Маргарита Ронжина

Одиночка

Редактор Мария Головей

Издатель П. Подкосов

Главный редактор Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры Т. Мёдингер, О. Смирнова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© М. Ронжина, 2023

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

нам, С

один

(детская больница, семь дней после родов)

Ее нашли на полу, у разбитой больничной ванны, и сразу отвели в палату.

Как-то поддерживали, как-то укладывали, что-то встревоженно шептали. В глаза ее смотрели, смотрели несколько сотен пар глаз а может, лишь одни но она этого уже не понимала. Зрение расслаивалось, мерцало, как-то тоже мешалось. Хотело измучить. Играло. И конечно, лучше было бы ей закрыть глаза, закрыть их насовсем или на секунду как же заранее поймешь да, закрыть. Но глаза уже не слушались, но глаза все не закрывались.

«Отдыхайте», – сказали ей, когда только привезли и разместили в палате.

«Отдыхайте», – сказали ей и, наверное, почти не издевались. Отдыхайте, рядом с младенцем, таким маленьким, что страшно дотронуться, что страшно на руки взять, да и зачем. Зачем?

Там, еще в роддоме, врачи приняли сложные роды – и что-то знали. Медсестры буднично наблюдали ее, Сашу, в первые часы в реанимации, в послеродовой, почти нежно спрашивали о самочувствии – и тоже что-то знали. Действовали строго по инструкции, но что-то скрывали, скрывали с жалостью, с сочувствием, с пугающей, зомбирующей опаской.

Хотели что-то сказать?

А может, и хотели, но ждали, что она забудет о процессе, о том, как что-то растягивалось, расходилось, рвалось и жалось, да, и давило, и тянуло, и опять рвалось-рвалось Ждали, что она возьмет его на руки, его, крошечного истукана, и найдет, пробудит вместе с молозивом и молоком – свой спящий материнский инстинкт.

И вот родила, только-только пришла в себя, как ее и младенца перевели в детскую больницу. Ничего конкретного не сказали, ничего не объяснили, не дали времени посоветоваться с родственниками если бы они были лишь предупредили – не выписываем, нет, о доме и думать забудьте, вам нужно сначала разобраться со здоровьем ребенка.

А Саша покорно делала, что говорили, и была довольна, что кто-то рядом. И она лежала каменная Ниоба, и слезы все текли, и текли, и слезы были сухими Посматривала на младенческий кувез, стоявший совсем близко, рядом с ее кроватью. Это был уже не роддомовский бокс, где она наблюдала за запеленатым свертком через стекло. Нет. Он был тут. Тут. С ней.

И он дышал.

И нужно было с ним что-то делать.

Его было жутко даже трогать, и она этого делать не собиралась. Надо немного привыкнуть, познакомиться, пока можно еще кого-нибудь позвать. Медсестра и так показала – и даже не одна медсестра и не один раз за эти дни, – как правильно поддерживать головку, как менять подгузник.

Он был не очень красивым. Саша вроде это понимала, но раз за разом приглядывалась – хотела увидеть что-то другое, новое, симпатичное. Как будто ждала, что вот оно там распахнется и откуда-то вместо этого альденте-младенца вылезет нечто более приятное, розовощекое, более понятное.

Но никто не появлялся. Они оставались один на один.

Мальчик не двигался. Лежал ровно, с закрытыми глазами, со всеми этими подключенными трубками. Она отвернулась к стене и с головой накрылась клетчатым одеялом.

Может, вот так замереть и никуда не вставать? Анабиозно выждать, пока все пройдет, рассосется, забудется, разойдется. И смотреть, и смотреть в эту зеленую, неровно окрашенную стену с глянцевыми потеками. Не мигать, пробовать как можно дольше не мигать, чтобы водная пелена размыла реальность. А потом встать и уйти куда, откуда

– А ну-ка, рано еще спать, – раздалось где-то сверху.

Саша не шелохнулась, хотя от неожиданности бойко застучало сердце. Ребенок закряхтел, но почти сразу замолк. Чьи-то руки сдернули с плеч колючую ткань, пришлось обернуться. Широкая женщина в белом, но каком-то ином, немедсестринском халате.

– Разлеглась, – зычно продолжила сестра-хозяйка. – Пойдем, покажу отделение. Времени тебя ждать нет, давай быстрее.

– Сейчас.

Саша села и угрюмо сунула обе ноги в мягкие белые, уже начинавшие сереть, тапочки.

– Ты смотри, пока одна живешь, но после выходных подселим кого. Тумбочку, смотрю, завалила. Когда обход, когда врачи придут осматривать, вещи свои прячь внутрь, особенно женские, а то мужчины-доктора заходят, а у некоторых трусы, прокладки и все вверх дном. Постыдились бы.

вещи, особенно женские

– Пойдем, пойдем дальше, что сидишь, – от глубокого зычного голоса закладывало в ушах. – Одна, думаешь, у меня?

Саша тяжело встала и поплелась за женщиной. В коридорах пахло не медикаментами, а едой, стены окрашены в приятный травяной цвет. На скамейках сидели, будто отдыхали после бани, женщины, и все – в домашних халатах.

– Значит, так. Здесь пост медсестры. Каждый день до восьми утра измеряй температуру себе и ребенку, записывай в журнал, вот он тут всегда лежит открытый. Если что-то случилось, на посту даже ночью есть дежурные, обращайся. Так, дальше у нас постирочная и сушка белья. Свою одежду запоминай и забирай, как высохнет, не оставляй надолго. А то понавесят, и ищи-свищи целыми днями.

Туалетная бумага хранится тут, дверцы скрипят, тьфу ты. Ладно. Дальше. Столовая. Завтрак, обед и ужин четко по расписанию. Скоро запомнишь. Если что, буфет внизу, но там что-то мелкое купить; продуктовых напротив тьма. Мамочки договариваются с соседками и ходят до супермаркета по очереди.

Здесь процедурная, на уколы сюда, как позовут. Врачи принимают за пределами отделения. Медсестра все покажет.

– Когда придет врач?

Сестра-хозяйка так привыкла слушать только себя, что вопросу – и тому, что Саша вообще открыла рот, – очень удивилась и перешла на «вы».

– Это не ко мне. Ждите.

ждать. но… чего?

К вечеру отделение замерло: закончился ужин, женщины разошлись по палатам, и Саша поняла, что врач не придет.

Младенец просыпался, ворочался, плакал. Медсестра поменяла лекарство в капельнице и подгузник; потом показала, как докармливать ребенка смесью. Взглянула на Сашу, та стояла рядом и бесцветно наблюдала. Вздохнула. Отдала бутылочку. Ушла на пост. Не она, женщина в белом.

Саша так долго удерживала левой рукой бутылку, что, когда та опустела, не сразу смогла разогнуться. Спину ломило, ноги затекли. Но снова можно было представлять себя одной, представлять, что все прошло что

Нужно умыться.

Не очиститься, не прийти в себя, не почувствовать себя чистой, а механически совершить хоть какие-то привычные действия. Она дошла до ванной, застыла перед раковиной, долго терла каждый палец. Прошагала назад в палату. Чего-то смутно хотелось, но не понять чего. Посмотреть бы на улицу.

За шторами зеленел внутренний двор, внутренний мир: кусочек ветвистой аллеи, свежеокрашенные бликующие лавочки, курящие мужчины-посетители.

В окнах бликовало другое, нечто такое, от чего полагалось бы зажмуриться. Но Саша не зажмурилась, она придвинулась еще ближе, чтобы разглядеть тени на стекле.

Холодная поверхность обнажала грязные волосы в неаккуратном пучке, блестящее, какое-то пористо-рыхлое как срез домашнего хлеба лицо. Под футболкой, словно недавно родившей самой, обозначался недавно родивший живот ущипнула и печально вмещался он между Сашиными большим и указательным пальцами. Синие соски постоянно болели, ныли от мучительного, дрожаще-неумелого сцеживания. Рана между ног все не затягивалась, саднила. Вся Саша саднила. Вся Саша пылала болью.

Вот бы взять, подумала она, вот бы взять, поднять эту бесформенную как сама футболку и прижать, прижаться ореолами к стеклу. Как было бы хорошо. Так хорошо. Гораздо лучше, чем смотреть на эту отзеркаленную соседку, постаревшую женщину двадцати шести лет.

Но не подняла, не прижала. Завернулась с головой в одеяло, поежилась от колючего, обхватывающего, пугающего. Уснула.

Утром уголок одеяла стал мокрым, закусанным.

Но голод не ощущался. Голод перестал существовать еще со вчерашнего дня, когда все, что влезло в желудок – два злаковых батончика, – не очень приятно и почти сразу его покинуло. Про завтрак она даже и не подумала, сходила в туалет, к журналу – записать температуру, а потом сбежала в палату, в свое убежище.

Ребенок заплакал и плакал долго. Саша с испугу правильно поменяла подгузник, покормила из бутылочки, но сирена не унималась. Взяла его на руки, в пеленке, стала укачивать. Надо было найти ту самую кнопку, тот самый алгоритм: вправо-влево, вверх-вниз, чтобы ребенок затих у нее на руках. И он затих.

Сладостную, распадающуюся тишину можно было слушать вечно. Но ей не сиделось. Когда же позовут ко врачу? Она пошла искать.

Двенадцать. В коридоре оживленно предобеденно куда-то – как будто просто туда-сюда – ходили женщины. Пахло жидким супом, котлетами и школьными булочками с сахаром. Сестринский пост пустовал.

Саша хотела дойти до процедурной, развернулась и случайно пнула красную шапочку. Большую, на взрослого человека бы налезла. Оглянулась. Коридор вдруг опустел, только надвигалась пожилая женщина с коляской, ее Саша видела не первый раз – та катала, прогуливала ребенка туда-сюда по коридору.

– Это не ваша шапочка? – спросила Саша и исправилась, взглянув вниз. – Или вашего ребенка?

И смутилась. По возрасту эта монолитная, из камня высеченная женщина больше подходила на роль бабушки.

Мальчик наскоро, чисто, но небрежно-хаотично одет. Да, большая шапка была для него, вернее, для грушевидной перебинтованной головы.

– Он не мой, я сопровождающая няня от фонда, – последовал автоматический, поскрипывающий металлом ответ. – От него отказались родители.

– А после? – еле слышно выговорила Саша.

– Что после?

– Что будет с ним после больницы?

– Его отвезут в дом малютки, – равнодушно проговорила няня, – и там хорошо позаботятся. Там он не один такой, большеголовый, будет.

Замолчали, и Саша уже хотела уйти, как вдруг женщина произнесла:

– Я видела этих родителей, вернее, мать. Наркоманка и алкоголичка. Хорошо, что отказалась, а не выбросила голодного ребенка на помойку или в морозилке не закрыла. Спасибо за шапку. А то из своего кармана покупать. Зарплаты на них всех не хватит.

сердца на них всех не хватит

Но Саша ничего не успела ответить – ее окликнули по фамилии. За ней пришли.

Пора.

Пока шла, как на эшафот, за бодро семенящей медсестрой с папкой под мышкой, то особо ничего и не чувствовала. Ведь знала – и раньше, и всегда, – что люди в белом определенно что-то умалчивают. До этого – сил самой что-то спросить не было, но ведь сейчас ведут же. И расскажут. Признаются в чем-то страшном.

Прямо, налево, пятая дверь справа. История болезни в руках – теперь ее. Пошла.

– Я присмотрю за ребенком, – предупредила медсестра.

Саша кивнула. Кивок получился скомканным, сбитым, будто она хотела кивнуть, но в последний момент передумала или чего-то в таком кивке вдруг испугалась.

– Спасибо.

– Ну, идите, идите, врач ждет, – поторопила медсестра.

И пришлось войти. В этот кабинет, где сидели несколько врачей, и все они как один что-то делали: звенели ложками, пили чаи, слушали пациентов, всегда пациентов, всегда чаи.

– Александра Валерьевна? – позвал ее усатый, крепко сбитый мужчина.

– Да. Здравствуйте.

Усталый врач указал на стул и принял из рук историю болезни. Как же она не догадалась заглянуть в эту папку? Где же было здравому смыслу бороться со слепой, вышедшей из моды но пока еще тлеющей, тлеющей, да надеждой?

– Александра Валерьевна, нужно ваше согласие на операцию. И по общему состоянию…

Боль разливалась медленно боль ли? И вроде как доходил смысл слов, обозначающих диагнозы. И смыкались и размыкались губы спокойного, отрешенного доктора. И Саша наконец поняла, что от нее прятали все это время в роддоме, почему отводили глаза.

Может, она оглохла? Сошла с ума?

Шум в ушах нарастал, нарастал, и в один момент показалось, что звуки в мире закончились, все, кроме доктора, разучились говорить. Когда он закончил и сказал ей идти, она встала и пошла.

встала и пошла

Да, можно было ничего не запоминать. У них все записано. Все, что нужно знать, она знала. Ее ребенок никогда не будет здоровым.

Как-то снова оказалась в палате.

Хотела кинуться на кровать, но он проснулся. Закряхтел. Застонал. Пришлось проверить подгузник, а потом долго укачивать младенца на руках. Но он не засыпал, черт возьми, не засыпал и все больше извивался на руках.

Она качала ребенка, баюкала, булькала, осторожно трясла в разные стороны, чтобы он наконец перестал кричать. А потом вздрогнула, вспомнила. А если это – тот самый приступ, о котором предупреждал доктор? Хотела позвать медсестру, но малыш успокоился и обмяк, переводил дыхание. И Саша стояла. И Саша замедляла разогнанное сердце.

Нет. Не так она себе все представляла. Злилась на себя – дуру; на Марка, от которого забеременела, да так и оставила; на врачей, других матерей, общественность, государство.

«Все изменится», – говорили они.

«Ты больше не будешь прежней», – говорили они.

«Любовь к ребенку затмит все, и даже собственные желания», – говорили они.

как же надоели!

а если я не могу? хотелось кричать

а если я не справлюсь? хотелось кричать

а если дальше жизни нет? хотелось кричать

Она качала и кричала. Кричала и качала. Она беззвучно выла, грызла, истязала себя, пока не онемели руки. Пока не онемела душа.

* * *

Тишина наступила не сразу. Сначала нечто врывалось, врывалось неуверенными толчками, преодолевало сопротивление, зудело, юлило, а потом вдруг отстранило нервоточину. Стало оцепенелой, неуверенной тишиной.

Два дня она пролежала на смятой, уже пахнущей младенцем постели, отлучаясь, чтобы покормить и поменять подгузник, дойти до туалета, съесть безвкусный злаковый батончик. Звонили подруги, звонила, конечно, Яна, но Саша не отвечала. В выходные не было врачей, утренних обходов, обязательных дел, и она могла молчать, наслаждаясь одиночеством.

Повезло.

Время вокруг текло медленно, тягуче, мир переворачивался вместе с Сашей на один бок, а потом надолго замирал, пока бок не затекал, и нужно было опять менять положение. Голод не приходил. Еда пахла. Дышала. Что-то обещала. Но зачем? Пока можно и обойтись.

Медсестра зашла в воскресенье, рано утром, попросила занести бумажку для личного дела.

– Найду чуть позже, – пообещала Саша.

Женщина поворчала, ввела лекарство в катетер на голове ребенка и вышла. И снова зашла к обеду.

– Все лежишь? Мне нужно документы отсканировать.

– Сейчас поищу.

– Кто за ребенком будет смотреть, пока ты разлеглась?

– Я, – еле слышно проговорила Саша и резко встала.

Побелела. Покачнулась.

– Ну-ну. Ты совсем не ешь, что ли? Бледная такая, – сощурившись, спросила женщина в белом.

– Ем.

Саша встала у тумбочки, ожидая, когда медсестра уйдет. Но та не двигалась.

– Думаешь, ты одна такая? Да тут целое отделение, да еще с диагнозами пострашнее. Некоторые дети по двадцать операций переживают, месяцами в больничных стенах. Матери все силы на них тратят, а не на… эх… да что тебе…

Вышла наконец.

а что мне другие? я-то одна

Саша присела на корточки и в упор уставилась на светло-серую дверцу с истертой ручкой. Вспоминала-вспоминала, что же надо было найти. Куда она могла положить эту бумажку? Пакеты, пакеты, все эти дурацкие пакеты; набитый рюкзак. Она без разбору начала вытряхивать оттуда вещи. Что тут? короткая жизнь человека

ворох скомканных салфеток; еще чуть влажных

файлик со смятыми по углам документами

недоеденная, истертая пачка печенья

пакет с грязным бельем; нет сил разбирать и стирать

крем универсальный: для лица, для тела, для ребенка

шампунь и мыло в скользком пакете; болтается бритва

зарядка для телефона с изломом на шнуре

пеленки, распашонки и штанишки для младенца

кружка, ложка и тарелка; почерневшие

чайные пакетики, обертки от злаковых батончиков; не меньше семи

расческа, попавшая в худенький пакет с трусами; без зубьев

цепочка, подаренная мамой на… на восемнадцатилетие; золотая

Цепочку Саша достала из маленького потайного кармана. Аккуратно расправила на руке и села прямо на пол.

а ведь как новая, а ведь как вчера

«На память, – сказала мама. – Знаю, ты не любишь желтое золото, но я купила эту цепочку давным-давно, на первые заработанные от магазина деньги. Я радовалась, что смогла. И ты все сможешь. Пусть остается как символ».

Саша хорошо помнила. Они сидели в изящном летнем кафе с коктейлями и итальянской пиццей с базиликом. Справляли ее поступление на экономический факультет. Слушали и рассказывали каждая о своем. Мама выглядела удивительно молодо – не дашь и сорока.

Что-то стукнуло. Медсестра, придерживая ногой дверь, пролезла в палату и остановилась. Так они с Сашей и смотрели друг на друга. Женщина перевела взгляд на заваленный пол, похмыкала, поставила поднос на застеленную соседскую кровать.

– Нужны горячая еда и питье, чтобы молоко легче прибывало. Тебе же еще кормить грудью.

– Спасибо.

О справке и не вспомнили.

Саша затолкала вещи в рюкзак, а его сунула в тумбочку, еле поднялась и впервые прямо посмотрела на миловидную, среднего возраста женщину в очках, с темными короткими волосами. Ольга Анатольевна – значилось на бейдже. Старше мамы.

– Муж есть? – неожиданно спросила она.

– Нет.

– Кто-то может поддержать? Родители?

– Мама… была… умерла.

– Рак?

– Авария.

Женщина в белом сочувственно цокнула языком. Саша не понимала, почему так спокойно отвечала на личные вопросы. А ей есть что скрывать?

– А отец, бабушки, дедушки?

– Отец улетел по работе, останется, наверное, там, я не знаю. Бабушек давно похоронили.

и праба, праба Пелагею

Папа улетел в день родов. Так было нужно. Обещал, что если с проектом там заладится, то ждет дочь с внуком к себе. А если нет, то прилетит обратно, в Москву. Говорил, как рад красавцу-мальчугану. Говорил, что он вырастет спортивным и пробивным, деду будет с кем бегать на лыжах, соревноваться на скалодроме, болеть за хоккейную команду.

Да. Естественно.

– Во-о-т уж, – совсем тепло, почти ласково протянула Ольга Анатольевна и придвинулась к ней ближе. – Всем бывает плохо, но ты ответственна за живого человека! Не хочешь думать о себе, подумай о нем. Страдай, плачь, но то, что должна, делай. Отвлекайся. Выйдешь – сходишь к психологу. А пока пообщайся с другими мамочками. Станет легче. Давай, ешь. Я пойду.

Слова отбивались, дробились, не отскакивали, но и не проникали глубоко. Саша хотела закончить допрос и потянулась к приборам.

Есть. Ну что же. Бледное пюре и аппетитно пахнущая котлета, жидкий чай в стакане, маленькая тарелочка с затяжным печеньем.

Она взяла пюре на кончик вилки и замерла.

– А если я не смогу?

Но уже никто не слышал.

* * *

Не есть нельзя. Но есть по-прежнему не хотелось. Котлета заветрилась, пропала, пюре заледенело; Саша хотела было глотнуть горячего, но и чай остыл. Что же делать, остыл.

Надо выйти туда, в коридор, в столовую, за кипятком и, может быть, за сахаром. Горячего чая хотелось все сильнее и сильнее. Она прождала до ужина. И едва послышалось характерное движение и звон, туда – в коридор и столовую – все-таки вышла.

Она пыталась пробиться к горячей воде – пройти слева холодильники, раздаточное окно и двигаться к дальнему углу, к столу, на котором ждут кулеры, – но как-то встала в очередь, как-то зачем-то получила тарелку с борщом. Как-то села около улыбчивой полненькой брюнетки, кормящей сына на коленях. Посмотрела в свою кружку – кипятка там так и не появилось, но появился теплый компот.

Брюнетка с ребенком действовала на Сашу удручающе. Когда-то она мечтала, как покажет фотографии новой себя: усталой, но красивой, уже с младенцем. И все будут поздравлять, и она устроит праздник, и подруги надарят красивую одежку и плевать на этого Марка

Рука дернулась. Несколько капель супа расползлись по клеенке нежирными кляксами. В тарелке еще оставалось много, все, что было положено, и оставалось. Она не съела ни ложки. «Первый день?» – донеслось до Саши. Она помедлила, убедившись, что обращаются к ней и подтвердила, не поднимая головы:

– Почти.

А распевный голос продолжал:

– Ничего, скоро станет полегче.

Саша заторможенно повернулась к подсевшей справа соседке: ухоженная женщина лет тридцати, с кудрявыми волосами, маникюром, подведенными глазами, в аккуратном спортивном костюме не в цветастом халате

Рыжая красавица приветливо, сочувственно улыбнулась. Спросила серьезно:

– Сколько ребенку?

– Одиннадцать дней.

– Какой диагноз?

– Я не запомнила.

Рыжая кивнула.

– В первый раз всегда так.

Замолчали.

Соседка с аппетитом ела тушеные овощи из лотка.

надо есть, надо надо надо есть

Саша насильно проглотила несколько ложек остывающего, но вполне съедобного супа. Чуть не вырвало. Машинально она схватилась за компот и поразилась этой жидкой одинаковости блюд. Соленое и сладкое. И то и то разбавленное.

как ее жизнь

– Вот ты где. – Напротив Саши села худенькая симпатичная девушка с малышкой на руках.

– Катя, ну что? – переключилась рыжая и продолжила начатый ими когда-то разговор.

– Добилась. – Та махнула свободной рукой и достала из пакета большой творожок. – Наконец-то сдвинулось. По итогам комиссии назначили операцию. Экстренно ищут место.

– Может, третий операционный день на неделе поставят?

– Да, хирург, не запомнила, как его зовут, должен решить.

– Ну и хорошо, – улыбнулась рыжая, наблюдая, как малышка ест.

– После всех проблем в нашем городе! – Катя закатила глаза и обратилась уже как будто к Саше, но не к Саше, а ко всем, кто мог их сейчас слышать, а целиком историю не знал. – Я сама пришла к неврологу, она меня обсмеяла. Но направление дала. С анализами случилась беда: то напутали в лаборатории, то не так взяли, то врач ушла в отпуск. А потом на приеме сказала вечное «а где же вы раньше были». Я аж дар речи потеряла!

Катя говорила-говорила, но ребенка держала странно: не стоя и не сидя, а так, посередине, Саша не могла объяснить как.

– Да, приходится пока так, – добродушно пояснила она. – Сидеть нельзя, стоять не может. Слава богу, опухоль в позвоночнике скоро вырежут. А то у меня уже рука отваливается. Восемь месяцев как-никак.

– Ой, свою-то Машу в восемь месяцев я еле могла поднять, – воскликнула рыжая.

восемь

почему они засмеялись?

– Ладно, девочки, пора отдыхать.

Рыжая собрала свою посуду, энергично поднялась и чуть наклонилась к Саше:

– Не бойся обращаться, здесь все свои. Поймут, поддержат, поделятся информацией. Если захочешь поговорить, я в первой палате. Приходи.

– Спасибо, – сказала Саша через силу, ей уже было нехорошо.

Мир вокруг подергивался рябью, терялся, мерцал. Вот бы вырвало все вышло, а выходить-то и нечему и полегчало. Вот бы вырвало и боль из сердца ушла. Вот бы. Но нет. Саша доползла до палаты и долго лежала в кровати. Кое-как покормила и покачала ребенка. От возраста или лекарств он спал и спал, и это было кстати.

Часы шли, шли, но лучше не становилось. Как была, босиком, прошла до пустынной ванной комнаты. Подумала, что вырвет, и наклонилась к раковине. Плеснула несколько раз на лицо, на руки, на грудь – ледяным.

ничего

Посмотрела в свое лицо, не глаза – лицо. И все вокруг снова завертелось, закрутилось, лицо куда-то понесло.

Саша отодвинулась к ванне, нагнулась, оперлась, куда-то поползла. Влезла в зеркало с одной стороны, вылезла с другой. Пыталась оторваться, выбраться на свободу, силилась, силилась и наконец сделала спасительный рывок.

Получилось. Донесла лицо до пола, уцепилась за что-то телом, закружилась туда-сюда, затанцевала в форме плиточных паттернов, в форме прочных роршаховских ассоциаций, меандровых узоров. И там, в этом пестром, мозаичном, так и осталась вальсировать.

нет, как ни крути, не выкрутишь из головы

Вальсировала и вальсировала, пока не упала. Куда-то упала.

И мир спешно покинул ее.

* * *

(настоящее время, три месяца после рождения ребенка)

Люлька отбивала ноги.

