что-то с тобой не так. По-настоящему больной никогда сам не придёт. Он будет отрицать, что болен, до последнего. А ты, хоть и с оговорками, но признаешь…

– Нет, не признаю!

– А почему тогда пришёл?

– Дело в том, что у меня отличный слух. Я могу слышать даже сквозь стены и закрытые двери. Я случайно подслушал, как мама говорит с Зоей обо мне – мама уговаривала её уговорить меня пойти к вам, а она отказывалась. А потом я нашёл у Зои на столе вашу визитку. Я пришёл сюда ради Зои – чтобы ей не пришлось меня упрашивать. И я не хочу, чтобы другие за меня решали. Тем более я здоров. Ведь я знаю, какой сегодня день – десятое марта 2018 года – и я знаю своё имя. Меня зовут Борис, фамилия моя Шубаев. Я родился 17 апреля 1988 года, и совсем скоро мне исполнится тридцать. Я владелец и директор шубной фабрики. На мне сшитая под заказ кожаная куртка с надписью BARS, и только я знаю, что означают эти буквы. Друзья думают, что я фанатею от футбольного клуба «Барселона», а на самом деле мои инициалы BS обрамляют имя и фамилию самого важного для меня человека. И я очень рад, что никто, кроме меня, этого не знает. На ногах у меня ботинки из крокодиловой кожи, тоже сделанные под заказ. Хорошие получились ботинки… Вы, доктор, уже пригвоздили меня к стулу диагнозом? Что там у вас написано в карте? Ну валяйте, называйте. Хотя нет, не надо. Оставьте диагноз себе. Не хочу, чтобы кто-то навешивал на меня ярлык. Как только получишь диагноз, он начнёт тобой управлять.

2

Мама всегда боялась, что из меня рано или поздно вылезет душевный недуг, хоть и пыталась скрыть свой страх; но чем больше она скрывала, тем более нервозной становилась сама. Штука в том, что мы с мамой всегда были в одной упряжке, хотела она того или нет. Она всегда пыталась сделать вид, что всё прекрасно и ничего не происходит. Но я чувствовал, что хожу по тонкой леске над пропастью, а мама лишь делала вид, что пропасти не существует. Она положила жизнь на то, чтобы доказать, что мы – как все – и ходим по ровной земной тверди, и чем больше она это утверждала, тем тревожнее становилось мне. Ведь сама она своим поведением доказывала обратное – что мы всего лишь песчинки в океане божественного провидения и сами ни на что не можем повлиять. Мама всегда прислушивалась к мелочам, играла в эту свою игру с цифрами. Она задумывала какое-то число и говорила: попадётся это число, сделаю так, а попадётся другое – сделаю эдак. У неё никогда не было своего мнения, она всегда подчинялась большей силе: отцу или богу. И меня заставляла подчиняться. Я как мог этому сопротивлялся, а потом я вдруг сам стал для неё отцом. Я стал для неё отцом и богом, стал играть в эту её игру и потерял контроль над собственной жизнью. Иногда мне кажется, что кто-то другой управляет мной. Кто-то, о ком я ничего не знаю, кто-то, кто надевает мою одежду и моё лицо. Кто-то, кто говорит так же, как я, и ходит, как я. Но это – не я. Я говорю себе: отвоюй себя у него. А кого отвоевать и – главное – у кого отвоевать – не знаю. Того, кого я не знаю? У того, кого я даже не видел?

Сейчас у меня всё хорошо, и я чувствую себя вполне здоровым. Но иногда память подводит меня. Моё сознание как будто проваливается в чёрную дыру, а когда я прихожу в себя, у меня остаётся лишь жуткая тревога и несносная головная боль. Я знаю, что надо включить волю и жить, как все. Но я так устал бороться… Давай, Борис, ты же воин! Это я-то – воин? Ну да, ты же всемогущ. Смотрите, смотрите, как я безжалостно рублю на куски набегающую на меня волну. Я простреливаю дыру в чёрном грозовом облаке надо мной. Я перерезаю вены ветру. Я отрубаю руки дождю. Я взрываю айсберг. Я собираю в ведро лёд, чтобы забросать им испепеляющее солнце. В отместку солнце выжимает из меня слёзы. Я собираю слёзы и солю ими море. Я собираю град, словно камни с плодородных когда-то полей собственной души. На ветхом корабле остаются следы от моих зубов. Голосом сверху говорит древний паралитик; он бормочет невнятицу, словно исповедь, надеясь, что его кто-то услышит. Он бросается в людей шелухой. Он стар, беспомощен, но бессмертен. Он завидует мне чёрной завистью, поэтому и не даёт умереть. Дай умереть! Это я не прошу, а требую! Избавь меня от этой пытки, садист! Избавь!

Вот он, вы слышите его, доктор? Он говорит со мной.

– Ты мужчина или баба в колготках?

– Я? Ты спрашиваешь меня?

– Ты, ты!

– Конечно, мужчина.

– Нет, ты не мужчина. – Голос скрипит и срывается на смех. Слышите, доктор? Это он говорит. – Мужчина ведёт себя по-мужски, а ты воешь на луну. Так ведут себя только слабаки. Собери волю в кулак и делай то, что должен.

– А что я должен делать?

– То, для чего ты рождён.

– Эй, подожди! Для чего я рождён?

Пропал голос. Он приходит и уходит, когда ему захочется. Приходится думать самому. Вспоминать. Память – это самое ценное, что у меня есть. И я не могу это потерять. Ведь я помню себя практически с рождения. Само рождение я, конечно, не помню, но вот обрезание помню хорошо. Это было, кажется, на десятый день. Жизнь моя, как и мамина, висела на волоске, но ровно на девятый день я оклемался. Мама очень хотела, чтобы мне сделали миле[17] ещё до шаббата, поэтому на следующий день я оказался на разделочной доске. Это я шучу так, конечно. Но тогда мне было не до шуток. Толпа бородачей склонилась надо мной, а один из них был с ножичком. Не с таким большим, которым орудует мясник, но достаточно большим, чтобы исколоть моё маленькое тело при желании вдоль и поперёк. Такой маленький хирургический ножичек. Я не помню боли, но помню бессилие. Я лежу там один, крохотный и брошенный, словно щепка в океане, и ничего не могу сделать, чтобы спастись, чтобы защититься. Потом эти лица ещё часто будут являться ко мне в снах, и придёт день, когда один из мужчин, который стоял надо мной, станет моим учителем Торы. Когда он пришёл заниматься со мной впервые, спустя десять лет, я сказал ему:

– А я вас знаю.

– Откуда же ты можешь меня знать?

Я пожал плечами. Я не смог этого доказать, хоть и помнил эту его морщину на лбу. Я больше ни у кого такой не видал. Она похожа на одинокую галку в небе.

– У вас между глазами птичка, – только и сказал я тогда.

– Вот фантазёр! – сказала мама. – Не обращайте внимания.

Мама погрозила мне пальцем, а он задумчиво потрогал морщину и сказал, что как раз незадолго до моего рождения стал учеником раввина и стоял тогда рядом, только длинной бороды у него ещё не было. И что он меня запомнил, потому что это был первый ребёнок, который не плакал, когда ему делали миле.

Вскоре после обрезания мама как будто впервые рассмотрела меня и внушила себе и всем остальным мысль, которая поработила нас на ближайшие пять лет: «Он немой». Это – та реальность, в которой я жил с самого детства. С того самого момента, когда я мог различать звуки и лица, я только и слышал про свою болезнь, я только и видел, как моя болезнь отражается на всех окружающих. Испуганный, зажатый в тиски тревоги взгляд мамы, раздражённый и уставший взгляд отца, сочувствующий взгляд Гриши. Поскольку я практически всё время проводил с матерью, трагические ноты её голоса врезались в мою душу, надрывали барабанные перепонки, будто целый стадион футбольных болельщиков забрался в мои уши и кричал: ты болен, ты болен.

Был ли я нем? Это вопрос, на который у меня нет ответа. Вернее, мамин и мой ответы не сходятся. Но кто из нас прав? Я не знаю. Только думается мне, что я никогда немым не был, ведь я говорил всегда. Но услышать меня не был в силах никто, кроме Анжелы, которая появилась в моей жизни позже. Я и говорил, и слышал, а они делали вид, что я не говорю и не слышу. Обращались со мной, как с маленьким зверьком. Мама говорила: за что мне эта кара? Почему именно я? Она плакала, думая, что я ничего не вижу и не понимаю. А я видел. Я вылезал из кровати и смотрел, как она садилась на стул и раскачивалась из стороны в сторону, бросалась на колени и подолгу молилась, а иногда рыдала, если папы и Гриши не было рядом.

Она каждый день к кому-нибудь меня водила, и каждый раз в мой рот кто-то лез то шершавыми волосистыми руками, то медицинскими инструментами, а когда я сопротивлялся и не открывал рот, меня связывал и держал, как животное, один человек, пока другой открывал мне рот и что-то там больно делал или щупал моё горло. Я не понимал, что они от меня хотят. Мне никто ничего не объяснял. Мама каждый раз говорила: мы пойдём в парк покататься на машинках, а вместо этого мы шли к очередному эскулапу, и мама мне говорила, что если я буду плохо себя вести, мы не пойдём в парк. В итоге мама очень злилась на меня, и мы никуда не шли. Когда мы приходили домой, она закрывала меня в комнате одного и уходила. Я часто слышал её рыдания откуда-то снаружи, но не мог выйти. Иногда я тоже плакал, но меня никто не слышал, ведь я плакал бесшумно.

Когда мама приходила, я чаще всего уже спал, а наутро просто оказывался в пижаме в своей постели. Иногда мама сажала меня на колени, давала мне в руки газировку и включала телевизор с лечебными сеансами какого-то омерзительного дядьки. Когда я выпивал газировку и хотел встать, она крепко держала меня у себя на коленях. А потом просто взяла толстый папин ремень и привязала меня к себе, так что выбраться было невозможно. В конце концов я незаметно толкнул телевизор, он упал экраном вниз и разбился, но на следующий день у нас появился новый телевизор, а у меня до сих пор на душе отпечатки папиного ремня. И мамин крик в ушах.

Папа у меня очень сильный. Мама говорила, что я пошёл в него силой, а Гриша – умом. Действительно, ума у Гриши не отнять, он всегда ловил всё на лету и делал то, что другие потом повторяли за ним. Например, он первый сообразил шить в Пятигорске шубы. Это сейчас наш город считается шубной столицей, а тогда шуб в Пятигорске не шил никто. Он начал первым, а потом пошло-поехало. Раньше мне очень хотелось быть похожим на Гришу, но потом Анжела убедила меня, что мне важнее стать самим собой.

Гриша, я часто злился на тебя, ненавидел тебя. Как часто я хотел быть на твоём месте, отобрать у тебя руку Анжелы и не отпускать никогда. Укусить тебя до крови, откусить тебе руки, чтобы ты больше никогда не прикасался к ней. Но в то же время я всегда был тебе благодарен. Ведь если бы не ты, я бы так никогда с ней не познакомился. Мама бы продолжала водить меня по знахаркам и докторам, а в конце концов плюнула бы на всё. Да она и плюнула. В начале девяностых ей уже было не до меня. Помню, как она постоянно бегала, убирала, варила варенье, переставляла мебель, продавала и покупала. А потом у нас появились новые соседи, и ближе к апрелю, к Песаху, её как заклинило. Она целыми днями нашёптывала (думала, я не слышу и не понимаю) молитву, название которой – «собирание изгнанников» – я узнал лишь позже. А тогда лишь подслушивал и запоминал. Вот она: «Протруби в великий шофар, возвещая о свободе нашей, и подними знамя собирания рассеянного народа, и в скором времени собери нас всех вместе с четырёх концов света в землю нашу. Благословен ты, Господь, собирающий разбросанный по свету народ свой, Израиль!»

По обмолвкам, перешептываниям и обрывкам разговоров я понял, что наши соседи собираются в эту неведомую страну – Израиль. Все вокруг, казалось, только и делали, что собирались, планировали, покупали билеты и готовились к переезду. У нас в семье открыто об этом не разговаривали, но у мамы есть привычка, когда она думает, что её никто не слышит, говорить вслух. Она думала, что я тоже не слышу (и уж точно ничего не понимаю), и без стеснения говорила передо мной вслух то, что лежало у неё на душе. Я был её верным молчаливым слушателем. Будучи на людях – при папе и при Грише – практически бессловесной, мне она открывалась с совсем другой стороны: она говорила и говорила без остановки, а я слушал её бурчание, шептание, напевы, молитвы, содержащие в себе знакомые имена, иногда звучало моё, но чаще папино; она, словно обмывая овощи перед тем, как положить в кастрюлю, мыла, чистила, шинковала мысли, которые потом варились у неё в голове ночами, так что она вставала по утрам уставшая и выглядела несчастной, но мысли, сырые ещё вечером, наутро проваривались на медленном огне её сна, и она формулировала их окончательно и бесповоротно.

Весной 93-го, недели через две после Песаха, она проговорила медленно и чётко два слова, которые врезались в мою память красными буквами: Надо. Ехать. Я не понимал тогда, что они значат, и лишь спустя много лет мама призналась мне, что как раз в это время у неё сформировался план переезда и она уже собиралась обсудить это с отцом. Я не знал этого, помню лишь, что мама вдруг стала спокойной и медлительной, взгляд у неё стал мягкий и уверенный, и она перестала суетиться и бегать. Я же, чувствуя, что в нашей жизни назревают перемены, становился ещё более непоседливым, буянил, всё рушил и вёл себя безобразно. Но что я мог поделать, мне нужно было как-то совладать с неопределённостью, неизвестностью.

Для любого человека неясность, неизвестность, нестабильная почва под ногами, большое испытание на устойчивость не столько физическую, сколько умственную. Мой рассудок ещё не мог мне ничего объяснить, всё менялось на глазах, подо мной как будто постоянно шевелился пол, всё кружилось, и мне надо было цепляться за незыблемое. Вернее, за то, что казалось мне незыблемым. Например, дерево. Уж оно-то должно устоять, выдержать любой напор, ведь у дерева есть корни, которые прочно держат его в земле, уж меня-то, мальчишку пяти лет, дерево с лёгкостью победит. И тогда я буду трясти это дерево каждый день, когда почва подо мной шатается, чтобы увериться в том, что есть что-то вечное. Но, к моему ужасу, дерево сразу сдалось под моим напором – я вырвал его с корнем. И мне вдруг стало ясно, что и моя жизнь – как это дерево, потрясёшь немного – и она выпадет из меня. Я очень расстраивался, и чем больше я расстраивался, тем более нелепыми были мои попытки ухватиться за что-то прочное: огромный сервант в гостиной, который упал и чуть не раздавил меня своим весом, дубовая дверь, которую я снял с петель, мамин брат, про которого я знал только то, что пошёл в него; его называли великаном за его огромный рост, а я спихивал его с места. В общем, вёл я себя как бешеный зверёк, и мама не знала, что со мной делать. А тем временем лодка моей жизни всё раскачивалась и раскачивалась, и мне уже поставили настолько страшный диагноз, что мама целую неделю плакала, потому что этот диагноз приговаривал меня к пожизненному заключению. Он означал, что меня придётся отвезти в специальный дом для больных детей. И против этого мама больше не могла сопротивляться. Чаша маминого терпения, хоть она и была огромной, уже была переполнена, и любая случайность, типа севшей на варенье пчёлы или попавшей в суп мухи, могла поменять ход моей жизни, могла подвести черту под всем, что было до – и разрезать, словно детскую картинку, лист, на котором начертана моя судьба.

Я люблю просыпаться раньше, чтобы не пропустить момент восхода солнца. Каждый раз, когда я вижу рассвет, во мне просыпается одно воспоминание, которое меня очень долго мучило, но когда я узнал, что к чему, оно стало меня поддерживать и укреплять. Долгое время это воспоминание было зыбким, потому что мама убедила меня, что я не мог этого помнить, так как был ещё слишком мал. Мне было года три или около того. Солнце ещё даже не начало пробиваться сквозь тьму, но небо уже было не совсем чёрным, проблески серого сулили приближение очередного дня. Стояла зима. На улице было бесснежно, но холодно. Сухие ветки ударялись об окно моей спальни. Ветер завывал в щели. Но не от этого я открыл глаза, а от шума, доносящегося из гостиной. Мамин встревоженный, какой-то незнакомый, надрывный голос, будто она решила взять слишком высокую ноту и голос трескался, словно скорлупа на яйце, и мужской голос, очень похожий на папин, но не папин. Я распознавал голоса по мельчайшим тональностям, а также настроение говорящих. В будущем это умение очень мне помогало вовремя уйти от удара или, наоборот, о чем-то попросить, если я по голосу понимал, что человек в хорошем настроении.

Я приоткрыл дверь и увидел стоящего перед мамой лохматого и уставшего дядю Натана, он держал в руках какую-то доску. Когда он ушёл, мама ещё какое-то время стояла и смотрела на то, что он принёс. Я бесшумно подкрался и встал за мамой. Моему взору предстала картина: белокожая восточная женщина, про такую мама говорит кровь с молоком, держит на подносе отрубленную голову мужчины. Я потом долго пытался выяснить у мамы, что это за картина, но мама отнекивалась, мол, не было никакой такой картины, это я всё выдумал. Долгие годы я считал этот образ плодом своего воображения, пока не стал разбирать деревянную избушку во дворе. И там-то я нашёл эту картину. Это оказалась «Саломея» какого-то третьесортного художника, маме втюхали эту картину во время денежной реформы, пользуясь её доверчивостью. Позже я выяснил, что эта картина не стоит и холста, на котором она нарисована, но для меня она ценна как память. Эта картина, которая так и стоит в избушке, является прямым доказательством того, что моя память – это реальность, а не фантазия. А вообще, фантазия – ужасная штука. Ведь то, что мы представляем себе, не имеет под собой никакой реальной основы, но если коробочки фантазии и реальности в голове путаются, то невозможно уже знать наверняка, было ли нечто или человек все нафантазировал. Иногда я думаю о себе в таком ключе: есть ли я на самом деле или я – всего лишь плод воображения, моего или чьего-то ещё. Может, и нет меня вовсе? Может быть, я всего лишь персонаж чьей-то книги или, например, оперы? Или просто образ в чьей-то голове? И что мне со всем этим делать? Доктор, вы слушаете меня? Киваете, а сами небось думаете про конец сеанса. Ну ладно, хватит на сегодня с меня откровений.

3

Я часто возвращаю свой ум к тому моменту, в котором, как в сказке, путник приходит к развилке. Пойдёшь направо – найдёшь смерть, пойдёшь прямо – обретёшь любовь, пойдёшь налево – станешь богатым. Когда мне исполнилось пять, а я так и не заговорил, в моей жизни наметились два пути, и оба они были связаны с дорогой: поездка в интернат для глухонемых или переезд в другую страну. Конечно, папа бы посопротивлялся, но рано или поздно маминому давлению уступил бы, да и Гриша тоже. Мама умела убеждать. Очень медленно, незаметно, она могла внушить отцу любую мысль. Ведь смог же он, убеждённый когда-то атеист, стать верующим – по-настоящему верующим, а не соблюдающим ритуалы ради галочки. Он с чувством читал молитвы, ходил в синагогу, собирал миньян дома, так что если мама, хоть и потребовалось ей для этого много лет, смогла убедить его в том, что Бог таки есть, то уж заставить его захотеть переехать в другую страну она могла за месяц-два.

Но никто – ни мама, ни папа – не подозревали тогда, что на самом деле у них уже нет выбора. Вернее, что путь только один и он не связан с переездом. Оказалось, что корни держат нас гораздо крепче, чем кто-либо думал, и что из-за них мы намертво привязаны к этому городу, к этой стране. Я утверждал раньше, что помню себя практически с рождения. Помню-то я помню, но эти воспоминания сумбурные, как изображение в сломанном телевизоре. А вот по-настоящему я познал, что я – это я, когда смог извлечь сначала из своего горла, а потом и из своего ума звуки. Голос пришёл ко мне с музыкой, а это означает, что и себя без музыки я не знал никогда. Был ли я до? Нет, меня не было. Ведь бытие определяется сознанием, а пока не случилось в моей жизни музыки, не было и сознания. Я совсем не помню, как именно в нашей жизни появилась Анжела, она просто появилась, и всё. Необъяснимое чудо. С момента её появления я мог сказать о себе – я существую. Я – ем. Я – пою. Я – играю в футбол. Я – большой. Я – мальчик. Я – играю на пианино. Я – смотрю на руки Анжелы. Я – смотрю на лицо Анжелы. Я – боюсь. Я – мужчина. Я – одинок.

Помню, как мама говорила об Анжеле сначала с огромной злостью, даже с ненавистью, а потом в голосе появились нотки нежности. Не любви, нет. Любви к Анжеле мама никогда не испытывала, и не могла она в себе этой любви отыскать, как ни старалась. Она каждый день, изо дня в день, заставляла себя любить Анжелу. Сознательно заставляла. Ждала похвалы за эти усилия. Вслух говорила о любви. Вслух говорила ей «доченька», просила называть её мамой. Делала всё, что ей казалось, должна сделать мать для дочери, но глаза её говорили совсем о другом. Она боится её. Она ревнует к ней. Она не любит её. Но ведь правду говорят: насильно мил не будешь. Как невозможно заставить себя полюбить, так же и невозможно заставить себя разлюбить. Именно с появлением Анжелы я проснулся. Моё пробуждение почти совпало с Гришиным обручением, и я получил первый урок мужества. Отчётливо помню, как резали барана. Его связали и положили на бок, а он продолжал брыкаться и извиваться. А потом раввин, выполнявший одновременно функции шойхета[18], подозвал меня к себе, и спросил: «Хочешь посмотреть поближе? Не бойся, такова воля Всевышнего, чтобы мы поедали животных. Видишь, какой нож у меня острый, я его хорошо точил, чтобы ему не было больно, чтобы его страхи не перешли в мясо. Очень быстрым движением, очень острым клинком, так, что он даже не заметит, – раввин погладил барана по шее и горлу, – мы ему сейчас перережем трахею, пищевод, общую сонную артерию, яремную вену и блуждающий нерв. Готов?» Нет, я не был готов. Я хотел отвернуться и убежать, но подоспевший отец схватил меня за руку и спросил: «Ты мужчина или кто?» Пути отступления были закрыты. Я откуда-то знал, что не могу позволить себе быть не-мужчиной. Раввин произнёс молитву и нажал ножом на горло барана, примериваясь.

– Ну вот и всё, – сказал раввин.

Больше всего меня удивило то, что в свой последний миг баран лежал очень спокойно, будто прозрев, обнаружив собственную смерть, поняв, что сопротивляться бесполезно. Впоследствии я много раз наблюдал за тем, как резали животных, и всегда неизменно ловил этот взгляд – будь он у человека, его можно было бы назвать счастливым, но у животного же нет разума, значит, и счастья оно испытывать не может, скорее – это взгляд радости из-за предчувствия окончательного и бесповоротного освобождения из телесной тюрьмы…

Так уж получилось, что все важные события моей жизни происходили вокруг Песаха, за пару недель до него или через несколько недель после. Весна для меня – время перемен, и даже если перемены эти наступают позже, зарождаются они именно весной. Весной в моей жизни появилась Анжела и я обрёл голос, но мой голос исчезал, если её не было рядом. Я всё время её искал, а она всё время ускользала от меня, от бессилия я рушил все вокруг, к великому огорчению мамы. Как она ни упрашивала меня сказать ей, зачем я это делаю, как она ни умоляла меня быть с ней таким же, как с Анжелой, я качал головой и отталкивал её. Конечно, Анжела не могла быть постоянно рядом, ведь у неё была учёба в музучилище, но я цеплялся за те редкие мгновения, что она была рядом, чтобы наговориться. И всё чаще вокруг наших бесед устраивались целые представления, и все приходили посмотреть, как мы общаемся, и вскоре мама стала вести себя с Анжелой так, будто это самый важный человек в мире, и обустраивать её приходы с торжественностью. Помню наши шаббаты – пышные, помпезные, людные. Особенно счастливыми они были для меня, когда маме удавалось уговорить Реувенов приехать с ночёвкой, чтобы не приходилось возвращаться домой на машине, ведь в шаббат нельзя пользоваться транспортом. И тогда на целых полтора дня я погружался в блаженство, не отходя ни на минуту от Анжелы. Где она, там и я. А иногда я занимал наблюдательную позицию под столом, у её ног, и следил за тем, чтобы Гриша не брал Анжелу за руку. Каждый раз, когда его рука тянулась к её руке, я рывком отпихивал Гришину руку и брал обе её руки в свои, но Анжела нежно, но твёрдо, отбирала у меня одну руку и бралась за Гришину. Я злился и ненавидел себя, ведь разве я мог злиться на Анжелу? Каким диким, неотёсанным зверьком я был. Как мама со мной настрадалась, а Гриша не мог меня никак наказать, потому что тут же на мою защиту вставало несколько человек: мама, Анжела, её мама – тётя Рая. Они пытались перевести все в шутку, и Гриша успокаивался. Ну да, говорил он, что взять с ребёнка? И именно эта Гришина насмешка злила меня больше всего. Я не хотел быть несмышлёным ребёнком, я хотел быть взрослым, чтобы и ко мне относились серьёзно. Ведь если я буду взрослым, я выиграю у Гриши место рядом с Анжелой. И я не собирался тянуть с этим.

Анжела благополучно закончила музучилище и летом собиралась поступать в консерваторию, а в перерыве между этими двумя событиями сыграли свадьбу. Когда делали хупу, мне было поручено нести кольца, но я делать этого не хотел. Я хотел стоять там, под хупой, рядом с Анжелой. Мама, угадав мои желания (и втайне посмеиваясь надо мной – сейчас я это понимаю), пообещала подарить мне такие же часы, какие носит Гриша. Я подумал, и мама мне это подтвердила, опять же полушутя, что если у меня будут такие часы, то Анжела будет любить меня так же, как Гришу. А может, и больше! И я согласился и отнёс им под хупу кольца, и их поженили, а потом я не мог себе этого простить. Потому что сразу после свадьбы Анжела исчезла. Просто уехала – вместе с Гришей. И это было самое страшное время для меня – наверное, даже страшнее, чем сейчас. Потому что сейчас-то я знаю наверняка, что Анжела никуда от меня не уйдёт. А тогда я не знал ни-че-го. Мой поводырь в мир речи исчез. И я, казалось, снова потерял голос. Мама ходила все эти дни как привидение и практически не разговаривала, даже про себя, чем ещё больше усугубляла мои страдания. Если уж мама так себя ведёт, не убирает, не готовит, а лежит и целыми днями плачет, то произошло нечто поистине страшное, непоправимое. Эти волны отчаяния, исходящие от мамы, вынудили меня напрячь всю свою детскую волю и сделать нечто, что изменило мою жизнь навсегда. Я подошёл к маме сзади, дёрнул её за руку, а когда она повернулась и посмотрела мне в глаза, я спросил:

– Где Анжела?

Мама округлила глаза, и в её взгляде я увидел сначала испуг, и в этот взгляд я провалился, как в глубокий, бездонный колодец, а потом вместо чёрного колодца пришла голубая, нежная, ясная вода, водоём, полный рыб. Она подняла меня, тридцатикилограммового бычка, на руки и начала подбрасывать в воздух. Я не понимал, в чём дело, и продолжал спрашивать:

– Где Анжела? Где Анжела? Где Анжела?

– Ты говоришь! Ты говоришь! Ты говоришь со мной! – кричала мама, и мне казалось, что это не она кричит, а в ушах проносятся реактивные самолёты.

Тогда мне мама так ничего толком и не объяснила, но спустя какое-то время – оно казалось мне тогда бесконечностью – Анжела с Гришей вернулись, и мы зажили все вместе. Я тогда был самым счастливым человеком на свете и не мог понять, почему теперь Анжела постоянно плачет, а Гриша и мама её успокаивают, и лишь спустя годы я узнал, что произошло тогда. Вместо свадебного путешествия Гриша повёз Анжелу в Москву – поступать в консерваторию. Он обещал её родителям, что после замужества Анжела продолжит занятия музыкой, и очень хотел своё обещание сдержать. Но спустя месяц они вернулись домой. Анжела не поступила. У неё слишком сильно дрожали руки, так что о том, чтобы сыграть хорошо, не было и речи. Ей казалось, что путь в большую музыку закрыт для неё навсегда. Гриша быстро устроил её в Пятигорский лингвистический, она стала учиться на переводчика с немецкого и французского. Думала, так она станет ближе к Бетховену, Моцарту, Баху, Бизе. Казалось, всё успокоилось, все успокоились. Казалось, она стала свыкаться с тем, что музыка была лишь детской мечтой, а не реальной жизнью.