Тяжелая, наполненная мальчиком люлька была явно создана не для Сашиных ослабевших рук. Пока она поднималась домой, наверх на четвертый этаж, плечи дрожали, нетренированная спина глухо ныла. Подъездные, слишком яркие лампы раздражали. Пакет, со злополучными продуктами пакет каждый раз стукался о ногу, так, что порвал колготки и уже царапал ногу.

Четвертый этаж без лифта.

Добралась.

Саша зашла в квартиру, поставила люльку на пол, к ногам – дальше не позволяла площадь. Кинула ключи на столик у заляпанного зеркала. Села на тумбу, как была в плаще, обуви, перчатках, и закрыла руками лицо. Пахнуло улицей, железными поручнями автобуса, наступающей осенью.

Как же устала. Морально и физически. Разжать, разжать этот голый нерв в сердце. Но это было не по силам. Не сейчас. Раздеться бы. Умыться. Выпить чая.

очень сложно

Она скинула обувь, одну об другую ногу, и верхнюю одежду. Сразу протянула руку, чтобы выключить за собой свет – привычка от бабушки, – хотя еще не унесла ребенка в другую комнату. Включила, опять. Низкий, какой-то давящий потолок на несколько секунд сбил ее с толку. Оглушил.

Душно, тесно, безобразно, хотя раньше, подбадривая себя, она говорила «компактно». Ведь вполне же обычная, даже уютная квартира, не лучше и не хуже, чем у многих: на пятачке в прихожей вздулся линолеум; бежевые, в мелкий цветочек обои хоть и не висели клочками, как в детстве, но уже устарели и требовали замены; черная тумба и столик с зеркалом – комплект – были из тех вещей, которые не нравятся, но не выбросишь, ведь почти новые.

Ребенок заплакал, напомнил о себе. Саша раздраженно натянула футболку с шортами, а потом раздела стонущее тельце до тонкого слитного комбинезона.

– Ну, пойдем.

Люльку с ребенком расположила на кухне, на полу. Раньше ставила на стул, но теперь боялась неловких движений. Пространство вокруг было заставлено: светло-голубым гарнитуром, электрической плитой, угловым диваном, столом, двумя стульями. Широкий подоконник пустовал, но это было святое место – там она сидела, когда пила кофе.

Нет, на полу надежнее.

Вода нагревалась. Груди наполнились неравномерно: одна чуть больше, чем вторая. Ребенок скоро захочет есть, и надо бы выпить побольше горячей жидкости. Хочет она – не хочет, все для него.

теперь нет, нет своих желаний

Чайник наконец вскипел, Саша плеснула воду в кружку и отдернула руку. Черт! Ошпарилась. Оглянулась на ребенка – он вроде лежал, как раньше, не двигался, но уголки рта, да, уголки рта насмешливо поднялись: «Так тебе и надо, получай, нерадивая, плохо дающая молоко грудь, вокруг которой образовались другие части тела».

– Доволен, значит.

Она смахнула слезы, зло пнула стул, и тот отлетел, громко ударившись о ножку стола. Как-то выходило одновременно и ненавидеть свою слабость, и злиться, да, злиться на ребенка. Маленького, беззащитного. Но требующего, требующего, сосущего!

Он хозяин, господин и повелитель. Она рабыня, которая исполняет приказания: часами укачивать на руках; обнажать коричневые, с отпечатками десен соски; менять памперсы; поддерживать комфортную температуру тела и, конечно, своевременно обеспечивать лекарствами. Иначе посинения, приступы, да мало ли что еще.

Ему требовалась вся Сашина жизнь. И это невыносимо. А что, если так подумать, ей оставалось делать? Не ухаживать? И пусть кричит, пока добрые соседи не позвонят куда надо?

невозможные мысли

Всхлипнула. Подставила руки под ледяную воду, и сердце – вместе с обжигающей болью – потихоньку успокаивалось. К черту! Пора кормить. Чай можно пить параллельно. Расписание, установленное в больнице, нарушать не хотелось.

Саша поставила кружку на стол, достала мягкое, будто лишенное всех косточек, тело ребенка, залезла в угол на диван. Приладила его на коленях, поддерживая слабую шейку, направила сосок в ищущий рот. Боже, только не это. Вдруг опять регресс, и он забыл, как сосать? В больнице, когда ей только разрешили кормить грудью, откат был уже два раза, и врач, который «ничего гарантировать, конечно, не мог», уверял, что на этих лекарствах состояние должно улучшиться.

– Ну давай, давай… – пихала она сосок в ребенка ребенка в сосок

Еще раз. И еще. Есть! Пружина раздражения немного поддалась, и Саша чуть выдохнула от облегчения. Большими глотками заливала в себя чай, руки уже почти не держали, дрожали. Дрожали. Она опустила голову. Вот и вся ее неприпудренная реальность, за этим клеенчатым столом, в скрюченном положении, с ребенком на руках…

– А-а-а!

Он зажал сосок, деснами зажал ее сосок. Саша так быстро вскочила, что ударилась коленками о стол. Резко оторвала малыша от себя и понесла в спальню. Хватит. Пусть это мелкое чудовище полежит в кроватке.

Он заплакал, закричал, и вроде как надо было покачать, успокоить, но внутри лопнуло что-то сдерживающее, понимающее. Человеческое. Вышло то черное, тугое.

Вдавила ногти в кожу головы. Больно? Больно. Вот и хорошо. Вот и пусть больно. А вот еще, а вот еще, а вот. Саша дернула, со всей силы дернула на себе футболку, закрутила в кулак, пыталась ее разорвать, пыталась сделать себе еще больнее, вдавить живот, вдавить грудь, пережать кровотоки, артерии, перекрыть доступ к кислороду.

Почувствовала – что-то упало. Сама тоже упала – на полу блестящей порванной змейкой лежала мамина цепочка. Накрыла ее ладонью.

мама, мама, как много мне еще хотелось, как о многом мечталось – сделать ремонт, пойти на повышение, купить машину, переехать поближе к центру, научиться играть на гитаре, неделю бродить одной по Парижу

а что теперь?

что?

Стало так глупо, что почти весело. Она начала хлопать себя по щекам, чтобы не допустить, чтобы не засмеяться, боялась, что перейдет эту грань и уже не вернется, уже себя не остановит. Она била себя по щекам, по бокам, по животу. Но унять не получилось.

И встал перед ней сам черный смех.

два

(больница, третья неделя после родов)

Старушка любила яблочную пастилу. И свою четырехлетнюю внучку. Никто не говорил, что нужно выбирать.

Она, сухопарая, собранная, аккуратно зачесывала назад негустые, красиво поседевшие волосы. Держала тумбочку, свои не– и внучкины многочисленные вещи в идеальном порядке. Тщательно убирала остатки еды, так, что лишние запахи не наполняли палату. Точно придерживалась собственного расписания: подъем в шесть утра, гигиена, завтрак, занятия, обед, прогулка, ужин, свободное время, сон. Она почти никогда не ходила в туалет ночью и не скрипела протяжно дверьми.

Она стала Саше идеальной соседкой.

Время для отдыха у нее оставалось лишь вечером, когда внучке – худенькой девочке, миловидно щурившей один глаз и слегка похрамывающей, – разрешалось смотреть мультфильмы на планшете. Тогда Кира Степановна выкладывала на тумбочку сласти: пастилу, зефир, грецкие орехи; заваривала травяной чай и раскрывала книгу на нужном месте. И медленно, с кротким наслаждением, брала в руки яблочное лакомство, скручивала его в пальцах, чуть сдавливала и аккуратно откусывала.

В первый же день пребывания пожилая женщина предложила Саше сходить до магазина, пока она посмотрит за детьми.

– Проветришься, купишь еды, да и мне кое-что захватишь, – соблазняла она.

Конечно, удобнее было бы заказать доставку. Но возможность выйти на свежий июньский воздух сначала смутила, а потом раззадорила Сашу. Полчаса в одиночестве. Тридцать долгих минут в привычном мире. Одна тысяча восемьсот секунд на воле – выбирая, покупая, оплачивая. То, что нужно!

Она принесла немного еды себе: земляничный чай в пирамидках, злаковые батончики, творожки, лапшу быстрого приготовления, бриоши с шоколадом – и сладости по заказу Киры Степановны. Поблагодарила, что старушка присмотрела за ребенком, отказалась от чая и легла к зеленой стене, сославшись на «дикую затылочно-височную головную боль».

Саша пыталась совладать с запоздало затрясшимися руками. Со скрученным в очередной раз сердцем. Поймала себя на мысли.

Там…

Как там, на улице, хотелось бросить все и бежать по тротуару, а лучше по дороге наперегонки с машинами ну и пусть сигналят, пусть попробуют догнать, пусть И потеряться в лесу, долго плутать, искать ягоды и коренья и чистую питьевую воду, и, может, неожиданно найти ручей, душевный источник и наконец утонуть в нем Или сесть в самолет и улететь на другой конец света, на райский остров, на котором, впрочем, не будет для нее никакого рая.

Начать жизнь с начала или с конца, как пойдет, но ни в коем случае не продолжать с того, на чем остановилась, не с пугающего «сейчас».

Так хотела, но знала – не бросит, не убежит, не улетит.

Не сможет. Не простит.

Усмирила что-то беснующееся внутри. Вернулась. Назад, к ребенку, к своему будущему.

А что поделать?

Дни в больнице, то однообразие дней, которые начали наполняться если не событиями, то новыми, проникающими сквозь оставленную в броне щель людьми, немного примиряли ее с обстоятельствами, отвлекали от крутившегося и вертевшегося рядом отчаяния, позволяли поддерживать бытовые разговоры с Инной, Катей, Кирой Степановной.

Она по-прежнему не стремилась к общению, но и не противилась попыткам себя «растормошить». Не все ли равно, раз приходится оставаться и ждать операцию. Здесь ее окружали люди, мамы маленьких пациентов, которые могли найти ответ на любой вопрос. Чем чаще до отстраненной Саши доносилась жизнь отделения, тем больше она удивлялась той обыденности, с которой говорят на многие темы.

Ну как, как можно говорить – даже подумать о том, чтобы говорить! – о том, какой купить крем для ног, о том, как раздражают вросшие волоски в паху, или о том, какой симпатичный персонал на третьем этаже, – когда рядом так много детей на колясках, детей без волос, детей с перемотанными головами.

невыносимо

Это шокировало и отталкивало. Отдавало суровой реальностью, которую принимать не хотелось.

Рыжая красавица не отступала, старалась мягко сблизиться с Сашей. Внимание от нее иногда казалось слишком горячим, избыточным – в чем-то оглушало, где-то смущало, но главное – смягчало. Сближало. Дарило нужное, неосознаваемое пока тепло.

И в первое время этому сильно способствовала дочь Инны. Неведомым образом Машенька притягивала Сашу. Не только красивым, изящно вылепленным, как у фарфоровой куклы, лицом. Нет, тут было что-то еще. И она пыталась разгадать что. И эта восьмилетняя девочка, в их самую первую встречу, тоже прислушивалась, прямо оценивала новую знакомую.

А потом важно, как на приеме, произнесла, подавая руку:

– Привет, я Маша!

То ли от смущения, то ли повинуясь непонятному порыву, Саша нагнулась к коляске, пожала сначала левую, протянутую, а потом легонько стиснула правую, живущую на неподвижных коленях. Эта рука то изображала клюв птицы, не специально сжимая большой и средний палец, то выгибалась в обратную сторону, образуя морскую звезду. Она явно стремилась к самостоятельной, автономной жизни.

Уже после двойного приветствия Саша внезапно испугалась: а вдруг она причинила девочке боль. Но нет, Машенька, чувствуя покорного слушателя, переключилась на рассказ о себе. Через полчаса Саша узнала все или почти все о любви к точным наукам и языкам, желании работать преподавателем математики в Германии, когда девочка вырастет, о нетерпимости к популярным ток-шоу и страсти к научным книгам и передачам.

Эта милая болтушка не унималась, и по мере общения Саша все больше восхищалась сочетанием ее детской восторженности, мечтательной легкости и прямого, где-то даже циничного взгляда на мир. Мир, в котором маленьким девочкам и всем, всем приходилось страдать.

Где Машенька черпала энергию? Как боролась с приступами меланхолии? Может, внутри этой сильной девочки, ступни которой еще ни разу не касались земли, находился тайный генератор счастья, не истертый долгой душевной болью, не истончившийся нервным ожиданием и страхом, страхом за свое будущее?

кто знает

Как все-таки здорово было иметь юное, не потерявшее веры сердце.

* * *

– У Катиной дочки сегодня операция? – спросила Кира Степановна еще до завтрака, пока Саша заправляла постель и допивала обязательный утренний кофе. Старушка ждала обхода, чтобы потом немного подремать – со вчерашнего дня она несколько раз упомянула о головной боли и давлении.

– Да.

– Бог даст, все пройдет хорошо.

– Да, – повторила Саша и засобиралась в столовую. Она хотела, но почему-то постеснялась спросить соседку о самочувствии. Ей казалось, что в вопросе будет сквозить неискренность. Слова встали в горле.

Она могла думать только о Кате. О том, как та проводит дочку в операционную, будет ждать, меряя шагами коридор, а может, потом пойдет назад – отошлют – в отделение. Она будет сжимать похолодевшие, напряженные пальцы, грызть ногти но это же не она, не она дергать ногами, не в силах остановиться, замереть и пережить этот операционный невроз.

ногти

Вовсе не о Кате она думала. А о себе. Что ей придется пережить ради того, кого… Саша глянула на крошечное тело. Чертов ребенок!

– Да, – повторила она и, небрежно подняв на руки младенца, вышла.

Кати в столовой не было, но Инна с Машенькой уже сидели в углу – там удобно было задвинуть коляску и как бы уединиться своей компанией. Инна привычно протянула руки, чтобы взять у Саши нетуго запеленатый сверток. Иначе никакой совместной еды не получилось бы – ребенок бодрствовал, а оставлять его одного в палате, чтобы поболтать о мелочах за завтраком, казалось совсем плохой идеей. Не хотелось получать косые взгляды медсестер, соседки или Инны.

– Вкусная каша сегодня, – сообщила Машенька, которая больше всего на свете ценила вкусную, вредную и калорийную еду, но из-за сидячего образа жизни не часто ей лакомилась. – А еще бутерброд с сыром и маслом. Я съела два!

– Хорошо, – улыбнулась Саша. – Я тоже попробую.

– Тебе нужна коляска, – сказала Инна, качая ребенка, пока Саша уплетала рисовую – действительно удачно приготовленную – кашу. – Две люльки: простая и авто. Так ты будешь мобильнее, хоть куда-то сможешь брать ребенка. Выбирай полегче и так, чтобы хватило на месяцев шесть-восемь.

Почему-то раньше Саша об этом не задумывалась. Совсем забыла. Действительно, она же когда-то выйдет из больницы. И не одна вернее одна

Следующие несколько часов прошли в ожидании. Катя не появлялась. Инна с Машенькой ушли на реабилитационное занятие, а Саша села искать подходящую коляску дорого и еще дороже дорогого Она и раньше приценивалась к покупкам для ребенка, но тогда их планировалось поручить Марку – это меньшее, чем он мог бы отплатить ей за предательство. А теперь придется самой.

Она полазила на сайтах с новыми колясками и выслала ссылку на один из самых популярных вариантов Инне.

– Норм, – ответила та.

Это «норм» стоило так неподъемно, что хотелось застонать в голос.

– Но зачем тебе новая, смотри хорошую б/у, – почти сразу пришел совет.

Облегченно – да. Ей как будто официально разрешили не стыдиться нежелания тратить на это слишком много денег. Еще пара часов молчаливых переписок по двум подходящим коляскам, и – есть! – договорилась на доставку прямо в больницу. Естественно, за доплату. А ведь расходы только начинаются.

После обеда наконец вернулась Катя.

– Врач сказал, что все прекрасно. Удалили опухоль, взяли материал на биопсию, так по правилам всем положено. Через восемь дней результат, но я уверена, что все будет хорошо! Меня уже к ней пустили, в реанимацию то есть. Бледная, губы сухие, совсем беленькие. Но держалась молодцом. Моя крошка. Мой сладкий зайчонок!

Инна бурно, как положено, поздравляла, и Саша почти улыбалась. Катя возбужденно тараторила, вселяла радость и надежду это если Саше было бы чем ее принимать После долгого напряжения и страха эйфория ударила этой молодой женщине в голову, и струна внутри зазвенела, ослабла.

– Девочки, гуляем!

А вечером оказалось, помимо правил, о которых рассказывала сестра-хозяйка, в отделении существовали и свои, внутренние. Не правила, а поблажки. Во время ужина Инна тихонько предупредила Сашу, чтобы она приходила к десяти в столовую.

– Соберемся, посидим немного. Перекусим, поболтаем. Напряжение надо же снимать, – пояснила она, хотя Саша и не собиралась спорить. Разве ей есть какая-то глобальная разница. А это хоть какое-то разнообразие. Уже хорошо. Она придет, поддержит Катю, съест торт или что там будет.

Но все оказалось немного по-другому. «Немного посидим» – оказалось почти что вечеринкой. Больничной, но все же: негромкая, неслышная из коридора музыка, три бутылки простого, недорогого вина, ароматный чай в пакетиках, пирожные, сыр, колбаса, чипсы, конфеты, что-то еще.

Безобидный санаторий, день рождения в офисе, а не нейрохирургия.

Слышался смех. Основной состав, человек десять, сидел за сдвинутыми столами, поздравлял Катю и ее дочку с удачной операцией. Беспечное щебетание сбило ее с толку. Будто праздник. А, впрочем, почему нет? день рождения малышки В углу у чайников Инна жарко что-то говорила женщине лет тридцати, до Саши долетело: «ну и что, муж».

Она села на свободное место к девчонкам и машинально налила вино. Кислое, вонючее, через два-три обжигающих глотка оно раскрылось, но не новым вкусом, а теплом, пьянящим алкогольным теплом.

заспиртованным безразличием

– Завтра только корми смесью, молоко сцеди, – посоветовала вернувшаяся Инна.

– Я и так, – быстро оправдалась Саша. А ведь она даже и не подумала, что алкоголь повлияет на грудное молоко. – Он же только бутылочку берет.

Вечеринка продолжалась. Она сидела рядом с Инной. Женщины вокруг разливали вино и чай, нарезали торт, шуршали пакетами со сладостями. Дружески перебивали друг друга, говорили много и громко о чужом и своем жире, о еде, правильной и неправильной; о моде на бег; о врачах; о новой детской площадке тут, слева, на территории больницы. И слышались жалобы на мелкие недомогания, болезни, ноющие месячные; жалобы на свекровей, родных стареющих отцов и матерей, жалобы на первых, вторых мужей.

И если сначала Саша напрягалась, то со временем – и количеством выпитого вина – тело начало принимать и отдавать энергию. Тело сигнализировало о приближающейся радости, предвкушало, разжимало пальцы рук, скрюченные в нервном поиске кутикулы, которую можно оторвать; освобождало зажатые мышцы лица.

тела, никакого ее тела только что не было, и вот тело стало

Большой глоток. Как хорошо!

– Девочки, статья попалась, послушайте: «Лучшие качества женщин по мнению мужчин», – засмеялась женщина лет пятидесяти в цветастом халате и с огромной, но при этом не обвисшей грудью.

– Ну-ка, ну-ка, читай, – раздалось с нескольких сторон.

– Мудрость, красота, забота.

– У меня есть, – сказал кто-то.

– Доброта, эмпатия.

– Ну все, я точно не подхожу, – иронично добавила темноволосая молодая женщина с острым птичьим лицом. – Надо сказать мужу. И любовнику.

Кто-то засмеялся.

– А моему надо, чтобы жена с едой на столе встречала. И чтобы только с плиты! Какая тут доброта, мудрость? Он с суток придет, весь грязный, потный, а я его кормить буду этими умными разговорами вместо макарон с мясом? Да херня, он быстрее сбежит. Не, девки, мужику нужно, чтобы дома было чисто, уютно и полно еды, – вставила пухлая, ярко накрашенная женщина с ямочками на щеках.

– Ну почему же, кто-то любит поговорить, – возразила старшая.

– Это можно потом. Если желание останется. У меня самой иногда силы только доползти до кровати и вырубиться. Он ко мне, мол, давай это, то самое, а я уже храплю. Не всегда, конечно. Приходится давать. Он же мужчина, ему хочется.

Глоток.

– Повезло, а мой вообще не пристает. Всегда занят или устал, – грустно ответила тихая смуглая женщина с синими кругами под глазами. Ей явно было меньше тридцати, но Саша дала бы все сорок. – А на зал и пиво с парнями есть время.

– Но ты же недавно родила? И что ты хочешь? – резко вставила молчавшая короткостриженая девушка с большим родимым пятном на лице.

Тихая женщина опустила глаза.

– Беременные, как и мамки, не особо привлекательные. Сама посуди. Сначала ты с пузом, потом кормящая с младенцем. Потерпи. Постарше ребенок станет, нарядишься, накрасишься и сама пристанешь. Ублажишь мужа как надо.

– Может, изменяет? – участливо спросила старшая.

Глоток. Глоток. Глоток.

– Нет, сто процентов нет! – выпалила смуглянка.

– Не смеши. Так он тебе и рассказал, – встряла пухлая с ямочками. – Таня права. Многие женщины с беременности за собой не следят, не моются, не красятся, не стригутся, носят что попало. Дома всегда нервные, уставшие, злые. Понятно, мужчины не выдерживают и уходят к другим.

– Как у меня ситуация, – горько усмехнулась бодрая грушевидная блондинка. – Только мой не ушел. Ох, я эту дамочку хорошо за волосы оттаскала. Нечего к семье лезть. Пизду свою немолодую чесать. А этот тоже хорош. Яйца развесил и пошел. На мне одной хозяйство с коровами и курами, огород, работа, ребенок больной. Ай, что говорить, дурак, получил уже.

Сашу удивило, с какой интонацией говорила женщина о муже: как о непутевом коте, который нашкодил, но она все равно его любит. Поворчит, мокрой тряпкой пару раз замахнется, а потом простит.

любит

– Не выгнала? – спросила Инна.

– Ну а какой смысл разводиться? Мужик-то так хороший. Помогает по хозяйству, как попрошу, деньги в дом носит, много не пьет и не гундит. Оступился, с кем не бывает. Заглаживает вот вину, подарки покупает, пиво носит.

Засмеялись.

А как же любовь, хотелось спросить Саше, но она благоразумно промолчала. Ее «любовь» обернулась грузом весом в три килограмма.

Но не смолчала Катя, миролюбиво сложив руки на груди:

– Я бы так не смогла. Я верю в любовь и верность.

– Да ты, Катя, романтик, – дружелюбно подколола Инна.

– А ты циник? – весело парировала та.

Еще глоток.

– Я рациональный человек! С широкими взглядами, – расхохоталась и подмигнула Саше Инна. – Но я пытаюсь жить в балансе со своими желаниями и ограничениями. И помню, что сама-то не молодею.

Хохот раздался со всех сторон. Саша не удержалась, издала неожиданный и тихий смешок и сразу вздрогнула. Сколько она не смеялась? Вот так, открыв рот, издав любой по громкости звук. Когда это было в последний раз?

Выходит, несколько месяцев, а кажется, несколько лет назад.

– Саша?

– Да? – замерла она. Не ожидала, что соседка бодрствует в час ночи.

– Так шумно. Я тебя все жду. Дети спят, все хорошо. Помоги мне.

– Да-да, конечно, – засуетилась Саша.

Шумно? Вроде музыка негромко играла. Хотя их палата ближе всех к столовой.

– Сердце очень болит, подай таблетки. Круглые такие, белые. Я все не могла уснуть, в столовой так кричали. Достань там в ящике небольшую сумочку. Хорошо, выходит, операция у девочки прошла, раз справляли. Да, эта, открывай ее, не бойся. Белые.

Саша потянула молнию, и на нее дыхнуло приближающейся немощностью и медикаментами. Баночки, крошечные бутылочки, пластиковые капсулы и таблетки в блистерах. Может, витамины. Или после семидесяти-восьмидесяти – а сколько старушке лет? – нельзя выходить из дома без такого набора? Но у ее-то бабушек такого не было.

Да где же нужная пачка?!

– Белые, маленькие.

Нашла!

– Спасибо, сейчас полегче станет. Как операция?

– Врачи говорят, все хорошо. Вот только биопсию надо подождать.

– Дай Бог, хор… хорошая придет. И домой поедут. Восстанавливать… ся. А какие прогнозы с но… ножками?

Кира Степановна говорила отрывисто, медленно, наверное пережидая колющую боль в груди.

– Еще непонятно, – пожала плечами Саша, но где-то внутри зашевелилась тревога. Или воспоминание. Если аптечку с лекарствами у своих бабушек Саша не видела, то у прабабушки, праба ее не могло быть по определению. По жизненным убеждениям.

– Я вспомнила свою в… внучку. – Старушка медленно кивнула в сторону спящей девочки. – Она родилась с огро… мной грыжей. Спин… номозг… овой. Представь, как если бы кожа… ный мячик приделали к спине. Здесь лежа… ла ее мама, моя невестка. Позд… ний ребенок. Операцию сделали, опу… холь вырезали. Даже об этом писали где-то. Не вспо… мню уже, совсем старая.

Саша стояла над Кирой Степановной, не шевелясь и вглядываясь в очертания щуплого тела под одеялом. Этот силуэт напоминал кого-то важного, ушедшего. Родного.

– При удале… нии врачи повредили нерв. И умыли руки. Мол, сделали все, что смогли. То, что ходить не смо… жет, не беда. Мол, и так спасли ребенка. Невестка истерила. Она с таким нравом. Горячая жен… щина. Ну а какой толк? Врачи тоже ошибаются. Я ей не раз говорила. Она только рукой на меня махает. Но у нас свои отно… шения.