Анжела каждый день посещала занятия в институте, а после трёх, когда занятия заканчивались, она помогала маме по хозяйству. Я, как и прежде, не отходил от неё ни на шаг. Но больше не было в глазах Анжелы огонька. Она стала очень быстро уставать и практически не разговаривала. И чтобы как-то её развеселить, расшевелить, я стал напевать ей то, что успел запомнить за прошедшие два года нашего общения. Раз за разом глаза Анжелы оживали, она стала смотреть на меня с такой радостью и надеждой, с которой ещё никто и никогда на меня не смотрел. А иногда она устраивала руки на обеденном столе, расправляла спину и, пока я напевал, переставляла пальцы – как будто она играет, только инструментом по извлечению музыки было не пианино, а я, мой голос.

Тогда же я впервые услышал одно слово, такое мягкое и в то же время жёсткое, доброе и жестокое, такое приятное и в то же время пугающее, освобождающее и одновременно заточающее в тюрьму. Это слово – талант. Он талантлив, он очень талантлив, он – талантище. И это говорили обо мне. Кроме феноменальной памяти, у меня обнаружился абсолютный слух. Я запел так, как будто энергия голоса копилась все годы, проведённые в молчании, и выливалась из меня как непреодолимость. Кажется, именно тогда Анжела решила, что посвятит себя развитию моего дара. Её внимание обрушилось на меня со всей мощью весеннего ливня, после которого расцветают цветы. Можно сказать, что моё детство – лет до двенадцати – было нескончаемой весной. Никто не мешал мне петь, только папа иногда роптал, если я мешал ему смотреть телевизор:

– Сделай магнитофон потише! – кричал он.

Это я стал магнитофоном. Я мог воспроизвести по памяти любую песню, даже на языке, которого не знаю (хоть слова я при этом нещадно коверкал и дикция моя была негодной), и когда меня просили спеть что-то из репертуара поп-музыки или, например, какой-нибудь горско-еврейский или азербайджанский мугам[19], я с удовольствием пел. Это выглядело для слушателей как фокус-покус. Они думали, что я долго репетировал перед тем, как выступить, но я чаще всего пел без подготовки. Так, разок послушаю – и готово. Тем тяжелее мне было потом, когда я вознамерился встать на профессиональный путь, потому что там всегда надо очень много работать, даже если ты вундеркинд. Мне приходилось оттачивать каждую партию месяцами, а до некоторых я не дотянулся и поныне. Но ведь голос – не резина, которую можно тянуть в любую сторону. У любого голоса, даже самого большого и гибкого, есть свои границы, и очень важно нащупать эти границы вовремя, чтобы не сломать инструмент, не навредить ему. К счастью, у меня был очень хороший преподаватель вокала, который не позволял мне делать с моим голосом то, к чему он не был готов, и лишь поэтому я смог преодолеть все многочисленные сложности, которые стояли у меня на пути, и стать профессиональным исполнителем. Но об этом – в следующий раз. Напомните мне.

4

Слово и голос – вот два атрибута человеческой свободы. Пока у меня не было голоса, у меня не было и разума, поэтому со мной могли обращаться как с животным. Могли привязать к стулу перед телевизором, а могли отправить вон из родного дома – в казённый дом, названный интернатом для глухонемых. Но я-то знаю, что за словом интернат скрывается тюрьма, и даже тогда я, будучи неотёсанным зверьком, это чувствовал. Мама стала смотреть на меня с болью, и к нам почему-то зачастил человек, говорящий бесшумно, губами и руками, и это меня по-настоящему испугало. Тогда я познал две истины. Во-первых, я понял, что чем больше мы боимся, тем больше клетка смыкается вокруг нас; моя клетка готова была сомкнуться вокруг меня в считаные дни. И во‐вторых, я понял, что страх сам по себе – ничто. Он может быть и полезен, и опасен, в зависимости от того, как мы им пользуемся. Когда я напряг те крохи разума, которые у меня были, чтобы понять, что дело серьёзное, я собрал в кулак всю свою детскую волю – и заговорил. Появился голос, вместе с ним появилось слово, я стал человеком.

Яркая вспышка, прожектор, моё первое сольное выступление. Сначала я пел в хоре «Источник», а потом меня заметили («такой уникальный голос жалко терять в хоре») и назначили солистом. Какой блестящий чёрный костюм на мне был, когда я вышел на сцену впервые. Будто я не петь собрался, а в космос лететь. Когда меня объявили, я поклонился и блики от моего костюма полыхали в восторженных глазах зрителей. Мой костюм мне очень нравился – он был сделан из какого-то инопланетного материала, чёрного и шершавого. А потом шершавость костюма перестала меня занимать, появились новые вопросы. Я не понимал, какой я – настоящий. Тот, кто поёт и выступает перед публикой, или тот, кто играет в футбол с ребятами; тот, кто ограничивает себя во всём, целыми днями пьёт тёплую воду с лимоном и мёдом и глотает сырые яйца, чтобы смазать инструмент, или тот, кто любит семки, газировку и мороженое? Был ли я счастлив тогда, когда по лицам моих слушателей текли слёзы, или тогда, когда бегал по полю за мячом? Раньше я думал, это и есть моя главная дилемма, мой главный конфликт. Я слишком люблю жить, чтобы посвятить себя музыке, но и петь я люблю так, как ничто другое; и я никак не мог выбрать между этими двумя возможными жизнями, ведь мне тогда казалось, что я обязательно должен выбирать.

Когда мне исполнилось десять лет и я уже спокойно читал для себя и для других, а мой голос, словно шило в мешке, уже нельзя было скрыть, мама сочла, что настало время для приобщения меня к религии. Незадолго до Песаха 1998 года она попросила раввина, который преподавал в ешиве, изучать со мной Тору индивидуально. Я очень хорошо помню, каким незначительным, маленьким я показался себе тогда, когда в наш дом пришёл этот человек, полуодессит, полубакинец. Самая странная смесь еврея, которую я когда-либо встречал. По матери он был горским, а по отцу – ашкеназом; до недавнего времени жил в Баку и говорил со странным азербайджанско-одесским акцентом, постоянно бросался одесскими шуточками и говорил с напевом, как азербайджанец. Он был в лоснящемся чёрном сюртуке до колен и в чёрной кепке, а борода у него была белая как снег и длинная. Он садился очень близко ко мне, так что я в полной мере познал его кулинарные привычки. На завтрак он обычно ел селёдку с зелёным луком, а на обед сдабривал хинкал стопочкой водки; перед каждым занятием он трепал меня по щекам и целовал в лоб, так что я очень сильно задерживал дыхание, чтобы хватило до конца ритуала приветствия. Но со временем я научился незаметно закрывать нос и слушать его одними ушами. Оказалось, это не так уж и сложно.

– Торрра, мой мальчик, дело серрьезное. Если ты будешь старррательным, будет толк, ага. А если будешь гонять в футбол или заниматься всякой еррундой вместо изучения Торрры, то ничего хоррошего из тебя не выйдет. Ведь известно, шо лишь тем, кто служит Всевышнему рради самого служения, Всевышний даёт все подарррки. Ты хочешь получить подарррки от Всевышнего?

Мне представилось тогда, что Бог – это некто очень похожий на Деда Мороза, и я спросил:

– А когда он приносит подарки? На Новый год или на Песах?

– Нет, – засмеялся рав Кантор, – с Богом это немного не так работает, но главную мысль ты уловил верно. Подарки Всевышнего – это не машинка и не футбольный мяч, это не новые джинсы и не бутылка лимонада, это то, что у тебя есть более глубокое, более важное, более истинное. Это то, что создаёт из тебя неповторимую личность. Ты, наверное, слышал, что есть люди одарённые, а есть бездарные. Оба эти понятия имеют в корне слово «дар». Дар – это то, что кто-то дарит. Кто дарит, как ты думаешь? Правильно, Всевышний и дарит. Это значит, что у тебя чего-то не было, но после того, как ты получил подарок Всевышнего, оно у тебя появилось. Одарённость – это и есть подарок. А мы все получаем её как само собой разумеющееся и не думаем о том, что кто-то этого не имеет, потому что он не получил этого дара. Мы думаем, это всё – наша заслуга, потому что мы такие славные, что мы себя хорошо ведём и сами заслужили. Нет, чаще всего подарок Всевышнего – это аванс. Он разбрасывает подарки и терпеливо ждёт, пока ты поднимешь. А уж если поднял – рано или поздно придётся возвращать. Ты не представляешь себе, как много людей ленятся даже нагнуться и поднять с пола то, что просто лежит. Некоторые берут, но не знают, что с этим делать, не могут воспользоваться своим даром и просто выбрасывают его на помойку. С них и спрос невелик. Ну что взять с глупцов? Господь милостив к глупцам. Он с них мало спрашивает. Зато с тех, кто свой дар осознал и использует, и спрос велик. Но у каждого из нас есть выбор: принимать дар или не принимать. Так или иначе мы этот выбор делаем. Главное для тебя – понять, готов ли ты принять подарок Всевышнего? И если твой ответ – да, готов ли ты брать на себя ответственность за него? Можешь ли ты этот долг выплатить, когда придёт время? Если ты мужчина, то твой ответ «да».

Я кивнул, не до конца понимая то, что имеет в виду рав под долгом; я кивнул скорее на утверждение о мужчине.

– Да! – сказал я. – Я – мужчина и буду всегда делать то, что должен делать мужчина.

Как часто в моей жизни мне приходилось доказывать, что я – мужчина. Как часто меня брали «на слабо», вовлекали в эту игру против моей воли!

В какой-то момент отец стал относиться к моему увлечению музыкой довольно враждебно и всё время разжигал огонь моей злости. Чем ближе я был к бар-мицве, тем больше он переживал – и высказывал свои переживания вслух, что я занимаюсь чем-то, чем не подобает заниматься мужчине. Как раз в это время моё тело стало меняться и голос сломался. Из-за этого я обращался с родителями, как с главными врагами, вёл себя очень агрессивно и дерзко. Например, когда мама предлагала мне халву или орехи, от которых сушится горло, я резко отпихивал поднос или даже швырял его на пол, а когда отец начинал на меня орать, чтобы я обращался с матерью уважительно, ожидая, что я начну кричать в ответ и у нас будет настоящая ссора, я нагло смотрел на него и пел гаммы. Эта моя невозмутимость ещё больше злила отца, и он, наверное, хотел бы хорошенько меня отутюжить, но ничего не мог сделать, потому что уже в двенадцать лет я был выше и сильнее его. Но даже если бы он и захотел, он бы не смог сделать этого, между нами всегда возникала мама. Она становилась между нами и кричала ему: «Пой! Вессе!»[20] – и ему приходилось отступаться. Отпихнуть маму он не мог. Он слишком хорошо знал, какими мучительными для мамы были годы, пока я не говорил, и как она теперь дорожила тем, что у меня всё хорошо. Хоть словесных плёток, палок и дубинок отец для меня не жалел, физически он меня всё же почти не наказывал.

Рав Кантор учил меня верить в Бога, но не учил верить в себя. Если бы я встретил его сейчас, я сказал бы ему, что в Бога поверить – как в воду плюнуть, то есть совсем несложно. Бог есть – и это известно всем. Встречи с Богом описаны в Торе, описаны в Библии, описаны в разных писаниях. А раз это известно всем, то как минимум глупо это отрицать. А о том, что есть я, не знает никто. И как мне поверить в себя, если никто меня не видит и не замечает? Как мне поверить в себя, если все остальные говорят, что я – это не тот, кем я думаю, я являюсь, а кто-то другой. Когда все говорят, что я – продукт фантазии. Нет никакого я, нет никакого я. Нет никакого я. Нет и голоса, который это говорит. Ведь голос могут слышать другие, а кто слышит мой голос? Мой голос не слышит никто. Когда мой голос вне закона, меня нет. Слово – это и есть жизнь. Моё слово принесено в жертву. Значит, я – жертва? Да, я жертва. Хочу ли я быть жертвой? А разве у жертвы есть выбор? У меня нет выбора. Но ведь я человек! Ты не человек. Ты существо без ушей и без языка, помещённое в клетку, которая с каждым днём всё уˆже и уˆже. Как ведёт себя человек в такой ситуации? Я делаю себе ещё больнее, кричу и бешусь, ограниченный прутьями собственного тела и сознания.

Уже дважды я сталкивался в жизни с клеткой. Когда мне было пять и я не говорил, клетка смыкалась вокруг меня и я бесился ещё больше, вёл себя как животное, но когда я понял, что клетка стала закрываться и что ещё немного – и она закроется навсегда – я заговорил. Нашёлся маленький, еле заметный выход, в который никто не верил и о котором никто не знал, включая и меня. Но отчаяние, как высокая концентрация газа, заставило меня этим выходом воспользоваться, чтобы не взорваться.

Был ещё один период в моей жизни, когда клетка снова стала смыкаться, и мне казалось тогда, что это уже навсегда и нет в моей жизни больше никакого смысла.

С того момента, как я заговорил – и примерно до десяти-одиннадцати, я был абсолютно счастлив. У меня было полно друзей, я занимался музыкой, выступал, мне прочили великое будущее. Рядом были мама, папа, Анжела, Гриша. Я прибегал каждое утро в спальню Анжелы и Гриши и дожидался, когда они проснутся. Гриша злился на меня и выгонял, но Анжела говорила ему, оставь ребёнка в покое, и даже пускала меня лечь между ними. Я обнимал Анжелу и таял от счастья.

В какой-то момент моё тело стало меняться, и Гриша стал запрещать мне являться к ним в спальню. Он сказал «нет», ударив по столу, и, что самое удивительное, Анжела не стала ему возражать. Она согласилась с ним. Она сказала:

– Ты больше не ребёнок.

С тех пор они закрывали спальню на ключ. Как я ни пытался вломиться, как ни долбил дверь, они не открывали. Из-за этого я чувствовал себя брошенным, взрывался от бессилия. Моё настроение напоминало американские горки. Из эйфории я падал в глубокое, чёрное отчаяние и не мог ничего с собой поделать. Помню, как издевался над отцом и матерью, как плакала мать, как бегал за мной с топором отец, грозясь отрубить мне руки за то, что я натворил. А делал я много такого, за что потом мне становилось безумно стыдно. Я не знал, что мне делать со своей жизнью, ведь вдобавок ко всему я стал терять голос. Вернее, голос перестал быть звонким, чистым, он стал грязным, противным, ломким, как плохо настроенная скрипка. Как негодная скрипка. Больше не было в моей груди и в моём горле и намёка на бельканто, а было какое-то сплошное карканье, жужжанье, вой мотора. Это было страшно. Любые попытки извлечь из себя хоть что-то, напоминающее мелодию, терпело крах. О попадании в высокие ноты, которые всегда давались мне с лёгкостью, больше не могло быть и речи. Я понимал, что рушится вся моя жизнь, разрушается, распадается всё, что было ценно для меня. И я рушил всё остальное. Я пытался доказать себе, что я сильнее всех, что я смогу сохранить себя и свой голос. Но это не помогало. Тогда-то Анжела и придумала забрать меня из музыкальной школы; она посадила меня перед собой и сказала, что не бросит меня в беде и будет бороться за мой голос вместе со мной, но что я должен пообещать ей беспрекословно делать все, что она скажет. От этого будет зависеть исход игры. Если я буду её слушаться, то на месте руин будет воздвигнуто новое прекрасное здание; если же я продолжу вести себя как поджигатель, только разрушая, но не созидая, сжигая дотла землю, то земля эта никогда больше не станет плодородной.

Я сразу согласился. Анжеле я верил, как никому, несмотря на то, что она закрыла для меня дверь их с Гришей спальни. Мне по-прежнему было невыносимо от того, что они там прячутся от меня, но я не мог не взять хотя бы той малости, которую предлагала мне Анжела. А она предлагала мне тайну. О нашем уговоре не должен был знать никто, особенно отец. Ведь отец считал музыку своим главным врагом, запрещал мне петь, настраивал против музыки мать, Гришу, Зозой и даже маленькую Зою. И Анжела слышала, как мать жалуется раввину, что их жизнь превратилась в ад из-за оперы-шмоперы, и просила его перенаправить моё внимание на религию. Раввин пожал плечами, сказал, что это будет сложно – мальчик буйный и к тому же переходный возраст – но, к удивлению всех, я очень быстро стал податливым и спокойным, и рав Кантор возгордился собой, потому что ему казалось, что это он справился, с Божьей помощью, конечно. Ведь это он придумывал, как завернуть разговор так, что опера явится для меня в ином свете.

– Оперрра? – поведя глазом в сторону мамы, прокартавил он. – У меня про оперу есть хороший анекдот. Одесса, Театральная площадь. Подходит к Рабиновичу товарищ и спрашивает: Рабинович, вы что здесь делаете? – Как что? Приехал с женой в оперный театр! – Так почему же не заходите? – Сегодня моя очередь охранять машину.

Рассказав анекдот, он долго смеялся. Я сделал вид, что мне тоже смешно.

То, как рав Кантор и ему подобные представляли себе музыку, было похоже на то, чем отличается живой петух – поющий, голосящий и осеменяющий – от жареного петуха.

Их «музыка» всегда была мёртвой и всегда означала лишь смерть.

– Представим себе, что мы живём во времена Ювала, сына Лемеха, – сказал однажды рав Кантор, облизывая ложку с мёдом, – сына Лемеха, ага, он сам своими руками сделал первые музыкальные инструменты. Вот мы идём мимо его дома и слышим прелестную скрипичную мелодию. Не слыхав никогда прежде ничего подобного, мы входим в дом и спрашиваем: «Каким образом извлекаешь ты эти чудесные звуки?» Ювал указывает на свою скрипку и отвечает: «Я прикрепил к ящику гладкий кусок дерева, чтобы сделать шейку инструмента, а затем натянул на неё несколько бараньих жил с открытой стороны ящика. Проводя по жилам вот этим смычком, сделанным из конского хвоста, я извлекаю звуки музыки». Мы смеёмся и восклицаем: «Не рассказывай сказок! Какая связь между твоим деревянным сундуком с жилами и мелодией, которую мы только что слышали?» Всякий раз, когда мы выполняем мицву, заповеданную Ашемом, мы приводим в действие небесный оркестр. Исполняемые нами заповеди восходят к небу и рождают сладостную музыку. Однако, чтобы извлечь гармоничные звуки, заповеди должны выполняться с алахической точностью и с радостью!

В том, что я стал спокойным, все приписывали заслугу себе. Только они не знали, что на самом деле происходит. Никто не знал. Кроме меня и Анжелы. В том, что я способен на любое зло, на агрессию, на ложь, на разрушение – они не сомневались. Но они были целиком и полностью уверены в Анжеле. Анжела была настоящим ангелом, не способным не только на ложь, но и на мысли о лжи, и её решимость лгать, занимаясь со мной музыкой тайно, удивила и поразила даже меня. Анжела открылась мне совершенно с новой стороны. Музыка для неё была важнее всех норм морали. Музыка была для неё высшей ценностью. Даже ложь во спасение человеческой жизни была ей чужда, но ложь во спасение музыки она принимала.

Я не знаю, что было бы, если бы Анжела не предложила мне тогда заняться пением тайком. Вполне возможно, я совсем скоро отступился бы от музыки и стал бы обычным, заурядным подростком, а потом, когда вырос, пошёл бы по стопам отца и Гриши, став шубником. Впрочем, разве не именно этим я и занимаюсь? Всё сгинуло. Музыка умерла. Единственное, что осталось – это умение врать, в том числе самому себе. И кажется, я совсем запутался в собственной лжи. А тогда я лишь радовался, что научился врать так, что никто никогда и не заподозрил лжи (раз уж Анжела смогла, то я точно смогу), и я очень старался спрятать музыку в себе так прочно, чтобы дать маме, отцу и Грише повод думать, что я наконец остепенился. От моей лжи все были счастливы. Это дало мне повод думать, что такой, какой я есть, я не нужен абсолютно никому в своей семье. Все гордились мной из-за того, что я делаю что-то, что они считают нужным, но при этом никто не знал, что делаю я это лишь для того, чтобы скрыть главное, как вернувшийся от любовницы муж задаривает жену подарками. Я стал, наконец, идеальным сыном и братом. Для мамы я прилежно занимался Торой с равом Кантором, а для отца – ходил с Гришей в шубный цех и проявлял заинтересованность тем, сколько норок убили для того, чтобы получилась одна шуба. «Искусство требует жертв», – со знанием дела бросал я Грише шаблонную фразу, а он и не подозревал, что я имею в виду совсем другое. Это не их уродливые шубы были произведением искусства, это я должен был пожертвовать правдой ради искусства.

У меня так хорошо получалось изображать религиозное смирение, что после месяца занятий рав Кантор сказал маме, что мне обязательно следует развивать религиозный дар.

– Ведь такая глубокая религиозность – она как цвет волос – врождённая, либо она есть, либо её нет. Приобрести нельзя.

Я всегда чувствовал, чего хотят от меня люди, и пытался им это дать, так что когда мама попросила меня чаще ходить к шойхету и смотреть на кошерный забой скота, чтобы потом, со временем, заниматься этим самому, я не стал возражать. Хоть мне и было отвратительно смотреть на кровь и невыносим звук режущейся плоти, я полюбил вглядываться в глаза животных в их последний миг. Благодаря этому смерть перестала быть для меня проблемой. Ведь она была повсюду. Если смерть животного перестаёт быть просто убийством, а становится священной жертвой ради высшего блага, то и наша смерть может когда-нибудь стать священной жертвой во имя Бога. Главное – не умереть глупо, главное – умереть ради чего-то правильного.

Я знаю о жертвоприношении всё. Как это ни странно звучит сейчас, каждый раз, когда я смотрел на убиваемое животное, я говорил себе, что и само животное, и правда – жертва во имя музыки. А чего стоит правда без высшего смысла? Ведь оттого, как искренне и достоверно я солгу, зависел рай, который я вдруг, неожиданно, стал обретать.

Анжела занималась со мной вокалом сама – по парижской методике. Целый год мы занимались исключительно распевками и работали над гласными, а также делали упражнения для раскрытия рта и форсирования звука, стараясь довести всё это до автоматизма и добиться предельно чёткой и ясной дикции. И вокализы… час за часом, день за днём… Никаких арий, только гаммы и упражнения. Одни гаммы и бесконечные гласные. Но я не роптал. Потому что это было волнующе и прекрасно. Час в день. Только я и Анжела. И неважно, что именно я пел, главное, что весь час Анжела принадлежала только мне. Она держала меня за живот, а у меня всё внутри содрогалось и переворачивалось, я думал, что лопну от счастья, иногда я терял концентрацию, вызывая её раздражение:

– Контролируй дыхание! Не части!

Вообще она позволяла себе повышать голос только в музыкальном кабинете. Ни на кого, кроме меня, она в жизни голоса не повысила. Этим я очень гордился.

– Не зажимай горло, пой грудью, – ворчала Анжела. – Если не можешь грудью, пой душой!

Мы занимались с ней вокалом три года и мой репертуар потихоньку расширялся, но с каждым днём мне становилось невыносимей, когда кто-то ещё находился рядом с Анжелой, особенно Гриша. Я стал коршуном, наблюдающим за тем, когда между Анжелой и Гришей возникнет трещина, чтобы вонзиться в эту трещину клювом и расширить её до предела, чтобы Анжела увидела, что есть в Грише большие изъяны, которые нельзя простить. Но Анжела, кажется, их совсем не замечала. Меня очень злило, когда он хорохорился перед ней. Когда Анжела спросила, зачем он расширяет производство, он ответил, что делает это ради неё. Мол, он хочет заработать так много денег, чтобы построить для неё Филармонию, нанять оркестр и купить для неё лучший рояль на свете, и тогда она будет сидеть за этим роялем и играть всё, что захочет. В этой Филармонии Анжела будет главной и самой-самой первой. Анжела ничего тогда не ответила, а лишь улыбнулась одними губами, но во взгляде её была грусть. Я заметил эту грусть. Я понял, о чём она. Я сказал Грише, что ей вовсе не нужна собственная Филармония. Ей нужно стать частью большой музыки, а не провинциальным божком. А он, Гриша, ничего не понимает в этом, и зря держит Анжелу в клетке, как тюремщик, и что если у него есть хоть немного ума и любви, он должен отпустить её на волю. Гриша медленно посмотрел на Анжелу, потом на меня, и вышел, сильно хлопнув дверью. Оставшись наедине с Анжелой, я сказал ей:

– Он ничего не понимает!

Меня очень расстроило, что Анжела строго и даже грубо мне ответила. Она сказала, что я не должен вмешиваться в их с Гришей отношения и что они сами разберутся.

– Гриша делает всё, что в его силах, и он любит меня. А те, кто, может, и понимают в музыке, те не очень-то и способны на настоящие поступки.

Я сжал кулаки и пообещал себе, что докажу ей, на что я способен.

5

Рав Кантор три года готовил меня к бар-мицве, моему совершеннолетию, моей мужской инициации. Он приходил обычно за два часа до вечерней молитвы и, прежде чем сесть со мной за мидраши, насыпал на стол горстку семечек и, сплёвывая шелуху прямо на свой сюртук, рассказывал какой-нибудь одесский анекдот. Лишь позже я догадался, что анекдоты эти были не случайными и что всё дальнейшее течение нашего разговора – это распечатка анекдота.

– Как говоррила моя мама, – прокартавил однажды рав, – человеку должно повезти три раза: от кого родиться, у кого учиться и на ком жениться. Так вот – тебе повезло уже дважды. Ты родился в хорошей, уважаемой семье. Ты учишься у лучшего знатока Торы.

«И у лучшего преподавателя вокала», – сказал я про себя.

– Позже, дай Бог, возьмёшь себе девушку из хорошей семьи, тогда твой дом будет наполнен благословением. А всё остальное – за Всевышним. Мы не знаем, сколько времени нам отмерено. Мы не знаем, какой у Всевышнего замысел на наш счёт. Мы не знаем, по сути, ничего. Жизнь – это неопределённость. Это проверка на доверие. Есть более высокая инстанция, отвечающая за смысл, и до поры до времени нам не дано узреть её замысел. Мы можем контролировать лишь поступь одного шага. Больше – не в нашей власти, и чем раньше мы это поймём и примем, тем лучше для нас. Почему люди умирают? Почему хорошие люди умирают? Почему добрый Бог забирает невинные души? И тут же вопрос – а добрый ли Бог на самом деле, если он себе это позволяет? Моше, Моисей, задал Всевышнему этот вопрос, на что Всевышний сказал ему: ведь и меня ты можешь увидеть только сзади. Это значит, что мы в данный отрезок времени не знаем, что было раньше и что будет. Представь, что ты зашёл в кинотеатр на середине фильма и видишь, как кто-то отрезает другому ногу. Ты сразу плохо думаешь о том, кто отрезает ногу, не понимая, что этот человек – врач, спасающий другого человека от гибели.

– Но ведь жизнь без ноги – это же всё равно что смерть! Это хуже, чем смерть. Ни в футбол поиграть, ни побегать.

– Даже если у тебя нет ноги, у тебя останется жизнь. Жизнь – это больше, чем одна нога, или одна рука, или один зуб. Лучше срезать ветку, если от этого ты убережёшь целое дерево.

Мне тогда показалось, что это и есть главный урок для мужчины – уметь отрезать всё лишнее, чтобы сохранить жизнь. И мне стало интересно, могу ли я вырезать из себя всё то, что мне мешает, качества, за которые мне стыдно и больно: страх, злость, ненависть, неуверенность в себе. Если я замечал в себе сильную эмоцию, я просто говорил себе: «Я этого не чувствую» – и запрещал себе об этом думать. Мне это на удивление хорошо удавалось, и близкие замечали резкие изменения к лучшему в моём характере, хвалили и благодарили рава Кантора. Мама со вздохом облегчения говорила:

– Мальчик остепенился. Мальчик повзрослел.

А отец с гордостью ей вторил:

– Не мальчик он больше. И не поющая баба в колготках! Мужчина!

Я не сопротивлялся и не возражал. Мне было приятно сделать им приятное. Приятность и благость окружала нашу жизнь четыре года, хотя в душе моей не всё было гладко. Я мучительно переживал неопределённость, ведь голос был зыбкий, как вода. Сегодня, кажется, льётся контртенор, а назавтра ты слышишь из своей гортани нечто вязкое, грязное, отвратительное. Баритон? Бас? А может, я и вовсе буду лишён всего, и лишь скрипящие намёки на голос будут болью отдавать в гортани… Зачем вообще нужно горло, если нет голоса? Зачем нужен орган, если нет в нём жизни? Лишь к семнадцати годам заискрилась надежда: голос стал обретать устойчивость и гибкость, и Анжела отвела меня к лучшему преподавателю классического вокала в наших краях. Он вынес вердикт: лирический тенор. Конечно, потом мне не раз говорили, что и драматическому тенору мой голос не чужд, но тогда мне нужен был какой-нибудь один авторитет, который решит раз и навсегда, что мне делать со своей жизнью. И он появился. Александр Петрович стал моим новым богом, учителем, которому передала меня из рук в руки Анжела, при этом сохранив мне возможность репетировать с ней то, что задавал профессор. Мне казалось, что я обрёл свой рай. Иметь лирический тенор – это как вдруг стать Паваротти. Мне казалось, что теперь-то у меня проблем не будет, ведь у меня есть такой большой голос, какого не было ещё ни у кого не только в нашем городе, но и, возможно, во всей стране. Таких голосов – один на миллион, и этот счастливый билет выпал мне. Знать бы тогда, что на пути у меня будет ещё очень много преград и какие это будут преграды! Возможно, я бы тогда содрогнулся и свернул бы с пути. Но самая главная проблема в жизни, а для кого-то, наоборот, благо – это незнание. Мы не знаем, что ждёт нас впереди, поэтому и идём, как слепцы, на пожар.

Очень скоро выяснилось, что уроки рава Кантора и желание угодить всем, скрывая свои истинные чувства и желания, играют со мной злую шутку. Я стал плюшевым и мягким, и всем было хорошо со мной, но оказалось, что оперный певец из меня никудышный, несмотря на крепкие голосовые связки, несмотря на большую гортань, несмотря на роскошный тембр.

– Как может быть свобода в голосе, если нет самого главного? – ворчал Александр Петрович. – Тебе волевая команда в мозг идёт – надо петь. И ты поёшь как каторжник, как раб, как невольник. Оперного пения тут даже близко быть не может. Благодаря чему ты опираешь звук?

– Благодаря диафрагме и работе мышц брюшного пресса.

– А ещё?

– Благодаря дыханию?

– А ещё? – Голос преподавателя стал более резким.

– Громкость?

– А ещё? – Преподаватель перешёл на крик. – Что я прибавляю?

Я пожал плечами. Я действительно исчерпал запас догадок.

– Эмоции я прибавляю! Где твои эмоции? Достань их все из загашников души и ими пой.

Но как я ни старался вызвать в себе эмоции, у меня ничего не получалось. Я никак не мог вжиться в страдания героев, потому что, во‐первых, сам этого не испытывал, а во‐вторых, не мог позволить себе тех чувств, из-за которых мучились оперные страдальцы. Опера – это всегда драма, и почти всегда проливается кровь. Мог ли я впустить драму в свою жизнь? Неосознанно я сопротивлялся этому, пытаясь имитировать чувства, которых не испытываю. Но при этом каждый раз чувствовал ложь. Это была не та ложь, которой мне приходилось баловаться, чтобы сохранить в тайне занятия музыкой. Это была самая скверная ложь. Ложь, доказывающая мою беспомощность, несостоятельность как музыканта. Это была ложь, перечёркивающая всё, делающая все предыдущие мои жертвы бессмысленными, игрушечными, безобразными. Мне надо было интенсивно готовиться к поступлению в консерваторию, а я был похож на дурачка, который выучил слова, но не понял их смысла. И ведь я понимал, что выгляжу и звучу нелепо, я прямо физически ощущал фальшь. Душевная фальшь проносилась через ноты уколами, едва заметными, но ощутимыми, и это было очень неприятно; это гораздо хуже, чем заменить грудное до фаль- цетом.

Александр Петрович считал, что для классической части экзамена мне надо взять арию Калафа из «Турандот»; он считал, что эта ария хоть у всех и на слуху, но её точное исполнение, каким оно было задумано композитором, доступно очень и очень немногим, в первую очередь из-за высоких нот в конце; а я беру их с лёгкостью. Для меня эта ария тоже была вожделенной, ведь я мечтал (а какой тенор не мечтает?) перепеть Паваротти! Я до сих пор помню эту арию наизусть. Я бы всё отдал за то, чтобы спеть её сейчас; мне кажется, сейчас-то я бы спел её как следует, но приходится бесконечно крутить внутри эту пластинку.

А тогда я видел перед собой ноты и пытался спеть их с математической точностью, и мне казалось, что я делаю всё правильно. И действительно, чисто технически всё было на высшем уровне, однако Александр Петрович почему-то оставался недовольным.

– Где твои чувства? Представь, что ты только что угадал три загадки и совсем скоро прекрасная принцесса Турандот станет твоей, тебе надо только переждать ночь. Ведь ты точно знаешь, что никто не разгадает загадку твоего имени и, следовательно, не лишит тебя головы. Значит, ты уже победил! Тебе надо прочувствовать радость и боль – совсем скоро ты будешь обладать своей возлюбленной. Давай сначала.

И я пел всё сначала…

– Стоп, стоп, стоп! – кричал Александр Петрович. – Ты хоть понимаешь, что ты поёшь? Может, ещё раз пройдёмся по словам? Смотри. Его жизнь зависит от того, разгадают ли подданные принцессы за ночь тайну его имени. Поэтому никому не велено спать, все должны искать разгадку. Моя тайна во мне сокрыта. С этой фразы начинается всё самое важное. Моё имя никто не узнает. А потом: нет, нет, в уста твои его вложу, когда рассвет забрезжит! И поцелуй мой рассеет тишину, он сделает тебя моей!

– Но ведь она не любит его! Она не хочет, чтобы он ею обладал. Как он может радоваться и ликовать?

– Какая разница – хочет она или не хочет? Ведь ты выиграл её игру. Ты справился. Ты – принц, хоть и неизвестный! Ты силён, красив и умен! Ты поработил своей воле первую красавицу. Ты велик. Рассейся, о ночь! Померкните, звёзды!.. Померкните, звёзды! На заре я одержу победу! Победу! Победу!.. Понял? Он уже празднует победу. Он сорвал свой куш!

– Да, – кивал я и начинал снова, и снова, и снова.

Мне даже начало казаться, что у меня неплохо выходит, но Александр Петрович, взмокший и уставший, ходил по классу и кричал на меня. Мне было очень горько, но я не знал, что сделать. Дома я признался Анжеле, что не могу полностью раскрыться, потому что мне страшно. Ведь тогда все увидят меня насквозь. Она ответила, что мне надо сделать выбор, либо я остаюсь в искусстве, раздеваюсь догола и показываю все свои рубцы, либо занимаюсь чем-то ещё и остаюсь в белых одеждах.

– А что, если мои рубцы будут настолько ужасными, что другие с отвращением от меня отвернутся? – спросил я.

– А что, если ты попробуешь? Всё, что я знаю о тебе совершенно точно – так это то, что ты рождён, чтобы петь.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

– Это очевидно, – сказала Анжела и добавила: – Если не хочешь для себя, ты должен сделать это для меня. Ведь я на тебя рассчитываю.

Если пробьёшься в Москву, потянешь меня за собой.

– А что, если я не справлюсь с чувствами, которые во мне распакуются? – спросил я. – А что, если эти чувства будут настолько ужасными, что погубят меня и моих близких?

– Не погубят, – отрезала Анжела.

Мне ничего не оставалось, как довериться её чутью, потому что со своим собственным я был не в ладах. Анжела считала, что я зря нагнетаю и всё не так страшно… Как она ошибалась!

6

Если бы вы знали, как трудно мне было сегодня решиться на то, чтобы прийти к вам. Я предпочёл бы собственными руками мыть закоулки самых грязных цехов на фабрике, чем выкладывать здесь свою душу. Если бы не обещание, которое я дал себе, прийти к вам ради Зои хотя бы десять раз, я бы бросил всё сразу, после первого же сеанса. И не принимал бы эти ваши таблетки. Мне вроде бы легче, как будто бы меня меньше стали преследовать за мой голос. Но всё-таки есть чувство, что таблетки закрывают от меня реальность, как будто из-за них на мои глаза накладываются розовые очки. А я хочу смотреть реальности в глаза, а не пытаться сделать вид, что ничего не происходит.

А вчера произошло нечто невообразимое, и мне кажется, что это был сон. Хотя ведь раньше я свои сны не помнил, вообще ничего, только голова сильно болела и чувство тревоги невообразимое в груди, а тут помню всё в мельчайших подробностях. Либо это действие таблеток, либо – наоборот – таблетки не действуют. У Зои был день рождения, ей исполнилось восемнадцать. Это единственный факт, всё остальное может оказаться вымыслом. В общем, она пригласила своих друзей, я их не считал, но мне показалось, что их тысяча, таким заполненным стал дом. Среди гостей была одна девушка – пианистка. И эта девушка пришла с синтезатором. Вы только представьте себе – в доме, где столько лет было запрещено петь и играть, вдруг появился синтезатор. Отличный синтезатор, не из дешёвых. Я сначала жутко испугался, побежал за берушами, а потом Зоя подошла ко мне, взяла за руку и повела к гостям. Она сказала, что всё хорошо и что музыка разрешена, и теперь она будет играть у нас постоянно. Я спросил: «Как же так, Зоя, ты же музыку ненавидишь!» А она ответила: «Теперь не ненавижу». Я решил, что здесь что-то не так, и спросил у мамы, действительно ли там девушка с синтезатором, или её вижу только я. Мама подтвердила, что девушка действительно есть. Я снова повернулся к девушке. Вот она включает синтезатор, вот она снимает тоненькие перчатки, вот она растирает руки, начинает играть. Я не сразу узнал мелодию, а когда узнал, был ошарашен. Ведь эта музыка – наш с Анжелой секрет, она написала музыку специально для моего голоса на слова Мандельштама. Никак, никак эти ноты не могли оказаться у той девушки. Разве что Анжела их ей сама отдала. Возможно ли это? Одно из двух: либо Анжела очнулась и передала Зое ноты, либо я всё нафантазировал. Но тогда я обо всём этом не думал, а пребывал как во сне: знаете, бывают такие сны, в которых ты осознаёшь, что ты спишь, но не хочешь просыпаться. И вот я очутился в этом сне. Ведь только во сне могло произойти то, что произошло потом.

Я подошёл ближе – и запел. Ведь я прекрасно знал слова, я знал, как именно задумывалась эта мелодия. Впервые за десять лет я спел на публике. Девушка Оля ободряюще на меня посмотрела, кивнула, а когда я запел, уже не отводила взгляда. И так мы всю песню смотрели друг другу в глаза. Она играла, а я пел. А потом, когда песня закончилась, она хотела мне что-то сказать, но я быстро ушёл. Мне вдруг стало очень, очень плохо. Я хотел лечь и больше не вставать. Я горько раскаиваюсь в этом и не знаю, какая расплата меня теперь за это ждёт, чем мне придётся заплатить за это сиюминутное удовольствие. Возможно, я потеряю голос… Так что если я не приду в следующий раз, вы будете знать, что у меня есть веское оправдание. Да и зачем мне будет приходить сюда? Чтобы, как рыба, глотать воздух, будучи не в состоянии извлечь из себя ни слова? Изменения слишком пугают меня, и порой мне кажется, что голос не слушается. Я слишком многое рассказываю о себе. Я выкладываю себя с потрохами, и вроде бы вы меня так внимательно слушаете, почему бы не рассказать. А когда я выхожу от вас, я не могу избавиться от чувства, что меня преследуют. Вы же внушаете мне преступную мысль, что я должен петь. Почему я должен вам верить? Ведь я знаю вас всего несколько дней, а себя я знаю уже тридцать лет. Когда я выхожу от вас, голос вновь оказывается вне закона. Иногда появляется шум в ушах, и мне приходится успокаивать себя тем, что он не в ушах, а где-то вне моего тела. Если знаешь, что шум исходит не из тебя, а извне, даже если этот шум невыносимый – его перенести легче. Злость на других – живительна, ненависть к себе – губительна. Если шум снаружи, человеку всё же остаётся последнее убежище – внутренняя свобода. И в этом я черпаю последние силы, хоть их и осталось на самом донышке.

Я всё чаще и чаще думаю о Машиахе. Ведь если он придёт, я смогу наконец освободиться от телесных уз, разорвать кандалы, обрести рай. Скоро, скоро придёт освобождение. Я это чувствую. Очень тревожно стало. Совсем нечем дышать. Да и предсказание, что люди стали похожи на собак, уже исполнилось. Как вы хотите умереть, доктор? Я бы хотел уснуть и не проснуться. Впасть в беспамятство и заглохнуть навсегда. В последние годы только во сне я бывал счастлив, забыв обо всём, что окружает меня наяву. Но вот уже год я лишён и этого маленького оазиса чистого, безветренного, безмятежного воздуха. Теперь и во сне с каждым вдохом я вынужден выплёвывать изо рта горсти песка и мусора, которые налетают на меня с ветром. Теперь и во сне я должен бороться с голодом, холодом, болью и чувством обречённости. Кажется, клетка, в которую заточено моё тело, вот-вот вопьётся в меня, словно крокодил, изголодавшийся по добыче; он прокусит мне рёбра, отгрызёт ноги, превратит меня в кровяное месиво. Я весь истекаю кровью, вкус крови во рту, кровь является мне и во сне, и наяву.

– Ты знаешь, что Фараон сказал Моше, когда тот пришёл и потребовал отпустить евреев из Египта? – спросил рав Кантор однажды. – Он сказал, что не знает никакого Ашема и поэтому евреев он не отпустит.

При этих словах рав Кантор злорадно засмеялся и из его глаз посыпались искры, так что я испугался. Он смеялся и смеялся, хотя ему был несвойственен смех, и впервые я увидел во всей красе его крупные здоровые зубы. Мне показалось, что эти зубы живут самостоятельно, вне зависимости от их носителя, и уж точно переживут самого рава на многие тысячелетия. Тело рава давно истлеет, а зубы продолжат стучать друг о друга, скрипеть и щёлкать семки.

– Ашем! – рав Кантор засмеялся опять. Восторгом было озарено его полное лицо. – Ашем, чтобы сказать Фараону, кто он такой и что его надо слушаться, Ашем послал египтянам десять ударов, десять казней. И с каждой новой казнью они лучше и лучше понимали, кто такой Ашем. Сначала была кровь – вся их вода превратилась в кровь!

Всевышний, почему ты превращаешь мою воду в кровь? Ты освободил евреев из египетского рабства, освободи и меня из моего рабства! Каких жертв ты ещё жаждешь? Должен ли я принести в жертву самое дорогое, что у меня есть? Но ведь у меня уже ничего нет… Почти ничего. Несмотря на страшную головную боль, которую не удаётся ничем смягчить, я должен признаться, что музыка бултыхается во мне, словно щепка в океане, а в голове то и дело звучат предательские мелодии и слова – и это последняя радость, последнее моё убежище, хоть и зыбкое, словно мираж в пустыне. Пока есть музыка, есть я. Когда музыка заглохнет во мне насовсем – я умру. Так, может быть, лучше ускорить этот процесс – вы так не считаете, доктор? Ведь нет больше лирического тенора. Петь лирические партии – это как исполнять цирковой трюк, где я – клоун, изображающий смерть плюханьем в лужу из мыльной пены. Но тем не менее против своей воли я плюхаюсь в эту лужу в мечтах.

Все последние дни меня преследует опера «Турандот». Ария Nessun Dorma, которая доставила и Анжеле, и Александру Петровичу столько хлопот. Никто не спит в опере Пуччини – все ищут имя неизвестного принца, – а если не найдут, все будут казнены. Ценою жизни стольких людей возьмёт Калаф в жёны Турандот. Иногда мне кажется, что сейчас я бы спел её как следует, но нет, я не буду её петь. Каким я был наивным тогда, десять лет назад, когда думал, что с помощью ловких трюков я смогу вжиться в кожу любого, даже самого сложного, самого противоречивого персонажа так, что у зрителей проступят слёзы катарсиса, а я сорву оглушительные аплодисменты. Я был уверен, что в этом и состоит моя работа. Каждая сценическая смерть наполняла мою душу восторгом и счастьем. Ведь это он, герой, умер, а я цел и невредим, и как только занавес закроется, я оденусь в свою обычную одежду и пойду домой. Как я был глуп! Оказалось, что не все так просто. Мне надо было не только сыграть роль, но и стать своим персонажем. А я не мог.

– Он какой-то отмороженный, – раздражённо сказал Александр Петрович Анжеле. – У меня уже мозоли на языке, а ему хоть бы хны.

Анжела очень боялась, что, если я поеду в Москву недостаточно подготовленным и не поступлю, это слишком сильно травмирует меня, учитывая мою восприимчивость к неудачам, и надолго отобьёт у меня охоту к музыке – как некогда у неё самой. Весь год она, обделяя вниманием мужа и ребёнка, всё свободное время тратила на меня. У неё была высшая цель: вдохнуть в прекрасную, но холодную статую – то есть в меня – жизнь. Один бог знает, как тяжело ей это далось. Драмы оперных страдальцев были мне непонятны. Они казались мне нелепыми. Как я мог понять, что они чувствуют, если никогда не чувствовал этого сам? И Анжела пошла на хитрость. Она решила, что самое время погрузить меня в мои собственные чувства, напомнив о страданиях, которые я сам пережил. Она заставила меня вспомнить безмолвие, бессловесность, беспомощность. Ты хочешь воды – а тебя вместо этого тепло укутывают. Ты хочешь бегать – а тебя привязывают к стулу. Ты хочешь есть – а тебя укладывают спать и закрывают дверь на ключ. Ты хочешь быть свободным – а тебя делают рабом.

Я хорошо помнил это время, хоть и заставлял себя о нём забыть. И Анжела как будто специально расковыривала и расковыривала мои старые раны.

– Представь, – говорила она, – что ты в клетке. И клетка становится всё теснее и теснее. Тебе нечем дышать. Ты хочешь выбраться и думаешь, что если будешь бежать, стены поддадутся под твоим напором и рухнут. Но стены сильнее тебя. Ты запыхался, устал, промок, но нисколько не приблизился к освобождению. Тебе кажется, что ты прошёл длинный путь, но, оглянувшись, понимаешь, что бежал на месте. А силы твои уже на исходе. Ты испытываешь боль в спине, в коленях. Нет воздуха. Ты вспотел. Представил?

Я лишь тупо на неё посмотрел. Казалось, она схватила меня за волосы и уткнула в мой самый страшный кошмар. Я сказал:

– Мне больно.

Она лишь удовлетворённо кивнула и протянула мне листок с нотами.

– Die Stimme von Sisyphus. – прочитал я по-немецки. – Голос Сизифа?

Я вслух прочитал слова. Они были возвышенными, пожалуй, даже слишком возвышенными для меня, но отлично ложились в партитуру, и это был как раз тот предел, который для меня досягаем. Поэтому я принял их безо всяких возражений.

– Не зря мы с тобой корпели над немецким, – заискрилась Анжела. – Итак, Сизифов голос.

Анжела проиграла всю партитуру. Гордость и нежность пронзили меня. Музыка, написанная специально под мой голос, была прекрасна: грустная и окрыляющая, трагичная и бодрящая. Я помню каждую ноту, каждый звук, каждое слово.

Александр Петрович впервые за долгое время похвалил меня. Но Анжела не дала мне возможности порадоваться победе.

– Теперь ты понял, как можно разбудить героя в себе, оживить его. Через собственные страдания. Зритель не глупый – он сразу видит, знает ли исполнитель, о чём поёт, или только имитирует чувства.

Партию Калафа решили на время отложить. Анжела посчитала, что для неё мне надо ещё немного созреть, а пока лучше взяться за более подходящую мне партию. Я должен был спеть Надира из оперы Бизе «Искатели жемчуга». Александр Петрович с ней согласился, так как эта опера менее затаскана, в то время как теноровая партия идеально подчёркивала все возможности моего голоса. Единицам удавалось исполнить эту партию как следует – и в числе немногих был Пласидо Доминго. Мне очень хотелось сдать этот экзамен – не столько для себя, сколько для Анжелы. Я хотел доказать ей и всем, что я способен не только на пустые слова, но и на слова, наполненные воплощённой мечтой. Поэтому я без конца слушал диск с Пласидо Доминго, днями и ночами фантазируя о том, что я – не я, а Надир. Тогда-то я и решил повертеть в руках отцовский револьвер, чтобы посмотреть, каково это, быть вооружённым грабителем. Ведь я украл Лейлу. Так я стал Надиром.

Остров Цейлон. Мы с Зургой друзья неразлейвода, почти братья. Он старше меня, он умнее и мудрее меня. Он приобщил меня к миру людей и стал моим проводником в подводный мир. Он был для меня примером для подражания. Однажды Зурга полюбил прекрасную девушку – Лейлу, – её полюбил и я. Лейла тоже меня полюбила, но я не мог позволить себе вражды с Зургой и уехал. Спустя много лет я вернулся в родную деревню. Умный Зурга стал вождём племени. Мы решили не поминать старого и снова поклялись друг другу в братской любви. Казалось, все недомолвки остались в прошлом, пока в один из дней к нам в деревню не привезли покрытую вуалью жрицу бога Брахмы. Своими молитвами она должна отводить беду от искателей жемчуга, принося в жертву своё право любить и быть любимой. Перед толпой она даёт обет целомудрия, но увидев меня, вздрагивает. Лёгкое вздрагивание, едва заметное. Я тоже узнал её по голосу: это Лейла. Чувства с новой силой вспыхнули во мне. Что я могу с ними сделать: я люблю её! И она меня любит. Можем ли мы совладать с чувствами? Вопрос риторический. Конечно, нет. Когда обман обнаружен, нас приговаривают к смерти. Суровый Нурабад, верховный жрец Брахмы, приказывает Зурге исполнить приговор. Зурга готовит костёр, но вдруг видит у Лейлы ожерелье. Это он когда-то подарил его девочке, укрывшей его от преследования. Значит, он обязан Лейле жизнью. Он отвлекает племя, чтобы дать нам с Лейлой бежать, но не тут-то было. Нурабад понимает, что Зурга предал их, чтобы спасти меня и Лейлу, и велит его убить.

Целый год я репетировал эту партию, и когда, ближе к маю, пришло время определяться, ни у кого не осталось ни одного сомнения. Если члены комиссии умеют слушать и слышать, то место в консерватории мне обеспечено. Потому что я не пел эту оперу, я её проживал. И в итоге всё прошло гладко. Я исполнил перед комиссией три вещи: песню, написанную Анжелой, арию Надира «Je crois encore entendre» и горско-еврейский мугам.

– Такой голос – это большая ответственность, – сказал профессор и, осмотрев меня с головы до ног, спросил: – Готовы ли вы нести эту ответственность?

Я кивнул.

Если бы я знал, какая трагедия произойдёт через несколько часов у меня дома… А тогда я лишь кивнул. Потом было ещё несколько вопросов о музыке, которую написала Анжела, и я протянул профессору заранее подготовленный диск. Я чувствовал себя настоящим героем, когда выходил из зала прослушивания, потому что знал, что поступил.

Я написал Анжеле, как мы условились. «Да. Yes. Ja. Oui. Эри». На всех языках, которыми владела Анжела, я написал ей свой результат, хотя она попросила только на одном. «Они тебя приняли?» – переспросила она, и невероятность происходящего проступала в её многочисленных вопросительных знаках. «Что сказали?» – написала Анжела. Она хотела реальных слов, не моих, а более авторитетных. Тогда я дрожащими от волнения пальцами написал: «Похвалили твою музыку. Спросили имя композитора. Я сказал: Анжела Реувен. Я передал диск декану композиторского факультета. Он сказал, послушает с интересом». После этой эсэмэски Анжела несколько минут не выходила на связь, а потом написала, что поговорит сегодня с Гришей, если получится. Потому что у Гриши, мол, какие-то серьёзные проблемы с фабрикой и она не хочет ему лишний раз досаждать. Я загрустил. Ведь она мне обещала, а теперь идёт на попятную. Возможно, она меня обнадёживала лишь для того, чтобы я старался? Я подумал: а зачем мне становиться Надиром, если рядом не будет Лейлы? Я подумал: зачем мне музыка без Анжелы? Тогда я пошёл на крайнюю меру, потеряв всякую осторожность, сорвав с себя все покровы. Я написал ей правду. Несколько часов, несколько невыносимо долгих часов Анжела молчала, а потом ответила коротко: «Ты всё не так понял». Это было последнее, что я получил от неё перед тем, как попасть в ад.

7

Доктор, вы говорите, что рассказывать о себе – это проявление мужества. Но нет, то, что я рассказывал вам раньше, было пустяками по сравнению с сегодняшней исповедью. Мне даже пришлось подговорить Николая, моего водителя, чтобы он привёз меня сюда насильно, если я буду отпираться, просто связать меня и привезти, как барана. Потому что даже сейчас, спустя десять лет, когда я вспоминаю о том, что собираюсь вам рассказать, пропасть разверзается предо мной. Кружится голова, и я больше не могу сдерживать падения. Я падаю, падаю, падаю. Порой мне кажется, что падение – это моё единственное утешение, потому что оно позволяет мне неделями, месяцами ничего не делать, лежать на дне и ждать, пока кто-нибудь придёт мне на помощь или пока я сам не окрепну, чтобы встать. И годы вовсе не лечат – чушь это всё, напротив, с годами я всё дальше и дальше ухожу от единственно правильного для меня пути, и надежды становится всё меньше и меньше. А тогда, десять лет назад, я впервые упал в пропасть…

Я весь светился от счастья и гордости, когда прилетел из Москвы и впервые вошёл в дом не Борькой-дурачком, который не в себе (ему бы только песенки петь), а почти профессиональным вокалистом, без пяти минут студентом Московской консерватории. Я подозревал, что мать с отцом будут недовольны, но мне это было уже неважно. Я даже не собирался убеждать их в том, что петь – почётно, и хорошие певцы зарабатывают больше, чем плохие бизнесмены. Мне было главное увидеть взгляд Анжелы, её гордость за меня, её восхищение мной. Ради этого взгляда я готов был пойти на разрыв отношений с отцом – в конце концов, совершеннолетие моё давно пришло.

Когда я зашёл в дом, я никого не увидел. Никто не кидался мне на шею, не радовался моему приезду. Я ещё подумал, что это странно. Все знали, что я сегодня возвращаюсь из Москвы, но никто меня не ждёт. Я прошёлся по комнатам – всё выглядело как всегда, будто ещё минуту назад все были дома, но, повинуясь какому-то странному зову, покинули помещение. Стоял странный, неживой, запах. Я услышал шорох, доносящийся из Гришиной спальни. На кровати, укрытая белым покрывалом, спала Анжела. Я обрадовался ей. Даже если она спит, я рад, что она – первый человек, которого я увидел. Я смотрел на её бледное, болезненное, сильно похудевшее за те несколько дней, что я её не видел, лицо. Анжела стонала во сне и крутилась на кровати. Я подошёл, чтобы накинуть на неё покрывало, увидел каплю крови, засмущался. Она открыла глаза. Но не радость увидел я в её глазах, нет. Ненависть. Она набросилась на меня, словно я – её заклятый враг! Я растерялся и стоял, никак не защищаясь и не пытаясь её остановить. А она только и делала, что била меня по груди своими маленькими покрасневшими кулачками, и кричала:

– Убийца, убийца! Это ты убил его! Это ты! Это ты!

Если бы не вошедшая в комнату тётя Рая, её мама, она бы кричала ещё долго. Но тётя Рая обхватила её руками и показала мне взглядом – уходи. Я вышел из дома. Везде стояла оглушительная, неестественная тишина. Происходило что-то странное. И мама, и Зоя отсутствовали, во дворе в нескольких местах на асфальте была кровь. «Барана, что ли, резали?» – подумал я. Я обошёл дом, прошёлся по саду. Всё было оставлено в таком тревожном состоянии внезапности, как если бы мама готовила еду, но её отвлекли телефонным звонком, а пока она отвечала, еда сгорела. Ощущение пепелища было, но дыма нигде не было. Дверь в избушку была распахнута, хотя обычно её всегда закрывали на ключ. Через минуту во дворе появился отец Анжелы – он приехал на машине, чтобы забрать Анжелу к ним домой.

– Она этого не выдержит, – сказал он. – Пусть пока с нами побудет.

– Что происходит? – не понимал я. – Чего она не выдержит?

– А ты что, ничего не знаешь? – Отец Анжелы посмотрел на меня удивлённо, будто бы я был единственным человеком на свете, который не знал о конце света. – Так Гриша же… и Захар. Оба… Пистолет ты зарядил? Захар думал, что он разряжен, а он вдруг бах.

Я всмотрелся в отца Анжелы. Мне казалось, что я впервые слышу его голос. Голос казался совершенно чужим. Что он только что сказал? Что-то про пистолет. При чём тут пистолет?

– Зарядил пистолет? Что случилось?

– А то, что пистолет выстрелил в Гришу, а с Захаром случился приступ.