Голос постепенно утихал, наверное, подействовала таблетка, и старушка от усталости постепенно теряла связь с действительностью. Вот и хорошо.

– С норовом как у кобылы, невестка-то моя. Но главное – какая она мать, – неожиданно громко, а потом снова тихо продолжила Кира Степановна. – Как она девчонку строила. Занимались… через слезы и боль… через множество реабилитаций… упорный… тяжелый… труд…

Соседка повернулась к стене. Она глубже проваливалась в сон, делая большие паузы между словами.

Вот это история про внучку, печально подумала Саша. Сейчас милая четырехлетняя девчушка уже бегала. И ничего, что запиналась, немного хромала, ну и носки ступней не всегда смотрели вперед. Конечно, ничего. А как она бойко разговаривала! Да, в этой палате спало, ело и играло настоящее медицинское чудо.

Саша стояла и прислушивалась. Словно оцепенела.

Бормочущий голос совсем стих. Минута, две, три. Спокойное, глубокое дыхание. Старушка забылась.

Она разделась, стараясь издавать как можно меньше звуков, легла под одеяло. Расслабилась, отдалась приятной неге, которая посещает лишь перед самым засыпанием. Она чувствовала себя такой легкой, воздушной и одновременно тяжело-телесной. Реальной. Один бокал, вернее, кружка вина. А такой эффект.

Да.

Ей было стыдно, но впервые за вечность – почти хорошо.

* * *

она была старая-старая, всегда? да

Наутро легкая вина не отпускала. И Саша все вспоминала слова самого близкого и любимого человека. Пелагея Ефимовна, прабабушка Пелагея, праба, воспитывала в ней уважение к опыту старших. Хотя она не церемонилась, не шла на поводу у людей, и тем более детей, наоборот, гнула их, заставляла подчиняться своей воле, но жизненный фундамент давала крепкий и цельный. В чем-то, конечно, старомодный.

Сколько Саша себя помнила, прабабушка Пелагея была очень старая, с длинной-предлинной косой. Стальной волей. Она любила трудиться в поле, огороде, в бревенчатом небольшом доме. В бане парилась так, что ни один человек бы не выдержал такого жара. Крестилась двумя пальцами, хотя маленькая Сашенька и не знала, как правильно. В больницы не ходила, лекарства принимала неохотно, ела очень скупо и просто, а выражалась грубо, прямо, не считаясь с тем, кто может услышать.

«Подохну и так, когда время придет», – любила отвечать прабабушка на уговоры посетить врача. Когда четырехлетняя Саша впервые услышала про смерть, то громко заплакала. А прабабушка Пелагея покосилась, цокнула на Сашину маму, которая хотела что-то сказать, и проскрипела, что «правду не утаишь, не обманывайте ребенка». Она отогнала всех, раздала каждому работу по дому. А сама посадила правнучку на колени и шептала что-то из прошлого, то, что ей самой когда-то нашептывала уставшая мама. Саша почувствовала. Ее любили. И полюбила в ответ.

«Староверы все такие или это характер особый, изумительно стойкий, изумрудный, только прабабушкинский?» – любила рассуждать про себя Саша. И однажды даже спросила у папы. А тот рассмеялся:

– Бабушка та еще личность. И мне доставалось из-за ее нрава.

Это значило, что строгость ее распространялась на всех. И Саша даже слегка взревновала. Не папу, а прабабушку. И то, что папа – так же как она, маленькая Сашенька, – проводил три месяца каникул в деревне, срывая с грядок зеленый лук и укроп; пропалывая сорняки; расчесывая покрасневшие от крапивы коленки; собирая малину, смородину, крыжовник прямо с куста в баночку, болтающуюся на веревке в районе груди; слизывая ягодный сок с пальцев, а потом вытирая руки о грязные-прегрязные шорты и в конце дня забираясь в теплые и мягкие прабабушкинские объятия. Но ведь нет, папа говорил, раньше бабушка совсем не умела, не любила обниматься. И только с ней…

праба-праба

Саша шмыгнула носом. Да, нужно внимательнее относиться к окружающим людям. Помогать пожилой соседке.

В середине дня привезли коляску, и Инна спустилась вместе с ней, помогая поднять покупку для малыша. Ну какое удобство, восхищалась Саша, больше не нужно просить, чтобы разгрузить ей руки, да и ребенок всегда рядом.

Весь день она расслабленно занималась делами, следовала больничному расписанию, умудрилась посмотреть два часовых эпизода сериала и выпить три чашки любимого кофе. Настроение было удивительным, странным, ни на что не похожим. А вечером, легко уложив ребенка спать, Саша шла по темному коридору из уборной и осознала, что же было не так в эти часы.

Нефизическое, тяжелое нечто уже долго не покидало ее тела. Не удавалось это тонущее, нечеловеческое где-то истинно гойевское сбросить ни после спокойного дня, ни после захватывающего фильма в палате Инны, ни после очищающего душа.

Что это было, Саша понять не могла. Но оно мешало дышать, не давало насытить кислородом легкие, медленно убивало. А вчера спасение наконец отыскалось. Только вот заряда кроваво-бордового живительного средства – эликсира! – хватило лишь до вечера.

И она вернулась в темноту к этому внутрь.

* * *

Можно идти.

Тихая субботняя ночь. Люлька с ребенком. Печенье овсяное, печенье творожное. Пижама. Кружка, пара пакетиков мангового чая.

Инна ждала в своей комнате – она жила в платной палате, с бесшумным чайником и мини-холодильником, – чтобы вместе посмотреть фильм. Она уже вскипятила воду, накрыла низкий круглый столик. Подхватила из Сашиных рук вкусности и вспомнила:

– Пирожные забыла. В большом холодильнике.

– Я принесу.

Саша поставила люльку со спящим ребенком в темный угол, где на кровати дремала Машенька, дотронулась до головы девочки и вышла из палаты.

В одиннадцать вечера коридор больницы напоминал начало мрачной компьютерной игры. Той, где неожиданно из всех дверей и окон вылезают монстры, вурдалаки, зомби и прочие мерзкие твари. Нападают, пытают, мучают, высасывают виртуальную жизнь до капли. Но нет.

это скорее гости ее души

Она медленно шла к столовой, а резиновые тапки постанывали в ритм шагов: шлеп-шлеп-шлеп. Скрипнула, открываясь, нужная дверь, а вот и холодильник, вот и клубничные пирожные. На обратном пути хотелось ускориться, но она сделала над собой усилие и умерила шаг.

Вдруг тень мелькнула вдалеке, у искрящей надписи «выход». Саша резко обернулась и в момент, когда дверь приоткрылась, успела заметить в луче света человеческую фигуру. Кто-то выходил. И она, кажется, знала кто.

– А кто та женщина, с которой ты говорила на вечере у Кати? – спросила Саша, плотно закрывая за собой белые деревянные створки.

– Валя. А что?

– Я только что видела ее у двери отделения. В одежде.

да и одежда-то: платье и капронки

– И? – Инна повернулась всем телом, словно готовясь грудью защищать свою знакомую.

– Это странно, – растерялась Саша. Она перестала что-либо понимать.

– Она пытается жить.

– Что?

– Свидание у нее.

– А-а-а.

– В этом нет ничего такого, – пожала плечами Инна. – Мы не идеальны. Ни матери, ни отцы, ни дети. А нам, женщинам, часто приходится на себе все тащить. Без отдушины никак.

– А, она замужем, – вспомнила Саша отрывок разговора.

– Ну и что. – Инна посмотрела на нее так, словно от Сашиной реакции зависела степень их возможной близости.

– Ничего. Это ее дело.

– Да.

Инна вводила пароль на сайте – кино они выбрали заранее – и уже включила воспроизведение, но опять повернулась к Саше:

– Знаешь. У каждой женщины – своя отдушина. Первая вечером выпивает бокал вина, чтобы уснуть; а как просыпается – курит травку, чтобы не сбежать и пережить еще один сложный день. Вторая терпит измены мужа, унижение от его родителей, а потом отдает все это нерастраченное, невылюбленное другим мужчинам. И в эти секунды счастлива. Третья ушла в работу, тратит всю свою зарплату на няню и тортики «Наполеон». Признается, что сил нет, но дома в четырех стенах с неходячим мальчиком уже бы повесилась.

Саша вздохнула. Инна говорила горячо, но не агрессивно.

– Идеальных нет, – потише продолжала она, – да и норма – понятие относительное. Давай уже смотреть кино.

– Да.

Саша отпивала из кружки, откусывала пирожное, наблюдала за героями фильма, а в голове все крутилось и крутилось.

у каждой отдушины – свои женщины?

* * *

– Операцию назначили.

Саша перехватила Инну в коридоре. Больше недели она с необычным чувством облегчения погружалась в рутину и ждала. Внешние силы оттягивали решающее событие. То положили нескольких пациентов с более срочными случаями; то ее младенец засопливил – а дети тут болели постоянно и заражали друг друга по кругу; то хирурга пригласили на конференцию. Больше трех недель до ребенка очередь не доходила.

И вот поставили, через несколько дней.

– Когда?

– В конце недели, в четверг или пятницу.

– Хорошо. Сегодня просто день новостей. Врачи с утра всем раздали, – резко усмехнулась Инна и продолжила: – А нас в пятницу утром выписывают.

Саша не успела ничего ответить. Бледная, состарившаяся, непохожая на себя Катя вошла в двери отделения и хотела свернуть в душевую.

– Катя?! – позвала Саша, но та не услышала. И они с Инной, что-то предчувствуя, быстро догнали растерянную женщину.

– Катя, что случилось?

– Катя?!

Но та только закрывала и открывала рот.

да и как тут вымолвишь хоть слово

три

Когда-то Саша была маленькая.

Мама заплетала ей косички перед садиком или расчесывала волосы перед сном. В эти чуть ли не единственные полчаса за день, когда они были наедине, мама жадно задавала вопросы о воспитателях, друзьях, впечатлениях, охотно рассказывала о своем детстве. Всегда очень прямолинейно, так, что уже взрослая Саша понимала – мама хотела не поделиться, а скорее извиниться, перед кем-то возможно собой оправдаться. Или заново отрефлексировать прошлое. Или наказать себя, задевая за живое. Или вот так, через дочь, что-то исправить. В любом случае мама рассказывала это себе. Начиналось издалека:

– У тебя есть самое-самое любимое мороженое?

– Самое-пресамое?

– Да, самое-пресамое!

– Клубничное! Нет, с шоколадной крошкой. Шоколадное! – Саша задумывалась, а потом уверенно повторяла: – Шоколадное.

– А когда я была маленькая, любила лакомку. Но ела редко. В первый раз попробовала лет в шесть. Помнишь, я рассказывала про Черное море? Так вот там в первый раз. А потом вернулась и дома откладывала деньги, копила, чтобы купить это мороженое. Но не всегда везло. Или не было 28 копеек. Или в ближайшем киоске она заканчивалась. Пломбир был, шоколадное было, а лакомки – нет.

Мама говорила медленно, нараспев, испытывая какое-то удовольствие от ритмичности движений – расческа ходила сверху вниз по Сашиным волосам.

– У бабушки с дедушкой тоже не было денег?

– Дело не в этом. Мне всегда говорили, что правильно. Часто есть самое дорогое мороженое – было неправильно. Ну и когда мы просили на мороженое – родители привычно совали в ладошку двадцать копеек. Взрослым было некогда подумать о таких мелочах.

Мама согнулась, оказавшись у Саши перед лицом, и подмигнула. Потом вернулась к волосам, начала плести.

– Я даже врала, что мне нужно что-то для школы. А на самом деле после уроков мы с подружками ходили к киоску, покупали мороженое и долго-долго шли домой.

– Ты плохо делала. Врать некрасиво, так праба говорит.

– Ты права. Нельзя было так поступать. Я и говорю, что поступок некрасивый. Я боялась, что мне откажут, если я буду просить на мороженое. Но лакомку очень хотелось! Ну, а еще, наверное, хотелось, чтобы к моим желаниям прислушивались. Я привлекала к себе внимание как могла.

– А как? – заинтересовалась Саша.

– Вредничала и говорила наперекор родителям. Хотела, чтобы они все время уделяли только мне. А не сестре. Не маминой болезни. Не папиной рыбалке. Я была типичным младшим ребенком.

– Что такое «наперекор»?

– Мм. Это когда я предлагаю тебе шоколадное мороженое, а ты кричишь, что будешь, например, крем-брюле, хотя любишь шоколадное. И почему-то думаешь, что мне, а не тебе, будет от этого хуже.

Саша почти ничего не поняла, но мороженое из топленого молока ей не нравилось. Кто это вообще придумал?

– Крем-брюле. Бе-е.

– Вот и я о чем.

– Ну мам, я же не вредина. Не вредина!

– Конечно, нет. Ты самая лучшая, понимающая девочка. А вот я, когда была маленькая, очень любила спорить. Поворачивайся, я еще не доплела.

Саша покорялась мягкому движению рук. Что-то вспоминала.

– А почему у бабушки узелки на пальцах?

– Потому что бабушка болеет. И уже давно.

– Я не хочу, чтобы она умерла.

– Нет, – улыбалась мама, – она не умрет. У нее просто болят руки. Бабушка много работает. Учит детей и взрослых. И очень любит свою работу.

– Как и ты?

Недоплетенная косичка нечаянно дернулась.

– Да, как и я. Ты же знаешь, твоя мама работает, чтобы заработать деньги и купить много-много вкусностей.

– И велосипед?

– И велосипед!

– Но ты можешь немного меньше работать? Наверное, я смогу без велосипеда.

– Я стараюсь, но тогда нам будет нечего кушать.

– Днем я ем в садике, а вечером мне хватит каши или супа с макарошками, как бабушка готовит. А еще есть папа. Он будет покупать мне мороженое. И лакомку тебе.

Мама ничего не ответила, лишь сильнее схватилась за косичку.

– А как же велосипед на день рождения?

– Его я очень-очень хочу, – призналась Саша. – Но еще хочу чаще гулять с тобой.

Мама погладила Сашу по тугим тонким косам, по готовой к садику голове и как-то печально улыбнулась:

– А с папой?

– Конечно! С тобой и с папой.

– Хорошо, вот и пойдем в выходные гулять втроем. Я очень постараюсь.

– Правда, пойдем?

– Правда. Скоро эти непростые времена кончатся, и мы будем все вечера проводить вместе. Ведь главное то, как мы с тобой друг друга любим. Да? Потерпишь?

Саша деловито кивнула. Ей нравилось, что мама говорила с ней как со взрослой, и она старалась высказывать умные мысли.

– Да. Бабушка все время работает, ты выросла и тоже работаешь. Я все понимаю и могу побыть с папой. И с праба. Когда мы к ней поедем?

Мама вздрогнула, но быстро взяла себя в руки. Она обняла свою малышку и слишком сильно прижала ее к себе. Саше казалось, что она слышит стук раненого материнского сердца. И неожиданно решила признаться.

– Мам, я тут подумала.

– Да?

Мамины глаза тревожно забегали.

– Я все-таки выберу клубничное мороженое.

Напряжение спало, и мама, смеясь, согласилась еще до выходных пойти за розовой сладостью.

Когда-то Саше было пять. Надо было терпеть множество косичек на голове. Удивляться отношениям родителей с бабушками и дедушками. Не обращать внимания на тихий шепот мамы, что у папы «не получается, а еще некие они и постоянные угрозы», а ей «так надоело», и все переговоры, из которых становилось понятно: что-то готовится, что-то скоро изменится. А еще надо было выбирать самое-пресамое любимое мороженое.

Мир, в общем-то, уже тогда не казался простым местом.

* * *

(дом, три месяца после родов)

После того как Саша выписалась и вернулась домой, ее сначала обдало жаром радости, узнавания. Столько недель вынужденного отсутствия! Теперь тугое нечто должно потихоньку уйти из груди, раствориться в рутине, спасительной тяжести быта; да, отпасть неделимым куском вместе с нижним, гнойным слоем.

Она устроила день уборки: отполировала все окна, тщательно помыла темный ламинат, почистила в гостиной – зале, как называла мама, – диван, протерла пыль на видимых местах, не забираясь на балкон и в лакированный дсп-шный шкаф, полный вещей.

Вечером набрала пенную ванну, поставила сок и печенье на доску-столик и отмокала целый час – и ничего, что пузырьки полопались через десять минут, а обещанный на упаковке запах розы больше напоминал полынь. Читала книгу, найденную в кладовке что-то из маминой библиотеки Так, донельзя простой романчик, такой же, как и многочисленные больничные истрепанные, потасканные – отмеченные чаем, супами, соусами после прежних владелиц – экземпляры.

А потом стены стали давить. Саше казалось, что потолок находился чуть ли не в нескольких сантиметрах от ее головы. Через неделю ей стало казаться, что стены почти облепили ее, сдавливая все сильнее. А через две – они уже сжимали голову.

И тут она засомневалась. Хорошо ли было дома? И да и нет.

Не было:

– распорядка дня,

– требовательных взглядов медсестер,

– невозможности уединиться,

– страха.

Было:

– медленное течение жизни,

– застывшее время,

– тщетность,

– скука.

Поэтому на свой же вопрос она не могла ответить однозначно. Она окончательно замерла, одна, в своей голове. Она, запертая в своей квартире с ребенком, подчиненная его плотному расписанию кормления, принятия лекарств, купания, переодевания, его настроению, его болезни. Своему одиночеству.

Папа все чаще писал, родственники поздравляли и спрашивали о делах. Подруги звали встретиться, но она не отвечала. Марк не объявлялся.

Никого не хотелось видеть, слышать, знать. Никого из знакомых, тех, кто задают или могут задать вопросы про первые шаги в материнство – что это вообще за слово? – про состояние ребенка, про жизнь. Инна, вот она была на связи, помогала советами, подсказывала простые бытовые решения, рассказывала о Машеньке. С ней единственной остались силы общаться. Ей ничего не надо было объяснять.

Больница с калейдоскопом женщин, нетипичных детей, историй была и далеко и близко. Саше иногда казалось, что больница, эта зеленая стена и запахи всегда жили в ней. Глубоко, тайно, в полусне. И потом естественным образом вырвались наружу.

Может, она, больница, была злым сном, и вот сейчас она, Саша, проснется дома на своем ортопедическом матрасе и обнаружит огромный девятимесячный живот. Выдохнет, забудет, родит и так далее

Или вдруг – иногда и не такие бывают «вдруг» – это розыгрыш, она попала в передачу и сейчас продолжает шоу-труменовскую традицию. Она должна искать камеры, разоблачать, искать виноватых, искать смеющихся зрителей – всегда смеющихся зрителей своей бутафорской жизни.

уберите, уберите эти декорации вместе с ребенком и принесите новые, скорее, я еле терплю

И может, можно – еще и не такие бывают «можно» – получить другого ребенка. Настоящего, здорового, беспроблемного. Ее. Как бы было хорошо.

Она вздыхала.

Жила. Дни шли, а никто не приходил. Разоблачать было некого.

* * *

Доставка продуктов спасала. Выход на улицу удалось оттянуть на целых десять дней. Погода улучшилась, приложение на телефоне радужно показывало +18, что для середины сентября казалось редкой, практически райской температурой. Два дня Саша смотрела на солнце из дома. На третий – одела ребенка, собрала сумку с необходимыми ему вещами и вышла.

Правда, сначала нужно было спустить коляску – раму, на которую устанавливалась компактная люлька. Десять ступеней – десять шагов – десять секунд – которые надо пройти одним рывком, задержав дыхание. Поудобнее схватиться, дернуть изо всех сил. Потом еще и еще, пока не закончится пытка.

На каждой площадке между этажами она останавливалась, переводила дух, успокаивающе смотрела вниз, считала, сколько еще рывков осталось. Через десять минут и восемь лестничных пролетов нехорошо давали о себе знать спина и затекшая на правую сторону шея; побаливало бедро, которым пришлось поддерживать коляску, саднила внутренняя сторона предплечья, туда врезался и терся острый край.

Кисти рук и пальцы подергивала дрожь. Подмышки горели. Горло резало. Дыхание не восстанавливалось. Какая же она жалкая!

Саша скорее нажала на кнопку домофона, толкнула дверь и выбралась наконец на волю. Проверила ребенка, который чудом не заплакал во время спуска, продышалась, опираясь на колени. Выгнулась, подняла лицо к солнцу и толкнула эту обузу вперед, по дворам и улицам, к цели.

Теперь можно порадовать себя, купить что-то вкусненькое.

С некоторой опаской она зашла в крупный супермаркет и растерялась, не понимая, как управлять коляской и корзиной для покупок. Поколебавшись, решила сложить продукты вниз, в специальную сетку. На кассе быстро выгрузила покупки на ленту. Ребенок постанывал. Высокий ухоженный мужчина впереди покупал вино и сыр. Сзади, на небольшом испуганном отдалении, застыла модная девушка, сжимавшая в руке стеклянную бутылку воды. Малыш резко крякнул один раз, второй и уже не стал сдерживать крик.

– Тшш, аа-аа-ааа, – утешала Саша, качая и катая коляску. А сама молилась, чтобы мужчина скорее забрал чек. Ребенок немного успокоился. Но ненадолго. Он хотел ехать, двигаться, мирно спать. Она знала об этом.

рабыня знала

Когда очередь подошла, Саша достала картхолдер, мельком зацепив взглядом руки. Дрожат. До сих пор.

– Какая вы симпатичная мама! – подметил старенький охранник, пока она расплачивалась. Саша вздрогнула, кинула взгляд на флегматичную кассиршу, а потом буркнула:

– Спасибо.

Тяжело было примерить на себя. Она – Саша, он – ребенок, и слово «мать»?

Мама – это Сашина мама. И мамина мама. Папина мама и папиной мамы мама. И все дальше и ниже по генеалогическому древу, о котором, впрочем, обычно – при относительной молодости и увлеченности собственной жизнью – никто и не вспоминает.

– Мамаша, вы карточку забыли! – со смешком крикнула девушка с водой.

– А, да.

Саша дошла до парка, села на дальнюю солнечную скамейку, достала булочку и питьевой йогурт. Коляска с ребенком стояла рядом, и, хоть по-хорошему нужно было расстегнуть теплый, купленный еще до родов комбинезон, будить спящего не хотелось.

Краснота и красота золотых листьев обжигала глаза. Нечто тяжелое в груди пошевелилось, но не сдалось. Она тихонько сидела, наслаждаясь едой, выдыхая, если прохожий, показавшись вдалеке, сворачивал в другую сторону.

вот она уже и мамаша Да, ей двадцать шесть, и она уже, уже… Другое дело – тот красивый мужчина. Вино и сыр – это банально, но так, вероятно, вкусно. Как бы хотелось…

Двадцать волшебных минут ей казалось, что все замечательно. А потом закряхтел ребенок. И Саша вспомнила, что ей еще поднимать коляску назад, на восемь пролетов вверх, к себе домой.

* * *

Взгляд, окрик совершенно чужой девушки из магазина преследовал ее еще несколько дней. Саша доставала это воспоминание, со всех сторон любовалась им, мазохично поглаживала новый, унизительный статус «женщины-мамаши». Постепенно отлегло.

Уход за ребенком сочетал в себе вроде как несочетаемые вещи: скуку и раздражение. Скуку – от повторяющихся действий, однообразного быта, раздражение – из-за тотальной несвободы, отсутствия выбора, полной загрузки мелкими, даже мелочными делами. Один день проходил за другим. Менялись лишь погода за окном (пока не сильно), книги и домашняя одежда. Это выводило из себя. Это усиливало апатию к жизни. Это разрушало.

Через две недели Саша решилась выйти в ближайший торговый центр: починить мамину цепочку и побыть среди людей. Укачала ребенка, пока шла по холодным улицам, добралась до нужного места. «Ой, тут делов-то… Подойдите через час», – ответил администратор салона по ремонту ювелирных изделий.

Час?

Она откатила коляску и машинально потрогала грудь, не обращая внимания на любопытный взгляд какого-то седого неопрятного старичка. Она кормила два часа назад, еще час тут и дорога домой. Вроде время еще есть.

В грудном вскармливании было мало приятного. Но сцеживать белую мутную жидкость Саше нравилось еще меньше. Налитая грудь давала возможность расслабиться, обрести несколько десятков минут тишины в кресле или на кровати, пока ребенок ест. Сладковатый, прелый запах от футболок, мокрые круги в районе сосков или, как сейчас, болезненное, словно набухающее, ощущение в груди – казались небольшой платой за контроль ребенка.

Она поднялась на фуд-корт, остановила коляску у столика рядом с большим искусственным растением, повесила куртку на вешалку, а сама сбегала за чашкой чая и большим ореховым рогаликом. Слева за большим столом сидела шумная, красивая семья. Пока родители пытались поесть, дети играли на детской площадке, иногда подбегая за долькой-другой картофеля фри. Прямо – ворковала парочка с айс-кофе и сэндвичами с авокадо. Справа – очень близко от Сашиного стола – старушка сгорбилась над стандартным обедом: греча, котлета, морс.

греча котлета морс

Она смотрела по сторонам, на людей – кто знает, нарочно или нет – и прислушивалась к их разговорам, смаковала чье-то присутствие. Так хотелось заменить свою жизнь, присоединиться к той, чужой. Эти люди что-то делали, где-то работали, переживали о родителях и детях, одиночестве и болезнях, друзьях и врагах, деньгах и долгах, любви и предательстве. Почему-то казалось, что они были способны улыбаться, противостоять проблемам, переживать горести с бесконечной верой. Они – да, а она – нет.