Во двор вошла мама. Она крепко держала за руку Зою, но когда я вгляделся, то увидел, что всё не так – это Зоя держит маму, чтобы та не упала. От мамы в той женщине осталась лишь внешняя оболочка, а начинка поменялась. Вместо взрослой женщины я увидел в её глазах ребёнка – маленького, испуганного ребёнка, девочку лет пяти. Даже Зоя казалась взрослее.

– Беня, это ты? – спросила она, глядя мне прямо в глаза. – Беня, как хорошо, что ты вернулся. Я так скучала! Прости, что так редко навещала тебя. Мама не пускала меня к тебе, боялась, что ты заразишь меня. Она очень этого боялась. Беня! Разве ты болен? Ты выглядишь совсем здоровым. Теперь мы с тобой никогда не расстанемся, ведь ты мой любимый старший брат. Кто у меня есть, кроме тебя? Мы одни в целом мире. Ты будешь защищать меня от драконов?

Я для мамы превратился в Беню, того самого дядю Беню, сходством с которым меня страшили с самого раннего детства… Ну, вам-то что рассказывать – ведь у вас он лечился все последние годы. Лишь однажды мама привезла его к нам домой. Мне тогда ещё не было пяти, и я не говорил. Дядя Беня показался мне горой, которую невозможно сдвинуть с места. Он был настоящим великаном. Но, к моему удивлению, когда я толкнул его рукой, проверяя, сдвинется он или нет, он испуганно на меня посмотрел и весь затрясся, словно пёрышко, которое слетает от малейшего дуновения. Мне так понравилась эта игра, что я ходил за ним по пятам и толкал его, пока он бледнел и трясся от испуга, а потом он закрылся в тёмном чулане и задвинул засов. Маме потребовалось тогда уговаривать его несколько часов, чтобы он открыл. Вместо месяца он провёл у нас всего неделю. Потом мама, опасаясь слухов, отвезла его обратно, и больше он у нас не появлялся. Мама иногда навещала его в клинике, а в последние годы брала с собой и меня. Дядя Беня заметно успокоился и окреп после того, как мама перевела его к вам. У вас он начал рисовать. Занятия живописью действительно успокаивали и умиротворяли его. Картины дяди Бени, которые вы исправно переправляли моей матери, она прятала в самый дальний угол избушки и накрывала плотным покрывалом. Спустя годы я искал в избушке «Саломею», хотел оценить, и наткнулся на эти картины.

Мама очень испугалась, когда я рассказал ей о находке, как будто уже забыла о них, а её заставили вспомнить. Она сказала, что пора выбросить эту мазню на помойку. Когда пришёл эксперт, он лишь мельком взглянул на «Саломею» и сказал, что она не стоит ничего, зато при виде Бениных картин глаза его заискрились, он посмотрел на меня исподлобья, будто пытаясь скрыть свои чувства, и оскалился, словно хищник, почуявший добычу. Я хорошо знал этот взгляд и насторожился.

– А это что за мазня? – спросил он, явно пытаясь скрыть интерес. Получалось у него плохо. – Тоже на продажу?

– Нет, – ответил я, – они не продаются.

– Очень жаль, – ответил эксперт. – Очень жаль. Я бы купил парочку для своей личной коллекции.

– Да? – удивился я. – А что в этих картинах такого интересного?

Он стал доставать одну за другой картины и, не скрывая больше чувств, смотрел на них несколько минут.

– Такие страшные и живые, – вдруг произнёс он. – Видите, как линии двигаются, вы только всмотритесь. В них столько магии, как если бы они были порталом в другой мир. Совершенно удивительный мир.

– Да? – не переставал я удивляться и всматривался ещё пристальнее. Кажется, я тоже начинал что-то видеть, но не верил своим глазам. – И что же это за мир?

– Это мир, сотканный из прозрачного полотна чистой иллюзии. Только открыв глаза, можно заметить, что это – не пустота, а полнота жизни. Это писал сумасшедший?

– А как вы поняли?

– Очень просто. У здоровых людей вход туда закрыт. Так сколько вы хотите за картины? Не стесняйтесь, говорите вашу цену.

Я повторил, что эти картины не продаются, потому что они – единственная память о моём дяде. Когда эксперт ушёл, я ещё долго сидел перед картинами и всматривался в них. Кажется, я начал что-то понимать. Я как будто попал в мозг дяди Бени. Мне стало очень горько от того, что я так мало знал его – а теперь уж и поздно. Ведь за год до смерти отца и Гриши дядя Беня скончался. Мама тогда получила свой последний подарок – картину висящей над головой тучи, такой живой, что казалось, из неё вот-вот польётся ядовитый дождь. Туча очень испугала маму. Она сидела и плакала, а когда я подошёл к ней и обнял, она сказала, что боялась за меня, поэтому и не позволяла нам часто видеться. Что я и так всегда ходил по зыбкой почве, и дядя Беня мог заразить меня своим безумием. И вот спустя год после смерти дяди Бени безумие ворвалось к нам в дом без приглашения, просто пришло и поселилось. И дядя Беня был совершенно ни при чем.

Мама не узнавала меня, она видела во мне Беню, она не узнавала никого вокруг. Она вдруг превратилась в ребёнка – маленького и беспомощного. Даже восьмилетняя Зоя казалась старше своей бабушки. И мне не оставалось ничего другого, как взять ответственность за жизнь мамы на себя. Родители Анжелы предложили забрать Зою к себе, но Зоя чётко и ясно дала понять, что останется с бабушкой Зумруд и со мной. Тогда-то я и понял, что в этой восьмилетней девочке спрятан стальной стержень. Она всегда была сильной и знала, чего хочет. Но несмотря на это, она была ребёнком; главным в семье стал я. Да-да, именно я должен был теперь содержать семью и браться за дела, которые раньше ненавидел. Временами я сомневался, смогу ли. Но голос отца постоянно проносился через меня, как будто запись его голоса была навечно вшита мне в мозг.

– Ты мужчина или кто?!

Мне надо было подвести черту под прошлым – под тем прошлым, в котором я лелеял совсем другие мечты и жил совсем другими надеждами – и начать жить с чистого листа. Чтобы справиться со всем, мне надо было поставить себя на твёрдую почву. Я должен был стать тем мужчиной, о котором всегда говорил отец, – сильным и жёстким. Смелым и решительным. Я должен был взять на себя дело отца и Гриши и доказать, что я не Борька, что я – Борис Шубаев, что я – хозяин, что я умею руководить людьми не хуже Гриши. Сначала я лишь притворялся харизматичным лидером и тратил так много сил на притворство, что казалось, что вот-вот я не выдержу и сломаюсь. Но потом (я сам не заметил, как это произошло), месяца через три после похорон, появился он. Мне это нравилось, потому что он сильно меня выручал. Ему не нужно было притворяться, у него это выходило естественно. Он успевал за три дня столько, сколько я не успевал за месяц. Он почти не спал, работал за десятерых и всегда был в хорошем настроении. Но самое главное – он оплачивал счета из клиники, в которой лежала в коме Анжела, и за это я готов был стерпеть всё.

Когда мама немного оклемалась и оплакала потерю, на это ушло три года, она хотела вернуться к своей прежней жизни; пусть без отца и Гриши, но продолжить жить – вести хозяйство, ходить на рынок, в гости, заботиться о единственной внучке, обо мне – у неё ничего не вышло. Он продолжал опекать её, словно маленького ребёнка. Иногда он вёл себя с ней, словно строгий отец: запрещал ей выходить на улицу, боясь, что она не справится с опасностями, а она плакала и просила выпустить её погулять. Но он стал деспотом – не только на собственной фабрике, которую воздвиг на базе Гришиного цеха, но и дома. Он приставил к матери охрану, так что она ни шагу не могла сделать без его ведома. Он стал контролировать каждый её шаг. Он и меня стал контролировать. Очень скоро стало ясно, что чем больше он усердствует, тем меньше я сам похож на живого человека. Я вынужден был спать за двоих. Мой сон мог длиться неделю или две. Когда звонили и спрашивали меня, мама вынуждена была лгать, что я в командировке, в то время как я – полуживой – лежал в своей тёмной коморке и погружался в мрачные мысли. Это потом я прорыл подземный бункер, потому что не знал, куда мне деваться от него, как спастись. Я искал утешение в единственном убежище – в музыке, и едва я мог открыть глаза и встать с постели, я ставил в проигрыватель своё сокровище – пластинки с редкими прижизненными записями Энрико Карузо, Сергея Лемешева или Марио Ланца, а если от этого сил становилось больше и я оказывался способен на одно осознанное действие – я покупал билет на оперу, а потом садился в самолёт и улетал далеко-далеко от него. Там он не мог меня найти. Там я погружался в блаженство и восстанавливал силы. Но проходила неделя, и всё повторялось. Появлялся он и хватал меня за горло своими стальными щупальцами. Он вновь и вновь грозился перерезать мне горло и запрещал даже думать о пении. И если я завтра не приеду, знайте – он победил.

Я здесь не ради себя. Собой я не интересуюсь. Но я не хочу окончательно добить маму, и я очень боюсь сломать Зоину жизнь. Ведь Зоя – лучшее, что есть у меня. Зоя – единственное светлое пятно в моей жизни, она – продолжение Анжелы, и я себе никогда не прощу, если подведу снова. Если бы не Зоя, я давно бы закончил эти мучения, но ради неё я должен продолжать бороться. И ради неё я пью эти чёртовы таблетки, которые вы мне даёте. Потому что я не хочу, чтобы Анжела очнулась и увидела, что я сломал жизнь её дочери. На сегодня всё, доктор, мне пора на фабрику. Где мой телефон? Вот он. Что такое? Зоя звонила 27 раз.

– Зоя? Зоя, что случилось? Что??? Не может быть…

Часть четвёртая

Молоко львицы

1

Сколько Зоя себя помнила, она всегда боялась этого момента и готовилась к нему, но когда он настал – нежданно-негаданно, – она не испытала ничего, кроме облегчения, подобного тому, что она испытывала, скидывая с себя в школе тяжёлую мутоновую шубу, в которую её зачем-то упаковывала бабушка, хотя температура на улице никогда не опускалась ниже нуля. Когда десять лет назад слово «сирота» свирепым пламенем пронеслось по зелёным росткам её души, оно оставило безлюдную пустошь, но прошли годы, и вновь пробилась сквозь твёрдую землю трава, и наливались соком луговые цветы, вокруг которых то и дело носились бабочки и шмели, питаясь сладким нектаром. И когда две недели назад слово «сирота» возникло снова – уже окончательно и бесповоротно, – словно нарисованное несмываемой краской на стене, Зоя не почувствовала ничего. Она лишь удивилась, что главврач частной клиники, в которой последние десять лет пребывала в коме её мама, позвонил ей, а не дяде Боре, как это обычно бывало раньше.

– Что? – не поняла Зоя. – Пришла в себя? Когда?

– Утром, – ответил врач и вздохнул. – Утром она пришла в себя, произнесла три раза одно и то же имя – Барух – и ещё через несколько минут её мозг… наберитесь мужества, Зоя. Я даже не знаю, могу ли я вам это говорить. Но я уже несколько часов не могу дозвониться до вашего дяди… Его нет в городе, да?

– Что с моей матерью? Вы можете сказать мне – я уже совершеннолетняя.

– Ну что ж… – Голос его охрип, и Зоя слышала, как врач пытается откашляться. – Ваша мать… она умерла. Мозг перестал подавать сигналы… Мы ещё могли поддерживать работу сердца при живом мозге, но здесь мы бессильны. Крепитесь. Я знаю, как это тяжело – потерять мать. Я сам год назад стал сиротой, один за другим мои родители ушли, и хоть мне уже шестьдесят, до сих пор не могу в себя прийти…

Зоя слышала, как врач высморкался.

– Скажите, как я могу связаться с вашим дядей? Мне надо обсудить с ним формальности…

Зоя смогла дозвониться дяде Боре лишь спустя час. Ещё два часа пришлось ждать, пока он приедет домой, но когда Зоя его увидела, она поняла, что дядя Боря – её дядя Боря, которого она видела утром, – исчез, и на его месте появился другой человек. Он сделал всё, что нужно было сделать в сложившейся ситуации: решил формальности с клиникой, оплатил услуги похоронного агентства, поручил своей помощнице сообщить ближайшим родственникам о времени похорон, но что-то во всём этом было не так, и Зоя никак не могла понять – что именно. На странности его поведения обратила внимания и бабушка Рая, прилетевшая в тот же день из Израиля. Когда она в слезах бросилась к Борису, надеясь на сопереживание, он лишь деловито похлопал её по плечу и сухо сказал:

– Ну-ну, не надо шуметь. Всё наладится.

– Что наладится? – спросила бабушка Рая.

– Как что? – с наигранным недоумением спросил он. – Тучи развеются, и мы снова заживём, как прежде.

Бабушка Рая с горечью сказала Зое, что он ведёт себя так, будто он не осознал, что Анжела умерла.

– Возможно, – задумчиво произнесла Рая, – все эти слухи, которые доходят до моих ушей даже в Израиле, вовсе и не выдумка…

– Бабушка, ты о чём? – спросила Зоя. – Какие слухи?

– Ну есть кое-что… Не знаю, могу ли я тебе об этом говорить?

Зоя отметила про себя, что уже второй раз за последние три дня слышит эту фразу. Она не понимала, зачем люди спрашивают, могут они или не могут ей что-то сказать, если всё равно скажут. А если не скажут они, она узнает у кого-нибудь ещё. Зою раздражало, что её продолжали подчёркнуто «беречь» от информации.

– Ты имеешь в виду слухи о том, что дядя Боря не в себе?

– Так ты уже знаешь?

– Конечно. Но хочу тебя спросить: знаешь ли ты, на чём основаны эти слухи?

– Ну, говорят, что его поступки стали порой ужасно нелогичными. Он может что-то сделать, а потом не помнить этого… или делать вид, что не помнит.

– Ну да, а мы разве не делаем того, о чём предпочитаем забыть? Мы не бросаемся словами, не подумав? Мама всегда говорила, что он – нормальный, просто другой. Людей же всегда пугает другое. Если маму не пугало то, что Боря другой, то и нас не должно пугать. Нам тоже надо научиться принимать его таким, какой он есть.

– Он не просто другой. Он сильно другой. Сможешь ли ты сложить пазл из разрозненных элементов? Анжела могла справиться с Борей, но это был её дар. Он всё это время держался, зубами держался за её жизнь, надеясь на то, что она очнётся и снова вдохнёт в него искру. Но теперь она ушла навсегда, а он как будто этого даже не заметил. Я боюсь, что после ухода Анжелы его жизнь распадётся… Сможешь ли ты справиться с хаосом? Достаточно ли ты сильна духом? Безумие – это не игрушки. Оно может стать опасным.

– Бабушка, – сухо ответила Зоя. – Дядя Боря не безумен. Он просто так переживает смерть мамы, по-своему… не всем же рыдать и выть. Кто-то скорбит тихо. Я вот тоже не плачу, но это же не значит, что я с ума сошла.

– Боюсь, ты не права. Ты, может быть, этого не знаешь, но Боря иногда часами сидел у кровати Анжелы, пытаясь надышаться воздухом, которым дышала она; он не слушал ни врачей, ни нас, когда мы предлагали отключить аппараты, потому что это уже давно стало бессмысленным. Для него Анжела значила слишком много, чтобы он так легко принял её смерть. Чует моё сердце, что-то здесь не так. Но ты уже взрослая, и я не могу тебе ничего указывать. Я очень надеюсь, что ты справишься. Но если почувствуешь, что не справляешься, сразу звони!

– Бабушка, всё под контролем.

Зоя искренне верила в то, что говорит. Если месяц назад у дяди Бори и были какие-то странности, то в последнее время он успокоился. И Зоя приложила усилия к тому, чтобы всё наладилось. Кому, как не Зое, знать о состоянии дяди Бори, но обсуждать его с другими, даже с самыми близкими родственниками, Зоя не собиралась. Когда две недели назад бабушка Зумруд настояла на том, чтобы Зоя позвонила доктору Кону, чтобы разузнать о его состоянии, Зоя сочла это неуместным, но каково было её удивление, когда доктор Кон сам ей позвонил. Он сказал, что ему нужна адекватная обратная связь о поведении Бориса, чтобы решить, назначать ли ему лекарства. Пока, мол, у него есть лишь догадки, основанные на словах Бориса, что поведение его не всегда адекватно, и могла бы Зоя рассказать о его словах и действиях за последний месяц-два, которые показались ей выходящими за рамки нормы.

– Извините, что звоню вам, а не вашей бабушке, – сказал врач, – но во‐первых, я знаю из слов моего пациента, что вы – самый нормальный человек в семье и что он вам полностью доверяет. Кроме того, ваша бабушка в качестве адекватной обратной связи не подойдёт, потому что сама очень боится.

Зоя спросила, что от неё потребуется, кроме сообщений о его странностях, и врач сказал, что надо заставить Бориса снова запеть.

– Для Бориса музыка – это всё, – продолжал врач, – это не просто ноты и слова, это дорога к глубинному себе. Пока можно лишь сказать, что сильный позыв к творчеству и невозможность ему следовать создают в его душе колоссальное напряжение, которое может вылиться во что угодно. Я всегда говорю, что творческий человек – даже с самой крепкой психикой – всегда немного шизофреник, просто мы не осознаём этого, потому что болезнь чаще всего не раскупоривается. Если Бориса не убедить сейчас в том, что он может заниматься музыкой безнаказанно, то он либо умрёт, либо станет невозвратным. Знаете, раньше были такие – невозвратные ссыльные на Колыму, без права переписки. Но пока его ещё можно спасти. Есть лазейка. Но скоро она закроется. Поэтому мне надо, чтобы вы сообщали мне о его необъяснимых с точки зрения логики поступках.

Зоя пообещала врачу внимательно наблюдать за дядей и звонить ему, если что-то будет выходить из стройной логики вещей. Но кто решает, что объяснимо с точки зрения логики, а что – нет, Зоя не знала. Ведь у каждого человека своя логическая система и судить о чем-то только потому, что ты этого не понимаешь, глупо. Это как доказывать дальтонику, что небо голубое, хотя он видит его зелёным. У каждого – своя правда. Взять хотя бы увольнение Якова. Могло ли быть между ними что-то, о чем не знали остальные, но что привело к увольнению почтенного скорняка? Могло. Но что это было? Могла ли она, Зоя, позволить себе пойти к Якову за спиной дяди Бори и обо всём расспросить? Нет, в этом Зоя была не уверена. И всё же после звонка врача она пошла. После долгих уговоров Яков прошипел, что «Боря не в себе».

– Он сказал, что если тайна выйдет наружу, его арестуют. Я подумал, что он шутит, но он, кажется, не шутил. Потому что ключ от подвала он прячет в тайнике, который находится за картиной, настолько страшной, что никто к ней никогда не посмеет подойти.

После разговора с врачом Зоя добавила ещё одну строчку в список приглашённых на день рождения. К всеобщему удивлению, Оля Морозова превратилась из «высокомерной дуры» в лучшую подругу. Они стали неразлучными в школе, а после уроков часто вместе уходили к Зое, обедали и где-то прятались, но где именно они были, не знал никто, потому что в комнате Зои их не было. Когда на день рождения Зои дядя Боря впервые спел романс, она позвонила врачу и рассказала, что дядя идёт на поправку. Но через день после смерти мамы дядя Боря вдруг исчез.

Пришлось проводить похороны без него. Пока мужчины были в синагоге, пришедшие соболезновать женщины сидели в доме, отчего воздух был пропитан оглушительным женским воем, который не прекращался ни на минуту. Единственным человеком, которого она хотела сейчас видеть, был дядя Боря, но он исчез. Зоя не знала, гневаться ей или пугаться, и от этой неопределённости становилось ещё тоскливее. Лишь через три дня он отправил Зое странную эсэмэску, но ни где он, ни почему он исчез, он не писал, а на звонки Зои не отвечал. После многочисленных звонков Зои он написал, что находится в Китае. Домой вернулся он лишь спустя две недели, когда все соболезнующие разъехались, а дом, почти очистившись от траура, окунулся в повседневную суету.

Сразу после его возвращения пришли какие-то люди. Они ходили по дому и что-то записывали. Когда бабушка потребовала от Бориса объяснений, он махнул ей, мол, так надо, а Зое шепнул, что хочет заложить дом, чтобы кое-что прикупить и получить тройную выгоду.

– Так это правда? – удивилась Зоя.

– Что – правда?

– Что ты здания Оперетты и Филармонии покупаешь, чтобы построить там ТЦ. Но ведь это же сумасшествие. Как ты их разрушишь? Это же исторические памятники!

– Только тссс. – Борис приложил палец к губам и еле слышно прошептал Зое на ухо: – Даже с историческими памятниками случаются непредвиденные пожары.

И Зоя поняла, что теперь не дядя Боря, а она стала главной в семье. И ей, возможно, предстоит справляться с силой, многократно превышающей её возможности.

2

Небо было застелено чёрным покрывалом. Из-за гулкого вороньего карканья не было слышно других птиц. «Что-то развелось их много, этих ворон, летают стаями, как бездомные собаки», – подумал Борис. Борис нажал на кнопку радиовызова. Через минуту в дверях появился Николай.

– Ты видел облако? – спросил Борис.

Николай кивнул.

– Так почему же до сих пор не прострелил?

– Ну вы же сами вчера велели не стрелять по облакам без приказа. Вы ещё сказали, что не все те облака, что летают над нами, достойны пули.

– Вчера – это вчера, а сегодня – это сегодня. Ты видел это облако. Ты понимаешь, что это значит?

– Верблюд… хм… пустыня. А, понял! Сегодня верблюд над нами – завтра пустыня под нами.

– Ну наконец допёрло. Ладно, это облако я сам прострелю. Иди к маме, узнай, что ей нужно с рынка.

Он подошёл к ящику письменного стола и, по обыкновению, достал чистый лист бумаги, ручку.

Дорогая Энжи,

вчера после обеда меня так разморило, что я прилёг на полчасика подремать, и мне приснился сон. Во сне я спал, и в том сне, который был во сне, ты шла мне навстречу. Я окликнул тебя, но ты не отзывалась. Я подумал, что это оттого, что я сплю, и попытался разжать веки, чтобы проснуться, но это же был сон, так что проснуться не удалось. Я кричал и кричал, звал тебя, звал, но крик утопал во мне, так и не проклюнувшись. А потом мне приснился настоящий кошмар. Как будто я искал ферму по выращиванию норок, а попал на сцену оперного театра. Проснулся с дрожью во всём теле и ещё долго не мог прийти в себя. Потом (наяву) пришла мама и сказала, что нам подарили коробку живых шоколадных цыплят. Придумали же такое! Жёлтые цыплята бегают и выглядят, как настоящие, но на вкус – чистый шоколад. Единственный минус – их надо есть живыми, иначе они несъедобны. Но как есть живых цыплят? Евреям это ведь запрещено. Кроме того, я не ем сладкого, потому что сладкое нельзя тебе. И выбросить их на помойку, приговорив к смерти, я тоже не мог, потому что этого не одобрила бы ты. Я решил проявить гуманизм и просто выпустить их на волю. Не успел я открыть коробку, как они стали разбегаться во все стороны. И теперь их невозможно поймать, а они, оказывается, на свободе тут же дохнут. Они дохнут и дохнут, расточая вокруг себя запах тлена. Завтра будут сотни мёртвых цыплят по всему дому. Странный подарок. Я спросил у матери, кто подарил, а она сказала, что кто-то принёс и сказал, что это подарок от друзей семьи, но от кого именно – не сказали. А потом мама стояла и не решалась заговорить, а когда я спросил, что случилось, она сказала, что вчера вечером слышала пение. Она хотела сказать мне, но меня не оказалось в кабинете. Это очень странно, потому что я весь вечер проработал в кабинете и никуда не выходил. Чую я в этом какой-то подвох, хотя может быть это всего лишь моя подозрительность. Если ты вернёшься, я обещаю стать менее подозрительным.

Он сложил письмо вчетверо, запечатал в конверт и написал адрес. «Отправлю позже», – подумал он. Кто-то постучался в дверь. Вошёл Николай и виноватым тоном сообщил, что Зумруд ушла на рынок.

– Как, сама? – спросил Борис.

Николай пожал плечами.

– Срочно! На выход! Беги и ищи её! И пока не найдёшь – не возвращайся.

Не успел Николай уйти, как в ворота постучались. Борис сам открыл калитку и оторопел. Перед ним стояла мать, которую за локоть держал полицейский. Он скрипуче прошипел:

– Эта гражданка здесь проживает?

– Да, это моя мать. – Борис протянул руку, чтобы оттащить мать от полицейского, но получил удар по руке. – Что случилось?

Зумруд медленно подняла на Бориса глаза. В них был ужас.

– А вы разве сами не видите? Вроде неглупый человек, известный, уважаемый. Почему не проинформировали мать? Почему ваша мать позволяет себе предлагать полицейскому контролю взятку? Во-первых – это грех, а во‐вторых – противозаконно!

– Взятку?

– Да, взятку. Я ей собирался выписать штраф в тысячу евро за прогулки в неподобающем виде, а она мне тысячу рублей суёт в руки. Откупиться решила. Я её предупредил, что везде камеры, а она всё равно суёт. Это подсудное дело. – Подумав, полицейский добавил: – Да и при всём уважении: зачем мне её жалкая тысяча рублей?

– Товарищ майор, – прошептал Борис. – У нас во дворе камер нет. Вы зайдите, маму отпустим, сами по-мужски разберёмся. Зачем нам с вами лишние хлопоты, правда?

Когда полицейский ушёл, Борис подошёл к матери.

– Ты больше не будешь так делать?

Вместо ответа Зумруд заплакала.

– Ну-ну, – Борис похлопал мать по плечу, – ты же знаешь, что быть в унынии запрещено Торой, не расстраивай Всевышнего. Давай, улыбнись. Грустить ненормально, это болезнь. Мы всегда должны быть счастливы и благодарны.

– Но я не понимаю, почему нельзя смеяться? Ведь если нельзя грустить, то надо радоваться, а как радоваться, если нельзя смеяться?

– А вот так. Сейчас покажу.

Борис пошёл в свой кабинет и вернулся с коробочкой. В ней лежало несколько образцов пластырей, которые он собирался выпускать на своей новой производственной линии.

– Смотри. Пластырь-нагубник для оптимистов – с фиксатором для губ. Smile as habit (c). Поддерживает губы в постоянном состоянии улыбки, ты улыбаешься, но не смеёшься. Ты радуешься, а не грустишь, и при этом соблюдаешь закон. Думаю, это будет нашим хитом. А для тех, кто беспокоится за мимические морщины, мы придумали индивидуальный многоразовый пластырь с напечатанной на нём 3D-улыбкой. Smile and young (c). Мы ожидаем настоящий бум спроса на эти пластыри. Еле-еле договорился с китайцами о поставках оборудования и материала.

Он ожидал, что мать похвалит его, но Зумруд без единого слова взяла из рук Бориса нагубник с фиксатором, отлепила защитную плёнку, залепила себе рот и ушла на кухню. Борис покрутил в руках коробку. Он подумал, что производить пластыри и беруши – это хорошо, но этого мало. Надо ещё очень, очень многое сделать. Именно этим он и займётся после обеда.

Войдя в кабинет, Борис включил телевизор. По иудейскому каналу шла заказанная им недавно реклама его фабрики. Хасиды в собольих штраймлах несколько секунд танцевали в кругу без музыки, отшаркивая ритм ботинками, а потом один из них, выйдя из круга, проговорил, глядя в камеру исподлобья и подняв указательный палец вверх:

– Покупайте меховые изделия «Пятигорской марки»! Человек – царь зверей. И это царствование дано Всевышним. Мы обязаны слушаться только Его, а все так называемые этико-моральные устои относительно убийства животных – от лукавого. Ведь что может быть хуже, чем гордыня, желание обогнать Всевышнего в доброте? Ничего не может быть хуже. Поэтому те, кто не носит изделия из натурального меха, совершают грех. Они отвергают подарки Всевышнего. Настоящая кротость требует от нас безусловного подчинения. Покупайте меховые изделия «Пятигорской марки»! Лучше не найдёте.

Борис подумал, что неплохо было бы сделать ещё заставку на пять секунд с образцами изделий и логотипом фабрики, потому что иначе рекламный призыв выглядит не очень убедительно. Вошёл Николай, спросил, какие будут указания.

– Что в городе? – спросил Борис.

– Неспокойно, – прошептал Николай. – Но на улице никого нет. Такое впечатление, будто атомную бомбу на нас сбросили. Как объяснить, что все вдруг исчезли?

– Не болтай глупостей, – сказал Борис, – молчание – золото.

Николай покорно склонил голову.

– Сегодня в Ставрополь едем, – продолжил Борис. – В краевую администрацию.

Борис испытывал гордость и волнение оттого, что вчера вечером, когда он уже готовился ко сну после рабочего воскресенья, завибрировал телефон, пришла эсэмэска от губернатора: «Будь ровно в 12.00 у меня, онлайн-совещание с Москвой, покажем твой план».

Губернатор внёс его в состав команды экстренного реагирования, что было и почётно, и хлопотно. В 12.00 президент начнёт серию встреч с руководителями регионов, и это он, именно он, должен презентовать их новую линию по производству пластырей и восковых берушей. Борис почувствовал радостное распирание и тепло в груди, как будто солнце светило изнутри. Вот что значит интуиция!

В Ставрополь выехали за три часа. На трассе машин не было, но на каждом километре стояли полицейские кордоны и за 127 километров их машину остановили двадцать семь раз. Они явно не успевали вовремя, так что в районе Невинномысска пришлось звонить губернатору на прямой номер: пусть даст отмашку полиции. Когда он вошёл в здание администрации, у входа его уже ожидал помощник в чёрном костюме и, не сказав ни слова, довёз его в кабинет шефа самым быстрым путём – на губернаторском лифте, так что через минуту он оказался на месте. Губернатор, взмыленный и красный, сидел перед компьютером, а прямо за ним стояли, выстроившись в ровную шеренгу, его помощники. Они вытягивали головы, чтобы увидеть, что на экране компьютера. Заметив Бориса, он поманил его пальцем, а стоящего прямо за ним министра отпихнул, словно старый ботинок, показав Борису место прямо за собой.

– Скоро предложение по берушам будем делать, – шепнул он Борису. – И по пластырям.

– А разве не в алфавитном порядке будут выходить регионы?

– Так и есть, – устало ответил губернатор, – но у них производственных мощностей нет, а у нас есть.

Борис кивнул и протянул губернатору лист бумаги. Согласно этому плану, месячная выработка берушей составляла десять миллионов пар, а пластырей – двадцать миллионов.

– Этого очень мало, – губернатор скользнул глазами по презентации, словно скатился с горы. – Скажу сто и двести миллионов, а ты делай, что хочешь. – Губернатор схватил себя за горло. – Позарез нужно.

Борис понимал желание губернатора выслужиться перед президентом, хоть и не знал, как выкрутиться из этой щекотливой ситуации. Ведь увеличить производственную мощность линии в десять раз невозможно, даже если она будет работать круглосуточно. Но он не успел ничего ответить, потому что на экране началось движение. Справа возникло три квадратика: патриарх, раввин, муфтий; слева уместились на пяти квадратиках представители органов – ССБ (служба слуховой безопасности), АФБ (агентство федеральной безопасности), МЗО (министерство звуковой обороны), НИМБ (нарком информационно-мозговой безопасности) и ГУПОБ (главное управление по облачной безопасности). Восемьдесят пять губернаторов теснились маленькими точками по краям экрана, но отдельного окошка для каждого не предназначалось, они могли показаться в полный анфас лишь в том случае, если им будет дано слово. Замигал экран в центре. В окошке появился президент. Он был без берушей и без пластыря и говорил в полный голос. Как Борис выяснил потом, вокруг Кремля построены антиоблачные навесы.

– Здравствуйте, коллеги, – сказал президент бодрым голосом. – Как вы знаете, мною введён повсеместно по всей стране режим абсолютной тишины.

В окошках замотали лицами. Президент продолжил:

– Вчера я провёл совещание с мировыми лидерами о создании наконец межнационального жестового языка, основанного на понятных всем знаках. Упразднение национальных жестовых алфавитов – первый шаг на этом пути. Русский язык жестов имеет много общего с французским и американским, так почему бы нам не сделать его общемировым? Жестовый язык – это новый эсперанто. А те, кто не захочет отказываться от национальных языков, окажутся в международной изоляции.

Президент сделал паузу и отпил из стакана какую-то белую жидкость. «Охладительная смесь», – шепнул губернатор Борису.

– Теперь перейдём к внутренним вопросам. С прискорбием я узнаю о низком уровне выполнения плана по карательным мерам за музыкальную жизнедеятельность. Да, раньше наша держава полнилась разнообразными музыкальными индивидуумами, но раньше – это раньше, а сейчас – это сейчас. Так дальше нельзя, потому что новые условия требуют от нас новых ответов. И Россия должна быть пионером в вопросе запретительных мер. Что скажете, коллега из ССБ?

Красной рамкой замигало окошко с полным, лоснящимся лицом. Мужчина провёл рукой по лбу.

– Меры пресечения музыкантам и их сообщникам надо поставить на поток, – голос его дрожал. – От этого зависит здоровье и безопасность нации. Нам надо спасать простых, ни в чём не повинных мужчин, женщин и детей. Проблема в том, что подпольные певальни и говорильни финансируются некоторыми близкими к властным структурам бизнесменами на базе государственных говорилен для госслужащих, и это очень затрудняет работу органов.

Слово взял президент.

– Что скажете, коллега из НИМБ?

На экране замигало окошко, и человек в зелёной военной фуражке вышел в эфир.

– Разговорные клубы, в которых дозволено говорить голосом, официально разрешены лишь для чиновников высшего звена на условиях строжайшей секретности. Они должны тренироваться говорить в любых условиях и подстраиваться под любые ограничения. Ведь государственные люди служат народу, следовательно, они должны быть умнее народа. Вот типичное заседание государственного Комитета Устного Словесного Творчества, коротко КУСТа. Внимание, запись.

– Буква П, ваше слово – приличие, – говорит инструктор в зелёной форме полноватой женщине в роговых очках, в которой узнается замминистра юстиции. – Давайте, без подготовки.

Женщина сглатывает слюну и вздыхает.

– Ну давайте же, смелее. Не бойтесь!

– Ну хорошо, – отвечает женщина. – Я попробую. Если ты приличный человек, ты должен вести себя прилично. Одеваться, как следует, не нарушать общественного порядка. Если ты хочешь называться приличным человеком, с тебя и спрос, как с приличного человека. Такой спрос, который предписывает закон для приличных людей. А у неприличных всё иначе. С них и спрос иной. Какой с них спрос? Идёт себе в грязной одежде, вонючий, без берушей и пластыря, ну и пусть себе идёт. Что с него взять? Не бросать же это отродье в тюрьму? Не для таких тюрьмы сделаны, не для таких приличные люди спины гнут, налоги платят. До него даже дотронуться страшно. Действие закона распространяется только на приличных. Они – уважаемые члены общества. С них и спрашивают. А кто уважает бродяг и попрошаек? Никто. И закон их сторонится, как проказы. Закон их не видит. Они не существуют для закона. А вот коли приличный человек нарушает закон, то он тут же попадает в тюрьму. Выйдет оттуда тоже приличным. А коли выйдет неприличным, то и закон не ему писан.

– Давайте подытожим. Вы использовали нужное слово одиннадцать раз. Неплохо, очень неплохо. А теперь постарайтесь все предложение составить из буквы «П», кратко и сжато.

– Приличие предписывает полное послушание, противодействие приказам позорно.

– Позор – правильный посыл. Прекрасно, присаживайтесь.

Запись остановилась, в окошке слева снова заговорил мужчина в зелёной фуражке.

– О том, что к этим нашим Комитетам присосались паразиты, я ничего не знал. Это уже скорее вопрос к работе коллег из АФБ.

Президент ухмыльнулся. Он был в курсе вражды между двумя ведомствами, но пока вмешиваться не собирался, мудро сочтя, что конкуренция идёт на пользу интересам государства. Недаром он придумал различные министерства с идентичными функциями, недаром.

– Что скажете, коллега из АФБ? – спросил, улыбаясь, президент.

Заискрилось красным окошко с худым жёлтым лицом.

– Проблема несколько сложнее… Взять вот так скопом всех арестовать или даже казнить – не выход. Арестуем этих, появятся новые. Ведь певальни и говорильни появляются как грибы после дождя. Ими охвачено по меньшей мере десять миллионов граждан, а то и все двадцать. Дело в том, что некоторыми несознательными гражданами при попустительстве местных властей создаются так называемые разговорные клубы. Особенно этим грешат – не буду показывать пальцем – коллеги из наших южных регионов. Эти подпольные клубы якобы призваны предотвратить деградацию головного мозга. С тех пор, как разговорная деятельность стала объектом преследования, общаться с другими людьми вне дома стало возможно лишь в клубах государственной сети «Шахматы и шашки», а также в цифровых кофейнях, в которых гости, даже если они приходят вместе, сидят напротив экрана, в котором один видит изображение другого. Общение происходит посредством коротких сообщений. Однако появились люди, решившие ставить палки в колёса государственному замыслу, нанося вред безопасности страны. Так называемые звуковые диссиденты придумали новые социальные игры, одной из самых вопиющих можно назвать игру под названием «Удар по хаосу». Она заключается в том, что люди стали ежечасно отлеживать все изменения в законодательстве – которые, как известно, производятся ежечасно с определёнными секретными целями – и сообщать о них своим сообщникам. Кто первый рассказал, тот и выиграл тайм. Кроме того, участились заседания клубов любителей изящной словесности. Под маской курсов по изучению жестового языка они собираются в специальных бункерах – без берушей и пластырей – и говорят полным голосом целые фразы и предложения, тренируя способность к речи даже в условиях, когда главной государственной задачей стало упразднить автоматизм, присущий разговорной речи раньше. В целях реализации секретной программы по ломке языка, специальная лаборатория при министерстве звуковой обороны – МЗО – придумывает ежедневные правила говорения. Например: «Все слова в предложении должны начинаться на одну букву» или «составлять предложения без глаголов», или «составлять предложения без местоимений» и так далее. За каждое обнаруженное нарушение грозит штраф. Для многих сознательных сограждан, строго следующих букве закона, проще оказалось перестать говорить вовсе. И это – правильный выбор. Результаты исследований показывают, что именно из таких сограждан состоит львиная доля населения нашей страны. Избегая говорения, люди оберегают природу и близких. Но что же мы видим? С вашего разрешения я покажу вам оперативную запись. Внимание, съёмка скрытой камерой.

На экране сначала рябит, а потом появляется молодой человек в чёрном.

– Они хотят превратить нас в животных! – кричит он – Они превращают нас в рабов! Когда люди забудут, как звучат слова, у них останутся только животные желания: пожрать, поспать, посрать и посовокупляться. Ведь слово порождает желание. Если нет слова «музыка», слова «песня», слова «искусство» – нет и желания услышать музыку, спеть или заняться творчеством. Без воли к творчеству чувства погружаются во тьму.

– Мы не рабы! Мы не рабы! – заскандировала женщина, и зал подхватил. Теперь кричали все: – Мы не рабы! Мы не рабы! Мы не ра…

Съёмка прервалась на полуслове.

– Как говорится, ноу комментс, – завершил свою речь министр.

– Но всё же комментарии нужны, – вернул себе слово президент. – Слово предоставляется коллеге из МЗО. Пожалуйста, коллега, прокомментируйте вышесказанное и увиденное.

Заискрилось красным окошко, в котором теснился очень полный мужчина с чёрными кругами под глазами.

– Во-первых, – сказал он, борясь с одышкой, – нужно срочно отладить систему слежения, которая, зафиксировав внешность говорящего, тут же выдавала бы всю информацию о нём: номер паспорта, банковского счёта, место регистрации и фактического проживания, семейный статус и родственников в трёх поколениях. Повсеместное внедрение диспетчерских служб, отслеживающих каждый шаг каждого гражданина, вести досье на каждого. По опыту наших западных коллег, только такие меры могут предотвратить разрастание проблемы до необъятных размеров.

– Всё правильно, – сказал президент, – мы должны перенимать опыт наших западных, восточных, северных и южных коллег, особенно южных – им сейчас хуже всех. Но всё же мы должны идти своим путём. У России всегда был свой путь: и когда мы приняли нашу христианскую веру, при всём уважении к католическим и протестантским согражданам, наша православная вера самая верная.

Патриарх усердно закивал, а президент продолжил:

– И когда построили крупнейшую в мире империю, когда воевали с печенегами, татарами, шведами, с немцами. Так неужели мы не сможем справиться с этой бедой? Именно для того, чтобы показать наш особый путь, нашу уникальность, мы обязаны сейчас сделать всё, чтобы Парад Победы состоялся. Он сейчас важнее, чем когда бы то ни было. И в этом году он не ограничится Красной площадью. В этом году наши солдаты, наша доблестная армия пройдёт всю Россию, по периметру границ. Эта экспедиция победы займёт у нас несколько месяцев, но она нужна нам, наши соседи должны знать, что Россия по-прежнему самая великая военная держава. Что скажут эксперты по звуковым волнам?

– Ритм марша – это низкочастотные звуки, от них у всего мира пойдут мурашки по коже, бессонные ночи обеспечены, но никто не умрёт. – промямлил пожилой мужчина с яйцевидной головой. – Но, вероятно, нам понадобятся хорошие беруши для наших сограждан. Они ведь не должны бояться марширующих по всей стране солдат. Им полагается мирно спать в своих кроватках.

Руку поднимает Патриарх:

– Да, я согласен с коллегой. Беруши очень нужны. Ведь они позволяют услышать ритм собственного дыхания. Это – лучшая музыка для человека, созданная природой и Богом!

– Есть ли у нас достаточно берушей в преддверии Парада Победы? – спросил президент. – Кто готов высказаться по этому поводу?

Руку поднимает глава Ставропольского края.

«Вот он, мой звёздный час», – подумал Борис и склонился почти впритык к голове губернатора, чтобы в экран попал хотя бы нос. Сейчас о нём и о его грандиозных успехах узнает вся Москва, вся Россия, весь мир. Он превратится из безвестного провинциального дельца в производителя стратегически важных товаров! По спине прошёл холодок.

3

Когда Борис вышел на улицу, было ещё светло. Ярко и безмятежно светило солнце. Он раскрыл грудь и развёл руки в стороны. Он чувствовал такую силу в мышцах, что мог бы дойти до Пятигорска пешком. «Хорошо жить на свете, – подумал он, – хорошо». Несмотря на то, что на улице не было видно ни души, Борис слышал аплодисменты каким-то внутренним слухом. С ветерком и без остановок они добрались до дома за рекордные полтора часа, но, зайдя в свой двор, Борис обнаружил, что над их территорией по-прежнему висит туча. «Как такое возможно? – подумал он. – Везде же небо безоблачное». Не заходя к матери, он прямиком направился в свой кабинет и плюхнулся на диван. Ноги не держали его.

Если бы Борис был глупцом, он бы понадеялся на авось. Мол, как-нибудь туча сама исчезнет с неба. Ветерок подует и уйдёт. Но Борис знал, что сама эта туча не уйдёт. Она как будто прибита к небу гвоздями. Нужен по меньшей мере ураган. Но ураган в Пятигорске – редкий гость. Следовательно, нужен более надёжный союзник. Кого он может попросить? Мэра? Губернатора? Министра? Но станут ли они ему помогать в данных условиях? Станут ли они ему помогать, если сам президент требует высшей меры за тучу? Ему нужен был тот, кто находится вне закона, но Борис не был уверен, что имеет моральное право обратиться к этой инстанции. Борис безостановочно ходил по комнате, потом резко остановился, подошёл к ящику письменного стола, достал чистый лист бумаги, ручку.

«Дорогая Энжи, – вывел он аккуратным почерком, – мне немного страшно, потому что туча висит. Даже не знаю, что делать с ней. Расстрел не помогает. А теперь ведь от закона не уйти, даже за очень большие деньги. Мне один генерал сегодня по секрету рассказал, когда я его попросил от меня тучу отвести. «Меня за это казнят», – коротко, но ёмко сказал он. Короче, не откупиться. Потому что международная проблема. Это в земле можно что угодно утаить и закопать, она не расскажет, а то, что летает по небу, никак не утаишь. Облако не остановишь, его не замуруешь в четырёх стенах, не свяжешь в кандалы. Это ж надо по всему небу делать границы. До такого человеческий прогресс ещё не дошёл. Сегодня облако в Пятигорске, завтра оно в Ростове, послезавтра в Украине, а через неделю уже в Германии. Перемещения облаков фиксируются, и рано или поздно виновника всё равно найдут. Чтобы не допустить пения, теперь запрещено говорить. Об этом президент сегодня в прямом эфире сказал. Самые большие счастливчики – глухонемые. Они – настоящее спасение. Они могут работать в самых опасных зонах, все зачистки оперных театров производятся ими. Чтобы их легко было отличить от остальных и не убить ненароком, им на лоб или на щёку набивается специальная светодиодная татуировка.

Борис сложил письмо вчетверо и положил в конверт, надписал адрес. «Отправлю позже, – подумал он, – сегодня всё равно почта уже не работает». Всю ночь и всё утро Борис провёл не в спальне, а в избушке. Он уходил туда на ночь, когда чувствовал, что оптимизм покидает его. Он знал, что страх и тоска появляются от неверия, поэтому именно в такие моменты ему надо было много молиться. Отношения с Всевышним у него были особые, доверительные. Борис общался с ним за закрытыми дверями, так что никто не видел его лица, но однажды Зоя рассказала, что заметила необычный ярко-красный свет. «Выглядело это так, будто бы избушка горит». Полыхание казалось настолько достоверным, что Зоя, сделав несколько фоток для «Инстаграма», вызвала пожарных, но когда они приехали, всё прекратилось.

– А ты что-нибудь слышала? – спросил тогда Борис.

– Не-е-т, – ответила Зоя. – Я ничего не слышала, но Цукерберг был сам не свой. Носился как сумасшедший вокруг избушки, а потом спрятался в дальнем углу сада и заскулил.

В этот вечер всё было иначе. Не было никакого полыхания. Не было ни сил, ни вдохновения. Он бесчувственно простоял на коленях несколько часов, формально произнося слова молитвы, и внутри у него было пусто. Когда он встал и уже собирался уходить, он услышал голос.

– Барух! – Голос показался Борису знакомым. – Освободи человека из рабства! Верни человеку право на голос!

Борис открыл глаза и осмотрелся, но ничего не увидел. Только он хотел спросить, что имеется в виду под «человеком» – еврейский народ, всё население мира или какой-то конкретный человек, он услышал эхо, повторяющее часть предыдущей фразы.

– ЧЕЛОВЕКА ИЗ РАБСТВА…

Он сказал:

– Ашем, но как мне освободить человека из рабства? Какого человека? Разве я достоин? Из какого именно рабства? Ведь люди формально свободны. Да и государство у евреев уже имеется. Всё ведь хорошо. А то, что голос под запретом, так ведь это ты так велел, или нет?

Но ответа не последовало. Если считать, что молчание – знак согласия, то, закончив аудиенцию молчанием, Всевышний согласился с последней фразой. Но на что он ответил согласием, на всю фразу или только на последнюю её часть? На какую часть последней фразы Ашем ответил согласием? Впервые за последние десять лет Борис не знал правильного ответа.

Когда наутро Борис, уставший и изнеможденный, вышел на улицу, мать встретила его у избушки. Оказывается, пока он был там и ни о чём не подозревал, начался ураган. Несколько крепких многолетних деревьев были повалены и валялись в саду, словно расстрелянные преступники. По словам матери, ураган возник так же резко, как и стих, и нигде больше в городе не проявился. Зумруд была крайне взволнована.

– Это может убить тебя, – сказала она. – Ты слишком далеко зашёл. Если хочешь проникнуть в глубинные слои, ты просто обязан жениться и завести детей. Тора запрещает неженатым мужчинам заниматься Каббалой.

Борис поднял взгляд на небо. Оно было похоже на тихое море, если не считать чёрного пятна, как от пролитой нефти, прямо над их домом. Что происходит? Борис с ужасом осознал, что даже ураган не смог отвести от него тучу! Тревожное предчувствие закололо в груди. Похоже, он в самых крепких из всех возможных тисков. От этого судьи ему точно не уйти. Борис сказал матери, что подумает о женитьбе, а сам пошёл в свой кабинет. Ему нужно было решить, что делать дальше. Он хотел раскрыть Тору на любой странице и положиться на случай, он часто так «гадал», но после бессонной ночи у него слишком болели глаза. Поэтому он взял со стола пульт и включил иудейский канал.

– Каждое прегрешение должно быть искуплено жертвой, – вещал раввин с длинной бородой и сурдопереводчик рядом с ним с короткой. – Всевышний предписал приносить в жертву животных, чтобы не пришлось приносить в жертву себя. Рамбам объясняет, что, глядя на то, как животное режут, разделывают и сжигают, грешник испытывает чувство смирения. Он осознаёт, что то, что свершается над жертвой, в действительности следовало бы совершить над ним, ибо абсолютная справедливость требует, чтобы за каждое нарушение Божественных мицвот следовала смерть грешника. Всё, что возвышает человека над животным – это божественная душа. Глядя на принесённое в жертву животное, еврей спрашивает самого себя, как мог он быть настолько безумным, чтобы нарушить волю Всемогущего, позволив своей животной природе взять верх. Для того, чтобы пояснить, что я имею в виду, приведу один пример. Один молодой еврей, на первый взгляд искренне верующий, в душе своей погряз в грехах. Он возжелал жены брата своего в уме своём. Подсознательно он хотел, чтобы брата не стало и чтобы жена брата стала принадлежать ему. Жена брата не смогла вовремя уловить его греховные наклонности и потакала его порывам. Он так сильно возжелал её, что, придя домой в один из дней, он обнаружил, что брат убит. Убит самым немыслимым способом из возможных. Дело в том, что никто в него не стрелял и не помышлял этого. Отец положил пистолет на стол, намереваясь зарядить для защиты от возможных воров – как раз в этот день в доме было много денег. Он только положил его на стол, не зная о том, что буквально за несколько дней до этого пистолет был заряжен! И пистолет выстрелил, попав прямо в его любимого сына. Трагическая случайность? – спросите вы. Так, да не так. Кто же его зарядил и зачем? Ведь пистолет до этого много лет пролежал нетронутым, под грузом земли. Кому вдруг понадобилось заряжать пистолет? А я вам отвечу. Тому, кто возжелал жены брата своего. Хоть он и находился в момент смерти за тысячи километров, именно он является убийцей своего брата. Да не только брата, но и отца, который тут же умер от инфаркта.

Борис встал и, подняв телевизор, бросил его со всей силы на пол. Как он смеет! Откуда он знает? Кто он вообще такой, чтобы судить его? Это он, Борис, финансирует все, в том числе иудейский канал! Что происходит в его жизни? Прокурор не отвечает на его просьбы о встрече, а генерал МЗО, которого он считал своим близким другом, вдруг перестал принимать его подарки. Вчера Николай вернулся и положил свёрток ему на стол.

– Так он даже не вышел?

– Нет, – пожал плечами Николай. Потом, немного помедлив, водитель нашептал на ухо, что секретарша генерала, которой нравился Николай, выдала ему гостайну – имя подозреваемого, – а потом показала записку, которую тут же съела. На ней было накорябано: «Он должен уничтожить все улики».

Туча не осталась незамеченной, но он не понимал, что именно ему вменяется. Он отодвинул ящик письменного стола, достал лист бумаги и ручку, секунду помедлил. Он напишет самое последнее письмо, а потом уничтожит всё. А это письмо они прочитать не смогут, потому что этот язык не сможет прочитать никто, кроме них двоих.

Завибрировал телефон в нагрудном кармане. Эсэмэска от губернатора. Через полчаса ему надо быть в «Гнезде глухаря». Борис подумал, что если губернатор хочет с ним встретиться, то, значит, – всё хорошо. Зря он волнуется. Борис не стал запечатывать письмо, потому что у него появилась надежда, что после встречи оно окажется неактуальным. Стрелой он собрался и вышел.

Ресторан «Гнездо глухаря» когда-то был лучшим в городе, но в последнее время готовить стали скверно. Возможно, потому, что заведение испытывало проблемы из-за массированных домогательств со стороны правоохранительных органов. Раньше здесь играли хорошую музыку и пели романсы, а теперь между столиками установили чёрные стекла – для сохранения интимности жестовых разговоров – и зал ресторана превратился в лабиринт. Однако не обошлось и без эксцессов. То ли в знак протеста, то ли из чувства юмора руководство ресторана установило на каждом столике экранчики, на которых попеременно показывались блюда. Каждое блюдо носило название известной песни, а внизу, под информацией о составе блюда, приводились слова песни и ноты. Это вызвало шквал неодобрения со стороны патриотически настроенных групп граждан, но руководство оправдывалось тем, что таким образом они пытаются вовремя выявить и изобличить тех, кто настроен петь, ведь кроме экрана со словами песни в столах установлены микрофончики, и любой звук попадает сразу в службу безопасности ресторана. Но поговаривают, что ресторан не закрывают, потому что это – любимый ресторан мэра и губернатора, им разрешено не только смотреть на слова, но и в специальных наушниках слушать соответствующие песни.

Когда официант увидел Бориса, он тут же проводил его в VIP-отсек. Там было больше места, и он был оборудован современнейшими шумонепробиваемыми стёклами, но самое главное, там были свободные от прослушивания столы, вместо экранных меню были обычные бумажные, и обслуживали эти столы немые официанты со штампом на лбу, но прекрасно читающие по губам, поэтому в этих отсеках можно было снять беруши и наговориться. Доступ к этим отсекам был под строгим надзором, никому, кроме самых высоких чиновников и считаных бизнесменов, к которым относился и Борис, не было дозволено пользоваться этими привилегиями.

Губернатор и краевой министр слуховой безопасности молча хлебали харчо. Борис кивнул в знак приветствия и вытащил беруши из ушей. Тут же подошёл официант и открыл перед ним меню.

– Грибное лукошко «Аллилуйя», овощная лужайка «Былые радости, минувшие печали», бастурма с ананасом «В час роковой» и чуду с бараниной «Лебединая песня», – заказал Борис.

– Лебединая песня – это они хитро придумали, – сказал губернатор. Дождавшись ухода официанта, посмотрел долгим взглядом на Бориса и тихо произнёс: – Туча требует жертв.

Борис хмыкнул, посчитав это хорошей шуткой. Заговорил министр слухбеза:

– Ничего смешного. Нас обязуют после обнаружения каждой тучи проводить сотни обысков, арестов, расстрелов. Заключённых почти не держат, потому что ведь известно, что это навсегда. Певец – это неизлечимый диагноз.

Борис посмотрел в глаза губернатору.

– Предупреждён, Боря, значит, Боря, вооружён. Мы тебя предупредили, решать тебе. Всё, что я могу для тебя сделать, я сделаю, но при одном условии. Ты должен передать краю стратегически важные производства. Ребята уже всё оформили, тебе надо только подписать.

Министр слухбеза положил перед Борисом две бумаги, дал в руки ручку, показал место.

– Черкни две закорючки. Чистая формальность. Но надо всё делать по закону, – сказал губернатор.

– Да, по закону. Мы же не рэкетиры, – вторил ему министр.

Борис понял, что решение уже принято на самом высшем уровне и обжалованию не подлежит. Следовательно, сопротивляться бесполезно.

– Как я уже сказал тебе, я помогу, чем смогу, но моя власть не резиновая. Рано или поздно всему приходит конец, – губернатор вздохнул. – И чем быстрее ты это поймёшь, тем лучше.

– Но что же мне делать? Куда мне обратиться? Ведь я ни в чём не виноват! – каким-то детским, плаксивым голосом вдруг заговорил Борис.

– Я не знаю, Боря, ты взрослый человек. Но вместо старшего брата, которого у тебя уже давно нет, скажу, что тебе надо избавиться от дурных мыслей и помыслов. Все мысли об этом – губернатор показал жест «музыка», как будто играл на скрипке – все эти мысли надо выкорчевать из себя с корнем. Я верю, что ты стараешься. Но если не получается, может быть, посмотреть на себя в зеркало? Вот у тебя, например, густые курчавые волосы, слишком густые, слишком много в этих кудрях неясного. Может быть, обрить голову? Я проверял – это очень помогает от дурных мыслей. В волосах очень много информации. Она тебя атакует против твоей воли. Кроме того, если ты посмотришься внимательно в зеркало, ты увидишь, что и бороду тебе следует сбрить. Ведь в ней ты очень стал похож на кое-кого. Страшно назвать. Но я попробую. Читай по рукам. И он уверенно прожестикулировал.

Борис вздрогнул.

Видеть это имя в руках чиновника было очень странно. Оно давило на глаза.

– А вы разве его знаете? Я хотел спросить – знаете, как он выглядел?

– Я? – переспросил губернатор. – Я много чего знаю по служебным обязанностям. Мне ориентировки приходят. Вопрос в том, что и почему знаешь ты…

– Предположим, я смогу очень коротко подстричься. Но сбрить бороду… впрочем, я подумаю.