все мысли на сегодня: как бы не успела слишком сильно налиться грудь, не образовался комок, который может привести к маститу

На место старушки сел молодой парень – мексиканец из сериала, он быстро обглодал фастфудные куриные ножки, запил колой и убежал. Стол недолго попустовал, Саша отвлеклась на крикливые сборы большой семьи, а когда повернулась, справа уже располагались две разодетые молодые мамы с малышками.

И эти мамы, как бы это… Их яркий, небрежный макияж дополняли чрезмерно надутые губы и пластиковые ресницы, а обманчиво обтягивающие платья выпячивали не только достоинства. Не молодые женщины, а пустые оболочки без начинки. Хотя ей-то какая разница, если они… они что? Если они хорошие матери, добрые люди и профессионалы своего дела?

Пока Саша додумывала эту мысль, подруги – блондинки с волосами посветлее и потемнее – переодели детей в нарядные платья. Двух-трехлетние девочки дергались, стремились ускользнуть от вездесущих материнских рук. За ограждением ждали лошадки, и крутящийся осьминог, и карусель, и даже горка с сухим бассейном. Но матерям нужно было явить куколок. Они родили куколок, одели в пышные платья куколок, собираются развлекать куколок.

куколки не должны их опозорить

Блондинка со светлыми волосами крикнула дочери:

– Куда пошла? Я тебя еще покормить хотела. Поешь и пойдешь, никуда твоя площадка не убежит.

– Пусть голодные ходят, – вставила подруга. Она говорила медленнее, прокуренно растягивая слова.

Дети убежали, а мамы сходили за едой. Ели, говорили про очередь в детский садик, про покупки для дома, что-то про помощь – и отсутствие помощи – от мужчин. Попивая кофе, блондинка с более темными волосами сказала:

– Ты тоже думаешь, что здесь что-то нечисто?

– Что? – подруга проглотила последний кусок сдобы и чуть не подавилась.

– Ну про телку эту, которая якобы его «давняя подруга».

Ну-ка, можно поподробнее?

– Херня, – ответила светлая блондинка. – Не думаю, что у него хватит наглости у тебя жить, занимать на сигареты и таскаться к другой. Да и кто на него позарится?

– Он симпатичный. Без денег, но смазливый гад.

– Может быть, – светлая блондинка повернулась в сторону Саши. – И секс-гигант… как ты рассказывала. Но на одном этом далеко не уедешь.

Темная блондинка подозрительно вскинула голову, ее подруга быстро продолжила:

– А ты ее-то не разглядела? Ну, девку эту?

– Не-а.

– Ну вот, не бери в голову, заняться, что ли, нечем, – с облегчением, как показалось Саше, выдохнула светлая блондинка. Темная неопределенно качнула головой и машинально поднесла пустую чашку ко рту. Она уставилась в сторону детской площадки, мельком поглядывая, на месте ли ребенок.

Саша хотела остаться еще, но набухающая молоком грудь велела как можно быстрее возвращаться домой. Не время было задавать вопрос и отвечать на него перед собой и обществом: «Тварь я дрожащая или право имею кормить грудью в общественном месте?» Не время для экспериментов, бунта или риска, который мог обернуться комками в груди.

Она подчинилась. Забрала цепочку и, пока быстро катила коляску к дому, размышляла о мамах в торговом центре.

Как слеп человек, когда дело касается любимых. Так слеп, что можно пропустить страшное: что ты для мужчины временный удобный вариант; что он живет с тобой и твоим ребенком лишь потому, что ты даешь деньги на пиво и сигареты. Или то, что с любимым спит твоя же подруга.

Как знакомо.

Как обыденно.

как же хочется вина

* * *

Когда-то же надо было решиться. Почему не сегодня?

Четыре дня подряд по пути в парк Саша покупала выпечку и проходила мимо полок с алкоголем. На первый день немного притормозила коляску, на второй – мельком взглянула на полки, на третий – остановилась в винном отделе на несколько минут, на четвертый – взяла в руки, а потом сразу поставила назад бутылку итальянского санджовезе.

Если уж покупать что-то, то не в месте, куда она потом еще захочет зайти.

Ближайшие к дому магазины не подходили, даже соседние кварталы казались опасной зоной. Она нацелилась на огромный супермаркет в сорока минутах ходьбы.

Разум не отпускал: зачем тратить деньги, которые, кстати, и так скоро закончатся и больше никакого кофе и еды на эту бордовую, пахнущую спиртом и скисшим виноградом жидкость. Зачем, спрашивается, обрекать себя на двухдневное сцеживание в раковину – ручное, потому что автомат был совсем небюджетной покупкой, – и кормление смесью.

А затем, что хотелось вкусить, ощутить, растереть на языке вкус свободы. Выдавить из груди грузное нечто. Пусть и на вечер, на ночь, на какие-то пять часов перед сном. Приправить это удовольствие легким дурманом наутро.

всего-то

Всего пару бокалов. Неслезливый, неромантичный, недушевный, а до одури тупой и смешной – фильм. Что в этом плохого? Ну может же человек – даже кормящая женщина – хотеть выпить вина?

разве нет?

Она купила недорогое мерло. А к нему спагетти, фарш, лук и морковку, большую пачку печенья, сливочное масло, кефир. Не к вину, а замаскировать необходимость «только вина». Все, чтобы было не стыдно, чтобы не было страшно внезапно обнаружить на кассе осуждающие взгляды – «мамаше днем уже алкоголь нужен» – покупателей.

Никто на нее даже не посмотрел.

Недалеко от дома к продуктовому набору она добавила магазинные, готовые роллы. Давно хотела. Только бы дотерпеть до вечера. Сначала – нудные обязательные дела: покормить и подмыть ребенка, сделать легкую зарядку, которой обучили в больнице, дать лекарства – сначала совершенно бесполезно упрашивать, убаюкивать, потом пытаться открыть его рот и просунуть лекарство, молясь, что он проглотит, а если нет, то вытирать подбородок и идти разводить новую порцию.

ну давай же, давай

Когда ребенок уснул, Саша аккуратно переложила восемь кусочков ролла с лососем в самую красивую тарелку, дополнила композицию палочками и васаби; дрожащими руками открыла вино и налила первую порцию на донышко – так делали в дорогих ресторанах, она знала – бокала. Включила не фильм, а сериал про проблемы богатых подростков – естественно, ерундовые и надуманные, но в этом и смысл.

Да. Было хорошо.

* * *

Эта бутылка растянулась на два дня. Саша выдержала неделю и купила еще, но уже терпкого, пряного – теплого темпранильо. Еще через несколько дней – в пятницу – простое надежное каберне. Она смотрела сериал и одновременно листала старые фотографии.

Вспоминала, что радовало раньше: запах нового постельного белья, кофейня по пути на работу, любимая пудра, планы на выходные с друзьями, легкая походка, горящие путевки и мечты…

Что радует сейчас: кофе по акции, четырех-шестичасовой сон без пробуждений, солнечная не дождливая погода без ветра, спокойно погулять/почитать/побыть в тишине целый час, пока спит ребенок.

Вот это скука!

сука-скука

Она сделала еще несколько глотков. Резко нажала Enter и остановила фильм. На некоторое время замерла, уставившись в одну точку.

Вино и похождения красивых людей возбудили ее. Поселили глубоко в душе зуд, жажду опробовать что-то новое, вылезти из скучного «я» и обрести, слепить новое, искрящееся эмоциями существо. Как тогда, до Марка, беременности и родов. И нет нет-нет-нет неправильно она думала раньше. Сейчас больше радует возможность забыться. Убежать.

А что, если…

нет

Ребенок спит и еще часа три или четыре, скорее всего, даже не шелохнется.

Как она вообще может так думать?!

Но ведь ничего страшного не случится. Она просто посмотрит на танцующих людей, выпьет самый дешевый коктейль. Или колу. Всего один бокал!

о-о-о нет

Саша расчесала волосы, достала, убрала, потом снова достала косметичку. Разозлилась на свою беспомощность, нерешительность. Включила музыку в наушниках. Налила третий бокал и посмотрела, что в бутылке осталось еще немного. Когда она закончила с макияжем, то допила последние капли. И уже немного пританцовывала, двигая бедрами.

о-о-о да

Решимости сильно прибавилось. Дело пошло быстрее. Она и не заметила, как заказала такси, как в него села и вышла у ближайшего знакомого бара. Проскочила внутрь. Возле гардероба, небрежно закидывая сумочку на плечо, взглянула на себя в зеркало и хмыкнула – с распущенными волосами, стрелками и в коротком необтягивающем платье ни у кого не хватит наглости назвать ее мамашей.

Села у стойки в углу и сделала заказ добродушному, бритому наголо парню. Бармен, ободряюще улыбнувшись, поставил перед ней виски-колу. И Саша, подгоняемая алкоголем, быть может, адреналином, забытым, где-то там, в параллельной жизни, спящим ребенком, осмелела.

Расслабила тело. Закинула ногу на ногу. Слушала музыку и не ту мрачную утреннюю молитву, приросшую к ее душе Ей улыбались, она улыбалась в ответ. Поймала долгий взгляд симпатичного парня, и от этого бросило в жар. А может, разогрела энергия людей вокруг.

Она заказала второй коктейль. Парень еще поулыбался и пропал. А Саша не удержалась и потанцевала в толпе, с каждой секундой распаляясь все сильнее. Как бы было прекрасно к кому-то прижаться, ощутить рядом совершенно реальное, физическое тело, с которым можно что-то сделать. Но молодые люди вокруг увивались за другими девушками, может, пришли с ними или просто познакомились раньше.

А она не могла дольше ждать. Скорее домой – молоко невыносимо хотелось сцедить.

И через сорок минут Сашу не оставляла пьянящая ночная атмосфера. Она избавлялась от излишков молока, смывала косметику, отматывала кусочек туалетной бумаги, укладывалась в кровать, с блаженством вытягивая руки и ноги, а перед глазами стояли яркие огни, вспышки цветомузыки, бодрые веселые люди.

Она знала, что пойдет туда снова.

Убежит.

Она повторила ночную вылазку в следующую субботу. На этот раз удалось познакомиться с очаровательным, но скромным юристом, проболтать с ним два часа, страстно-близко потанцевать и расстаться, оставив чужой номер телефона.

Искры не случилось. Он купил ей не меньше четырех коктейлей, поэтому утром в воскресенье Саша от недосыпа и плохо смытого макияжа была похожа на гулящую кошку.

Не лучший момент, чтобы принимать гостей. И именно сейчас, естественно, эти самые непрошеные гости решили заявиться без приглашения. Эти ее родственники, как у всех – шумные, крикливые, лучше всех все понимающие, свое мнение всем навязывающие. У кого-то бабушки, дедушки, тети или дяди, тещи и тести, свекры и свекрови. А у нее оставались лишь папа и его родственники, но они были далеко, и старшая мамина сестра, с дочерью и внуками. И вот эта тетя Люся…

Тетя была как потоп, как поток: слов, действий, а главное, советов. Лишь она знала, как правильно жить, любить, ухаживать за мужем – опционально, при наличии – и, конечно, как воспитывать детей. Она несколько раз звонила Саше в больницу, настаивала приехать, когда их выпишут. Надо же устроить «кашу» ребенку, что-то подарить от своих внуков «не переживай, почти неношеное», рассказать про свой опыт с детьми. Естественно, тетя хотела как лучше, но у Саши пока не было моральных сил на общение.

И вот сейчас незваные гости стояли на пороге. Тетя Люся, дядя Ваня и три пакета.

– Ну, где малыш? – с порога спросила тетя, раздевшись и мельком поцеловав племянницу в щеку. Саша кивнула в спальню. На ее удачу, ребенок спал.

Тетя помыла руки, быстро взглянула на маленькое личико в одеялке, вернулась и самым громким шепотом принялась командовать:

– Вань, отнеси пакеты на кухню. Сашуля, вот тут продукты, я старалась брать полезные, ты же кормишь, да? Надо кормить, грудное молоко полезно, в интернете столько об этом пишут!

Все трое прошли на кухню, тетя начала выкладывать продукты на стол. Ее цепкий взгляд сканировал окружающее пространство: чисто ли, есть ли продукты и все нужное для ребенка?

– Поставь чайник, пить хочется, – велела она Саше. А потом вдруг остановилась и принюхалась: – Чем это пахнет?

– Перегаром, – хохотнул дядя Ваня и пролез в угол на диван.

– Сама не знаю, наверное, от лекарства, – сухо соврала Саша. Тетя открыла холодильник слава богу, она не покупала вчера вино а потом выпрямилась и присмотрелась к племяннице.

– Ты совсем плохо выглядишь. Устала? Не спит?

– Да, – снова соврала Саша. Что бы, интересно, сказала тетя, если бы узнала, как резво племянница вчера двигала бедрами перед почти чужим мужчиной.

Ответ тетю удовлетворил – это вполне вписывалось в ее картину мира. Не умолкая ни на секунду, она начала энергично доставать подарки из двух оставшихся пакетов. Саша пока разлила чай, достала шоколад, выставила на стол принесенное печенье.

– Смотри, вот здесь почти новая одежда, Маша передала. Она, конечно, для новорожденных, но ты сама говорила не приезжать к вам в больницу. Не хотела нас видеть, так просто пакет бы взяла. Ну, ладно, сама посмотришь, что подойдет.

Тетя перевела дух.

– А здесь старые погремушки, но ты не смотри, что немного потертые, они очень хорошие и любимые. Зачем покупать, если у нас все есть. Не чужие же люди. Много вещей, из которых девчонки выросли, все соберем и привезем, можешь вообще на одежду и игрушки не тратиться. Жаль велосипед и самокат розовые, так бы тоже отдали. Шезлонг привезти? Маша сказала, что это просто спасение и не повреждает позвоночник, а ты же знаешь, как она относится к детскому здоровью…

Конечно, Маша (теть-Люсина дочь со своей идеальной семьей, детьми двух и пяти лет и успешным мужем) – просто идеал.

– Спасибо большое! – поблагодарила Саша, наблюдая, как дядя Ваня хлебает чай из большой кружки и хрустит печеньем. Вот феномен, ему же почему-то не хотелось лезть к недавно родившей племяннице. Или он очень хорошо сдерживался.

Наконец тетя перестала мельтешить и села. Саша немного выдохнула, но было еще рано. Тетя Люся только начала допрос:

– Колики мучают?

– Нет.

– Грудь берет хорошо? Молока много? Если что – пей горячий чай, травяной, в аптеке купи.

– Да, все в порядке, я знаю. – Саша покосилась на дядю, который уткнулся в телефон и делал вид, что его здесь нет.

– А еще соски мажь бепантеном, очень хорошо от трещин помогает. Головку держит?

Саша старалась держать улыбку, терпеть, подавлять растущее раздражение, но не получалось. Такое же выражение лица было у ее мамы, когда старшая сестра заводила тему о «никудышном бывшем муже».

– Нет, – тихо ответила она. Тетя Люся с тревогой на нее посмотрела.

– Ты что, это отставание! В больнице не сказали? Плохо! И ты так спокойно об этом говоришь! Надо уже на уши всех поднимать.

Саша пожала плечами, но тетя ждала какого-то ответа или мгновенного действия.

– Срочно ищи массажистку, только очень хорошую, она мигом все поправит. У Маши есть контакт проверенной девушки, я тебе скину.

– Хорошо.

– Обязательно, слышишь, обратись к ней! Нет, лучше я тебя запишу.

Почему все к ней пристали?

– Спасибо, я сама.

– Сама-сама, а ребенок в четыре месяца голову не держит, – всплеснула руками тетя. Саша чуть не подскочила на стуле.

Спокойно. Вдох-выдох.

– Или ты из-за денег? Хахаль твой не объявлялся?

Дядя хмыкнул.

– Мы больше не вместе, – мрачно выдавила Саша. Ее разрывало от раздражения, а тетя – специально или нет – все больнее и больнее цепляла.

– Ребенка заделал – пусть отвечает. На массаже нельзя экономить. Да грамотный массажист ребенка на ноги поставит!

– Тетя Люся, извините, но я уже взрослая. Спасибо вам, но я сама решу, куда обратиться.

Она не справилась. Резкие слова вырывались против воли.

– Я просто хотела помочь, – повысила голос тетя, в котором смешались оскорбленные и возмущенные нотки. Потом она вспомнила, что в соседней комнате спит ребенок и притихла. – То, что ребенок не держит голову, – не нормально. Поверь, у меня уже двое внуков, я все это проходила. Давай мы оплатим массаж как подарок?

– Спасибо, не нужно.

– Ох, Саша, зря ты. Мы не чужие люди, хотим как лучше, хотим помочь…

– А я просила помощи? – Саша прямо посмотрела на сидевшую перед ней добродушную, но крикливую женщину.

Дядя перестал хрустеть печеньем. Тетя Люся осеклась, поджала губы, дожидаясь извинений, а потом засобиралась домой. Им пора к Маше, к Маше пора, она уже ждет.

Гости улетучились так же быстро, как и появились. Тетин чай остался стоять нетронутым. Саша убрала гостинцы, которые так и лежали на столе: творожные десерты, дорогие в это время года фрукты и ягоды. Запиликал телефон: зачисление денежных средств – молчаливый дежурный подарок от родственников с маминой стороны.

Она обессиленно опустилась на стул. Гневное раздражение прошло, на уставших глазах выступили горькие слезы. Тетя-танк. Тетя-манипуляция. Даже этот подарок, деньги – чтобы она, Саша, почувствовала стыд. Не они неправы – ворвались без приглашения. Нет, это она, неблагодарная грубиянка, виновата.

А как, как рассказывать о проблемах с ребенком, когда от родственников получаешь лишь упреки, обвинения и моральное давление? Вечное тыканье в собственные неудачи. А еще простодушное сравнение с великолепной Машей. Машей-звездой!

Тяжело. Страшно.

Телефон опять пиликнул: это сестра по просьбе своей мамы скинула телефон массажистки. Саша таки ощутила укол совести и поднимающуюся изнутри злость. Глаза высохли. Обида тети-танка и Маши-звезды дала ей спасительную передышку, но правду все равно придется рассказать.

Когда-нибудь.

четыре

(больница, пятая неделя после родов)

Нет, трехлетняя девочка не была лысой. Она забавно дергала ножками, сидя на бледно-зеленом высоком стульчике, сжимала в руках большого, истертого – потому что любимого – медведя и не могла оторвать взгляд от мультиков на телефоне.

Сначала она лысой не была – и вот она лысой стала.

Все произошло быстро. Медбрат достал с полки и разложил перед собой нужные инструменты. Взял ножницы, мастерски, как заправский парикмахер, взвесил на руке волосы, определяя густоту, и несколькими отточенными движениями обстриг основную длину. Мама девочки – красивая молодая женщина лет двадцати пяти, стройная, темноволосая – открыла рот, хотела было ахнуть, пожалеть, что-то выразить, но промолчала. Даже и не думала о волосах до пояса, все пустое, завтра ее дочь ожидала трепанация черепа.

Следом в ход пошла электробритва – раз, два, три, летала она в руках молодого еще парня в бело-синем медицинском костюме. Проведя рукой по получившемуся мягкому ежику, он открыл новый безопасный станок, вспенил средство для бритья и показал маме девочки, как добиться идеальной гладкости.

– Дальше справитесь? – спросил он у молодой женщины. Та кивнула, взяла бритву и твердой рукой провела лезвием от виска до затылка. След – ровная дорожка с остатками белой пены по краям – на несколько секунд замер в одном месте, чтобы почти сразу появиться в другом.

и так – один за другим

Саша оглянулась.

С одной стороны стояла кривая, но устойчивая металлическая полка с детскими горшками и рыже-коричневыми, вареными клизмами. С другой – раковины и уголок со швабрами и тряпками. Название этой комнаты она не знала. Сегодня вечером здесь готовили детские головы к операциям.

– Как зовут мальчика?

Саша вздрогнула – не ожидала, что с девочкой закончат так быстро. Ответила.

– Ну-ну, не кричи, не бойся, сейчас отпущу. Мама, снимите шапочку, – попросил медбрат.

Саша подложила под голову младенца простынку, и процедура повторилась в ускоренном виде: пена, несколько ловких движений, и небольшая нужная зона освобождена от жидких волос.

Вот и все.

Мама безволосой красавицы тоже закончила, смыла в раковину щетинистую стружку. Она не плакала, а делала то, что должна была делать, подпевая персонажу из популярного детского мультфильма. Саша уже укутала ребенка и хотела уйти, как молодая женщина подняла голову. Ее глаза молча и горько говорили. Проникали в душу. Были самим смыслом, самим страданием.

И Саша их понимала.

* * *

– В восемь?

– В восемь.

– И не кормить.

– Не кормить.

Инна уезжала утром. Они сидели перед ночным чаем и перешептывались, чтобы не разбудить Машеньку.

– А Катю ты видела?

– Все такая же.

Саша закрыла лицо руками. Пусто было и оттого, что Инну выписывают, и оттого, что завтра ждет неизвестность. Но ее пустота не могла сравниться с пустотой Кати, которая с того самого дня почти ни с кем не разговаривала и на все вопросы отвечала улыбкой и фразой «все будет хорошо».

Экран телефона загорелся.

– Это Женя, – объяснила Инна. Она быстро напечатала несколько предложений.

– Не тяжело с кем-то постоянно жить? – вырвалось у Саши. Она хотела сменить тему.

– По-разному. И тяжело тоже. Десять лет вместе как-никак. Любовь любовью, но ты сама понимаешь.

– Вы молодцы.

– Нет, – подняла глаза Инна. – Мы живем как можем. Вот, знаешь, говорят, что отношения – это работа. А я думаю, что отношения – это умение договориться. И хороший секс. Или умение договориться, где взять хороший секс.

Саша хмыкнула. Секс – любой хоть какой-то ей давно неоткуда было взять. Куда уж тут?

– А чем занимается твой муж?

– Мы вместе занимаемся. Когда только познакомились, он был хорошим снабженцем, я неплохим организатором, а тогда руководила отделом продаж в гособоронке. Подвернулась возможность, создали компанию, поставляем на производства редкие детали. Вот потихоньку раскрутились, купили дом.

– Вы еще и работаете вместе!

– Да, – усмехнулась Инна, – мы вместе большую часть осознанной жизни. Женя – сложный человек и мало кому сразу нравится, но он хороший.

– И можно любить так же, как много лет назад?

– Можно любить еще сильнее. Просто по-другому. Женя – мой лучший друг и самый близкий человек. Сначала нас сплотили общие ценности и свободолюбие, потом общие достижения в бизнесе, а после Машутки – общие трудности. Сейчас мы неразрывны. Правда, я еще не поняла, хорошо это или плохо.

– Вы нашли друг друга, создали семью. Это очень здорово.

Рыжая красавица пристально посмотрела на Сашу, хотела что-то спросить, но передумала.

Они замолчали, отвлекаясь на остывающий чай.

На экране телефона высветилось время: 00:00. Скоро ребенок проснется, запросит грудь – врачи уже неделю как разрешили кормить самой, а не из бутылочки, – но так и не получит долгожданное молоко. Нельзя.

– Боишься? – повернулась к ней Инна.

– Не знаю.

– Нужно, чтобы кто-нибудь побыл рядом. Хочешь, мы задержимся? Палату надо освободить, но мы посидим в коридоре или выйдем все на улицу, Женя заберет Машутку, а мы прогуляемся.

Саша замотала головой: нет, это будет странно.

– Все будет хорошо, – сказала она.

И почти всю ночь не спала – качала маленькое голодное тело в одеяльце. И от усталости уже не помнила себя.

Время играло с ней. Хохотало. Юлило. Менялось: то сужалось, то расширялось, то замедлялось, то ускоряло свой ход. Естественно, это была лишь иллюзия, относительность, время без времени. Она знала еще с дошкольного возраста, что минута отсчитывается шестьюдесятью секундами, час – шестьюдесятью минутами. А сейчас все, что от нее требовалось, чтобы не сойти с ума, – это наблюдать за стрелками, про себя вести счет это не возбраняется но не задумываться о том, что будет на следующий день.

Меньше чем через пять, четыре, три часа начнется операция.

куда себя деть?

* * *

С шести утра она сидела на диване у поста медсестры. Не боялась, будто отупела. Мирно наблюдала, как подходит время, приходят люди, некоторые понимающе ей кивают. Разговаривать, конечно же, не хотелось. И не моглось.

В восемь часов сонная медсестра взяла папку с документами и через длинные коридоры, лестницы, грузовые больничные лифты для персонала повела Сашу и ребенка в соседний корпус. Место для ожидания. В небольшой – метров тридцать – комнате на диванах сидели женщины с разновозрастными детьми. Кто-то читал, кто-то перешептывался, кто-то напряженно смотрел в одну точку, вцепившись в малыша.

Она устроилась рядом с бабушкой восточной внешности – это можно было понять по халату и повязанной платком голове, – которая следила за мальчиком лет двух-трех. Саша села и замерла, иногда качая ребенка, который обессилел от голода и непростой ночи. Он крепко спал. Живот крутило, в голове вибрировало: ааа… ууу… эээ…

В одиннадцать утра ее позвал врач-анестезиолог. В соседней комнате он дал прочитать и подписать документы, а сам пока раздел и осмотрел ребенка, приговаривая: «Ну-ка давай посмотрим, что у тебя тут», «Не кричи так сильно, мамку испугаешь».

– Не переживайте так, операция не сложная. До вас таких две было, а сразу после – на пять часов, – мягко сказал анестезиолог, усатый красивый мужчина, когда Саша закончила с бумагами.