– Ты мне ещё вот что объясни, – вытерев жир с губ, спросил губернатор, – зачем тебе понадобился концертный рояль?

– Концертный рояль? – Борис сглотнул и заглянул под стол, как будто ожидая увидеть там шпиона. – Так это же инвестиция. Просто инвестиция. Он нерабочий. И другие бизнесмены ведь тоже скупают. Это же антиквариат. А откуда вы…

– Мы – знаем. Остальные нас не интересуют, им медведь на уши наступил, но не тебе. Ты же у нас особенный. Тэнор! И да, у нас отличные информаторы. Шоколадные. И они нам сообщили, что кто-то у вас регулярно поёт. Даже название песен есть. – Губернатор полез в портфель и вытащил оттуда бумажку со следами от кофе. – Та-а-к, ария Надира из «Искателей жемчуга», ария Калафа из «Турандот», ария… Что???

Губернатор аж раскрыл глаза от удивления. Судя по всему, эту бумажку он читал впервые.

– Вот это уже серьёзно! – Он показал записку министру слухбеза, тот понимающе кивнул.

Борис покраснел, жилы выступили на лбу. Так вот оно что. Подаренные живые цыплята были на самом деле бегающими жучками. Борис вскочил со стула.

– Но это – нонсенс! Я уже тысячу лет не пел!

– Ладно, ладно, не горячись. Мы не следователи, чтобы тебя допрашивать. Мы всего лишь твои друзья и желаем тебе добра. Если пел не ты, так кто-то другой, кого ты покрываешь… Вот взгляни, что о тебе в газетах пишут. Губернатор подмигнул слухбезу, а тот достал из портфеля сложенный вчетверо номер «Пятигорской правды». На первой полосе крупным шрифтом заголовок:

«БОРИС ШУБАЕВ – ОРГАНИЗАТОР ПОДПОЛЬНЫХ КОНЦЕРТОВ?»

– Пока, Боря, здесь знак вопроса. Но уже через неделю будет восклицательный знак – и не один. И шрифт будет не чёрный, а красный. Так что давай иди, а мы подумаем, что с тобой делать дальше.

Борис уже встал, чтобы уйти, но тут губернатор, будто только что вспомнив, спросил:

– Что ты делал, кстати, в Филармонии?

– Так я хотел оценить здание, чтобы построить на его месте огромный Центральный рынок, – стал оправдываться Борис. И это была чистая правда.

Распрощавшись наконец с губернатором, Борис оплатил счёт и вышел из ресторана. Он решил пройтись пешком, чтобы спокойно всё обдумать. В чём его подозревают? Если в том, что он сам поёт, то он быстро докажет свою невиновность. Удалят связки – и дело с концом. Но вот если ему сфабрикуют ОПК – организацию подпольных концертов – это конец. Пока он дошёл до дома, он тысячу раз пожалел, что не поехал на машине, потому что на протяжении короткого пути ему встретились комары-кровососы, крокодилы, ядовитые змеи, агрессивные осы, львы и тигры, коршуны и гиены. «Не Пятигорск, а джунгли какие-то!» – подумал он.

4

Пока Борис общался с губернатором, у него дома произошли события, которых никто не мог предвидеть. Оказывается, несколько дней назад в их дворе поселилась беременная львица. Из-за урагана они не слышали, как она рожала, но наутро она уже была не одна, а с двумя львятами. Когда мама пошла в сад искать Цукерберга, чтобы покормить и привязать его к дереву, она и обнаружила львицу и львят. Испугавшись за своих детёнышей, львица издала протяжный оглушительный рык. От испуга мама потеряла сознание. Зоя очень испугалась, потому что подумала, что она умерла, и вызвала «Скорую». Когда Борис примчался домой, он увидел безжизненное тело матери, а в районе шрама от кесарева сочилась спёкшаяся кровь. Борис подумал, что шрам свежий, как будто мать умерла не от страха перед хищником, а от родов. Губы его задрожали, его пронзило невыносимое осознание. Он подошёл ближе и взял белое и холодное лицо матери в руки, чтобы в последний раз взглянуть на него. Неожиданно лицо стало розоветь, черты лица обрёли подвижность, в теле затеплилась жизнь. Но мать выглядела ещё очень слабой.

– Сейчас я прострелю голову этой львице! – воскликнул Борис. – Это я виноват, что она здесь поселилась! Это я виноват, что у нас во дворе джунгли! Это я во всем виноват! Я сейчас всё исправлю. Я отомщу за тебя! Я отомщу за всех!

– Нет, нет, нет, – простонала Зумруд. – Ты ни в чём не виноват. Не мсти себе больше.

– Но как мне спасти тебя? Я не хочу, чтобы ты умирала!

Зумруд снова закрыла глаза и несколько минут лежала без признаков жизни, а потом её губы задрожали, и она, не приходя в сознание, начала что-то шептать на горско-еврейском. Борис знал родной язык и понял каждое слово, зато Зоя ничего не поняла.

– Что она говорит? – спросила Зоя.

– Да будет угодно Тебе подготовить пропитание Своему рабу – этому младенцу – обильное молоко, достаточное, чтобы утолить его потребности, и сделай мой сон лёгким, и в час, когда он заплачет, раскрой мой слух, чтобы я услышала его сразу, – перевёл Борис.

– А что это?

– Молитва, которую должна читать роженица.

Зумруд открыла глаза. Боря посмотрел на неё, пытаясь понять, что она хочет сказать.

– Мо-ло-ко… – еле слышно прошептала Зумруд.

Сил на то, чтобы сказать что-то ещё, у неё не оставалось, но Борис прочёл с её губ два слова, и эти два слова привели его в ужас. Если он сделает то, о чём просит мать, он может лишиться жизни. Но разве может он отказать матери? Отправив Зою спать, он выключил свет и ещё час просто сидел рядом, держа руку на пульсе и прислушиваясь к любым признакам жизни. Он надеялся, что мать очнётся и отговорит его от опрометчивого шага. Однако пульс замедлялся, и он понимал, что теряет мать. Едва забрезжил рассвет, он пошёл выполнять то, что должен был. У него не было десяти ягнят, которых он мог бы бросить львице, чтобы заслужить её доверие, поэтому он просто взял молочную чашу, разделся догола и, осторожно шагая, прокрался к львице. К огромному удивлению Бориса, львица даже не проснулась, и он смог набрать полную чашу. Лишь дойдя до спальни матери, он услышал злобный оглушительный рык – это львица поняла, что её вымя опустошили. Борис разбудил мать и напоил её парным молоком. Спустя час Зумруд уже готова была сесть в постели, но была ещё слишком слабой для того, чтобы приступить к своим обычным делам.

Происшествие с львицей отвлекло Бориса от тревог, связанных с нависшим над его домом облаком. Оно не только не уходило, но и увеличивалось. Теперь оно нависало не только над домом, но и над избушкой, и над всем садом, а это – ни много ни мало, двадцать соток земли. Поэтому Борис не удивился, когда в десять утра услышал стук в ворота.

Стук был настойчивым и ритмичным. Борис решил не открывать, вдруг сами уйдут. Подумают, что его нет дома, и уйдут. Чтобы дисциплинировать свои мысли и не позволить им расползтись в разные стороны, Борис открыл мидраш на первой попавшейся странице и стал еле слышно нашёптывать текст, качаясь из стороны в сторону:

– Тора указывает, какое наказание положено еврею, согрешившему с хананейской рабыней, обручённой с еврейским рабом, единственный дозволенный для неё способ стать женой еврея и частично выкупленной из рабства, но ещё не окончательно свободной. Рабыня не наказывалась смертью – карой, которая постигла бы свободную еврейку, соверши та прелюбодеяние. Вместо этого она наказывалась плетьми, ибо не была окончательно свободна, и потому её обручение с рабом-евреем, которому она предназначалась, не обязывало её в той же степени, что и свободную еврейку. Прелюбодея тоже не казнили, как это было бы, согреши он со свободной еврейкой, предназначенной в жёны другому. Вместо этого Тора обязывает его принести жертву Всевышнему. Не имеет значения, знал ли он о статусе женщины, с которой согрешил.

Стук в дверь прекратился. «Кажется, ушли», – подумал Борис, но едва он это подумал, как заколотили с ещё большей силой. Кроме того, из спальни вышла мама и попросила открыть калитку. А как ей сказать, что эти люди пришли за ним? Нет, она ещё слишком слаба, лучше Борис ничего не будет говорить.

– Ты зачем вышла? – строго спросил Борис.

– Стучат же.

– Ну и что? Мало ли кому вздумалось стучать. Что, всем открывать?

Зумруд послушно ушла к себе, а Борис продолжил свои занятия. Покачиваясь из стороны в сторону, он шептал:

– Кроме того, Тора умышленно поместила закон об обручённой рабыне после килаим. Таким образом, она намекает на то, что как запрещено нарушать порядок, установленный Творцом в растительном и животном мире, так не разрешается и производить на свет килаим, запрещённые помеси, вступая в интимные отношения, которые могут к этому привести. Пусть еврей не думает, что он может не принимать всерьёз преступление такого рода лишь на том основании, что он – свободный человек, а женщина, с которой он согрешил, рабыня. Согласно закону Торы, святость брака должна и в этом случае соблюдаться неукоснительно.

Борис прислушался. Стук прекратился. Всё-таки хорошо, что он изучает Тору; в ней, только в ней он находит утешение в любой ситуации. Она учит его жизни и даёт конкретные указания, что делать и как, и ему не приходится испытывать мук выбора. Он закрыл книгу «Ваикра» и поднял голову. Прямо перед ним стояли трое полицейских с пистолетами, нацеленными на его лоб, сердце и живот. Они вошли настолько бесшумно, что Борис по-настоящему испугался, потому что на миг усомнился в их человеческой сущности. Но потом их лексикон доказал ему, что он всё ещё жив и видит реальных людей. Он простёр руки. Один из полицейских упаковал пистолет в кобуру и надел на него наручники. Когда они выходили, Борис посмотрел вверх. Небо было в черно-белых полосках. Видимо, кто-то уже начал бороздить тучу антиоблачными самолётами. Он шёл по своему двору, возможно, в последний раз, двое полицейских держали его за руки, а третий толкал в спину.

– Разве я похож на преступника? – спросил Борис.

– Это суд решит, похож ты или нет, – сказал первый полицейский.

– А нам велено только схватить и доставить, – вторил ему второй.

– Мы люди подневольные, – добавил третий, – что велено, то и доставляем.

Они ехали около двух часов, и Борис не понимал, куда его везут. На все его вопросы полицейские отвечали: «Узнаешь, когда будет положено». Машина раскачивалась и подпрыгивала – судя по всему, они ехали по ухабам в какое-то отдалённое место, где ещё не проложили асфальт. На какое-то время Борис закрыл глаза и задремал, а когда проснулся, оказалось, что они уже давно приехали и только ждут его пробуждения.

– Я долго спал? – спросил Борис.

– Пока ты спал, солнце село, – ответил первый полицейский. – Тебе здесь выходить.

Он раскрыл дверь, и Борис вышел на улицу. Полицейский взял руки Бориса, отстегнул наручники и показал вперёд.

– Видишь там, за кукурузным полем, маленькое здание? – спросил второй полицейский.

Борис прищурился и ничего не увидел. Было темно. Неужели они хотят отправить его одного через кукурузное поле?

– Этот путь ты должен проделать сам, – третий полицейский похлопал его по плечу. – Это твой суд. Пойдёшь вдоль этого ряда кукурузы, не заблудишься.

– А как же хищники? Там небось и волки, и тигры, и крокодилы…

– Не-а, таких, как ты, волки и тигры не едят. Они только до приличных людей охотники. Потому-то нам туда нельзя, а тебе – можно, – сказали все хором.

Борис бросил последний взгляд на полицейских и вошёл в кукурузную рощу. Шёл он долго, ноги то и дело утопали в весенней грязи, и со всех сторон на него смотрели горящие волчьи глаза, но – как и сказали полицейские – волки не подходили близко. Когда он увидел впереди освещённый дом, он обрадовался. Пусть это и здание суда, но он хотя бы окажется среди людей. «Суд» – прочитал Борис на красной табличке у входа. Здание из крепких деревянных брусьев, словно это не суд, а купеческая изба. Таких изб в станицах ещё много, но местность была не похожа на его родной край. Скорее всего его отвезли в другой регион, но в какой, он не понимал. Из-за сна он полностью потерял ориентацию в пространстве. Часов у него тоже не было, видимо, выронил в машине. Странно, что на табличке не обозначена ни территориальная принадлежность суда, ни ведомство, по которому он проходит в качестве подозреваемого. «Это сейчас так делается?» – подумал Борис. Впрочем, как это делалось раньше, он не знал, поэтому просто вошёл в здание.

В избе было очень холодно из-за включённых повсюду кондиционеров и сильно пахло мехом. Окна были прочно заколочены, поэтому спёртый воздух резал слизистые. Борис чихнул.

– Скорее дверь закрывайте, – послышалось откуда-то, – сейчас всех застудите.

Борис закрыл дверь, но остался стоять у порога. Он не понимал, куда ему идти. Не было ни вывесок, ни кабинетов, а была только одна большая комната с вешалкой, на которой не висело ни одного пальто. Не было слышно ничего, кроме поддувающего старый половик кондиционера. Борис присмотрелся и увидел на полу привинченную дверную ручку, скорее всего – вход в подвал. Часы не давали Борису никакой информации, потому что остановились на четырёх. Из вырезанного в часах окошка вывалилась бездыханная кукушка, она покачивалась на сломанной пружине. Борис подумал, что кто-то, видимо, над ним пошутил. Придёт домой, узнает, накажет. Он уже повернулся лицом к двери, чтобы выйти на улицу, но дверь оказалась закрытой. Он и не заметил, что дверь в этой хилой на первый взгляд избушке была бронированной, такие он видел только на дверях банковских сейфов. Кто-то схватил Бориса за локоть. Борис резко повернулся и увидел улыбку невысокого смуглого мужчины с раскосыми глазами. Он был в белой шубе из редчайшего арктического песца. Мех был хорошо выделанный, такая шуба стоˆит целого состояния. Борис вздохнул, потому что у него на фабрике ещё не научились работать с такими драгоценными видами меха. Человек в шубе прошептал Борису на ухо:

– Я – твой адвокат. Буду защищать тебя на этом процессе. Буду требовать смягчения приговора. Но судья очень строгий. У него железные улики, но у нас всё же есть небольшая лазейка. Очень небольшая. Крохотная. Даже не знаю, сможем ли мы ею воспользоваться. Это как верблюду пролезть в игольное ушко. Всё от тебя зависит.

Борис задрожал.

– Холодно? – спросил адвокат. – Что же ты такой раздетый приехал? Вот мерзавцы! Неужели они тебе даже шубы не дали? Хотя… они небось и не знали последнюю новость. Из-за этого в суде кондиционеры поставили.

– Да нет, – стуча зубами, ответил Борис, – мне совсем не холодно. Сейчас согреюсь. А какая новость?

– В Арктике льды тают… – шёпотом сказал адвокат. – За прошедшие десять лет они подтаяли на целых пять миллиметров! Мир меняется так быстро, что не успеваешь глазом моргнуть. Всего каких-то пару миллионов лет – и нет ледников.

– Надо как-то с этим бороться, а не сидеть, свесив ножки! – ответил Борис.

– Но разве человек в состоянии бороться с природой?

Борис хотел ответить, но не успел, потому что стена заискрилась красным:

ВВЕСТИ ПОДСУДИМОГО ВВЕСТИ ПОДСУДИМОГО ВВЕСТИ ПОДСУДИМОГО

Борис несколько раз с силой закрыл, а потом открыл глаза. И вновь увидев перед собой адвоката, он вздрагивал, но вдруг что-то понял и посмотрел в лицо защитнику долгим вопросительным взглядом. Адвокат кивнул, взял Бориса за локоть и, отодвинув половик, отрыл перед ним дверцу в подвал – это и был вход в зал суда.

5

Они долго спускаются, прежде чем оказаться в огромном зале, который скорее походит на стадион, чем на областной суд. Трибуны кишат людьми, так что Борис даже не может всех разглядеть, так далеко они сидят от него. На голубых пластмассовых стульях слева сидит Зоя в окружении молодёжи. По примерным подсчётам – около тысячи человек. Неужели у Зои столько друзей? У некоторых из них на коленях лежат транспаранты, но Борис не может рассмотреть, что на них написано. С правой стороны стулья красные, и на них сидят в основном родственники, знакомые и сотрудники самого Бориса. Яков Мордехаев, главный скорняк, сидит небритый и с отёкшим лицом, как будто не спал много дней. На его руках свежие мозольные корочки. Гарик, друг Гриши, брат Гали, жены Якова Мордехаева, и неплохой сбытовщик, тоже держит в руках транспарант. «МУТОН, А НЕ МУЗОН», – читает Борис. Зинаида Ароновна, главный экономист, тёща Якова и мать Гарика. Его секретарша, двоюродная сестра Гали, жены Якова Мордехаева. Николай, его водитель. Борис никак не может вспомнить, кому Николай приходится родственником. На VIP-трибуне красного сектора сидят губернатор, мэр, министр слухбеза, раввин, генерал, которого он раньше считал другом, и несколько шишек поменьше, которых даже не стоит упоминать. Его взгляд скользит на передние ряды, и Борис видит мать.

– Мама, а разве ты не отдыхаешь? – Борис пытается словить взгляд матери, но она закрывает глаза. – Зачем ты вышла из дому? Это опасно в твоём состоянии!

Зумруд ничего не отвечает. Она сидит, опустив голову на грудь, и прижимает к телу, словно новорождённого ребёнка, какую-то фляжку. Рядом с мамой сидят Зозой и приехавшая из Москвы тётя Мина. Все три женщины в чёрном.

– Хотела на свадьбу приехать, – стонет тётя Мина, вытирая слёзы, – а вместо этого на суд попала. Зачем ты так с нами, Боря?

Зозой громко причитает:

– Мой Борьке! Что с тобой стало! Такой хороший мальчик был!

Женщины подхватывают её причитания, всхлипывая и раскачиваясь из стороны в сторону.

– Так, попрошу тишины в зале суда! – Борис слышит, как кто-то стучит по столу. – Женщины! У нас здесь не базар же ведь!

Борис и не заметил, как прямо позади него, на сцене, установлен длинный стол на двенадцать персон, накрытый разными кушаньями. В центре стола сидит толстый мужчина в красном байковом халате, на который накинута соболиная шуба. В руках у него довольно большой початок кукурузы. Скорее всего это и есть судья. Борис его ещё никогда не видел. «А шуба-то на нём моя», – подумал Борис. У остальных сотрапезников, сидящих за большим столом, на груди или на спине приклеена бумага, на которой крупными буквами обозначаются их должности. Кроме судьи, за столом сидят: прокурор в высокой чёрной шляпе; дознаватель – его внешность сливается с любой обстановкой, так что запомнить его и пересказать внешность представляется совершенно невозможным; палач – мягкотелый очкарик в профессорской жилетке; трое полицейских, с которыми Борис уже знаком; пять человек, крепко прижавшись друг к другу руками, сидят спиной к сцене, так что лиц их не видно, а таблички на спине обозначают их как свидетелей обвинения. Им приходится есть одной рукой, но, судя по всему, они к этому привыкли, потому что и одной рукой успевают есть за троих. Борис сглатывает слюну. Урчит желудок. Он вспоминает, что давно не ел.

– Желудкам подсудимых не положено урчать! – кричит судья, откусывая кусок от бараньей ноги. – Угомоните его живо, или мы вам сейчас покажем!

Судья поднимает руку и грозит пальцем. Борис с усилием втягивает в себя живот и пригибается. В голубом секторе гомонят, и судье приходится снова ударять початком об стол. Зелёная алыча срывается со стола, словно альпинист со скалы, и прыгает вниз, прямо в руки Борису. Он не теряется и глотает алычу. Он ещё никогда не пробовал ничего вкуснее!

– Тишина в зале! – требует судья.

Он собирается произнести вступительную речь. Обтерев руки о халат, достаёт из кармана помятую бумажку, читает:

– В нашей стране каждый гражданин имеет право на законный суд, даже если по всем моральным нормам он подлежит досудебной ликвидации. Но закон есть закон, и мы обязаны его соблюдать. Так работает цивилизованное гражданское общество.

Борис смотрит на судью, не отрывая взгляда. Он ещё ни разу его не видел, но голос кажется знакомым. Может, он слышал судебные заседания с его участием по телевизору?

– Слово предоставляется адвокату подсудимого в белом зайце. Что скажете?

– Я возражаю! – возражает адвокат. – Это не заяц! Это самый настоящий арктический песец! А что касается моего подзащитного, то хоть у меня нет объективных свидетельств, однако и разум, и чувства мне подсказывают, что мой подзащитный невиновен.

– И что они подсказывают? – спрашивает дознаватель серым монотонным голосом.

– Они подсказывают мне, что кто-то, видимо, оклеветал Бориса, что он якобы своим голосом ставит под угрозу жизни людей. Это неправда.

– У вас всё? – спрашивает судья.

– Пока да, – отвечает адвокат. – Но потом я ещё вставлю слово в оправдание моего клиента.

– На место, – приказывает судья.

Адвокат садится на стул рядом с подсудимым.

– Слово предоставляется государственному обвинителю. Есть ли у вас что сказать, господин прокурор? – заискивающе спрашивает судья.

– Канешна есть, – прокурор говорит неохотно, будто во рту у него скребутся камни. – По порядку. У нас в распоряжении есть письмо, писанное подсудимым некоей Лейле. Предвосхищая увиденное, хочу заметить, что это письмо написано на французском языке. Именно на этом языке нашим подсудимым пелась опера некоего Бизе. Не путать с безе. Бизе – прожженный композитор, безе – любимое всеми лакомство. Внимание на экран.

На экране над сценой появляется текст письма.

– Поскольку графологическая экспертиза показала, что это почерк подсудимого, в том, что письмо писал именно он, нет никаких сомнений. Переводчика в зал!

Входит пожилая женщина в сломанных очках, которые соскальзывают с переносицы на кончик носа, поэтому ей приходится их постоянно поправлять. Судья смотрит на одного из полицейских. Тот откладывает вилку, встаёт позади женщины и обеими руками придерживает её очки за дужки, пока та говорит.

– Дорогая моя Лейла, почему ты покинула меня? Что произошло? После того, как мы с тобой сбежали от преследований Нурабада, я узнал, что Зурга – мой брат Зурга – умер от его руки. Пока ты спала, я вернулся, чтобы отомстить за него, но не успел я зарядить пистолет, как он умер – сам, от сердечного приступа. Я вернулся к тебе, но тебя нигде не оказалось. После долгих поисков я нашёл твой адрес в Cold Lake. Я очень надеюсь, что ты мне ответишь. Жива ли ты? Слышишь ли ты меня? Что бы ни случилось, я буду всегда тебе писать, пока ты не ответишь. Когда ты ответишь, я помчусь к тебе, а пока я решил вернуться домой – к маме – ведь она после смерти отца и Гриши осталась совсем одна. Твой Надир.

Женщина покидает сцену, обвинитель говорит:

– В этом письме мы имеем доказательство того, что подсудимый, представляясь Надиром, пишет некой Лейле. Подсудимый, признаёте ли вы, что Надир и вы – одно и то же лицо?

– Вы что, держите меня за сумасшедшего? С какой это стати я – Надир? Я – Борис Шубаев и больше никто!

– Ну хорошо, – неожиданно легко отступается прокурор. – Пусть этот вопрос останется на вашей совести.

Прокурор подмигивает следователю. Следователь лезет под скатерть, достаёт фотографию и протягивает прокурору. Тот продолжает:

– У нас есть неопровержимые доказательства того, что вы посещали Париж.

– Ну и что? Мало ли кто посещал Париж, пока у нас границы были открыты.

– Да, это правда. Ездоков было достаточно, но никто ещё до вас не покупал билеты по 1000 евро в ложу оперы Гарнье.

– Нет, я такого не помню. Я был в Париже несколько месяцев назад, но про оперу и не слыхал.

Следователь вздыхает и выуживает из-под скатерти, как из волшебной шкатулки, другую фотографию, стирает с неё жирное пятно и бросает прямо в руки прокурору.

– А что вы скажете на это? Это вы?

Борис всматривается. На фотографии изображён мужчина, сидящий в обитом бархатом театральном кресле. Он смотрит вдаль, судя по всему – на сцену.

– Нет, это не я, – голос Бориса уверенный. – Этот человек действительно чем-то меня напоминает. Но ведь это не я. Разве не видно по глазам? У него взгляд больной, он чем-то ослеплён. Я никогда не бываю настолько ослеплённым, чтобы выглядеть как сумасшедший. Мало ли похожих людей на свете. Кроме того, я ездил во Францию на выставку шуб, а не для того, чтобы по операм ходить. Запросите отпечатки пальцев того человека и мои, и вы увидите, что у нас разная генетика.

Прокурор спускается со сцены и проходит в зрительный зал.

– Фотографию на экран! – командует он. Когда фотография появилась на большом экране, прокурор подходит к Зумруд и спрашивает, показывая на экран: – Вы узнаёте своего сына?

Зумруд пожимает плечами, опускает голову на грудь, а потом опять пожимает плечами:

– Ничего не понимаю. Вроде мой, ведь это я его родила. А иногда кажется – не мой.

Прокурор вздыхает.

– Ну конечно, мать всегда стоит на стороне своего чада, даже если он натворил глупостей. Поэтому спрошу у зала. Кто считает, что на фотографии подсудимый?

Руки поднимает вся красная часть и половина голубой части.

– Вы видели это? – спрашивает обвинитель у Бориса. – А теперь скажите, если не соглашаетесь со мной, могут ли ошибаться столько людей?

– Я протестую! – протестует адвокат. – Вы давите на подсудимого лесом рук!

Судья, видимо, не слышит возражений адвоката – он занят лапшой – поэтому никак не реагирует, несмотря на направленный на него вопрошающий взгляд обвинителя.

– Я соглашусь, что мы немного несправедливы к вам, – снисходительно бросает прокурор. – У нас есть пять свидетелей обвинения, но ни одного свидетеля защиты. Но я знаю одного человека, которому есть что сказать в вашу защиту. Этот человек – ваш друг. Он также был другом вашего покойного брата Григория. У этого человека всегда есть что сказать. Он за словом, как говорится, ни в карман, ни на чердак не полезет. Однако сейчас, в условиях разговорного воздержания, ему приходится тяжело. Так давайте дадим ему шанс сказать за пятерых! Пять свидетелей обвинения против одного вашего друга – не это ли истинная справедливость?

Из зала доносятся аплодисменты. Гарик улыбается, тщательно отполированные золотые зубы искрятся, перемигиваясь с лампами.

– Короче, эта. Да ты, прокурор, правильно эта сказал, что мне эта есть чё сказать. В общем я знаю Боряна с самых младых ног, он же Гришкин братан эта, моего дружбана братан. И я вот чё скажу, никогда Гришкин братан не будет заниматься этой гадостью, этой шмоперой. Я эта знаю! – Гарик ударил себя в грудь и сплюнул на пол. – Не верите мне, спросите любого. Я – Гарик, я никогда ещё не врал ни одному человеку, зуб даю на отсечение, что всё, что я говорю – чистая правда. Короче, ты, Шуба, это бросай, если мысли когда у тебя об этом были, ты их бросай, и всё, делом занимайся. Ты серьёзный мужик, и когда ты Гришку на его посту сменил, я только рад был. А когда слухи пошли, что ты с приветом, я не верил им. Мало ли зачем человек эта рояль покупает, деньги вложил, и хорошо, а потом продал, и хорошо. Вот и всё. Я много говорить не буду, просто скажу, что ты на фотографии – сам не свой, а если ты какую тёлку захочешь – она твоя, всё у тебя есть, чё захочешь. Не захочешь тёлку – будет у тебя серьёзная девка, любая за тебя пойдёт. Матушка твоя права, женить тебя надо, и дело с концом. А то занимаешься всякой, не буду говорить чем, вместо правильных вещей. Короче, эта, я Шубе самую хорошую рекомендацию даю и всем этим сплетням о нём не верю. Он серьёзный бизнесмен. Я верю в то, что он всё эта усёк.

– Ну что ж, спасибо. Займите своё место в зале, – говорит прокурор и, обращаясь к Борису: – А кстати, мне интересно, что это за концертный рояль вы купили в инвестиционных целях. Просто любопытно. Не могли бы вы рассказать о нём?

– Рояль как рояль. Ничего особенного. Стоит зачехлённый в подвале, никого не трогает.

– И он что же, ни разу не использовался?

– Нет, – отрезает Борис.

– Кстати, Пáмина передала вам привет. Вы помните свою подругу Пáмину?

– Памиˆну! – цедит Борис сквозь зубы. – Её имя – Памиˆна – ударение на «и»!

– Памиˆна так Памиˆна. Вы давно с ней знакомы?

– Нет! – Голос Бориса звучит слишком резко, но он ничего не может с этим сделать. – Я видел только её изображение.

– Ах, только изображение? – прокурор усмехается. – А у меня есть сведения, что вы знакомы лично. В зале послышался гул. Все знали из новостей, что имеет в виду прокурор. Быть исполнителем партий в «Волшебной флейте» – самое тяжкое из возможных преступлений. Борис совершенно не готов к такому повороту событий. Он тяжело вздыхает.

– Я пел арию Царицы ночи несмышлёным подростком, когда у меня был контртенор, но с четырнадцати никогда больше не пел.

– А что же Тамино?

– Нет. Я никогда не исполнял и не буду исполнять партию Тамино. Я давно и прочно завязал с оперой. И вы никогда не докажете обратное, потому что это будет неправдой. Я честный меховик.

– Мне кажется, мы с вами не очень далеко продвинулись, но ваше желание продлить себе удовольствие полноценной жизни, отрицая неопровержимое, понятно. Вы уж нас простите, что мы с вами до завтрашнего утра не хотим сидеть, нам всем очень домой хочется, в свои маленькие гнёздышки, у кого-то футбол по телевизору, у кого-то ритмика, у кого-то курсы жестового языка, поэтому я быстренько сейчас предъявлю последнее доказательство, приговор вынесем, и дело с концом. Даже свидетелей обвинения не будем заслушивать, по-семейному поговорим, и так уже всё ясно. Ладушки?

Из зала слышатся одобрительные аплодисменты. Борис смотрит на адвоката. Тот моргает.

– Итак, доказано, что подсудимый несколько лет подряд, прикрываясь статусом солидного бизнесмена, ходил в оперу. – Голос обвинителя становится тихим и печальным. – Конечно, всё происходило в те времена, когда этот вид преступлений ещё не являлся запрещённым и некоторые театры продолжали его практиковать. Но если бы он только ходил в оперу, это полбеды. Об этом бы даже, возможно, никто бы и не узнал, потому что поездки свои он совершал втайне от всех. Оставим в стороне вопрос, есть ли порядочному человеку что скрывать от собственной матери – и вернёмся к тому, что он делал после спектакля. А после спектакля наш герой устраивал не что иное, как импровизированные спектакли с собой в главной роли.

Зал ахает.

– Пока он пел арию за арией, вокруг него собирались зеваки. Они бросали ему монеты и снимали видео. Нам не составило особого труда раздобыть эти видео в запрещённой обычным людям, но доступной спецслужбам, звуковой зоне Интернета. В своё время эти видео десятками появлялись на «Ютюбе». Некоторые очень даже хорошего качества. Можно спорить сколько угодно о принадлежности лица на фотографии подсудимому, но в том, что человек на видео – Борис Шубаев – нет никаких сомнений. Вы можете убедиться в этом сами, если посмотрите. Видео, конечно, будет без звука, антиоблачный купол над судом хорошо справляется с обычными разговорами, но такого большого голоса он не выдержит. Я предлагаю вам просто посмотреть видео из Парижа и ответить в уме на вопрос: «Виновен ли наш подсудимый?»

На экране появляется картинка. На видео действительно Борис, правда, не перед Парижской, а перед Венской оперой, но это ничего не меняло, потому что в том, что это был именно Борис Шубаев, нет никаких сомнений ни у кого. На нём кожаная куртка с надписью BARS, изготовленная в единственном экземпляре. Под видео цифра: 20 млн просмотров. Заголовок кричит:

«ДВОЙНИК ПАВАРОТТИ ПЕРЕПЕЛ ОРИГИНАЛ».

Тысячи комментариев, из которых Борис успевает прочитать лишь первые:

– Кто этот гений?

– Помогите разыскать этого русского!

– Какой голос!!!

– Паваротти нервно курит в сторонке.

Раскрыв рот от удивления, Борис смотрит на видео и не узнаёт себя. Если бы не куртка, он бы продолжал всё отрицать, а так…

– Ну это ещё ничего не доказывает! – пытается спорить Борис.

Из зала доносится неодобрительное «бууу».

– Так и у меня ещё не всё. Вы хотите доказательств, будут вам доказательства. Вам показать видео из Нью-Йорка, Сан-Франциско, Милана, Праги, Лондона, Мюнхена, Берлина? Похоже, вы ещё не поняли, насколько серьёзно вы наследили. Уж и не замести следов… Но у меня есть правило. Я всегда добиваюсь чистосердечного признания. Признание освобождает навсегда.

– Освобождает навсегда?

– Ну да, вы получите вечную жизнь, а мы – удовлетворение от проделанной работы.

– Но я не хочу вечной жизни! Я хочу жить здесь, честно жить.

– Ну, с честностью вы уже опоздали. Честный человек никогда бы не стал не то чтобы петь, но и ходить в оперу не стал бы. А давайте я спрошу публику. Что делать честному человеку в опере?

Из зала доносятся выкрики.

– Абсолютно нечего!

– Совершенно нечего!

– Нет ничего более нечестивого, чем ходить в оперу, а ходить туда под прикрытием ярмарки для честных меховиков – ещё больший грех!

– Грех, грех!

– Наказать! Наказать!

Обвинитель ведёт рукой, словно дирижёр палочкой, и зал затихает.

– Перед тем как передать слово судье для вынесения приговора, я хочу сказать, что, будучи верующим христианином, я рассчитываю на то, что подсудимый успеет раскаяться перед неизбежным концом, и искренне желаю ему, несмотря на личную неприязнь, удачи и счастья.

6

Судья мирно дремлет, положив голову на плечо дознавателю, но, когда его сипение врывается в могильную тишину стадиона, дознаватель хлопает его по плечу. Тот вздрагивает и ударяет кукурузой по столу. Дознаватель шепчет ему что-то на ухо. Он улыбается и произносит:

– Слово предоставляется защитничку!

Адвокат тяжело вздыхает и начинает свою последнюю речь.

– Доказательства у стороны обвинения, конечно, неопровержимые, и я, признаться, сам в шоке; я-то думал, он любитель, ну знаете, поёт себе человек в душе, ну что с него взять, поёт и поёт. Я тоже раньше пел. Но вот чтобы он так профессионально пел – этого я не мог предположить. Но позвольте сказать в оправдание моего клиента, что в момент совершения злодеяния он не подозревал об опасности. Вероятнее всего, он находился в состоянии аффекта, потому что ничего не помнит о содеянном. Он уже вполне искупил свою вину, самостоятельно лишив себя той части, которая отвечает за музыку, а что до этой выходки, – адвокат показывает на видео, – то я уверен, что это в первый и последний раз.

– Признаёте ли вы свою вину, подсудимый?

Борис смотрит в зал и встречается со взглядом матери.

– Мама, – произносит он, – я знаю, мама, что подвёл тебя. Я знаю, что мой голос принёс тебе немало бед: сначала его отсутствие, а потом – избыточность. Я пошёл в шубный бизнес Гриши для того, чтобы доказать всем – и себе в первую очередь, – что я могу бросить иллюзию ради реальности. А теперь я снова подвёл тебя. Но я готов лично лишить себя и языка, и ушей. Я расправлюсь с собой по-мужски. Я никогда не буду больше петь!

Сказав это, Борис опускает голову и внимательно рассматривает свои ботинки из крокодиловой кожи – они настолько извазюканы в грязи, что спасти их уже невозможно, а потом он смотрит на свои руки и с удивлением обнаруживает, что они как будто больше не принадлежат ему. Они онемели. Кожа стала серой, и через неё проступали синькой жилы, пальцы побелели до грязно-белого, маленькая царапинка казалась ярко-красной. Руки больше напоминают куриные лапки, нежели человеческие руки. Он пытается растереть пальцы, разогреть их, но они не реагируют. Они кажутся чужими.

– Что с моими руками? – спрашивает Борис у судьи.

Судья неодобрительно смотрит.

– Вы хоть слышите меня, подсудимый, или вам ваши руки ближе, чем приговор суда? Да и зачем тебе руки? – Неожиданно судья переходит на «ты». – Ведь ты лишь кукла в театре марионеток великого Господина Вселенной!

– А где же любовь? Ведь не может быть, чтобы у него не было любви для меня. Я ведь ещё живой! А мои руки уже не работают! Что со мной?

– Закон – вот что важно. Руки – продолжение твоей греховной сущности. Ведь рабам подобает запереть в клетку всё, что мешает исполнять заповеди. Руками ты писал запрещённые письма, поэтому руки тоже у тебя изымаются.

– Хорошо, – говорит Борис.

– Вот и правильно, – говорит адвокат. – Ты этим самым признаёшь, что ты – приличный заурядный человек, а не талантливый злодей. Вот и славно.

Прокурор дружески хлопает адвоката по плечу.

– Я знал, что мы поладим. Ведь мы оба на стороне закона. Полный отказ от собственного Я, от собственных глупых амбиций, от попытки дотянуться туда, куда нас не приглашали. Благодаря твоей прекрасной работе в качестве защитника мы отпускаем Бориса из зала суда – через кабинет хирурга – на свободу.

Судья смотрит на Бориса и показывает пальцем – выход там. Чтобы выйти, надо опуститься на сто метров под землю, пройти через лабиринт, и снова подняться.

– Иди и не греши больше, – напутственно говорит судья.

– Я видеть тебя, – говорит на жестовом языке следователь. – Ты понять меня?

Борис кивает. Он в последний раз смотрит в зал. Люди в большинстве сидят уставшие, но довольные. Гарик уже скрутил плакат с надписью «Мутон, а не музон». Люди вовсю шепчутся о будничных проблемах. Он окидывает взглядом синий сектор: Зоя о чем-то переговаривается с подружкой, а та в упор смотрит на него. Она шевелит губами, но Борис хорошо читает по губам. Вам… жизнь… дороже… музыки. Рукой изображает знак вопроса. Борис замечает, что на руках у неё тоненькие перчатки.

Он неопределённо поводит плечами. В этот момент кто-то случайно, а может, специально, толкает Бориса, и он падает. Ему приходится защищать голову, потому что людская масса, видимо, спеша на автобус или на электричку, шагает прямо по нему. На миг он теряет сознание, а когда приходит в себя, слышит своё имя. Своё настоящее имя.

– Энжи? – шепчет он. – Энжи, ты здесь? Энжи, ты где? Не надо от меня прятаться!

Зал уже сильно поредел, но ещё остаётся достаточно людей. Борис бегает между рядов и заглядывает даже под сиденья. Женщина, которой он заглядывает под юбку, возмущается:

– Как вы смеете! Я буду жаловаться!

– Энжи, Энжи, – кричит Борис.

– Она отошла три недели назад, – говорит Зоя. – Хватит делать вид, что ты этого не знаешь. Аппарат отключили. Услышь уже!

– Нет, нет, нет! – кричит он. – Я тогда тоже лучше умру! Я передумал!

В зале слышится ропот.

– Он передумал, видите ли, а поздно ведь. Тебя уже оправдали. Всем домой пора. Иди живо отсюда и живи тихо дальше. Не задерживай людей.

Красная трибуна уже почти опустела, зато на голубой ещё полно народу. Борис знал, что пока есть больше ста человек в зрительном зале, слушание считается публичным и решение суда в любой момент может быть пересмотрено. Надо только вернуть судью.

– Позовите судью! Я хочу пересмотра дела! – кричит Борис, но его крик заглушает гомон толпы. – Я – музыкант! Я – музыкант! Я – музыкант!

Подруга Зои – девушка с пучком и в тоненьких перчатках – поднимает транспарант, который всё это время лежал у неё на коленях. На нём написано:

#MeToo

Cмуглый качок в обтягивающей футболке с надписью BOXER разворачивает свой транспарант резким движением хищника, бросающегося на добычу.

Я/МЫ БОРИС ШУБАЕВ.

Вслед за этим встаёт Зоя. Она крепко держит в руках большую растяжку.

ТИШИНА – ТРЭШ. ОПЕРА – ФРЭШ.

Но больше всего удивляется Борис, когда видит свою маму, которая, казалось, никогда не выходила из своей скорлупы, а теперь стоит там – с транспарантом.

СМЕХ – НЕ ГРЕХ.

Проходящие мимо люди поворачивают головы. Кто-то крутит пальцем у виска.

– Постыдились бы! Не жалко себя, пожалейте своих родителей! Они-то в чём виноваты? А вам, женщина, не стыдно? Жизнь прожили, а так ничему и не научились.

– Кажется, сейчас будет что-то любопытное. Может, останемся? – спрашивает мужчина лет сорока свою жену. – Это получше, чем немой сериал.

– А ну, быстро уходите, – кричит пришедшая за мусором уборщица с метлой, – сейчас полицию позову! Хулиганы!

Парень в очках начинает первым.

– Я – Борис Шубаев! – выкрикивает он в толпу. Голос надрывается, он кричит ещё раз: – Я – Борис Шубаев! Я – Борис Шубаев! Я – Борис Шубаев!

Лозунг подхватывают сначала только молодые люди, сидящие вокруг Зои, но уже через пять минут все в зале вдруг стали Борисом Шубаевым, и только уборщица куда-то убежала.

Судья уже сидел в машине, когда женщина постучалась в окно. Он опустил стекло, готовый наброситься на неё, но тут же тяжело выдохнул, потому что услышал из избушки непривычный шум. Он был вне себя от ярости, потому что после суда он велел переместить единственный на весь край антиоблачный купол в то место, в которое собирался ехать. Не сидеть же ему в кабаке в полной тишине. Там будет как положено: музыка, танцы, песни. Он тоже не прочь спеть караоке. А тут такой несанкционированный гомон. Он ворвался в зал.

– Как это понимать? – шипит он на молодёжь. – Подсудимый, почему ещё здесь? Тебе кто разрешал оставаться в суде после суда?

Его шёпот хрустит, словно мел на доске.

– Я требую пересмотра дела, – спокойно говорит Борис.

– Это невозможно, – отвечает судья.

– Всё возможно, – возражает Борис. – Надо только захотеть.

– Что? – не понимает судья. – Ты мне перечишь? Ты хоть знаешь, кто я такой? Ты видел меня вблизи?

Судья отстёгивает кожаный ремень с железными пряжками и тяжёлым шагом надвигается на Бориса.

– Я тебе сейчас покажу, у кого здесь власть, сукин ты сын!

– Нет, не надо, – кричит Зумруд. – Оставь моего сына!

Мать пытается встать между судьёй и Борисом, но судья отпихивает её.

– Женщина, не вмешивайся! – кричит он. – Иди домой щи варить!

Судья шире Бориса в два раза и надвигается на него, словно гора на муравья, но Борис стоит неподвижно.

– Сейчас я тебя отхлестаю, – продолжает надвигаться судья. – Будешь знать, как старшим перечить. Ну давай, показывай, где твоя хвалёная сила? Что, дрожишь от страха? Сейчас небось в штаны наделаешь. Ну что молчишь, язык проглотил? Или в горле пересохло?

Борис чувствует, что в горле вырастает ком, но тут адвокат протягивает ему фляжку, которую до этого прижимала к себе его мать, и требует:

– Пей! И пой!

Борис выпивает.

– Давай, отвечай по-мужски, – продолжает надвигаться судья. – Ты кто вообще такой?

– Я – Борис Шубаев, и я сейчас буду петь! – Голос звучит неуверенно, Борис добавляет: – Сейчас и всегда!

– Что???

– АаАаАаАаА, ОоОоОоОоО.

Стены суда дрожат, побелка валится.

– Что ты делаешь, скотина!? – кричит судья.

– ИиИиИиИиИ. УуУуУуУуУ. ЭэЭэЭэЭэЭ.

– Подонок, прекра…

Судья не успевает договорить, потому что вопит противошумная сирена. Дребезжат окна, а пол под ними трясётся так, будто они плывут в хлипкой лодке, попавшей в шторм, и не знают, доплывут ли до берега. В полумраке Борис видит, как на сцену, словно белоснежный парусник, выкатывается рояль. Слово ANGELA, выложенное бриллиантами, искрится и переливается. Девушка с пучком поднимается на сцену, неспешно снимает перчатки, открывает крышку, кладёт руки на клавиши. Сумасшедшая, неужели она не боится? Музыка льётся на него, словно вода из целебного источника, он пьёт и никак не может напиться. Борис хорошо знает эту мелодию. Она предстаёт перед его глазами так отчётливо, будто кто-то раскрыл перед ним ноты. Он поёт.

7

Ты стоишь раздетый на заснеженной поляне и машешь мне рукой, а я очень волнуюсь, что ты простудишься. Захар, оденься, Захар, не ходи раздетым. Я не буду тебя лечить, когда ты заболеешь. Захар, ну почему ты надо мной смеёшься, я ведь не шучу. Ты опускаешься на колени и набираешь полные руки снега. Ты обмазываешь им лицо, ты бросаешь его на себя, ты берёшь его в рот, ты протягиваешь его мне. Запах варенья из лепестков роз щекочет мне нос, я никогда не пробовала ничего вкуснее. Я хочу остаться здесь, с тобой, говорю я тебе, но ты выставляешь руку вперёд. Нет, говоришь ты, у тебя ещё полно дел, ты должна вернуться. А я тебя дождусь, говоришь ты, для меня десять лет как секунда, говоришь ты. А для меня десять лет без тебя – вечность, отвечаю я. Десять лет я уже без тебя, и ты говоришь – ещё десять лет? Я не хочу больше, Захар. Я без тебя – никто. Забери меня к себе, я буду вести себя тихо, я не буду тебе мешать, я буду лишь тихонько сидеть и смотреть на тебя. А как же дети, спрашиваешь ты, они ещё не готовы жить без тебя. Бебесуьзе гIэил етим нибу, етим – дедесуьзини[21]. Мне тяжело дышать. Я пытаюсь напиться воздухом, но он останавливается в миллиметре от меня. Ты берёшь меня за руку и гладишь. Ты должна спасти нашего сына, говоришь ты. Он винит себя во всём, что случилось десять лет назад, говоришь ты, но он не виноват. Ты должна сказать ему это. Скажи ему, что это – не его вина. Скажи ему, что это – трагическая случайность. Скажи ему, что я был неправ насчёт него. Скажи обязательно. Ты хватаешься за сердце. Я скажу, скажу, скажу, отвечаю я, только ты не волнуйся. Если ты уйдёшь сейчас, говоришь ты, то он уже больше никогда не станет тем, кем должен стать. Он должен стать собой, говоришь ты, и это последнее, что я от тебя слышу. Тебя уносит от меня на белоснежной пене в вечность, а я остаюсь на временной стороне.

– Промывание сделали, сейчас глюкозу льют, – слышится откуда-то снизу. – Сейчас, слава богу, пульс стабильный, сердце в норме. Осталось дождаться, когда проснётся.

– Зоя, почему она это сделала?

– А ты сам как думаешь?

Если бы Зумруд могла ответить, она сказала бы, что уже несколько месяцев чувствовала, что над Борисом стал летать ангел смерти, и хотела лишь отвести от него беду. Если раньше с Борей изредка случались странности, то после смерти Анжелы все пошло наперекосяк. Сначала Зумруд была рада, что Боря не рвёт на себе одежду, а ведёт себя очень спокойно и даже улыбается, как улыбаются люди, успешно справившиеся с очень тяжёлым делом. Но вскоре стало очевидно, что с Борей происходит что-то странное, правда, что именно, Зумруд понять не могла. Как если бы она держала в руках наглухо спутанную тончайшую золотую цепочку и не знала, как её распутать, не порвав. Было очевидно, что им предстоит какое-то тяжёлое испытание, не легче, а возможно, тяжелее, чем десять лет назад. Как будто все эти годы на паузу поставлена была не только жизнь Анжелы, но и диагноз Бори, который вместе с уходом невестки грозился засиять, словно отполированный водой камень.

Однажды Зумруд понадобилось что-то у сына спросить, и она, увидев, что дверь домашнего кабинета приоткрыта и на ней не висит таблички «не беспокоить», позвала его, но он не ответил. Она заглянула. Боря сидел в огромных наушниках и не слышал, как она зашла. На экране компьютера была сцена, а на сцене пели. Кровь убитых артистов, словно виноградный сок, расплёскивалась по экрану, и Зумруд казалось, что эта кровь вот-вот выльется из компьютера и забрызгает лицо Бори, забрызгает его руки. В ужасе от увиденного Зумруд вышла из кабинета, забыв о том, что хотела спросить.

А потом он вдруг ни с того ни с сего сбрил бороду. Зумруд была в шоке. Зачем он это сделал? На все вопросы он лишь отвечал: «Так надо». Зумруд подозревала, что за срезанной бородой стоит нечто очень серьёзное, но не могла придумать ни одной причины, поэтому лишь разводила руками и удивлялась вслух.

– Но разве может еврей ходить без бороды? – сетовала Зумруд. – Ведь борода есть и у Всевышнего!

Но Боря ничего не ответил, а как будто бы ещё больше погрузился в себя. Он всё чаще пребывал в каком-то промежуточном состоянии между сном и явью. Он ходил, разговаривал, вёл бизнес, но мозг его как будто отсутствовал, мыслями он был где-то в другом месте. И вернуть его в «здесь и сейчас» стало труднее, чем вернуть мёртвого к жизни, хотя внешне он бывал очень активен, более активен, чем когда бы то ни было раньше, но это никого не радовало. Изменения в его поведении стали очевидными не только для Зумруд, но и для всех, кто сталкивался с ним по работе. Если раньше за каждым его шагом, за каждой инвестицией можно было разглядеть логику, то теперь всё было погружено в хаос, и понять, что творится в его голове и как согласуются между собой его бессмысленные действия, стало невозможно. Пока спрос на шубы рос и его дела процветали, всё было хорошо, но со временем спрос стал падать, а он лишь пожимал плечами и, то ли в шутку, то ли всерьёз, ругал глобальное потепление. А до Зумруд доходили слухи, что дело не в низком спросе, а в том, что Борис начал вести себя с фабрикой, как с дойной коровой, которую вдруг перестал кормить. Он больше не вкладывал денег в развитие мощностей, сократил штат дизайнеров и все деньги, полученные от продажи изделий, тратил на посторонние вещи. Зумруд винила во всём срезанную бороду.

– Он стал слишком уязвимым для злых сил, – говорила она.

Всё чаще и чаще Борис обрывал мать на полуслове, грубил ей, повышал на неё голос, и в конце концов Зумруд не выдержала и спросила:

– Может, заклеишь мне рот пластырем, тогда точно ничего не скажу.

Тогда он вдруг принял решение производить пластыри.

Зумруд пугало то, что она совсем перестала его понимать. Она не понимала, зачем он воздвиг над всей территорией их двора навес с звукоизолирующим стеклом. Из-за этого навеса у них во дворе стало тихо, как в бункере, хотя они жили на самой оживлённой улице города. Ходили слухи, что он несколько раз падал в обморок на фабрике, но Зумруд не верила слухам, ведь он заверил её, что это всего лишь происки конкурентов. Это они распускают о нём слухи, чтобы нанести ущерб его имиджу. Но однажды он ни с того ни с сего начал сильно дрожать, всё его тело тряслось, как будто у него была лихорадка, но он изо всех сил пытался сохранять видимость нормальности. Это пугало Зумруд ещё больше. Страхи за его жизнь, подпитываемые его молчанием, подтачивали её нервы каждый день. К тому же выяснилось, что Боря каждый вечер принимает сильнейшее снотворное, без которого уже не может уснуть. Тот ли это Боря, который всегда засыпал, едва голова касалась подушки? На встревоженный вопрос матери он ответил:

– Всё хорошо, всё прекрасно, всё просто замечательно.

Единственно правильный путь высветился в сознании Зумруд, будто это сам Всевышний посветил ей с небес фонариком. Она испытала вдруг такое счастье и покой, какого не испытывала уже давно. Да что там – давно, никогда она не испытывала такого умиротворения. Всё в её жизни вдруг встало на места, а каждый её шаг, каждое её движение вдруг наполнились непостижимой, ошеломительной ясностью. Она поняла, куда ей идти. И сейчас она бы уже была там, если бы Зоя не пришла домой раньше обычного и не решила тихонько войти в кабинет Бори, чтобы тайком покопаться в его шкафах. А вместо этого увидела её.

Зоя обнаружила бабушку спящей на диване в кабинете дяди Бори, что само по себе было необычным; лицо неестественно бледное, будто припудренное, и спокойное. Зоя попыталась разбудить бабушку, но та не реагировала. Послышались шаги – это Марат, у них сегодня карате. Зоя зовёт Марата, они стягивают с бабушки одеяло, и Зою ослепляет и прожигает осознание: бабушка в белом платье. Из рук бабушки выпадает стеклянный флакон. Марат говорит: «О боже». Он держит пальцы у неё на запястье, лицо строгое и сосредоточенное. Он спрашивает, сколько она уже спит, он кричит Зое: «Вызывай «Скорую». Он покрывает бабушкины губы ртом. Он вдыхает в бабушку воздух. Он рвёт платье и пару секунд наблюдает, а потом давит ладонью на бабушкину грудь. Он переворачивает бабушку на бок. Он берёт трубку у Зои из рук и говорит «Отравление нембуталом, пульс есть, но теряется, дыхание есть, но слабое, сделал искусственное, массаж сердца, ждём». Он называет их адрес.

…Когда Борис добрался до больницы, жизнь Зумруд была уже вне опасности, надо было лишь дождаться, пока она проснётся. Всю ночь Борис держал мать за руку и не заметил, как уснул, а когда проснулся, увидел, что мама смотрит на него.

– Ты ни в чём не виноват, – были первые её слова. Не обращая внимания на его просьбу беречь силы, она продолжила: – Не мсти себе больше. Ты должен петь – не ради себя, так хотя бы ради Анжелы. Она очень этого хотела. И папа хотел бы – я теперь точно это знаю.

Когда Зумруд выписали из больницы, Боря уехал. Зумруд сначала очень тревожилась, но Зоя её успокоила – мол, всё под контролем, он по собственной воле лёг в стационар к доктору Кону. Ежедневно Зоя созванивалась с его лечащим врачом и узнавала подробности о его душевном состоянии, и когда врач сообщил, что улучшение налицо, она поехала в клинику сама, захватив с собой подругу Олю. Что происходило там, Зумруд не знала, но спустя ещё несколько дней Боря наконец вернулся домой. Грустный и здоровый.

8

Последующие три месяца превратились в череду невероятных событий. Если бы Зумруд когда-нибудь сказали, что жизнь может меняться с такой скоростью, она бы никогда не поверила. Зоя успешно окончила школу и поступила в Ставропольский мединститут на медицинский менеджмент. Она мечтала сделать из Пятигорска курорт международного уровня. Борис вернул на работу Якова Мордехаева и доверил ему управление производством, а Гарику – продажами, а сам целыми днями и ночами занимался вокалом со своим старым преподавателем – Александром Петровичем – прямо во дворе, нисколько не таясь. Александр Петрович с восхищением отмечал, что у Бориса голосовые связки отлично смазаны, а техника и актёрское мастерство достигли таких высот, будто он все эти годы беспрерывно репетировал. Сначала ему аккомпанировала Зинаида Яковлевна, но потом, сославшись на приехавших на лето внуков, она передала эту работу своей лучшей ученице Оле Морозовой, удачно прошедшей вступительные экзамены в Московскую консерваторию. Время от времени во двор заходили слушатели, привлечённые прекрасными звуками, и вскоре Зумруд не только кормила бедняков обедом, но и позволяла страждущим утолять душевный голод. Их двор почти всегда был открыт. Любительские ролики на «Ютюбе», которые снимали зрители, набирали бешеную популярность. Среди слушателей оказывались не только случайные люди, но и профессионалы, приехавшие в Пятигорск специально для того, чтобы услышать голос самородка, о котором они наслышались. «Это – огромный бриллиант, накрытый слоем пыли, – сказал кто-то, – ему срочно нужна подобающая сцена». Почти каждый день к Борису приезжали репортёры и беспрепятственно снимали сюжеты о феноменальном даре, невероятном голосе, который исцеляет и освобождает. Гарик, однажды приехавший к Борису по делу, тоже оказался под прицелом телекамер. Он рассказал репортёрам, что, будучи экспертом в области музыки в целом и оперного искусства в частности, «давно прочухал, что опера – это не халва по рубль двадцать, а серьёзная тема», поэтому своих детей отдаст только на оперу.

Спустя три месяца работы Александр Петрович сказал:

– Мне больше нечему тебя учить.