Интересно, что бы он сказал, если бы прочитал ее мысли? Она не переживала за младенца, ей просто, просто было плохо самой. Но ожидался совершенно другой ответ.

– Спасибо.

– Идите, медсестра вас позовет, когда Олег Палыч закончит.

Саша кивнула. Оглянулась, когда уходила. Ребенок плакал, надрывая горло. Ей не было его жалко.

Она села в комнате, на этот раз почти пустой. Закрыла лицо руками, да так и не отнимала их до прихода медсестры. Та проводила Сашу к коридору у реанимации и велела ждать. Предупредила: ребенок немного побудет здесь, и, как только врачи решат, что все в порядке, можно будет перевести его в палату.

Через некоторое время напротив сели усталые, но довольные мужчина и женщина, родители еще одного прооперированного ребенка. В руках они держали стаканчики с горячим кофе и сэндвичи.

Саша не могла говорить, не хотела, но уже и не помнила, кто начал разговор. Сначала это был такой больничный small talk – обмен репликами про бытовые условия и врачей. А потом как часто и выходит

– У нас все произошло совершенно неожиданно. Дочь каталась на велосипеде, упала и почувствовала себя плохо. Оказалось – огромная опухоль. Срочно подняли всех специалистов, благо много знакомых в Москве. Детей распихали по бабушкам и поехали.

– У нас еще трое, – пояснил бородатый мужчина. – Вроде опытные родители, а пропустили.

– Ну, кое-кому работать надо меньше. Одной разве уследишь за всеми? В общем, сегодня вторая операция, поставили шунт, мелочь по сравнению с первой, серьезной. Мы еще ждем биопсию, но прогнозы хорошие, – продолжала женщина с некоторым подобием улыбки.

Где-то Саша это уже слышала.

– Так что скоро домой, – женщина потянулась и зевнула, отчего у Саши непроизвольно разжались челюсти. – О боже, как я соскучилась по своей кухне, по своим тарелкам, хорошей еде! По детям, естественно. – Женщина засмеялась, а мужчина мельком кинул взгляд на ее выпирающий над джинсами живот.

– Все будет хорошо, – попрощалась Саша, когда за ней пришла медсестра.

Вместе с женщиной в белом халате они провезли каталку через несколько длинных проходов, проехались на трех лифтах и вкатили ее в палату. Саша осторожно перенесла спящего младенца в кроватку.

– Каждый час измеряйте температуру, раз в три часа давайте по ложечке воды. Если спит – смачивайте губкой рот. Чуть что, сразу зовите меня. – Медсестра на секунду задержалась в дверях.

– Хорошо, спасибо!

Какое-то время Саша не двигалась – смотрела на белую эластичную повязку на голове, на заостренное от наркоза лицо. Потом села на краешек своей кровати.

Вернулись соседка с внучкой – они заканчивали сборы и ближе к вечеру тоже должны были уехать. Девочка достала раскраску, фломастеры и разлеглась на кровати. Старушка куда-то исчезла, а потом вернулась с подносом.

– На, – она поставила перед Сашей тарелку с бутербродами, – и я сделала сладкого чаю. Совсем ты себя уморила сегодня.

* * *

Нечто тяжелое в ее душе укрепилось, многократно усилилось после отъезда Инны и Киры Степановны. Катю с малышкой не выписали, а перевели в онкологию. Они лишь кивнули друг другу на прощание. Вот и все. Больше они не поговорят как приятельницы. Катя закрылась в броне позитива и фразы «все будет хорошо». А Сашу уже бесила эта пустая, беспомощная, мнимо успокоительная фраза.

но она все повторяла и повторяла ее

Женщину – маму четверых детей, с которой они беседовали перед операционной, – Саша увидела через несколько дней в ужасном состоянии: налитые кровью и слезами глаза, грязные волосы, ночнушка – вся в пятнах – неуместная для столовой. Другие мамы за столом шептали, что у девочки, упавшей с велосипеда, оказалась «четвертая стадия». Дальше Саша уже не слушала, быстро закончила еду, вернулась в палату и долго, не шевелясь, просидела на кровати.

Вот видишь, – хотелось сказать кому-то. Совсем не все «хорошо».

А когда она увидела новую соседку, то поняла, как мучительно пройдут следующие недели. Палату теперь заняла тетка – хабалка, последняя хамка, которая разбрасывала вещи, часами громко и визгливо разговаривала по телефону, не проветривала помещение после залежалой копченой рыбы, немытых подмышек, несвежего, не стиранного, вероятно, годами халата. Саша никогда не видела ее с полотенцем, идущей в сторону душа. И не могла представить соседкин шепот – громкий крик был стандартом общения даже и особенно с ее собственным двухлетним ребенком.

Они сразу друг другу «понравились». И Саша старалась как можно меньше времени проводить в палате. Каждый раз, когда она видела соседку, то внутренне напрягалась, что опять придется как-то реагировать: отвечать, отмалчиваться, ругаться.

Вначале тетка разговаривала примерно так: «Скажи, а можно вещи-то убрать? Свою половину засирай», «Вот я не понимаю, что с тобой не так. То дверьми хлопаешь, то пыхтишь ночью, спать не даешь. Куда ходишь? Ссать или срать, что ли? Лечись тогда, че уж». Через несколько дней взаимного неприятия она разошлась: «Ты уже бесишь, а! Че тебе нормально не живется? И малой скемит постоянно», «Че молчишь, оглохла? Я говорю, вещи свои убирай!», «Думаешь, мне приятно на соски твои смотреть? Иди в туалет корми. Не одна живешь».

Оказалось, что делить несколько метров площади с грубым, агрессивным человеком было очень энергозатратно. Саша с каждым днем все больше выдыхалась. Силы оставались лишь на больничную рутину и нарастающую злость. Раздражение расходилось: больше нельзя было спокойно пить кофе и читать, пока младенец спит; нельзя было тихо подумать, размеренно сделать самые обычные дела. Всему этому простому, бесхитростному спокойствию сопутствовало напряжение: за что эта хамка зацепится в этот раз?

за всё

Хабалка каждый день сообщала все важное кому-то по телефону: «Че за говно опять приготовили, мне еще такой параши не хватало», «Врачи – вчерашние студенты, бля. Один говорит одно, другой другое. А тут соплюшка, ну, медсестра, кровь у малой берет и тупит. Что? Естественно, я все высказала. Ах-ах, нече тут у меня», «Да че, ужасные палаты – маленькие, тумбочки облезлые. Эта тут еще. Бесит».

Саша не выдержала и повысила голос:

– Можно потише? Ребенок не может уснуть.

Она уже перестала реагировать на хамку, но усталость, неспящий ребенок и противный голос женщины наложились друг на друга. Заполыхало.

– Ну, развопилась, бля.

– Тихо! Заткнись уже! – взбесилась Саша, топая ногой. Ребенок на руках закряхтел. Еще немного, и она бы ударила эту женщину. Представила. Она бы пинала и пинала тетку, высвобождая злость на весь остальной мир.

– Ты че, а? – вскочила та, с силой сжимая телефон в руке и размахивая им прямо перед Сашиным лицом. Так они и пыхтели друг напротив друга: Саша с младенцем на руках и соседка с перекошенным лицом.

Старшая медсестра вовремя заглянула в палату:

– Что случилось?

– Ничего, – зло буркнула соседка, падая на кровать. Ее дочка даже не обратила внимания на перебранку, не отвлеклась от мультиков.

– Невролог вызывает, – повернулась медсестра к Саше. – Прямо сейчас.

Саша схватила с кровати телефон и выскочила с ребенком, не захватив коляску. Они вместе с медсестрой шли к выходу из отделения.

– Вы там что устраиваете? Доиграетесь же.

– Вы сами знаете, какая она. Сделайте что-нибудь, чтобы нас расселили. Или как-то угомоните.

– Если только в одиночную. Одна мамочка с очень тяжелым ребенком лежит, жаль ее… Больше некуда.

– Вы просто терпилу нашли. Я живу и молчу, да? Вам спокойнее. Ждете, что она меня покалечит? – в этот момент Саше не было дела, что подумает медсестра. Люди в белых халатах и так слишком много всего видели. Ходили истории о сумасшедших, которые били своих детей и друг друга, набрасывались на хирургов, пытались покончить с собой. И все это здесь, в больнице, в страшном временном пристанище пациентов, в обычной рутинной рутине врачей.

Женщина промолчала, а когда они вышли из отделения, то свернула к лифтам. Саша промчалась по коридору и залетела в нужный кабинет. Устроилась на стуле напротив полненького мужчины лет сорока, который читал больничную карту.

– Здравствуйте. Я невролог-эпилептолог. Ваш врач просил посмотреть МРТ и анализы ребенка.

Да, куда-то Саша носила младенца, делала то, что говорили люди в белых халатах. Но что там было?

– Вам уже рассказывал Олег Павлович…

Нейрохирург. Что?

– Про диагноз и лечение, – продолжал доктор.

Он всмотрелся в нее, красную и злую после перебранки с соседкой, с ребенком на руках. Сухие во всех смыслах глаза, понятно, ему не понравились. Да, Саша вызывала удивление тем, что не бегала по пятам за врачами в надежде получить конкретные ответы о состоянии ребенка и прогнозах лечения. Но и притворяться сил не было.

сил нет, понимаете, сил

– Наверное. Да.

Да. Он объяснял. Просто помнить такое не хотелось.

Невролог опять странно на нее посмотрел и стал говорить медленнее, тщательно проговаривая слова:

– У вашего ребенка подозрение на ДЦП и часто сопутствующая этому эпилепсия.

– А-а-а.

– После родов его быстро реабилитировали, приступы купировали, но поражение серьезное.

– Понятно.

– Ему провели эндоскопическую операцию, чтобы избавиться от гидроцефалии, вы знаете, что это скопление спинномозговой жидкости в желудочках мозга. Заживает хорошо, но по анализам вижу инфекцию.

Врач помолчал, с сочувствием и, как казалось, раздражением, ожидая ее реакции. Потом добавил:

– Пока выписываться рано.

– Подозрение – это значит, что может и не быть? – уточнила Саша. Если чему-то жить, то почему бы не надежде.

– Угроза ДЦП, – поправил сам себя доктор. – В вашем случае полностью последствий не избежать. Поражение мозга было значительное. До года, а то и больше диагноз ДЦП ставить некорректно.

Некорректно, значит.

Саша поплыла. Ее сознание застревало, мгновенно загустевало сразу после слов «ваш ребенок… ДЦП». Какой такой ребенок? Какой такой ее? Что происходит?

Мужчина отвернулся и зашуршал бумажками.

– По эпилепсии. Я выписал новые противосудорожные препараты, с завтрашнего дня начинайте вводить по схеме. Вот.

Он протянул Саше заключение: диагноз на несколько оглушающе плотных абзацев и расписанный план приема лекарства. Выписал рецепт такой почерк, что и не поймешь, буквы это или неназванное сая Т, сая…

Она кивнула.

Глупо.

Как так может быть, что ей все всё говорили, но она не слышала? И ребенка лечили, что-то капали, но она не думала – не хотела – спрашивать?

Невролог подался к ней всем телом, оперся локтями о стол и очень медленно, вкрадчиво заговорил:

– Александра Валерьевна, вы понимаете, что сейчас нужно сделать все, чтобы развивать двигательные возможности ребенка, но при этом не ухудшить его состояние? Вашему ребенку нужно наблюдаться у невролога и эпилептолога, можно у меня. Вы должны вести эпидневник. Отмечайте количество и длительность приступов. Приедете ко мне на прием через три-четыре месяца, и посмотрим динамику на препаратах.

В голове шумело.

Ребенок напрягся, закричал. И она бы хотела. Закричать, заплакать, кинуть его доктору, ну или пусть даже на пол, освободиться и бежать, бежать.

– Вам все понятно? – уточнил невролог. – Возьмите дневник приступов.

Саша опять кивнула и встала. Но не ушла.

– А почему?

– Что «почему»?

– Почему это произошло? Это врачи… ошиблись при родах?

– К сожалению, такое случается. Обвитие, небольшая недоношенность, поражение мозга.

Естественно, врачи не виноваты. Конечно, они будут выгораживать своих. Солидарность, сука.

– А что же… – Саша всхлипнула, но не от подступающих слез, а от никак не унимающегося жара. Бессилия? Ненависти? – Что же дальше?

Ничего хорошего. И зачем только спрашивать.

– Пока вам никто не даст прогнозов. Ребенок растет, мозг развивается. Главное – сосредоточиться на лечении. Обеспечить хороший уход. А там уже смотреть на реакцию организма.

Саша онемевшими руками качнула туда-сюда ребенка, как будто что-то проверяя: голова болталась, как на ниточке, тело – уже расслабившееся, мягкое, непослушное, – казалось, не имело мышц.

кукла на шарнирах, которая управляет кукловодом

Это что же ей досталось? Осталось?

И как же теперь быть?

Она вернулась в палату за коляской, взяла шапочку для прогулки, переоделась в джинсы и футболку. Соседка по-прежнему лежала на кровати. Она издала какой-то звук, хотела продолжить ссору или что-то прокомментировать в Сашином поведении. Но та резко повернулась к хамке:

– Закончили. Больше ни слова мне не говори.

– А то че? – нагло ощетинилась тетка.

– Мы лежим в больнице, лучше смотри за своим ребенком. А от меня отстань.

– Блядь.

Но Саша уже не слушала. Она прицепила люльку на раму и вышла из палаты, а минуту спустя уже и из отделения на общий этаж. Пыталась как можно быстрее толкать коляску с захлебывающимся от плача ребенком и как назло – естественно назло – ударялась обо все дверные проемы. Хотя она не любила гулять по больничной территории, но выбора не было. Чтобы успокоиться, нужно было двигаться. Передвигать руками коляску, передвигать ногами себя.

Идти и идти вперед.

* * *

Обстановка в больнице изменилась.

И за следующие недели лета так и не вернулась в комфортный режим. Не было больше отвлекающих посиделок, разговоров с позитивной Катей, не было кинопросмотров в отдельной палате Инны, Машенькиных рассуждений – наивно-детских, но умных и трогательных.

Инна писала в мессенджеры почти каждый день, и иногда казалось, что лишь эта ниточка держала Сашино эмоциональное состояние. Связывала ее с кем-то понимающим, кем-то поддерживающим, с кем-то из внешнего теперь уже мира.

Менялись препараты, которыми врачи пытались избавиться от инфекции, менялись одноразовые ложки, между которыми она перетирала противосудорожные таблетки, менялись разноцветные пеленки и новые детские одежки, которые она заказывала с доставкой.

Менялись соседки по палате, и после хамки, которую переселили неделю спустя, все казались бесцветными, даже чересчур нормальными.

Но Саша оставалась той же.

Или нет?

Время пролетело быстро – лекарства, капельницы, пункции спинномозговой жидкости, надежды на снижение показателей. Уход за ребенком. Общение с другими мамами. Саша встречалась с ними в коридорах, обедала вместе в столовой, слушала разговоры о диетах, косметике, звездах и новых шоу, охала на их личные истории о детях и мужьях. Уныние и гнев забетонировали многие сердца, но они отчаянно – страстно – искали выход.

В самом конце августа, в пятницу, врач поймал Сашу в коридоре и энергично постучал по медицинской папке. Выписывают. Показатели в норме, можно ехать домой. Когда? Да хоть сейчас, только подождать выписку, подойти за ней часа через два.

Домой. Помыться, полежать на своей кровати, спокойно в одиночестве пить кофе на кухне. Домой!

Саша собрала вещи – они никак не помещались ни в какие пакеты, а большие сумки она с собой в роддом не брала, кто ж знал, что так выйдет, – и уже через полтора часа ждала у кабинета лечащего врача.

Рядом на скамейке очень старая женщина ложкой кормила мальчика, сидящего в инвалидной коляске. Обветшалая тряпичная сумка, из которой выглядывали термос и два небольших контейнера, занимала почти половину сиденья. Наверное, приехали на прием к врачу.

– Ты откуда? – скрипуче поинтересовалась старушка, еле поворачивая голову, давая понять, что обращается к Саше.

– Из нейрохирургии.

Старушка закрыла контейнер и убрала ложку, повернулась к Саше. Лицо у нее было в морщинах, на одном глазу белая пленка, на лбу сросшиеся седые брови, но взгляд – цепкий, грозный, живучий – опять напомнил праба Пелагею. Саша скользнула взглядом по мальчику.

– Не бойся, смотри, он не кусается.

Саша немного пошевелилась. Она не знала, что сказать. Старушке хотелось выговориться:

– Ты же понимаешь, да?

она не понимала

– Здоровые хуже больных. Рот откроют свой и смотрют. Залезли тут в автобус еле-еле, народу много, коляска неудобная. И мужичок молодой. А я говорю: «Шо сидишь, помоги или не глазей. Никогда ребенка, что ли, в коляске не видел? Да, скрюченные руки и ноги, спина горбатая, а вот говорит хорошо, и добрый он. А ты вот смотришь, глаза только лупишь. Ай, неприятно». Я, мож, в соцстрахе поругалась утром, этот в штаны наложил, а тут на тебе, дурачье какое-то в транспорте. Так он поморщился, отсел. «Пошли вы все со своими мордами», – думаю я. Государство не заботится о больных детях. А я молчать не буду, не дождутся!

Старушка рассказывала, поправляя на мальчике слюнявчик. А того, как показалось Саше, совсем не обижали чьи-то косые взгляды – или не до конца понимал, что это такое, – но зато его ужасно веселило бабушкино возмущение. Саша слушала, опустив голову вниз.

– Ну а дети, ну, другие, здоровые. Ума нет, вот и спрашивают, так хошь не хошь, сердце кровью обливается: «Такой большой и на коляске? Он дурак? Не такой. Пусть уходит». И не скажешь же ничего, не цыкнешь, малехонькие совсем. А этому-то, моему, обидно, все понимает.

Мальчик издал звук: то ли крякнул, то ли что-то сказал.

– Родители малых, видать, не научили, как общаться правильно. Один папаша, ирод, нам сказал: «Инвалиды должны дома сидеть, чтобы моих здоровых детей не расстраивать». Или «не пугать», уж не помню. Вот кто он? Я его чуть не прибила. У самого-то семья: и родители были, и дети по занятиям таким-сяким платным ходют, и едят что хотят, и машина есть. А мы одни, на автобусах, в снег и в дождь, да еще коляску попробуй закати в моем возрасте. Никого у него, кроме меня, не осталось, померли дочка с мужем. Спились. Сгорели, царство небесное. Ворчу на него, а вот единственная кровиночка осталась.

Саша подняла взгляд на мальчика. Ей показалось, что он улыбнулся. Вот если бы она посидела рядом с ним подольше, то вполне могла бы привыкнуть к внешнему виду: перекошенному лицу, асимметричной улыбке, открывающей неоднородные десны, крупные, редкие зубы. Да, мальчик был и обнаженным страданием этого мира, и бабушкиной настоящей радостью.

Паника нарастала, и Саша прикрыла глаза. Замедлила дыхание. В груди стучало – отдавались все сказанные, зацепившиеся за сознание слова нейрохирурга, эпилептолога, Инны, Киры Степановны, медсестер и бабушки этого мальчика.

– Что с тобой, детка?

– Спасибо. Все хорошо. – Саша испугалась, что старушка услышит, как туго бьется ее сердце, как нечто – страх или гнев – сковывает сознание.

– Все будет хорошо, – повторила она.

И повторила бы хоть сотни раз, если бы это помогло.

Но нет.

пять

(настоящее время, пятый месяц после родов)

что в планах на вечер?

Много выпивки.

а еще?

Флирт, общение на эти ночные часы, танцы на виду у всех, поцелуи – возможно.

а секс?

Секс? Не знаю. Может быть.

В первый раз все случилось неожиданно и быстро – еще не остыли эмоции после визита родственников. Саша понимала, что нужно скинуть отравляющую обиду – оправданную, хоть и горькую, и приехала в бар подороже. Как будто знала. Как будто искала. И нашла.

– Какая же ты рисковая. Горячая! Ничего не боишься, да?

Какой дурак. Ему что, пятнадцать, захотелось спросить Саше. Говорил, что двадцать шесть. Надо было остановить его, но внизу живота уже зудело.

Он быстро надел презерватив – она проверила, – торопливо, как и бывает со случайными любовниками, потрогал ее влажное межножье и почти сразу вошел. Что-то еще шептал своими малознакомыми губами, почти не отрываясь от ее рта.

Их половые органы не подходили друг другу. Саша это поняла сразу, а он нет, он продолжал, наращивал темп, придерживал за бедра – не так, как она любила, – пыхтел, мял грудь – а она боялась, что выступит молоко, – целовал ее между бровями. Он пах не так, был не таким. Не ее. Их тела не подходили друг другу.

Ей хотелось, чтобы все закончилось как можно… а, уже!

Она вдруг представила лицо этого брюнета, вот если бы сейчас он выпрямился, застегнул ширинку и гордо произнес:

– Я все делаю быстро.

Это вполне бы ему подошло. Час, а то и два назад он энергично с ней познакомился, заказал коктейли и, пока она пила, рассказывал о своем стартапе, о перспективах, сыпал именами важных лиц, с которыми общается, хвастался дорогими покупками. Это было даже смешно. Он старался впечатлить ее, Сашу, у которой оставалось лишь два подходящих наряда для ночной жизни, а денег – немного взяла из подаренных на ребенка тетей и дядей – на один коктейль да на такси. После он привел ее в туалет бара.

И все изменилось. Испортилось.

Мужчина неловко отстранился, скатал презерватив, завязал его узлом и выбросил. Пока Саша надевала трусы и джинсы, повисшие на одной ноге, он промывал член над раковиной.

– Не подготовилась? – он вытерся салфетками, поднял штаны и чмокнул ошарашенную Сашу в губы. – Ничего, мне нравится разнообразие.

Это он про волосы в паху, только поняла она. Нет. Видеть обнаженные части незнакомого мужского тела и обсуждать свой лобок казалось очень несвоевременным. Очень личным. Отталкивающим.

Что теперь нужно было говорить? Какими словами прощаться? Ей хотелось прямо высказать: не надо делать вид, что все нормально, не надо утешать, что она, такая-сякая, согласилась на секс через час после знакомства, не надо обещать продолжение общения.

– Мы уже долго занимаем туалет, – неловко заметила Саша. А про себя подумала, что очень даже недолго. Это не было плохо. Просто он ей не подходил.

Брюнет приобнял ее за талию и ущипнул за попку.

– Поехали ко мне?

– Нет, мне завтра рано вставать. Спасибо. Пока.

Она быстро повернула замок и выскользнула за дверь. Ну и дура же. Ей было и странно, и как-то неприятно видеть рядом этого настойчивого брюнета, который несколько минут назад приспускал штаны, страстно трогая ее там и тут.

Как же быстро проходит мнимое влечение.

Она приехала домой, в такси пытаясь стряхнуть неловкость и тревожные мысли: «Может, не надо было давать первому встречному?» Едва раздевшись, пошла в ванную, смыла того, туалетного, быстрого, а потом, поколебавшись, коснулась себя.

Наконец-то признала.

Она жаждала возродить в своем теле удовольствие. Хотела, чтобы ее касались и касалась она. Вспомнила, что любила все, что происходило между мужчиной и женщиной. Но Марк со второго месяца беременности… Да. И вот целый год.

Год у нее не было оргазма. Год ее не касались, не ласкали, не входили и не выходили мужские пальцы. Год ее губы не были рядом с другими – всеми! – губами, не стонали, не покусывали чужую влажную солоноватую кожу. Год.

А может, и больше.

Она вставила в себя пальцы и чуть не закричала.

Какая к черту разница?!

Ей двадцать шесть. Она пока еще привлекательна. И никому с «довеском» не нужна. Она может делать все, что хочет.

Она может трахаться.

* * *

Она очень быстро поняла, что молочная грудь дома – бесценна, но вот в сексе – бессмысленна. Дело было в самом факте кормления. В неконтролируемо сочащейся груди. В невозможности отделить бытовое, младенческое от того, что вызывает в ней желание. Молоко мешало – мешало! – полноценно жить и получать удовольствие.

А это значило, что с ним пора было кончать.

Смесь ребенку не особо нравилась. Саша приняла таблетки, снижающие лактацию, и за несколько дней молоко ушло. А потом к ее домашним делам добавилась еще одна суетная проблема – накормить. Она покупала одну смесь, разводила – предлагала ребенку – выливала – морщилась от цен и покупала новую. На пятой, кажется, остановилась. Остановились.

Это отлучение от груди сдвинуло что-то в ней самой. Захотелось – ну и пусть он не такой, как она мечтала, – что-то дать взамен, как-то компенсировать внезапную молочную потерю.

В медицинском заключении среди набора страшных слов были указаны рекомендации: реабилитация, МРТ головного мозга (ближе к году), наблюдение у невролога-эпилептолога. Что это за расплывчатое понятие – реабилитация, Саша не понимала. И решила пригласить массажистку, но не ту, которую посоветовала тетя Люся и ее идеальная дочь Маша. Незнакомую. Чужую.

Но как выбрать?

Спросить было не у кого – ну, разве что на мамском форуме, к которому Саша питала легкое отвращение. Инна с семьей улетела отдыхать почти на месяц. Писала редко. Саша ощущала смутное чувство вины, хотя понимала, что ничего не должна своей новой больничной приятельнице. И та ей ничего не должна.

Вот и про массаж подумала, что разберется сама. Нашла среди объявлений то, что приглянулось больше всего: «Опыт работы с детьми от 1 месяца до 3 лет. Стаж – 10 лет (у массажисток тоже отсчитывается стаж?). Опыт работы со сложными детьми».