На следующий день к ним издалека приехали какие-то люди в дорогих костюмах. Они долго трясли какими-то бумагами, а потом – оставив листы бумаги и карточки на столе – ушли, даже не выпив чаю. Когда Зумруд спросила, чего хотели эти странные люди и почему они даже чаю не выпили, он ответил, что они приглашали его выступить в Милане, а так как он отказался, они чай пить не стали.

– В Милане? – переспросила Зозой.

– Да-да, в Милане, – ответил Борис, – город такой есть в Италии.

– А ты что? – спросила Зумруд.

– Я отказался. Я же тебя не брошу здесь одну.

Не говоря ни слова, Зумруд ушла в дом. Через час она вернулась, держа в руках собранный чемодан. Она уже позвонила по телефону на визитке и обо всём договорилась. Она сказала, что её сын согласен. Зумруд не знала, что на неё нашло, но она ни на минуту не сомневалась в том, что так, да – именно так она должна поступить.

Когда наступил сентябрь и дома стало очень тихо, на Зумруд накатила великая тоска.

Всю жизнь она хлопотала вокруг семьи, что-то готовила, убирала, о ком-то круглосуточно заботилась, и вот нет у неё больше никого и ничего, ради чего следовало бы жить. Целыми днями она слонялась по дому и ждала вечера, когда ей позвонят дети – Зоя или Боря. Зоя училась в Ставрополе, а Боря готовился к своему первому выступлению на сцене Миланской оперы. Зумруд, по обыкновению, вставала рано, каждое утро обходила их огромный сад, кормила Цукерберга, целовала фотографию мужа, тщательно следила за тем, чтобы ни одна пылинка не села на фотографии её детей, включала и тут же выключала телевизор, болтала с Зозой, перекладывая из пустого в порожнее слухи, разговоры, а также ожидания от жизни – нынешней и будущей. Время от времени к ним заходил Магомед и однажды – то ли в шутку, то ли всерьёз – предложил Зозой выйти за него замуж. Зозой от него отмахнулась, мол, седина в бороду, а туда же, ну какая из меня невеста, но Магомед продолжал приходить, и Зумруд тактично оставляла его с Зозой наедине.

Прошла осень, наступила зима. Зумруд начала готовиться к Хануке. Впервые в жизни подготовка ограничивалась настроем и молитвами. Она не собиралась ничего готовить, потому что некому было есть ни сладких пончиков, ни крутить ханукальный волчок, а им с Зозой многого не надо. Начало Хануки приходилось на понедельник, она не хотела никого отрывать от дел, поэтому, даже когда дети звонили, она ни словом не обмолвилась о празднике. Впервые она проведёт самый весёлый праздник года в полной тишине. Но первого декабря, за два дня до праздника, позвонила Рая и сообщила ей, что она через двадцать минут придёт, потому что у неё есть для Зумруд одна важная новость, касаемая детей. По телефону она рассказать об этом не может, поэтому Зумруд придётся подождать. Двадцать минут продлились час и казались Зумруд вечностью. Какая новость? Что-то с Зоей, что-то с Зоей, отстукивало в висках. Зачем Рая приехала из Израиля? Зумруд не находила себе места и прислушивалась к малейшему шороху. Подъехала? Не подъехала?

Рая начала издалека и минут двадцать вела монолог, суть которого умещалась в фразе «дети – цветы жизни», а потом огорошила Зумруд:

– Ты же знаешь, Анжела не могла больше рожать сама, поэтому они решили взять сироту из детского дома и воспитывать, как своего. Никто не должен был знать о том, что ребёнок приёмный. Ребёнок должен был быть новорождённым, они хотели сами дать ему имя. Они долго искали и уже нашли такого малыша. Оставалось только сообщить вам с Захаром. Анжела очень волновалась, что ты воспримешь эту идею резко отрицательно.

– Почему? – спросила Зумруд.

– Во-первых, потому, что этот ребёнок будет не евреем, а во‐вторых – потому что ты сама предпочла двадцать лет ждать собственного ребёнка, а не брать из приюта.

Рая отлично помнила, как Анжела пришла к ним за несколько дней до трагических событий, явно чем-то озабоченная, и Рая ещё спросила, не беременна ли она, но Анжела мотнула головой и посмотрела на неё каким-то странным взглядом, а потом всё рассказала. Рая тогда этой идеи не одобрила. «Неизвестно, какие гены будут у чужого ребёнка, и мучиться с ним потом всю оставшуюся жизнь», – сказала она. Но Анжела ответила, что гены – это когда мы передаём другому человеку то, что ценно для нас. Например, Зинаида Яковлевна передала свои музыкальные гены Анжеле, Анжела передала их Боре, Боря передаст кому-нибудь ещё и так далее по цепочке. А что касается физического здоровья, то вот же она, Анжела, болеет же она теми болезнями, которых у Реувенов никогда в роду не было, хоть она – их родной ребёнок. Тогда-то Рая и рассказала Анжеле всю правду – о том, что у них с отцом не могло быть детей и что новорождённую Анжелу они взяли из приюта; поэтому всю жизнь мучительно гадают, какие ещё неожиданные болезни – и когда именно – у неё обнаружатся. Сказала сгоряча, чтобы отговорить от опрометчивого шага, а потом горько в этом раскаивалась.

– Значит, Анжела – не еврейка? – не веря своим ушам, спросила Зумруд.

– Получается, что нет, – ответила Рая. – Чтобы не было кривотолков, Анжела, по плану Гриши, должна была на несколько месяцев перебраться в Москву. Заодно присмотрит за Борей, если Боря поступит в консерваторию. Гриша знал, куда Боря на самом деле поступал, но Анжела попросила его никому не говорить. Она видела, насколько Боря хрупок и уязвим, поэтому воздвигла вокруг него стену, берегла от всех внешних воздействий, от злых языков и хихиканья за спиной, от неосторожных намёков, зато много хвалила и мотивировала тем, что сама переедет в Москву, если у него всё получится.

Зумруд смотрела в пол и не могла поверить в услышанное.

– А кто же тогда Анжела по национальности?

– Да какая разница? Может, русская, может, осетинка, может, чеченка. Она светленькая, кем угодно может быть. Слушай главное.

Рая тяжело вздохнула и продолжила.

– После того, как Анжела отошла, мы с мужем решили продать здесь квартиру, чтобы навсегда перебраться в Израиль. Ничто больше нас здесь не держит. Мы стали перебирать все бумаги Анжелы, её ноты, какие-то записи и под выдвижным ящиком её стола нашли запечатанный конверт. Видимо, она его оставила, когда переехала к нам…

Рая сглотнула слюну, слёзы душили её. Совладав с собой, она продолжила:

– Она попросила нас… взять из приюта ребёнка, мальчика, тёмненького, похожего на Гришу, и назвать его Григорием. Вот. Я из-за этого к тебе приехала. Мы с мужем решили, что обязаны исполнить это последнее её желание. Пока ещё не старые. Нам нескольких брошенных малышей подобрали, не совсем новорождённых, но ещё достаточно маленьких, чтобы мы могли сами дать имя. Я хотела спросить, не согласишься ли ты поехать в приют с нами. Ты лучше нас знаешь, как выглядел Гриша в раннем детстве.

Зумруд долго молчала, так что Рая уже собиралась извиниться и уйти, когда услышала:

– Если Анжела – не еврейка, то получается, моя внучка, моя единственная внучка, тоже не еврейка?

Рая поняла, что сболтнула лишнего, что не надо было рассказывать того, что можно было хранить в секрете и дальше, но она не знала, как повернуть время вспять, поэтому лишь ответила:

– Гришу бы это всё равно не остановило. Ты сама знаешь.

Знала ли Зумруд своего сына? В этом она больше не была уверена. Насколько далеко он готов был пойти ради любви? Ладно, он не знал, что его жена – не еврейка, и Зумруд успокаивала себя мыслью, что он охладел бы к ней, если бы узнал правду, но ведь готов же он был воспитывать ребёнка из приюта непонятно какой крови? Ведь потакал он желаниям Бори учиться музыке вопреки запретам отца? Хотя кто знает, может, выдумала всё Рая и ничего этого не было. Иначе как Зумруд жить дальше? Прочное, казалось бы, здание, которое она строила всю жизнь, вдруг стало рушиться на глазах. Зумруд облокотилась о стену, пол вокруг неё ходил ходуном.

– У тебя нет доказательств.

Рая пожала плечами. Долгую минуту длилось молчание Зумруд, наконец она вымолвила:

– Зоя – еврейка. Так всегда было и так всегда будет. Забудь о том, что сказала мне. И я забуду.

Рая кивнула.

9

Боря целиком погрузился в музыку. Его график был расписан буквально по минутам. Зумруд бережно хранила все газетные вырезки о Бориных выступлениях, которые ей удавалось найти, даже если она совсем не понимала, что там написано. Но она просила детей знакомых, говорящих на языках, и те ей переводили. Она переписывала перевод красивым почерком и приклеивала на статьи, которые перечитывала в моменты грусти. Вот, например, статья в New York Times. Вопрос в заголовке «Who are you, Mr. Shubaev?» сначала вызвал у Зумруд тревогу, но Диана, дочь знакомых, дай бог ей хорошего жениха, объяснила, что тревожиться нечего, и журналисты этим вопросом хотят показать, что в природе появилось новое, ранее незнакомое явление. Что появление Бориса Шубаева – загадка, которую они хотят разгадать. То есть это вовсе не то, что сказать «тыктотакойдавайдосвиданья», а нечто другое. В подтверждение своих слов Диана прочитала: «Легендарный Борис Шубаев выступил вчера в зале Метрополитен-оперы в партии неизвестного принца Калафа. Но неизвестный не только принц, но и сам певец. Кто он? Откуда взялся? Как он добился такого совершенного голоса, от которого мурашки у всех, кто вчера сидел в забитом под завязку зале Мета. Известно о нём лишь то, что нигде, кроме сцены, он не существует. Он отказал в аудиенции президенту. Он не даёт интервью, не записывает диски и даже не выходит на поклон. Он не общается со своими фанатами и не подписывает программки». Зумруд хотела ещё спросить Диану, похвалили её сына или поругали, но потом решила, что ей лучше этого не знать. Меньше знаешь, крепче спишь.

На Новый год приехала только Зоя, но Зоя сделала всё, чтобы Зумруд снова почувствовала себя нужной. Она задавала очень много вопросов про соблюдение религиозных обрядов, так что у Зумруд, за последние месяцы отвыкшей от говорения, заболели лицевые мышцы. Зумруд не знала, радоваться ей или пугаться, ведь, с одной стороны, это хорошо, а с другой – Зоя всегда была антирелигиозной. Не только не интересовалась религией и ела что попало, но открыто заявляла ей, Зумруд, что религия – это утешение для ущербных и она, Зоя, в таком утешении не нуждается и никогда нуждаться не будет. Что произошло, о чём она не знает? Может, у неё какие-то проблемы? Но вопросы Зои были конкретные и по делу, и взгляд её был ясный и открытый, а не болезненный, как это бывает у человека, погрязшего во внутренних конфликтах.

– Бабушка, ты не бойся, – предварила она вопросы Зумруд, – я не свихнулась и сильно религиозной не стану, не надейся. Мне просто нужно всё знать о своих корнях, и я хотела бы понемножку что-то делать для этого. Для начала я решила отказаться от свинины.

– А ты что, разве ела свинину? – всплеснула руками Зумруд.

– Ой, можно подумать, ты не знала, – отрезала Зоя.

После новогодних праздников Зоя уехала в Ставрополь, увозя с собой полный багажник кошерной еды, и их телефонные разговоры стали более насыщенными. Сначала Зоя хотела знать, как правильно отделять молочное от мясного, и Зумруд терпеливо объясняла. Когда Зумруд спросила, не хочет ли Зоя приехать в пятницу, чтобы зажечь вместе с ней шаббатние свечи, Зоя отрезала:

– Не-а, не хочу. Мне к занятиям готовиться надо. Шаббат – не для меня. Я не смогу целый день ничего не делать. Я хочу только попытаться не мешать молочное и мясное, вот и всё. Просто потому, что это полезно для здоровья. И не есть свинину – полезно для здоровья. А все эти молитвы, свечи и другие религиозные приблуды – не для меня.

Зумруд тогда отступилась и решила впредь лишь отвечать на вопросы, но никаких инициатив не проявлять. Иначе Зоя сделает всё наоборот – в этом она была вся в отца – и маленькое семя её веры будет растоптано раньше времени, так и не дав плодов. И Зоя продолжала задавать вопросы, а Зумруд продолжала отвечать, так что к Пуриму, который в том году приходился на конец марта, Зоя взяла на себя обязательство соблюдать пост до праздника, а потом зажгла свечи вместе с бабушкой и устроила у них дома настоящий пуримшпиль, пригласив друзей. Впрочем, друзья уже знали, что Зоя слегка поехала и что если они хотят увидеть её в субботу, звонить бесполезно, надо просто приехать и постучаться в дверь.

За две недели до Анжелиной годовщины приехала Рая и привезла с собой пятилетнего Гришу. Она хотела уладить некоторые дела и посмотреть на памятник, который должны были через несколько дней установить на могиле Анжелы, поэтому подолгу оставляла мальчика на Зумруд. Гриша уже свободно говорил на русском и иврите, но Зумруд втайне надеялась, что он выучит и язык горских евреев, поэтому говорила с ним только на джуури. Он схватывал всё на лету и уже через пару дней был способен сказать несколько простых предложений. Зумруд надеялась, что его оставят у неё на лето, тогда уж он заговорит свободно, и Рая обещала подумать. К тому же она обнаружила, что рядом с Зумруд Гриша становится мягким и спокойным, хотя дома всегда бегал как сумасшедший и рушил всё вокруг. К кому только Рая ни обращалась, но даже израильская медицина оказалась бессильной. Врачи только разводили руками, мол, надо потерпеть, ребёнок особенный, он боится, что его снова бросят. Рая уже год водила его к детскому психологу, однако результата почти не было, он по-прежнему вёл себя как механический зверёк, от которого потерялся пульт управления, и останавливался он лишь тогда, когда полностью садилась батарейка. Однако рядом с Зумруд Гриша вдруг становился спокойным и сконцентрированным. Что бы Зумруд ни делала, он повсюду следовал за ней. Несколько дней он просто наблюдал за тем, как Зумруд возится с мукой, сеет, смешивает с водой, добавляет яйца, месит, крутит, бросает на стол, опять месит. Он пальцем трогал её руки, которые становились белыми и шершавыми от теста, а на третий день выхватил у неё готовое тесто и сам мял, лепил, бросал, крутил и опять лепил. И уже не проходило дня, чтобы он не требовал у Зумруд сделать хэми[22]. Зумруд никогда ему не отказывала, и он часами сидел с ней и лепил фигурки. Когда Зумруд, показав на два десятка одинаковых человечков, стоящих в ряд, сказала, что хорошие у него получились солдатики, он ответил, что это – не солдатики, это – дети, которые ждут своей очереди на родителей. Белая пыль обволакивала его с ног до головы, прилипшие куски теста дикими островками ютились на футболке и шортах, тесто находилось даже в волосах и под одеждой. Кухонный стол за считаные минуты превращался в поле боя, и вскоре Зумруд поняла, что переодевать его бесполезно.

Зумруд была так увлечена заботами маленького Гриши, что не заметила, как кто-то вошёл в калитку, тихо прокрался к летней кухне и несколько секунд тенью нависал над дверью, подслушивая их с Гришей щебет.

– Что на обед? – вдруг услышала Зумруд и вздрогнула.

Он стоял и смеялся – так, как почти год не смеялся никто в её доме. Такого смеха больше не было ни у кого и ни у кого никогда не будет. Боря. Зумруд кинулась к нему, чтобы обнять, но Гриша встал между ними и, обхватив её одной рукой, другой отталкивал Борю.

– Борьке, – закричала из-за спины Зозой. – Борьке наш приехал.

– Зозоюшка, ну здравствуй. Дай я хоть тебя обниму, раз маму мне обнять не позволено.

Боря присел на корточки и протянул руку.

– Я – Боря, – сказал он.

Но Гриша убрал руки за спину, он не хотел знакомиться.

– Давай руку, – сказал Боря. – Ты мужчина или кто?

Тогда Гриша, поразмыслив, позволил пожать ему руку.

Спустя час приехала Зоя. Они долго о чем-то шептались с Борей, и наутро следующего дня Зумруд узнала, что фабрику решено продать. Тем более нашёлся покупатель.

– Мы хотим иметь дело с жизнью, а не со смертью, – подытожила результат их многомесячных переговоров, споров, раздумий и анализа Зоя.

Деньги от продажи фабрики они решили разделить на три части. Первая часть пойдёт на Зоин проект по открытию в Пятигорске, Железноводске и Ессентуках небольших санаториев для религиозных евреев. Конечно, санатории будут открыты для всех, однако в них будет кошерное питание, двери без электронных замков и небольшой зал для молитв. Зоя уже всё просчитала и вычислила, что санатории выйдут на прибыль через три года, если делать всё правильно, и Зоя со своими партнёрами уже подыскала подходящие здания и начала готовить документы для получения кредита. Второй частью Зумруд сможет распоряжаться по собственному усмотрению. Зумруд тут же решила, что свою часть инвестирует в Зоин проект, тогда Зое не потребуется брать кредит. Третью часть получит Борис, и он ещё не решил, на что её потратить.

Когда все разъехались и дом снова погрузился в вязкую тишину, к Зумруд неожиданно заявилась старая сваха Мозол. Она прошаркала до летней кухни, поздоровалась с Зозой и после маленьких необременительных сплетен об общих знакомых с пыхтением самовара уселась за накрытый чайный стол. Размешав сахар в чае, она сказала:

– Я к тебе по делу.

Мозол достала из старомодной сумки айфон с тремя камерами. Зумруд знала, что это – последняя модель, потому что точно такой же был у Зои, а у Зои всегда только самые последние модели. Мозол быстро стала водить пальцем по экрану, а потом воскликнула:

– Для Зои твоей жених есть. Отличный парень, бакинский, но живёт в Москве, очень серьёзный мальчик. Двадцать девять, свой туристический бизнес, денег куры не клюют, учился в Англии и в Америке, соблюдающий, хочет жениться.

Мозол открыла «Вотсап» и показала ей фотографию парня.

– Хороший, – мечтательно сказала Зумруд. – Красивый… и глаза добрые.

– Золото, а не парень. Таких сейчас днём с огнём не найдёшь. Родители сказали, им девочка нужна шестнадцатилетняя, чистая. Но я взяла на себя риск, фотографию Зои отправила, у меня была с какого-то мероприятия. Подумала, ей ведь уже почти двадцать, а она всё ещё не замужем, надо срочно что-то делать. Решила, не понравится им, так я тебе ничего не скажу. За спрос денег не берут, я ему Зою и ещё пять-шесть девочек отправила, а он – ты что думаешь? Всех отбраковал, только Зою оставил. Теперь надо срочно их свести, иначе мне неудобно перед людьми. Они, – Мозол шепнула что-то на ухо Зумруд, – вот они кто. Непростые люди. Такого шанса больше никогда у Зои не будет…

Зумруд вздохнула.

– Зоя на такое не пойдёт.

– На какое – такое? – не поняла Мозол.

– На то, чтобы её знакомили. – вздохнула Зумруд. – И уезжать она не станет. Точно не станет. Это я тебе зуб на отсечение даю. У неё здесь проекты…

– Ну а кто ей мешает проектами заниматься? Парень этот на Западе жил, много всего повидал, толк в жизни знает. Если она ему, дай бог, подойдёт, он ей мешать не будет.

– А если он ей не подойдёт? Ты же знаешь, она у меня девка настырная, обидит человека, даже глазом не моргнёт, а тебе потом расхлёбывать.

– Ну можно же вежливо отказать, зачем хороших людей обижать. Вежливость – язык королей.

Зумруд тяжело вздохнула.

– Она считает, что все эти подстроенные знакомства похожи на невольничий рынок. Она не будет сидеть и улыбаться. Мы устроим им встречу, а она не придёт. Не такой она человек. Если бы ты знала, как я хочу выдать её замуж! Ничего важнее для меня нет и быть не может. Она – единственное продолжение моего Гриши. Если у неё будут дети, то Гриша как будто снова станет живой. Но она не хочет замуж. Мне запретила даже заикаться об этом…

– Ну, на нет и суда нет. Скажу им, что она уже засватана без моего ведома.

Мозол встала, но тут же села обратно, будто что-то вспомнив:

– А ты сама замуж не пойдёшь? У меня есть для тебя вдовец. Ребе, пятеро взрослых детей. В возрасте, но вполне самостоятельный. Ищет женщину, чтобы было с кем разделить старость.

Зумруд раскрыла глаза от удивления, а потом замотала головой.

– Нет, нет, нет. Я даже слышать об этом не хочу. Никогда, никогда не предлагай мне такого!

Мозол обиженно скривила губы и, не говоря ни слова, ушла, а Зумруд ещё долго сидела и смотрела в одну точку, а потом вспомнила, что из-за хлопот, связанных с приездом родных, уже две недели не прикасалась к пылящимся в серванте фотографиям Захара. Она смочила тряпку тёплой водой и принялась за дело, попутно рассказывая Захару всё-всё, что произошло с ней за последние две недели; она также рассказала и о приходе Мозол, утаив лишь последнюю фразу. Незачем ему слышать такое.

В преддверии Хануки дом ломился от гостей. За день до праздника Зоя предупредила Зумруд по телефону, что хочет её кое с кем познакомить. Зумруд пыталась дознаться, кто он, но Зоя просила потерпеть. Предчувствие кололо у Зумруд в груди, и она не находила себе места. Она постоянно вздыхала и плакалась Зозой. Неужели Зоя нашла себе кого-то? Ну кого она может найти сама в этом Ставрополе? Неужели Зоя, которая месяц за месяцем собирала по крупицам свою еврейскую душу, вдруг откажется от своей веры? Зоя такая непредсказуемая, от неё всего можно ожидать! Зумруд решила, что не выдержит плохой новости, поэтому Зозой было поручено самой все разузнать, и если выяснится, что парень – не еврей, она к ним просто не выйдет, сославшись на головную боль.

Поэтому, едва услышав, что к воротам подъехала машина, Зозой поспешила к калитке, а через минуту уже стояла перед Зумруд. Глаза горели.

– Дави-и-д, – протянула Зозой. – Такой кра-ссси-вый!

Не успела она это сказать, как в летнюю кухню ворвалась встревоженная Зоя.

– Бабушка, тебе плохо? Врача вызвать?

– Не-е-т, какой врач, ты что? – Зумруд спешно стала поправлять волосы. – У меня здоровье, как у двадцатилетней. Никакой врач мне не нужен.

Она подмигнула Зозой. На пороге летней кухни стоял высокий парень. Сказать, что у Зумруд упал груз с сердца, это не сказать ничего. Парень казался Зумруд знакомым, но она не могла вспомнить, откуда его знает.

– Я тебя где-то видела? – спросила Зумруд. – Ты чей?

– Бабушка, ты его не могла видеть. Он никогда ещё не был в Пятигорске.

– Ну, может, на видео каком-то, – не унималась Зумруд.

– Бабушка, на видео ты его тоже не могла видеть.

– Ну тогда где же я его видела? Точно помню это лицо. Ты махачкалинский? Губаинский? Грозненский?

– Я родился в Баку, но детство провёл в Москве.

– Бабушка, признайся уже, что ты обозналась.

И Зоя рассказала, что познакомилась с Давидом совершенно случайно. Он приехал из Москвы неделю назад, потому что подумывал инвестировать в турбизнес и проводил предварительные консультации с местными экспертами, а декан кафедры медицинского менеджмента рассказал ему о Зое и её проекте, и он захотел с ней познакомиться и обо всём расспросить.

– А до этого он десять лет жил в Англии и в США, – подытожила Зоя. – Так что, бабушка, ты точно не могла его видеть.

– Так вы только по делам общаетесь?

Давид хитро улыбнулся, а Зоя шмыгнула носом. Ей явно не понравился вопрос.

– Перестань! – шепнула она Зумруд.

– Как говорила моя бабушка, э е десевоз расере бесде нибу. Одной рукой узел не завяжешь. Мне очень хотелось бы, чтобы рука, с которой я буду завязывать узел на всю жизнь, принадлежала Зое.

– Чего? – переспросила Зоя. – Ничего не поняла. Какой узел? Какая рука?

Зумруд пристально посмотрела Давиду в глаза и вдруг вспомнила, откуда знает это лицо. Она крепко обняла Давида и шепнула ему на ухо: «Добро пожаловать!»

Эта Ханука была самой светлой и счастливой за всю историю рода Шубаевых. На несколько дней прямиком из Вены неожиданно приехал Боря и привёз с собой друзей и коллег, а Зоины глаза светились счастьем. Ханукальные свечи было поручено зажигать Давиду и Зое, а Зумруд с радостью показывала многочисленным друзьям Бори фотографии своих детей. Вот это – Гриша с Анжелочкой, это Боря, когда был маленький, это Зоя, это Гриша-младший, это Калаф, это Надир, это Каварадосси, это Ленский, а это – Эдгардо.

Когда все уехали, пришёл Магомед. В руках у него была чёрная, как кочегар после смены, «Пятигорская правда». «Пятигорчанин завоевал мир» – кричал заголовок прямо на первой полосе. Зозой с опаской посмотрела на Зумруд. Может, не надо?

– Пусть, пусть читает.

– Борис Шубаев, известный предприниматель, вдруг открыл в себе талант оперного певца, – начал читать Магомед. – Как это произошло, не знает никто. Он никогда даже не учился пению – и вдруг запел. Знатоки оперы называют его голос восьмым чудом света. Он в совершенстве овладел единственным международным языком – языком музыки. Когда он поёт, не нужны переводчики, потому что его исполнение – это уже и есть самый точный перевод. Вчера Борис Шубаев приехал в свой родной город, чтобы заложить фундамент консерватории, в которой будут преподавать лучшие московские профессора. Известно, что Борис Шубаев сторонится журналистов и никогда не даёт интервью, но наш корреспондент смог прорваться через кордоны: «Что вы скажете в напутствие молодым – тем, кто ещё не открыл в себе голоса?» – «Ничего не бойтесь, даже если вам будут преграждать путь любящие вас люди, крокодилы, тигры, гиены, комары-кровососы, полицейские, открытая перестрелка, колюще-режущие предметы, ядовитые облака чужих насмешек, отсохшие руки и страшные сны. Тогда рано или поздно и вы добудете молоко львицы». Вот такая вот загадка, наш Борис Шубаев.

Магомед сложил газету. Зумруд, не говоря ни слова, вышла на улицу и посмотрела на небо. Белоснежные пятнышки облаков караваном тянулись по ясному голубому небу. Ей показалось, что на одном облаке сидит Захар и машет ей рукой. «Какая прекрасная погода», – подумала Зумруд. Она знала, что это ненадолго, но сейчас у неё была вера, что это – навсегда.

Примечания

1

Боже, пусть это закончится, я не хочу здесь больше оставаться. – Пер. с горско-еврейского.

2

Язык горских евреев.

3

Да благословит вас Господь. – Перевод с горско-еврейского.

4

Я нашёл хорошую девушку.

5

Чего он хочет?

6

Я тоже не понимаю.

7

Кого нашёл? Девку, которую никто в жены не берёт?

8

Сваха.

9

Мне нужна Анжела.

10

Он поёт.

11

Тихое пение.

12

Пиликание.

13

Писк птенцов.

14

Алалия (перевод с греч. – безречие) – недоразвитие или полное отсутствие речи, вызванное органическим поражением корковых речевых центров головного мозга вследствие тяжёлых родов либо младенческих травм. При этом физический слух и интеллект ребёнка не повреждены.

15

Кто много говорит, тот часто ошибается. – Пер. с горско-еврейского.

16

Вера Горностаева – (01.10.1929–19.01.2015) – известная советская и российская пианистка, педагог, профессор Московской государственной консерватории имени П. И. Чайковского. Григорий Соколов (род. 18 апреля 1950) – известный советский и российский пианист, лауреат Первой премии III Международного конкурса имени П. И. Чайковского.

17

Обрезание. – Пер. с горско-еврейского.

18

Шойхет – резник в иудейской общине.

19

Мугáм – один из основных жанров азербайджанской традиционной музыки, многочастное вокально-инструментальное произведение, ставшее популярным также и среди горских евреев, населяющих Азербайджан.

20

«Подожди, подожди! Хватит!»

21

Без отца это ещё не сирота, сирота – без матери.

22

Тесто – пер. с горско-еврейского.

Content

Стелла Анатольевна Прюдон
Молоко львицы, или Я, Борис Шубаев

Часть первая Зумруд

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть вторая Рояль

1

2

3

4

5

6

7

Часть третья Я, Борис Шубаев

1

2

3

4

5

6

7

Часть четвёртая Молоко львицы

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Примечания