Внутри зудело желание делать что-то быстро. Ведь лучше что-то делать, чем не делать. Так?

– Так-так, – подтвердила массажистка. – Что у нас тут, посмотрим.

Она была грузная, большеглазая, краснощекая и выглядела моложе своих лет, до тридцати пяти. Как пришла, хорошенько помыла мягкие, но сильные руки, надела халат и только потом шагнула в спальню.

– У него… проблемы с движениями, – пробормотала Саша извиняющимся голосом. И рассердилась сама на себя. Сделала тон потверже. – Вы написали, что работали со сложными детьми.

– Да. И с гиперактивными, и с капризными, и с ленивыми. По типу вашего мальчика был один, не переживайте. Какие могут быть особенности, все такое же: руки, ноги, тельце.

Массажистка рассмеялась не смешно

Действительно, какие?

– Но это же только на пользу? – неуверенно уточнила Саша.

Женщина заметила эту неуверенность, поэтому чуть повысила голос.

– Массаж всегда на пользу! Не видела ни одного ребенка, кому он вредил. Если только делают безрукие специалисты, самоучки. Кому-то надо сэкономить, а те берут дешево.

– А есть противопоказания? – не сдавалась Саша.

– Конечно, есть. Обычно врачи предупреждают.

– У меня где-то есть копия обследования. Поищу.

Массажистка не отвечала – она сюсюкала с ребенком:

– Какие у нас красивые глазки, а носик, какой у нас носик. Да ты мой сладкий. Такой красавчик. Посмотрим на твои ручки и ножки. Вот. Вот. Какой умничка.

Саша хотела показать заключение врача, но почему-то не могла оторваться, не могла отойти от стола и что-то сделать. Ее заворожила игра с этим маленьким тельцем.

– Мамы всегда переживают с первым ребенком, – успокоила женщина. – Тем более у вас все непросто.

Непросто. Да.

– Но что-то делать надо, – продолжила женщина.

Надо. Но. Что за «но», объяснить Саша не могла. Она просто стояла, о справке уже забыла.

– По стоимости…

– Оплачиваете за каждое занятие или полностью, как вам удобно…

– За каждое.

– …курс – это десять сеансов, кроме субботы и воскресенья. Ну, мы же не будем заниматься в выходные, да, котенок? Тебе тоже надо отдыхать. Да. Вот так, малыш, – последнее предназначалось явно не Саше.

Ох. Дорого. Она, конечно, отложила тетины деньги на массаж для ребенка, иначе что потом сказала бы родственникам. Что пропила? Или прогуляла?

– Здоровье нынче дорого, – согласилась массажистка, считывая Сашино настроение. – Да еще каждый месяц курс проходить. Целое состояние.

При этом женщина подняла голову и мельком оглядела комнату. Оценила обстановку.

– Ну что, записываю вас на завтра в то же время?

Саша кивнула.

Эта женщина хотя бы любила детей.

* * *

Раскол, душевный разлом сначала был почти незаметен.

Дома, с ребенком, дела не давали Саше сидеть на одном месте. Да и как это возможно? Встань – покорми – убери – дай лекарство – покачай – умойся сама – выпей кофе и поешь что найдешь – покачай – спусти на себе коляску – гуляй в дождь, град или снег – опять корми – готовь и ужинай – качай – корми, корми, корми сколько можно? давай лекарство – усыпляй – падай без сил.

Каждая замурованная ребенком в четырех стенах женщина находила свой выход. А Саша нашла свой. Когда было горько, до слез – очень хотелось выпить. И она пила. Когда было одиноко так, что хотелось выть, – она не выла. А выбиралась в бары и общалась с мужчинами. Тень внутри не один день расширялась, наполнялась, укреплялась. Саша все больше уступала. Алкоголь вводил ее в злое, агрессивное и страстное состояние. Эту смесь нужно было куда-то сливать.

Со следующим любовником повезло. Тридцатилетний футболист, выше ее на целую голову. Где он работал, Саша не знала. Не спрашивала. Говорил сам, что играет в футбол. Что любит качаться в зале. Что любит дорогие машины и женское тело. Но немного позже Саша и сама это поняла.

Нет, с ним она не кончила за две минуты. Да и за пять, и за семь минут получить оргазм не смогла. Это всегда было непросто: настроиться друг на друга; найти положение тел, в котором определенные точки соприкоснутся так, что станет до боли хорошо; войти в общий ритм; двигаться без устали, давать и брать, чувствовать свое тело, знать, как в случае чего самой довести себя до оргазма.

Футболист подошел ей физически. И это было прекрасно.

Да, она не испытала оргазм ни за сколько минут, но получила то, зачем пришла, – полноту. Мужское, не отталкивающее, вполне симпатичное тело лежало на ней, двигалось в ней, обнимало ее. Сексом хотелось считать именно это, а не сухое называние вульв, пенисов и описание их механических действий.

Вот только жаль, что член наполнял ее тело, лишь когда двигался внутри. А потом выходил он, уходила она. Оставалась пустота. Пустота, которую Саша тотчас старалась заполнить другими малознакомыми людьми.

А что ей было, в сущности, делать?

Она сотни раз набирала и стирала одно и то же сообщение. Она могла написать набор этих букв на ощупь, с завязанными глазами:

«Я могу с тобой поговорить? Когда тебе удобно?»

Набирала и стирала. Стирала. Стирала.

Ведь как?

Как открыть рот? Какими словами сказать? Как объяснить, что молчала столько месяцев? Что так много скрывала даже от близких людей. От папы. От лучшей подруги Яны, которая поддерживала вежливое редкое общение после того, как Саша сама ее оттолкнула. От родственников, естественно, во всем идеальных, но действительно «желающих только добра». И что-то даже от Инны, ведь в новой Сашиной реальности никто не стал ближе.

Надо сказать. Расслабиться. Освободиться. Принять жизнь, как она есть. Праба Пелагея повторяла: жизнь прожить – не поле перейти. Саша понимала. Да, бытие – вечная борьба; бытие – движение вперед и назад, в никуда; бытие – смесь горя и труда с проблесками усталого, выцветшего счастья

Саша так ничего никому не отправила. Текст сообщений удаляла. Все чаще вспоминала праба. Одиночество заменяла пустотой. Цеплялась за небытие. Так легче.

Но ей некуда было убежать.

* * *

– Вот и все, у нас с тобой последнее занятие. Да, да, вот так, мой хороший, да, – улюлюкала массажистка. Сашу это раздражало, но женщина ни в чем не была виновата.

– Он что-то дергаться начал, – заметила она, а Саша подтвердила:

– Да, приступы небольшие. Доктор предупреждал, что может быть от лекарств. Мы сходим… обязательно.

«Я соскучилась по тебе».

Инна. За эти пару месяцев они редко переписывались. С чего бы им ближе общаться? Не после разговоров же о цвете какашек, срыгивании, реакции на лекарство, странных подрагиваниях. Малышовые проблемы. Малышовое общение. Про массаж она Инне так и не сказала.

я тоже соскучилась

Она ответит потом.

Саша открыла приложение и перевела деньги за массаж.

– Отправила.

– Спасибо, – ответила женщина и ласково заворковала с малышом.

Это массажистка перед ней старается? Или искренне?

– И вам, – кисло улыбнулась Саша.

– Поздравляю с днем рождения!

– С каким? А, да, семь месяцев. Спасибо.

От курса, из-за болезни женщины растянувшегося не на две, а на три недели, Саша не увидела пока никакого результата. Но главное было не это. Она заплатила за последний сеанс, и пятизначная сумма растаяла, превратившись четырехзначную.

Деньги почти закончились.

Бедность, как у сотен тысяч матерей-одиночек, да еще с нездоровыми детьми, почти стояла у нее на пороге. Саша вскипела. Она еле сдерживала себя, чтобы не накричать на беспомощное, зависимое маленькое существо, на женщину, которая все не могла уйти, копаясь то с ребенком, то с молнией на сапоге. Пока ждала, когда же массажистка наденет перчатки и уйдет, то так сильно сжимала ручку на двери, что пальцы онемели.

Наконец-то!

– До свидания, – она пропустила женщину и громко захлопнула за ней дверь.

Села прямо там, в прихожей, на заваленный детскими вещами комод, сжала, разжала кулак, ударила им по колену раз, два, три.

– Сука, сука, сука.

Правда была на поверхности. Скучная, непритязательная, сморщенная.

Она злилась на массажистку, потому что та забрала, вынудила отдать почти последние деньги. А сама, довольная, уходила прочь, к мужу или детям, другим клиентам, чтобы делать массаж, готовить обед, проверять уроки, неспешно читать книгу.

жить жизнь «все хорошо»

Саша злилась на мужчин. На тех, кто нравился в юности; на блядского Марка, которого страстно любила; на тех, кого трахала – а на самом деле трахали ее – каждые выходные.

Злилась на врачей, медицину в целом и государство, которое позволило случиться тому, что случилось.

Злилась на маму – что умерла так рано, на папу – что не был рядом, на ребенка – как раз за то, что был.

Она, конечно, больше всего злилась на себя.

* * *

«Сегодня – танцевать! – написала она футболисту. – Хочу оторваться как следует».

«Будет сделано», – ответил он.

Они встретились в клубе. Футболист приехал с другом. Тоже якобы футболистом, совсем молодым. Ну, не семнадцать же ему, хотелось съязвить Саше, но она сдержалась. Ей понравилось, как тот, другой, на нее смотрит. Ей, в общем, было неважно, как они себя называли. Лишь бы весело, лишь бы много коктейлей, лишь бы обоюдное желание.

– На, держи, это тебя немного расслабит.

– Не крепкое? Мне обязательно нужно вернуться домой до двух.

– Не, лайтовое. Давай!

Она колебалась. Но то нечто которое начало давить на грудь еще в больнице – хотя все, из чего складывалась ее жизнь, зародилось в стенах, пропахших медикаментами, пропитанными детским криком и материнскими слезами, – вернулось.

Тень следовала за ней повсюду.

и она поддалась

и взяла и запила коктейлем

Это могло разрушить тело, но никогда – сердце.

Мир искажался. Постепенно ей начало казаться, что вот это все: выпивающие люди, музыка, разгоряченные от танцев тела, огни ночного города – было реальным. А домашний быт – тем, что нужно пережить, в ожидании чего-то настоящего.

ведь что такое настоящее

Реальность неясно колыхалась на горизонте, окуналась в заходящее солнце, в заходящее сознание. Сквозь сладкий, сахарный дурман ярко прорывались отдельные образы. Будто клубились в облаке дыма, а потом попадали под окуляр микроскопа, настраивались микровинтами резкости и подсвечивались осветительной системой. Становились первостепенными. Огромными.

Она смотрела. Кровавый интерьер тревожил; он был чрезмерно узнаваемым, трагичным. Красный диван окружали красные кресла с высокими спинками. Тени преломлялись, мрачно играли на темной половине двухцветного стола, там, где стояла бутылка шампанского – не ее. Там, где умер свет. Оставалась надежда на вторую половину, на единственно чуждую, вытесненную – белую. Но это был обман зрения. Саша моргнула. Она знала, знала, но забыла, в каких культурах белый цвет тоже был цветом смерти.

Она не понимала. Зачем миловидной девушке нужен ребенок, если можно в баре красиво пить коктейли, получать внимание мужчин и снимать это для соцсетей? Зачем хочется замуж? Зачем спать с одним, если можно с любым, каким захочется? Зачем беременеть, если нельзя будет пить? Зачем все-таки ребенок? Он лишь мешает. Кричит. Кряхтит. Постоянно что-то хочет: есть, пить, спать.

Она размышляла. Могли ли прабабушка, бабушка или мама – хоть кто-то из родственников по женской линии – признаться в нелюбви к ребенку, к тому, что долгие месяцы росло внутри? Или они о любви и не задумывались, не называли – не обзывали, – никак это не определяли. Для них все было априори, раз и навсегда решено, с тех пор как некто создал мир, как мир создал сам себя и научил всех размножаться и любить

Так что она, недавно родившая, нелюбящая ребенка Саша, хотела от себя?

– Поедем? – голоса выныривали и доносились до ушей словно из-под земли.

– Куда?

– В отель. Я очень хочу тебя.

И она хотела. Да-да, это было бы очень кстати. Надо только поставить будильник, чтобы успеть вернуться домой.

Молниеносно – так ей показалось – они втроем перенеслись в люкс какого-то отеля. Лежали на кингсайз-кровати, так, что их бедра терлись друг о друга. Пили чистый виски, заедая (заедая?) рыбным, сырным и мясным. Смотрели какое-то шоу на огромном экране.

Футболист поцеловал Сашу в губы.

А его друг вдруг крепко обнял ее сзади.

* * *

тяжело

Тяжело открывать глаза. Она попробовала, но с первого и со второго раза не получилось. Будильник не умолкал – звенел, визжал, теребил Сашины непротрезвевшие нервы. Стоп.

Она не дома. А где?

Саша приподнялась на локтях и несколько секунд вглядывалась в полутьму. Шикарный номер. Тело – мужское, голое – рядом, обнимает, а вот и второе недалеко от нее. Было хорошо.

Где же этот чертов телефон?! Он не умолкал, запутался где-то в складках одеяла, дразнил, издевался.

Надо встать, одеться, незаметно проскользнуть к выходу. Домой. Проверить ребенка. Сколько уже часов? Два или три? Она, конечно, опоздала страшно, но все еще может обойтись.

Наконец нащупала, отключила будильник.

Что?

Семь утра.

Она оделась и одеревеневшими руками вызвала такси, без зазрения совести положила в карман какие-то деньги, просто оставленные на тумбочке. Крупная дрожь помешала с первого раза попасть по кнопке вызова лифта. Зашла в кабину. В зеркале отражалось нечто потасканное, взлохмаченное, дикое, с засосами на шее и у рта.

Наверное, это было слишком.

«Холодно. Надену горнолыжку, и будем долго гулять», – подумалось ей невпопад.

Еще из такси она увидела в двери вредную древнюю бабульку, соседку с нижнего этажа. Саша кинула бумажку водителю и выскочила из машины. Попала под желтый свет у подъезда. Под подслеповатые глаза старушки.

– Мамашка, домой вернулась, а?! – плюнула та на землю.

Времени для перепалки не было. Саша протиснулась между соседкой и дверным проемом и побежала по лестнице.

Сердце замерло.

Его крик был слышен на весь подъезд. Она не успела. Она…

Руки тряслись. Вставляли ключ в замочную скважину. Открывали одну, потом другую дверь. Быстрей, быстрей!

Черт!

Ребенок кричал в кровати, его голова покраснела и, казалось, готова вот-вот лопнуть. Тело застыло в судороге. Памперс протек и по всей простыне проступили желто-коричневатые разводы.

Она предала его.

Она опоздала.

шесть

(восемь-девять недель беременности)

крем

крем для

Невозможно! Саша всхлипнула и села на диван. Ее мутило, мир перед глазами расплывался, расплывался, расплывался. Вырвет? Хотелось бы, если станет легче.

Но легче не станет. Пойдет по новому кругу деления клетки и развития новой жизни. Можно было кинуться к унитазу. Сделать это самой. Но она послушно сидела, опасливо задерживая дыхание – лишь бы растущий эмбрион не начал избавляться от недавнего ужина.

Надо перетерпеть. А потом собрать, выкинуть это из своей квартиры и своего сердца. Дыши, дыши.

Что там в его коробке.

Крем для бритья от известной фирмы – ее подарок.

Растянутая футболка, пахнущая дезодорантом и пакорабаном

Одинокий изломанный шнур от зарядки.

Лезвие с какими-то застрявшими частичками.

Туба со смазкой полупустая хотя вроде в последний раз была полная.

Его волос Несколько волосинок, прилипших к тонкому зубчатому прямоугольнику пластика. На расческе. Расческа с волосами. Нет, это ее.

Мазь от геморроя что тут сказать.

Потрепанная закладка для книги, с портретом Буковски, – неиспользуемый ненужный элемент. Читал он только сообщения в телефоне.

Читал от тех, кого, может быть, быть может. Не быть может, а определенно.

Марк определенно кого-то трахал.

Не ее.

Он определенно кого-то хотел.

Не ее.

От нее он бежал. Трусливо, нет, – одергивала себя Саша, – не трусливо. Прямолинейно. Жестоко. Гадко. Признался. После полугода совместной жизни в ее квартире – уговорила, уговорила пожить здесь, пока строится его студия в Новой Москве – черт возьми.

После 182 ужинов и 182 эпизодов сериала, восьми использованных больших пачек презервативов, трех месяцев с «я достану, не переживай» (прерванным, мать его, половым актом), двух крупных ссор и десятка мелких споров из-за разбросанных вещей. Словом, после полугода неплохих спокойных отношений он вдруг показал свое настоящее лицо одним этим делай аборт

Он сказал: я ухожу.

Он сказал: я не готов к детям.

Он сказал: твоя жизнь – твои решения но трахал без презерватива меня ты

Он сказал: знаешь, мы не подходим друг другу, это было ошибкой.

Он сказал: я больше тебя не люблю, а может, и никогда не любил.

Он сказал: эти вещи не нужны, да и вообще теперь у меня воск для бороды а крем для жопы тоже выбросить? Промолчал.

Он сказал опять: я ухожу.

Она не ответила.

И он ушел.

Она выбросила коробку с вещами и потом удивлялась – вот это да, человек умеет исчезать незаметно. Будто и не было общих планов, обоюдной любви. Ребенка. Хотя что ему-то? Он бросил ее крем для бритья и ушел к воску для бороды. Только и всего.

Саша помнила, что три дня назад она много кричала. Что совсем не плакала. Но кричала. Открыла рот и не сдерживалась. Правда, никто этого крика так и не услышал. Она выла на полу, ела мало, сначала слишком много звонила подругам, а потом им звонить перестала. Она царапала ногтями ляжки, чувствовала боль, но раздирала, раздирала дальше. Вокруг все обострилось, усложнилось, потом затаилось.

Она стала себе противна. Не ощущала себя беременной. Лишь вымотанной, выпотрошенной, принадлежащей не себе, а тому существу, которое и в глаза-то не видела. А оно управляло ее телом. Она толстела. Набухала. Стала по-другому пахнуть. Хотела секса больше, чем когда бы то ни было. Блевала. Потела. Перестала краситься, редко подмывалась и днями не выходила на улицу. Ела, ела, ела. Росла, росла, росла. Почти не расчесывала волосы – зачем?

Она, похоже, сама была виновата.

Зачем она сохранила ребенка?

От никого. От ничего. От пустого места.

От:

(крем для бритья, пакорабан, одинокий, застрявший волос, ненужный геморрой)

Вот кем был для нее Марк.

И все же.

Она помнила начало этой любви.

Он был внимателен на свиданиях, устраивал сюрпризы, радовал, действительно радовал ее; он страстно целовал, трогал грудь, засовывал пальцы в рот, засовывал пальцы в лоно, знал, где ее клитор и что с ним нужно делать; он брал ее, как хотел и когда хотел.

И все это время наверняка знал, что она не подходит. Она не любимая, не желанная, со своей старенькой квартирой на юго-востоке Москвы, невнимательностью и лишь местами, моментами, нюансами красивая – не «та самая». Она – не та, она – не его

А она хотела вместе делать ремонт. А потом купить красивые тарелки, красивые салфетки, красивые приборы. Она хотела вместе планировать семейные ужины, накрывать на стол, за которым будут собираться его – и ее – родственники и задавать неудобные вопросы о как она хотела неудобных вопросов Она хотела спорить из-за мелочей, мириться в спальне, иногда закрывать глаза на вспышки агрессии.

Она хотела вечерами лежать – и чтобы любимый обнимал ее сзади, за живот и нежно по нему барабанил, отвечая детским пинкам с той стороны. Она хотела, когда родится ребенок, вместе ходить в поликлинику, и Марк непременно держал бы люльку, пока она заполняла паспортные данные в карточку их малыша или малышки. Она все это хотела. Она, она.

Она хотела простого. Любви.

Она хотела, чтобы все получилось. Втроем.

А он.

Он не хотел.

* * *

(настоящее время, дом, час после приступа)

– Возраст?

– Семь месяцев.

– Эпилепсия?

– Да.

– Вес?

– Восемь сто.

– Как часто приступы?

– Мелкие – каждый день.

Врач раздевал и осматривал ребенка, щелкая языком, быстро, отрывисто задавал вопросы. Саша застыла с папкой документов в руках и не могла пошевелиться. Отвечала, но мало понимала, что происходило вокруг. В ушах застыл гул двадцатиминутного плача, пока ехала скорая, громкого плача, пока она меняла подгузник, оглушительного плача, пока качала ребенка, пытаясь хоть как-то помочь, хоть как-то его успокоить.

– Диагноз?

– Подозрение на ДЦП, эпилепсия, еще… а, вот, возьмите, тут выписка из больницы.

Саша шуршала бумажками, шуршала, казалось, вечность искала эту копию с назначениями эпилептолога. Врач выхватил протянутый листок, быстро пробежался глазами и кинул усталой женщине-фельдшеру:

– Оформляйте, увозим.

– Паспорт, свидетельство о рождении и СНИЛС, – приказала та, достала откуда-то твердую папку и несколько бланков. Паспорт и что-то еще, не запомнила Саша. На всякий случай протянула все.

Врач – зрелый мужчина, пропитанный запахом жвачки поверх сигарет и медикаментами, – набрал из ампулы жидкость в шприц, вколол мальчику. Саша заметила, какие сухие, потрескавшиеся руки со вздутыми костяшками были у нестарого в общем-то человека. Сколько ему? Сорок? Какими разными бывают сорокалетние она знакомилась там, в позавчерашней жизни, в баре Но этот-то сорокалетний каждый день спасал жизни.

– СНИЛС, полис. Давайте быстрее, некогда рассиживать, – нервно поторопила фельдшер, и Саша снова засуетилась с бумажками.

– Состояние стабилизировали, – врач одновременно обращался к Саше и слушал сердце ребенка. – Нужно провериться и подобрать новые препараты. Поедете в больницу.

Саша кивнула, хотя другого ответа и не предполагалось, и тревожно согнула-разогнула уголки свидетельства о рождении. Нервно разгладила края.

– Подпишите. Ну, собирайтесь, что стоите, – прикрикнула женщина.

Саша вздрогнула и убрала документы в папку. Затолкала в сумку несколько тряпок: его вещи, подгузники, свою пижаму да трусы, мыло, расческу. Принесла комбинезон и одела ребенка. Сунула ноги в кроссовки, натянула пуховик и шапку. Про себя проговаривала действия, приготовления, вещи; это было важно, чтобы сохранить сознание.

Врач аккуратно взял синтепонового ребенка и вышел в подъезд.

– Будем в машине скорой.

И пошел по ступенькам вниз. Саша закрыла входную дверь – замешкалась, руки как у надувной куклы смогли справиться только с одним замком – и кинулась догонять доктора.

В скорой она дрожала так, что едва могла соединить пальцы, зафиксировать их в вязкой вечности своей памяти. Сидела с зажмуренными глазами, пыталась как-то успокоиться, что-то сделать, ведь можно же что-то сделать, чтобы в голове не грохотало, не стучало, не пугало мутное что если что если что если…

Ребенок крепко спал, от лекарств или нет, было непонятно. Врач часто кашлял. Слева медсестра дремала, прислонившись к стенке машины. Даже с закрытыми глазами Саша слышала ее замученное дыхание. «Пятнадцать часов на смене!!! – до этого кричала она кому-то в телефоне. – Пятнадцать, еб твою мать, собачья жизнь!»

Как же хотелось засунуть пальцы в рот и расслабиться. Стошнить. Вынуть из себя. Вырваться из кокона что, если

что, если он умрет? нет, так быть не может

что, если у нее заберут ребенка? ведь она хотела, правда?

что, если ему станет хуже?

Саша замотала головой, зажала одну руку в другой. Паника нарастала. Нужно было дышать, дышать.

Зачем она сохранила его?

Ведь можно было не сохранять. Ведь можно было принять взрослое решение и пойти на аборт. Можно было отвечать, да, отвечать за это самой. Сил не хватило. Сил не было. Сил с избытком было у праба. Она дала девочке Саше самый большой заряд энергии. На пару десятилетий хватило. И вот все кончилось.

Машина скорой помощи медленно ползла по пробкам, то и дело останавливаясь на долгих светофорах. Саша открыла глаза, и они сразу заслезились от света. По щекам потекло. Она и не заметила, что ночью выпало много снега и за окном сияла оглушительная, невыносимая белизна. Как в морге свербело у нее. Где человек совсем один. Вернее, где человека совсем нет.

Нет.

Раньше ей не было так одиноко. Раньше праба была рядом. Всегда, зримо или нет. Во время родительских «разговоров» – ссор, во время болезней маленькая Сашенька обхватывала себя руками и чувствовала Пелагеины сухие, крепкие объятия.

И трех- и пятилетней она любила болеть. Почему же не любить думала она тогда про себя. Болезнь сулила нежность. Заботу. Вкусную еду.

Странные были эти взрослые. Она знала – наблюдала. Странные были эти мама и папа и их мрачные лица; натянутые лишь для нее одной, малышки, улыбки. В лекарствах – горчичниках, мазях и таблетках – приятного было мало, но Саша научилась затыкать нос, сжимать зубы и делать, что велено. Терпеть. Чтобы потом получить то, что очень ждала, – внимание.

Мама покупала и ставила на табурет у кровати сок в коробочке и дефицитные, такие любимые бананы. Папа приносил новую книжку и долго, с выражением читал, уютно устроившись у Сашиных ног. Бабушка – мамина мама – звонила по домашнему телефону, спрашивала о самочувствии внучки, обещала приготовить пирог, когда она выздоровеет, мягко наказывала терпеть жжение от горчичников, ведь «так Сашенька поправится быстрее». До пирога – не в обиду много работавшей бабушке – дело так и не доходило.

Праба делала и посылала варенье. Так-то родители ей обычно ничего не говорили, не хотели волновать, но ведь она знала, что у нее есть правнучка, так? Ведь она знала, что время от времени дети болеют, так? Так. Поэтому она думала о праба Пелагее, когда окунала ложку в банку крыжовенного варенья, в банку солнечного счастья, с заботой выращенного, приготовленного, переданного через родителей «любимой правнучке». Окунала небрежно, слишком глубоко, ойкала и сразу бросала ее, облизывала сладкие липкие пальчики так поспешно, что щеки скоро тоже становились сладкими и липкими. Потом снова окунала ложку и набирала в нее доверху жидкой красно-зеленой радости. Варенье капало на тарелку, капало на стол, капало в кружку с теплым чаем. Саша отправляла его в рот, пока оно не убежало.

Так праба была рядом. Обнимала Сашу. Защищала. Она знала это.

Всегда знала.

Машина резко дернулась и остановилась.

– Ну наконец-то, – прохрипел доктор, вставая и обращаясь к водителю. – Давай, выгружаем и на следующий вызов. Тоже ребенок…

– Мамочка, приехали, – скрипучим голосом добавила фельдшер, наклонилась, хотела схватить Сашу за плечо, но та резко вскочила, проверила рукой сумку и, сдерживая стон, вылезла из скорой.

В ушах гудело. Не надо было вчера принимать то, что она приняла Не надо. Она плохо понимала, что происходило вокруг. Казалось, сначала они вечно – дважды вечно – ехали в машине, и еще казалось, она что-то вспоминала, бредила. А тут события ускорились, и все, что она могла, – это остолбенеть, замереть, остаться на ногах, как бы ни хотелось упасть прямо на асфальт перед детской больницей.

Все ускорилось – раз.

Мужские руки под ребенком – скрип ботинок по расчищенному подъему, приемное отделение – бледное лицо и теплая ладошка малыша – бумажки из рук в руки – круговорот подписей напротив какого-то, наверное, своего и его имени – ожидание, а как иначе?

Все ускорилось – два.

Коридоры, лифты, коридоры – двери – женщины в белых халатах – пропахшая едой и людьми палата – очередная соседка – «это моя тумбочка, вот твоя», «вещи можно сложить сюда», «не бойся, первый раз, да, бледная такая?» – да куда там.

Все ускорилось – три.

Закрытая дверь. Наконец туалет. Наконец вырвало. Наконец она долго умывалась холодной водой, пытаясь успокоить желудок. Подняла голову и в заляпанном зеркале долго смотрела на себя; капли с лица некрасиво стекали, а она все глядела на жалкую себя, на ту самую, виноватую сволочную себя, и радовалась, как же она радовалась, что может эту себя немного помучить.

Она же это заслужила.

* * *

– Вы одна воспитываете ребенка?

– Да.

Врач пометила что-то в карточке и задала следующий вопрос. Ухоженная, сорокалетняя, опытная женщина, интересно, довольна ли она своей работой, подумала Саша. Есть ли у нее дети? Одна ли она их воспитывает?

– Как начался приступ?

Саша опустила голову.

– Он замер, как окоченел, – наконец разлепила она губы. – Задрожал. Ему было больно.

Говорила, как видела раньше. С последним не врала. Так и было. Он кричал, а никого – ни одной, пусть даже безразличной испуганной матери – рядом не было. Зато боль была.

– Не надо себя корить, – неожиданно сочувственно сказала женщина. – Вам сложно с ребенком, понимаю. Но приступы случаются, вы ничего с этим не можете поделать.

Может.

– Только вовремя обратиться за помощью, перебирать противоэпилептические препараты, противосудорожную терапию.

Врач договорила, вздохнула, поджала нижнюю губу.

– Я посмотрела назначения прошлого эпилептолога. Все в порядке, начали с популярного лекарства, но оно не подходит.

Саша промолчала.

– Начнем переводить на новый препарат, посмотрим на реакцию. Ребенок стабилен, долго мы вас не продержим. Я скажу лечащему врачу.

– А почему так?

– А-а?

– Почему так получилось?

– Мозг развивается, и пока мы можем только наблюдать и, как я говорила, подбирать препараты. Раз то лекарство уже не сдерживает приступы, попробуем… вот это.

Она говорила и параллельно что-то писала в карте и на отдельном листочке. Поставила печать и протянула рецепт.

Саша встала, но у двери не выдержала, обернулась.

– А массаж может спровоцировать приступ?

– Да, может, но назвать одну причину всегда сложно, – кивнула эпилептолог.

Она продолжила что-то писать в карте пациента, а потом резко подняла голову:

– А что, вы делали массаж?

* * *

Их выписали через пять дней.

Саша складывала вещи ребенка и тихо радовалась, что уезжает, радовалась, что скоро, скоро они будут дома. В этой больнице было трудно по многим причинам: пружины из советских скрипучих кроватей не мешали заснуть, но и не позволяли выспаться; отвратительная еда давала чувство тяжести, но не насыщения; агрессия медсестер и апатия лечащих врачей доходила до халатности, однако эту грань не переходила, и лезть в это никто не хотел.

Своему носатому лечащему врачу Саша, очевидно, не нравилась. Напрямую он этого не говорил, но кривился, когда им приходилось контактировать. Может, обиделся, потому что она не захотела с ним общаться сразу после госпитализации. Ответила на вопросы, но – как он, вероятно, подумал – с апломбом, а на самом деле она хотела добежать скорее до туалета и проблеваться. Он, конечно, направил их к узкому специалисту – сочувствующей женщине-эпилептологу. И на этом охладел. В палату заходил редко, а когда Саша спрашивала о состоянии ребенка, отделывался парочкой фраз. Он, казалось, был рад оформить выписку, когда четыре дня подряд ребенок показывал положительную динамику на новых препаратах.

Какая разница, что он думал. Какая разница.

А вот Саша.

Накануне она очень плохо спала. Ворочалась на этих ржаво-садистских пружинах. Часто подходила к кроватке ребенка. Ступала тихонько, дышала еле-еле, чтобы не разбудить соседку. Смотрела на его плотно-упругие щечки, на сетчатые тонкие веки, на несимметрично сомкнутый рот, с одной стороны которого застыли остатки смеси. У него – надо же – было свое лицо. Его – свое собственное и немного ее, Сашино, – лицо. Лицо, которое она чуть было не стерла.

Она протянула руку, чтобы дотронуться, чтобы убрать эту белесую корочку. Но одернула себя. Положила руку на животик поверх одеяла. Вглядывалась в закрытые глаза, пыталась прочитать его мысли. Ненавидит ли он ее?

Может ли такой маленький ребенок, маленький человек вообще ненавидеть?

и может ли он прощать?

* * *

Денег у них – у нее – больше не было. Нет. Не то чтобы вообще не было. Но те, что остались, были последними. Около года она не работала, а траты лишь увеличивались.

Бюджет складывался из заработанных и отложенных – закончились на второй месяц после родов – и подаренных денег. Папа отправил несколько десятков тысяч еще в первую неделю рождения малыша, а потом понемногу досылал на расходы. Саша не просила, было неудобно, но и не отказывалась, благодарила. Тетя и дядя перевели достаточно, чтобы хватило на массаж, несколько огромных пачек памперсов и недешевой смеси на месяц.

Так она и тратила. Кормила ребенка, кормила ту, что его родила. Смотрела на уменьшающиеся цифры на экране. Покупала себе вино, покупала изредка японский рис с угрем или другие радости; ела, ела, жрала, проедала то, что принадлежало не ей, а ему. Он же родился, это все было его.

А она развлекалась. Тогда почти не открывала банковское приложение, смахивала уведомления, стараясь не вчитываться в эти «покупка… баланс…»; от них лишь расстройства. Брала эти детские деньги. И шла в бары. Шла за вином. За смесью. Едой. Опять за вином. И опять в бары.

И вот сейчас получила, что втайне одновременно ждала и боялась: деньги закончились. Счета за коммуналку копились. Все вокруг, всё вокруг требовало оплаты. Ребенка нужно было кормить смесью. Налоговая требовала оплатить «образовавшуюся задолженность и начисленные пени». Долги висели.

Все вокруг давило, жало, мир становился тесным, приторным, душным. Ей хотелось кричать, хотелось разорвать эти долговые путы, вместе с грудной клеткой, с сердцем, можно вместе с головой. Ведь она заслужила.

Заслужила.

Ну, что же теперь.

Можно было не есть. Тем более после сковавшего страхом приступа и дурацкой больничной еды особо-то и не хотелось. Не ушедшее, лишь уплотнившееся черное нечто сразу выталкивало еду из желудка, а если не выталкивало, то причиняло мучительную боль при переваривании, при движении вниз. Боль причиняло и дешевое вино, но от него Саша пока никак не могла избавиться. Ей нужно было совсем немного. Но каждый день.

совсем немного

Да, можно было есть, но мало – кашу на воде, чуть-чуть овощей и крупы, редко курицу или индейку. Много пить воды – это дешево и полезно. Любимый кофе заваривать изредка. До минимума сократить расходы.

Но.

Нужны были живые деньги.

Вернуться на старое место работы? Там ясно сказали, что не испытают радости видеть ее после спешного увольнения. Мало ли младших аналитиков, мало ли девочек, которые готовы не рожать ради карьеры в крупном банке? Да и зарплата еле-еле покроет хорошую няню, какой смысл.

Продолжить работу над крохотным магазином одежды? Ну да, смешно, то дело – недодело, – ради которого увольнялась, и которое не пошло, и за ошибки которого она еще должна государству пару месячных зарплат.

Пустить жильца в квартиру? Саша оглядела гостиную и почти рассмеялась: опеку, конечно, не вызовут, но и приемы здесь устраивать не стоит. Да и негде.

Что же ей было делать?

Пойти проституткой?

В вебкам-модели?

Воровать?

Мыть подъезды?

Что?

А перед Новым годом папа прислал деньги, и Саша выдохнула. Она могла прожить еще несколько недель, не опасаясь умереть от голода. В этот момент она была почти рада. Прижала к себе ребенка и закружилась по комнате.

Потом пошла за покупками. Конечно, первым делом заказала смесь и памперсы. Это было как мантра. Смесь и памперсы. Она отложила деньги на лекарства. Купила вино чуть дороже – и долой мысли, что скоро ей не будет никакого, даже трехсотрублевого вина, а потом долго нюхала в бокале, пока оно естественным образом декантировалось, «дышало».

Она – нюхала, а оно – дышало. Это было забавно.

Она радостно ответила на предложение Инны встретиться да, с удовольствием, давно не виделись Договорились через три дня в простом, уютном, доступном для Машеньки кафе с подносами – его, исходя из своего бюджета, предложила Саша, а больничная приятельница сразу согласилась.

Саша пошла в поисковик.

«Льготы семьям с детьми-инвалидами». Матерям-одиночкам. «Как пройти комиссию МСЭ». Комиссию? «Как общаться с семьями, где родился инвалид».

Она закрыла этот материал, нашла и прочитала несколько статей, которые четко давали понять, как важна психологическая устойчивость мамы (участие папы в основном и не предполагалось). Авторы рекомендовали обратиться за помощью, хотя бы удаленно, анонимно. Саша задумалась на секунду, а потом решилась – набрала в поисковой строке «телефон доверия». Уставилась на открывшиеся ссылки.

Позвонить? Неужели она позвонит?

Во рту пересохло.

А если позвонит, то вряд ли сможет открыть рот, чтобы произнести хоть слово.

Так, тут детский центр доверия, телефон доверия для детей и подростков, а, вот. Она нажала на одну из первых ссылок для взрослых и уставилась на открывшуюся на сайте надпись: ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА.

Ну уж нет. Она коротко ругнулась. Нет. Залпом допила вино и грохнула бокал о крышку ноутбука.

Не разбился.

* * *

Не так Саша представляла долгожданную встречу.

Сначала она вернулась домой переодеть ребенка, затем, взмыленная, долго спускала коляску – можно было оставить внизу раму, но она побоялась. Пропустила свой автобус и долго ждала следующий. Он, естественно, приехал набитый кашляющими людьми. Пока стояла, возникло ощущение, что ее кто-то трогает, и Саша быстро провела рукой по бедру. Прекратилось.

Поэтому, когда она добралась до кафе, у Инны и Машеньки оставался всего час.

– С наступающим! – весело крикнула девочка, дала себя обнять и вручила огромный пакет, в котором виднелись подарки: шампанское, конфеты, сыр, книга, что-то еще.

Это было глухое – а может, и глупое – чувство, но оно задело Сашу. Она ничего не приготовила. Не принесла. Ни шоколадки, ни игрушки. Не задумалась даже. Не побеспокоилась. Нормально не поблагодарила. Ничего.

Чертов Новый год.

– Спасибо, – сказала она, но говорить совсем не хотелось. – Я еле доехала.

– Понимаю, – вздохнула Инна и встала, чтобы снять комбинезон с ребенка.

Они как-то криво, неловко обнялись – Саша не знала, куда пристроить мозолящий глаза пакет. Ее обдало духами, запахом хорошего крема для лица, помады, свежеокрашенными волосами. Она разделась, села, посмотрела на полупустые тарелки на столе, спохватилась, что должна что-то заказать тоже. Убежала к зоне раздачи, засуетилась, не знала, что выбрать, и уже не хотела ничего. Она хотела лишь не чувствовать себя такой ущербной. Совершенно лишней на этом празднике жизни. Им-то легко веселиться, им легко жить, думала она, улавливая имбирный, елочно-мандариновый флер очереди.

Наконец Саша была на месте, кофе и булочка были на месте. И Машенька начала щебетать.

Инна легко пила чай, подливала из чайника себе и дочери. Не изменилась в лице, не остановилась на еле двигающихся Сашиных пальцах – руки той опухли от напряжения, затекли в одном положении от страстных, голодных попыток вырвать кутикулу с мясом. Саша вновь сгрызла ногти, расковыряла прыщи на шее и щеке, а потом жалко попыталась замазать их тональным кремом; она разодрала голову до крови в трех местах и не давала этим местам зажить, потому что трогала их снова и снова.

снова и снова

Тело давало сигналы. О чем-то – об упадке – говорило. Месячные еще не вернулись. Постмолочная грудь усохла, устремилась вниз, выглядела как не до конца набитая – или наполовину выпотрошенная – мягкая игрушка. Грудям не хватало возбужденной полноты. Живости, присущей расправленным плечам и твердеющим соскам. Всему Сашиному телу не хватало, определенно, жизни.

Машенька щебетала. В школе прошел новогодний утренник и всему классу подарили сладкие подарки, и как хорошо, что папа забрал все карамельки, она их просто ненавидит. По оценкам она немного не дотянула до отличницы, а Катя – девятилетняя главная соперница – была этому очень рада. Завидно ей. Нашлась новая музыкальная группа, которая совершенно не раздражает, как эти «бум-бум-бум» – совсем тупые песни, кто их вообще слушает? На Новый год попросила у Деда Мороза – который, конечно, родители (шепотом) – телескоп. И он – конечно, они – не откажет, не откажут, подарят. Дорогой, да.

– Надо теперь и Сашу послушать, – усмехнулась Инна, останавливая Машеньку. Она потрепала малыша по щечке, почти рядом с сине-красной соской, и повернулась обратно к Саше. – Ну, как у вас дела?

– Неплохо, наверное.

А что еще можно сказать? Откуда взять силы на вранье.

– Нормально глотает? – Инна прямо смотрела на Сашу, и та чувствовала, как мешает Машенька взрослым жестким разговорам, честным вопросам и ответам. Но это ей сейчас было на руку.

– Да вроде как.

– Это хорошо! А приступы?

– На том новом лекарстве, последнем, пока нет побочек, – слегка улыбнулась Саша.

Она быстро продолжила про смесь. Про то, как начал потихоньку держать голову – большое достижение, но Инна уже знала. Про их распорядок дня. Про туалетные дела и памперсы. Про купание. Прогулки.

Она говорила-говорила, но понимала – Инну не проведешь. Саша просто «заполняла эфир». И они обе это знали.

Больничная приятельница нетерпеливо стала смотреть на телефон. Пора было прощаться. Пора отпускать. Саша выдохнула. Отодвинула свой нетронутый десерт, достала бутылочку – ребенок уже начал нетерпеливо кряхтеть. Предложила встретиться еще раз. «Да, надо, обязательно!» Обняла Машеньку, обняла ее ухоженную маму. Почувствовала, что прежнее близкое общение пошло вкривь и вкось, но сделать с этим ничего не могла.

Она держала бутылочку, а Инна уходила. Девочка уезжала.

Маша смотрела перед собой. Управляла движениями. Коляска ей повиновалась. Коляска ехала вперед. Маша внимательно следила за узким пространством между столиками. Лавировала, слегка хвастаясь, слегка рисуясь новомодным средством передвижения. Чисто, слезно-прозрачно смотрела в смущенные, заинтересованные лица людей. Нет, не хотела привлекать внимание, хотела просто быть. Быть как все. Хотела того же, что сейчас хотела Саша, – влиться. Только она, Саша, думала о новогоднем настроении.

а эта сильная девочка, вероятно, – о ногах

Но.

Но вполне может быть – не думала.

Она гордо – но не показательно горделиво – держала голову. Не искала в людях вокруг осуждения или жалости, ведь и то и то слишком энергоотдающее, энергозабирающее действие. Ничего не просила. Не ждала. Она просто ехала. Поражала своей красотой и силой. Просто жила и меняла мир. Да, постепенно меняла мир и меняла людей вокруг. Саша была в этом убеждена.

Перед выходом из кафе Машенька затормозила. Обернулась, как купальщица с красной лентой на темно-медных волосах, с согнутой в локте правой рукой, небрежно лежащей на левом плече. Большими глазами посмотрела на Сашу, сложив губки, не улыбаясь, серьезно, нежно, с любовью. Потом взяла протянутую куртку, шапку; надела, застегнулась, взялась за пульт и подождала, пока пройдут спешащие куда-то семьи, куда-то опаздывающие мужчины и мама наконец откроет дверь.

Интересно, как долго этой девочке расти, ждать.

Не чувствовать вину или стыд, а откровенно говорить: «Мне чуть сложнее, чем вам, так вышло, и это ничего. Но возьмите и просто придержите дверь».

Когда Саша вышла на улицу, дороги замело. Ветер легко гонял снежинки. Она тяжело катила коляску с ребенком. А еще этот пакет с подарками. А еще ждать автобуса. Еще идти от остановки домой. Она чуть не взвыла, а потом вспомнила.

Когда выпадет снег, говорила как-то Инна, то Маша…

Да.

Черт возьми.

* * *

Папа поверил?

Тридцать первого декабря она притворилась больной и не вышла с ним на видеосвязь. Нашла в себе силы сфотографировать спящего ребенка с выпотрошенной с антресоли гирляндой, в переписке рассказала, какая у них пышная небольшая елка, как смеется ребенок, когда она переключает огоньки, как приятно они вдвоем посидят, поедят, послушают бой курантов и, обнявшись, лягут спать.

Папа поверил.

На это ушли последние – действительно последние – силы.

Дома было шампанское и конфеты – от Инны. Дома был купленный в последний момент, залитый майонезом оливье – как же без него наступит Новый год? Достаточно, чтобы сидеть одной со включенным ноутбуком и встречать то, что встречать не хотелось.

Саша все это ненавидела. Как же она ненавидела дежурные поздравления в соцсетях, от бывших коллег, бывших подруг, дальних и не очень близких родственников. Ненавидела белозубые звездные улыбки на мастерски накрашенных лицах, их сшитые на заказ костюмы и платья, их счастливую жизнь без долгов и сложностей.

Она сходила в ванную, умылась, посмотрела на себя в зеркало. Усмехнулась. Сверкающий мир экрана контрастировал с реальной жизнью. С ее нечистой кожей, растянутой на локтях и коленях пижамой, отваливающейся плиткой и проржавевшей раковиной. С ее одиночеством.

Саша зашла в спальню, проверила спящего ребенка. После того случая она вскакивала – как бы ни уставала и как бы долго ни обходилась без сна – раз в пару часов и судорожно кидалась к его кроватке.

Вернулась в комнату и выключила ноутбук. Закрыла лицо руками, провалилась в черное, страшное, в то, что преследовало ее и во сне и наяву, каждый раз, когда она моргала.

Она не выдерживала.

Ничего не помогало. Ни изнурять тело недосыпом и полуголодом, ни отвлекать нервную систему домашней работой и заботой о ребенке. Мысли прорывались, лезли, разрушали больное сознание, разлагались. Она не могла дать им выход.

Нет. Нет. Нет.

Стоп.

Она выпила налитый бокал – раз.

Налила новый и выпила – два.

Захотела заплакать – три.

Но не смогла – четыре.

Достаточно.

Она стойко продержалась еще день. А утром второго января написала: «Инна, мне нужно с кем-то поговорить, можешь приехать?»

Инна приехала поздним вечером. Что-то доделала дома с мужем, завезла Машеньку к подруге, взяла еды, вина и две большие бутылки мартини.

– У нас есть ночь. Хватит? – деловито сказала она прямо с порога.

Саша не ответила. Обняла рыжую красавицу – уже, конечно, подругу. Заплакала, надрывно, как в детстве. Что-то внутри себя отпустила. Смогла.

смогла

И все как есть – как было – рассказала.

семь

(третий день после Нового года)

У них получился очень долгий разговор.

Долгий монолог, не прерываемый громким дыханием. Инна молчала, кивала, казалось, чувствовала, как нервозно, отчаянно Сашино желание ей раскрыться, как страшно это делать в первый раз.

Саша закончила, замолчала, вдохнула-выдохнула. Чего-то ждала.

– Тебе было совсем плохо. Почему не сказала?

Она замерла. Почти восемь месяцев прожила одна – не считая разовые связи, – без близких, то в больнице, то в квартире, лишний раз не открывая рта, не жалуясь на свое состояние. Копила вину и ненависть. Жалила себя изнутри. Но сейчас неожиданно подумала, что жаловаться-то должен был он, ребенок, пострадавший, а не она, инфантильная недоженщина.

– Я сделала ему много плохого. Какая из меня…

Она так и не сказала этого слова на букву «м». Но Инна поняла.

– Сейчас хотела бы исправить. Но вдруг уже поздно? Вдруг это я виновата, что он останется таким? Как я смогу с этим жить?

Саша сглотнула слюну. Вытерла последние слезы, после которых неминуемо приходит пустота. Отпила мартини. Говорить об этом после тягучего многомесячного молчания было противно и тяжело.

– Когда родилась Машенька… – медленно начала Инна, заправляя пышную прядку в низкий хвост. – Когда она родилась, у меня обострилась тяжелая депрессия.

– Да? – вырвалось у Саши.

– Да. Три психиатра и множество препаратов – полгода мой муж жил один. Как ему казалось. Как потом он делился у семейного психолога. Я была рядом лишь физически. Спала, иногда ела, рисовала в альбоме. Считала пульс. Я и надеялась, и нет, что однажды ночью он возьмет и остановится. Это было страшно.

Инна отстраненно взъерошила волосы.

– Маша, малютка, ничего не замечала. А мы не понимали друг друга. Почти разлюбили. У Жени появился кто-то, кого он начал скрывать. У нас, знаешь, всегда были свои, не совсем стандартные договоренности. И я и он любили пофлиртовать, поэкспериментировать. Заводили так называемых друзей, по типу fwb.

– Fwb?

– Ну да, «друзья с преимуществами». И в гости ездили, и целыми семьями знакомились. Но друг с другом всегда делились эмоциями, рассказывали, не было ничего важнее нашей любви. А тогда он страдал с другими, с другим. Я страдала и боролась одна.

– Что тебе помогло? – прошептала Саша, подливая прозрачную жидкость в ее, а затем и в свой стакан. Хорошо. Сверху сок.

– Я очень-очень любила Машеньку, – сразу ответила Инна.

Она хмыкнула и продолжила:

– Ну и помогли лекарства, конечно, правильная терапия.

Отпила.

– Постепенно все стало налаживаться. Мы наконец поговорили. Пошли на прием к семейному психотерапевту. Обсуждали новые для нас роли родителей. Родителей особого ребенка. Плакали, ругались, поддерживали. Снова плакали.

А как у них сейчас хотелось узнать Саше, но пока – она чувствовала – это был бы личный вопрос. Она только прошептала:

– Спасибо, что поделилась.

– Сказала отцу? – резко уточнила Инна.

– Пока нет. Не могу. Не хочу. Не знаю.

– А подругам?

– Подругам, – горько повторила Саша. – Их было две-три, а сейчас? Сама виновата. Из меня та еще подруга.

подруга, которая оттолкнула всех, кого могла

– А они пишут, звонят?

– Редко переписываемся «как дела – нормально». Они думают, я застряла в ребенке.

– Поделись. Это не страшно. Тебе станет легче.

– Уже стало.

– Это твои близкие, – напомнила Инна. – Вечно убегать не получится.

– Не получится, – упрямо подтвердила Саша.

– Необычный ты человек, Александра, – прищурившись, посмотрела на нее Инна. – Почти все, да что уж, все первым делом рассказывают родителям, мужьям, друзьям, родственникам. Одной слишком тяжело. Слишком. А ты тянула на себе.

Дело в том, что я бы поделилась – делить боль, делить делить – но у меня никого нет подумала Саша уже ни праба, ни мамы И тут же себя одернула – есть. Есть, остался же папа. Чего это она?

– А Марк? Не общались?

– Не-а. Даже не интересовался. Это странно, но я думала, что он написал в день родов. Обижалась. Удивлялась, как он узнал больницу и диагноз. А потом поняла, что это все мне привиделось. Проверила – сообщений, естественно, нет. Он заблокирован.

– Да уж.

– Да. Может, я это придумала, чтобы было на кого злиться, – сказала вдруг Саша.

– Логично, – подтвердила Инна. – А сейчас злишься?

– Не знаю. На себя злюсь.

Инна села рядом и обняла сгорбившуюся Сашу за плечи.

– Ты гораздо лучше Марка.

Саша дернулась, сопротивляясь словам, и подруга добавила:

– Будешь лучше.

Саша расслабилась, приобняла Инну в ответ, обмякла от человеческого тепла.

Буду подумала она.

постараюсь

Наутро Саша, помешивая сахар в кофе, спросила:

– И что же мне делать? Если я сейчас хочу что-то сделать.

– Получить помощь, – твердо сказала Инна. – Оформить все выплаты. Ты хоть что-то делала? Нет? Ну вот. И займись инвалидностью.

Саша вздрогнула.

– На диагнозы сейчас не смотри, не думай. Получи деньги. Там немного, но тревогу снимет, хотя бы на время.

– Я еще думаю про работу, – сказала Саша.

– И правильно, – кивнула Инна. – Кроме тебя, тебе никто не поможет. Но это и хорошо.

И собралась домой.

* * *

Саша еле дождалась первого рабочего дня. Стояла в автобусе с коляской. В соцзащите нужно отдать бумажки. Чтобы не умереть с голоду. Просто не умереть не думать о диагнозе, не думать!

Она старалась отбросить негативные мысли. Ей же стало легче. Вот. И она намеревалась это «легче» сохранить как можно дольше.

В эти праздничные дни она с особым вниманием ухаживала за ребенком: гуляла, кормила, переодевала, учила переворачиваться на животик, отходила в ванную и била себя по щекам, когда раз за разом ничего не получалось. И хотелось разораться. На себя. Хотелось обвинять. Себя. Хотелось взять и бросить. Но нет. Это проходило. И можно было начинать сначала. Вот только охладить под ледяной струей красные руки и заплаканное лицо.

Она начала читать ему – или ему для себя – сказки. Гладить по животику. Ловила себя на том, что подолгу смотрит на него спящего и пытается разгадать, что творится там, в маленькой, обрастающей волосиками голове.

Она переписывалась с Инной, почти решилась написать папе, бродила по сайтам и быстро вышла на форум, где общались родители, в основном мамы, у которых родились дети с инвалидностью.

Форум оказался большим. Полезной информации столько, что Сашин мозг через полчаса перестал справляться. Нужна была правильная дозировка. Чуть ниже основных она увидела группу с общими обсуждениями, личными историями. ДЦП, эпилепсия, реабилитация, инвалидность, помощь, аутизм. И вот там и застряла. Сначала потерялась в темах, ветках, сообщениях, но чем больше читала, тем больше затягивало.

Некоторые темы уже названием ее ранили. Входили в душу резко, без подготовки – больно. Она не хотела еще как хотела заходить и читать, но заходила и читала. А как начала, так не могла оторваться.

почему отцы уходят от детей-инвалидов

как выжить в Москве на пособие

родитель особого ребенка – крест или благо

не справляюсь как сдать малыша в детдом

взрослые инвалиды в социальных деревнях

как выжить в маленьком городе родни нет я одна

не могу принять диагноз ребенка не хочу жить

месячные у лежачих детей

«служба передышки» или как родителям не сойти с ума

подростки-инвалиды хотят секса что делать как помочь

общество выбрасывает наших детей на помойку

родила овоща муж ушел к другой здорового рожать

нетрадиционные методы лечения наших особят

Они, эти женщины, писали все как есть, в несладких, объемных подробностях. Может, это именно так и работало, плакала Саша – вывернуть душу, омыть слезами чем же еще а потом пересобрать заново, чувствовать, конечно, чувствовать чужеродность, первое время страдать от неудобства – ведь как иначе, не каждый день кто-то и она сама копается в твоем в собственном нутре. Но хотя бы избавиться от зажима, хотя бы вдохнуть и выдохнуть. С болью, но открывать легкие.

с болью, но дышать

И понимать, что кто-то готов дышать с ней. Она, они уже были не одни. Они все, родители особых детей, вместе стояли против горя, против этой беды.

Ш-ш-ш-р.

Что-то зашуршало прямо перед Сашиным лицом. На очередной остановке набилось еще больше людей. Коляску она поставила надежно, к окну, сама встала так, чтобы никто не задел мальчика. Люди давили с трех сторон. Толкались. Тогда-то перед ее лицом и оказался этот пакет из 2000-х.

Это было странно. Сашу на секунду ослепила полярность, цивилизационная разность этого мира. Ошеломила настоящесть момента.

Ведь пока где-то там, в интернете, молодые прогрессивные лица воевали за зеленую экологичную среду, сортировку отходов, собирали подписи, чтобы запретить использование тонких шуршащих полиэтиленовых пакетов, которые убивают дельфинов да, именно в это самое время тетеньки в автобусах и в очередях к автомату самообслуживания в магазинах беззлобно держали в руках глянцевые, бликующие, очевидно, многоразовые пакеты с пластиковыми ручками.

Так оно и происходило в жизни.

Пластиковые пакеты были символом, культом одноразовой жизни. Объектом, в который нужно что-то положить, чтобы придать ему самую сущность, наделить смыслом. Создать и наделить. Так уж человек устроен. Создать и наделить.

А какой бы пакет сейчас использовала мама подумалось ей. Ее мама всегда была красивая, модно одетая, самая современная. Такой маленькая Саша ее помнила, такой большая Саша ее видела. Но мама бы постарела, неизбежно, как стареют все на свете, а особенно родители, она бы постарела и изменилась. Возможно, полюбила бы такие пакеты. Хотя дело ведь вовсе не в них. Какая разница, какой пакет, если человек живет.

живет

Саша отвлеклась на ребенка, потом вздохнула про себя, что автобус долго стоит в пробке, и дернуло же ее поехать в утренние часы пик. Толпились. Рядом кто-то ругался, кто-то разговаривал по телефону, кто-то сидел в наушниках, с отрешенным видом.

«Передайте за проезд», – кричали над ухом. А, нет, послышалось, навеяло воспоминание о поездках с родителями с папой На автобусе, в местный Дом творчества, на Сашины танцы.

Она так хорошо помнила то время – три раза в неделю, вечером, после садика. Папа брал сумку для занятий и перекус на обратную дорогу; забирал Сашу чуть пораньше с прогулки, и они садились в первый подошедший автобус.

Она ясно помнила, собирала это в памяти. Мимолетное. Такое нелепо наивное и, внутри нее, неожиданно – постоянное. Транспорт обклеен яркой рекламой или трепыхающимися при открытии и закрытии дверей объявлениями, а некоторые из них с отрывными листочками. И полные, с накрашенными голубыми веками и черной сумкой через плечо кондукторши, внушительные, в митенках – чтобы удобнее было считать бумажные деньги – надрывались по сто раз на дню: «Уступите ребенку мужчина уступите не видите бабушка бабуля едет».

А люди стояли с поднятыми руками, и через эти руки, подмышки, разговаривали; делились подробностями своей жизни, будто и не было вокруг целого автобуса, не было никого, а эти увлеченные собеседники ехали в каком-то странном, стоячем такси.

Папа тоже стоял, но папа никогда и не садился. Сажал ее, следил за болтающимися, неугомонными ножками в сандаликах, ботиночках, сапожках или валенках – в зависимости от времени года, чтобы Саша никого и ничего не испачкала. Наклонялся и шептал ей что-то на ухо: чаще смешное. Иногда они молчали. И тогда она прислушивалась к уличному, предвечернему шуму, к разговорам вокруг. Но взрослых ей было слушать скучно: какие-то имена, родственники, проблемы, еда, деньги, покупки. Подростков – уже интереснее. Детей постарше на пару лет, уже школьников – лучше всего. Но таких было немного что им, поговорить не хочется думала маленькая Саша. Взрослым вот только дай рот открыть.

дай им только рот открыть, и они будут умолять, обещать, а потом забудут все и начнут ненавидеть, начнут уходить, как он. не папа, он

Черт, их остановка!

Саша быстро сориентировалась и после всех вышедших пассажиров ловко спустила коляску с подножки автобуса. Сама себя похвалила. Сейчас это хотя бы можно сделать одной.

– У нас ремонт, – крикнула женщина в окошке. – Вам куда?

– Обед? – не расслышала Саша. Как обед, если только-только полдесятого? Только ж открылись.

– Ремонт! – возмутилась женщина и что-то пробурчала себе под нос.

Саша сняла шапку и расстегнулась, потом огляделась, еще не совсем соображая, что делать. Только что она еле подняла коляску к железной двери с небольшой синей табличкой «Отдел социальной защиты населения». Пандус разваливался. Внутри, похоже, было не лучше: плитка крошилась под ногами, на стенах слезала краска, по углам валялись куски каких-то труб.

– Коляску оставь у стены, – сказала та же женщина из окошка. – Ну, куда тебе?

тебе

– Оформить пособие по уходу за ребенком, – заученно ответила Саша.

– Тогда поднимайся в 207-й, очередь пока живая, потом терминалы с талонами поставят. Иди, пока не набежали.

Ребенок не очень хотел куда-то вылезать из теплого, любимого комбинезона и начал кряхтеть. Саша сняла куртку, закинула сумку с его вещами на плечо, аккуратно перехватила тело малыша и пошла наверх. Подальше от зорких глаз из окошка.

Хорошо, что людей было немного. Она вышла в коридор на второй этаж и увидела, что люди – вот они где, у кабинетов. Сидят. Ждут.

Люди. В основном определенная категория людей. Женщины. Старушки.

– В 207-й кто последний?

– За мной будешь, – прохрипела толстая старушка слева. Саша кивнула.

Свободное место было рядом с другой старушкой, в платочке и длинной юбке, из-под которой выглядывали валенки. Саша села рядом, приладила ребенка полулежа, привычно покачивая на коленях и шепотом спросила:

– А сколько человек в 207-й?

Старушка даже не шевельнулась.

– Да почти все, но там три стола, быстро принимают, – громко объяснила женщина напротив.

Очередь двигалась действительно быстро. Ребенок еще быстрее терял терпение. Кряхтение перерастало в стон, который вполне мог перерасти в крик. Пятнадцать минут показались Саше вечностью. Сначала она попробовала дать воды, потом соску, но стало только хуже. Она стоя качала его на руках, носила туда-сюда по коридору, удаляясь от недовольных старушечьих взглядов, от осуждающих – или сочувствующих – вздохов.

Наконец подошла очередь. Наконец замолчал. Мама с тремя детьми, которая села на ее место, кивнула Саше:

– Оставьте, я посмотрю, – она показала на объемные зимние вещи и детскую сумку на скамейке.

– Спасибо.

Саша медленно зашла в кабинет, оглядываясь в поиске свободного специалиста. За столом сидела женщина в мягкой зеленой кофточке. Саша плюхнулась на стул, прислонила ребенка спиной к себе, придерживая одной рукой. Хоть бы скорее все кончилось, хоть бы потерпел немного. А потом в коляску и гулять.

– Здравствуйте. Я хочу узнать, какие выплаты положены по рождению и уходу за ребенком.

– Сейчас посмотрим. Паспорт и свидетельство.

Саша подала прозрачную папку.

– Коляску не подняли? Неудобно же так, на руках, – не выдержала сотрудница.

– Сказали оставить внизу.

Саша перевела взгляд на рабочий стол – кружка с чайным пакетиком, небольшое растение, степлер, ручки и документы, документы, документы. В углу маленькая фотография в рамке – не ребенок, собака.

– Так, на пособие по рождению ребенка уже не успеваете. Где ж вы были-то? – негромко сокрушалась женщина. Точно. Ее кофточка была прямо как у мамы, модель из «Бурды». Саше стало и тепло, и неловко, не хотелось оправдываться. – Двадцать тыщ лишние? Около, но все же.

не лишние

Саша пожала плечами:

– В больницах лежали. Не до того было.

Женщина, смягчившись, покосилась на ребенка, и ее взгляд чуть смягчился:

– Проблемы?

Саша кивнула, ничего вразумительного выдавить не смогла. Она еще больше бы вжалась в кресло, но было уже некуда.

– Ох, – сочувственно ответила та, – у меня своих нет, я насмотрелась, как мучаются, да что уж.

Женщина махнула рукой.

– Сейчас оформим пособие, напишете заявление, и все. Потерпи, хороший ребенок, потерпи.

Саша улыбнулась, хотя у нее онемела рука. Она осторожно переложила мальчика на другую сторону – на весу это было уже нелегко. Сзади – за столом справа или слева, сложно сказать – кто-то обсуждал официальную статистику, до нее донеслось: «…более восьмидесяти процентов женщин с детьми-инвалидами – матери-одиночки».

– Это правда? – слова вылетели так резко, что Саша сама испугалась вопроса. Все подняли головы к ней – и сотрудницы, и посетительницы.

– Что одиночки? – ответила сотрудница справа – это она приводила статистику. – Официально! А так, мне кажется, больше.

– Если от здоровых детей бегут, то что уж говорить про больных, – не смогла смолчать посетительница слева – брюнетка лет сорока.

– Есть хорошие примеры, где все вместе: растят, лечат, счастливы, – пожала плечами Сашина сотрудница – видимо, главная оптимистка.

– Единицы! – заметила сотрудница слева. – В основном мамочки сами и тянут. Особенно больных детей. Им бы внимание привлечь. Сотни тысяч матерей-одиночек выскажись, может, и сдвинется что-то. А пока не видно и не слышно их, потому что болтать некогда.

– Потому что сил нет на эту борьбу, – согласилась сотрудница справа.

Все разом замолчали. Разве было что сказать?

Женщина подала Саше теплые, только что из принтера, бумаги. Заполненные графы. Оставалось лишь подписать.

– На материнский капитал подали заявление на сайте?

– Еще нет.

Она даже и забыла про эту опцию. Недавно на форуме все прочитала, но сделать не сделала.

– Можно использовать на ипотеку.

– У меня квартира своя.

Женщина одобрительно хмыкнула. Саша почувствовала, что это – привилегия. Такая молодая – и квартира в Москве без ипотек.

Вот, а они умерли, значимые женщины – мама и праба – умерли Не нужна, не нужна ей была квартира такой ценой.

– Материнский сейчас можно потратить на лечение детей, – добавила женщина.

– Спасибо, посмотрю, – сказала Саша.

Она забрала подписанные экземпляры, дождалась, пока сотрудница снимет копии с оригиналов документов. Встала, а у дверей обернулась и сказала:

– Спасибо большое.

– До свидания.

– С Богом, – ответила ей другая сотрудница, взрослая женщина.

* * *

Она была старше. Жила с семилетним лежачим сыном Костиком и любимым годовалым котом. Не то чтобы Костик был нелюбимый, конечно, Саша ничего такого и не думала, но о коте новая знакомая писала даже больше, чем о своем ребенке.

В общем, это можно было понять. Может, она устала от тяжелых разговоров и сама не хотела их инициировать, подробно, впрочем, отвечала на осторожные Сашины вопросы. Может, ей хотелось отвлечься. Может, ей хотелось помогать, наставлять. Ведь есть же такие люди, которые любят помогать. Для них это основная цель. Может, и для нее было так же.

Не-е.

Ее звали Мария. Они познакомились на форуме для родителей особых детей. Мария была очень верующей. Она жила без мужа – тот бросил их, когда Костику исполнилось три месяца, – и без его денег. До этого она выучилась на искусствоведа и хорошо в этом разбиралась. Она сдавала комнату в своей двухкомнатной сталинке на четвертом этаже и семь лет нигде не работала – посвятила жизнь сыну. Ей было чуть больше тридцати. Но по фото можно дать и больше сорока. Возможно, из-за платков и длинных юбок, которые она предпочитала. Или полного отсутствия макияжа, что делало ее бледное лицо совсем бесцветным.

Странная Мария не отталкивала Сашу. В ней, конечно, не наблюдалось бешеной энергетики и Инниного напора, скорее тихая, спокойная жалость к окружающим. К себе. Какая-то тихая, неземная умиротворенность. Опыт. Казалось, новая знакомая по-особенному понимала Сашу и хотела, как сама ей писала: «Отпустить ее грехи, очистить ее душу перед Богом». Это подкупало. И напрягало. Подкупало и напрягало одновременно.

Началось все с нескольких сообщений в теме, но уже через несколько дней они перешли в мессенджер и почти непрерывно переписывались. О прошлой жизни, о детях, быте, маленьких радостях, об искусстве. О коте – Мария, о вине – Саша. Да, она сама так и не поняла, как так получилось. Чужому вроде человеку, и рассказывала обо всем прямо. Мария хорошо умела слушать, была готова прощать, и одно это ломало стену между ними, женщинами, которые недавно познакомились и еще ни разу не видели друг друга.

Саше хотелось рассказывать, делиться, Марии хотелось помогать. Вот и все.

«Ребенок странно себя ведет, кряхтит, плохо ест, плохо спит на прогулке. Переживаю. А как там Костик? Привет ему».

«Костик стабильно, тоже от него привет. Учу говорить "Са-ша". Пока получается "Га-аа". Но он молодец, старается. Сегодня Киплинг поцарапал меня, а я его с окна спустила, боюсь, как бы не выпал. Вот и получила. Соседи шумели, ночью плохо спала, Бог им судья».

Бог им судья.

Она часто говорила. Бог им судья. А кто Саше судья, если ей не была близка идея Бога? У кого ей искать прощения? и нужно ли?

Видимо, чего-то она не понимала. Видимо, нужно искать, просить. Прощать. Или все дело в усталости, в отчаянии, в том, что, кажется, приступы вернулись.

приступы вернулись

Как же она устала.

как же тяжело

опять за что

нет нет нет

Вдруг показалось?

Она дрожала, полночи вскакивала, проверяла дыхание, пила воду и не выходила из туалета. А утром подтвердилось. Они вернулись. Ребенку стало хуже.

Надо опять бежать к эпилептологу.

Но самый первый невролог-мужчина увольнялся и пока к своему преемнику не записывал; врач-женщина принимала только госпитализированных, а врачам из поликлиники Саша, начитавшись форума, довериться боялась.

«Посоветуешь хорошего эпилептолога?» – написала она сначала Инне, а потом и Марии.

«Скину одного из лучших, он дорогой, но крутой. Правда, прием долго ждать».

«Запишусь, спасибо!»

«А ты была когда-нибудь у целителя? Он Костику как раз с эпилепсией помог», – ответила Мария, и Саша остолбенела.

Что?

«Нет, – ответила Саша. – Не была. Я не верю».

«Нам помог», – коротко ответила Мария и замолчала. Обиделась на резкий тон?

Но не это было важно.

Врач по совету Инны принимал только через два месяца. Саша, конечно, записалась, но ее била нервная дрожь. Надо сделать что-то еще. Что же? Что?

«Бог поможет. Бог поможет через Него. Надо делать все для слабых. Глупо отказываться от возможности, когда у тебя так страдает ребенок. Спаси его и сохрани».

Саша опустила голову. Все протестовало, боролось внутри.

«Спаси и сохрани», – вторила Мария.

Вдруг если я уверую то ребенку станет лучше? Но в этом же искренности нет. Нельзя взять и заставить верить.

Вдруг после поездки к целителю ему станет лучше? Так сказать, не своими, а чужими руками, божьими (как говорит Мария). Чушь! Вдруг? Ну конечно, чушь. А если нет? Если попробовать? Что она теряет?

здравый смысл

То есть я сама она сама отказывается помогать всего-то из-за глупых убеждений?

Всего-то.

Еще раз. Что она теряет?

«Лучше делать хоть что-то, чем ничего», – написала Мария, как чувствовала, как будто сидела в Саше и только ждала момента.

«Ладно, – сдалась Саша, ее голова лопалась от попытки принять взвешенное решение. – Все равно пока ждем прием».

«Поедем», – сказала Мария. И Саша согласилась. Надо было делать хоть что-то.

Они договорились на утро воскресенья. Два дня Саша не жила, а существовала, стараясь не переживать – это плюс, не особо-то получалось – это минус. Изменения всегда к лучшему, любили говорить люди какие люди?

ой не всегда думала она.

не всегда

В субботу вечером Саша позвонила папе.

– Пап, я хочу поговорить. Можешь?

– Да, – ответил мужской голос, и ей стало как-то тепло.

надо справиться с паникой и принять вызов

Она же сама начала, ей и продолжать, думала Саша. Она сдавила себе горло руками, да так и стояла, слушая выпирающее, саднящее сердце.

Она ответила. Постаралась выдавить улыбку, чтобы и по голосу, и по виду не передать волнение.

Она думала, что сможет сказать. Но когда папа привычно заговорил о своих и ее делах, спрашивал, как там мелкий, много смеялся, то она поняла, что нет, не сможет. Не сможет выдавить эти несколько страшных слов сейчас. Папа такой веселый, рад ее слышать, они давно не говорили, а она с такими новостями о внуке. И о себе, молчавшей много месяцев подряд (и уже ненавидевшей себя за это).

Почему, ну почему она не сказала раньше? Как было бы просто сейчас. Ведь не стеснялась – отношения у нее с папой были неплохие, уж получше, чем у многих других. Очевидно, до этого момента. Так чего она боялась?

не оправдать ожиданий – как будто она виновата, что родила нездорового

что папа не поймет и не поддержит – это будет страшным предательством

что он подумает, что она у него что-то просит – и таким же ударом

что он ее осудит

что он ее пожалеет

да

она боялась жалости

Поэтому болтала. Рассказывала, что кормит смесью. Что ездила по документам. Говорила о распорядке дня. О том, что сейчас готовит (гречу и котлеты в томатном соусе). О том, что сейчас читает («Три любви» Кронина). Папа спрашивал, устала ли она одна с маленьким, но она отвечала, что все в порядке и больше времени сейчас хочет посвятить ребенку. Он говорил, что приедет через несколько месяцев, как получится по работе, как только – так сразу. Их (с бизнес-партнером) компания по продаже сырья для бумажного производства налаживает связи с новыми предприятиями, пока все сложно с разрешениями и так далее. Но он работает, пробивается. Саша слушала, кивала, хотя папа этого видеть не мог.

«Пап, а помнишь, когда я была маленькая, мы ездили на автобусе на танцы?» – «Ты старые фотки разбираешь, что ли» – «Нет, просто. Хорошо было». – «Да, давно совсем, не вспомню».

разве сложно сказать в ответ: да, хорошо, Саша, да, хорошо

«Давно не виделись», – попрощался папа. «Увидимся», – попрощалась Саша я, я «Да, что?» – начал папа. Но она уже нажала отбой. Она уже отключилась.

И вот воскресенье. Позднее утро. Автобусная остановка.

Вживую Мария оказалась такой же, как и на фото, только лишь добавилось с десяток тонких нервных морщинок-сеточек, да и одежда – хоть и была идеально чистой, но уже казалась несколько заношенной. Саша напряженно улыбнулась, похлопала ребенка по спинке через рюкзак-переноску. Этот рюкзак Инна принесла в последнюю встречу – дорогой, качественный, много лет он лежал у нее после Машеньки и вот – пригодился.

– Костик дома? – Саша пыталась преодолеть неловкость первых минут.

– Да, попросила соседку посмотреть. Приготовила еду, покормила, все убрала. Справятся, с Божьей помощью. А ты правильное приняла решение. Он тебе поможет. И ребенка твоего благословит, излечит, – Мария перекрестилась. – Святой человек.

– Надеюсь.

Они сели в автобус, Саша еле разместила ребенка – «не сажать, пока не сажать, – говорил врач; а переноску можно? – спрашивала она; недолго, – отвечал тот» – в почти лежачем положении, между собой и Марией поставила сумку – а там: термокружка с горячей смесью и отдельной пустой бутылкой, пара памперсов, дополнительный теплый бодик, влажные салфетки, две соски, пара бутербродов и сок себе.

Уселись, пригрелись, ехали. Сначала вокруг виднелись дома, потом огромные площади строек, потом зимний пейзаж – снежный лес, снежное небо, снежный переход от леса к небу и обратно. С Марией почему-то не говорилось. Почему-то молчалось. Саша дремала, прижимая теплый, расстегнутый комбинезончик к себе.

надеюсь

Она действительно надеялась. Иначе зачем это все? Иначе зачем сейчас ехала рядом с новой интернет-знакомой – Саша посмотрела на Марию, глаза ее были закрыты, а губы двигались – и тащила ребенка непонятно куда?

Может, это все знаки, которые и приведут ее на правильный путь? Путь, который излечит? Ведь зачем-то она зашла на форум, познакомилась с Марией и стала переписываться с ней, зачем-то согласилась и поехала, поехала куда-то, с детской сумкой и надеждой наперевес. А вдруг, а вдруг – крутилось в голове. Нельзя было устоять. Нельзя.

– Выходим, – сообщила Мария. Саша вздрогнула и не сразу смогла оторвать взгляд от плывущего за окном леса. Она собрала ребенка, с помощью Марии надела рюкзак-переноску.

А когда вышла, то на секунду ослепла от февральской красоты. Слева запорошенная остановка, справа дорога, и везде – абсолютно везде – километры снега.

Мария улыбнулась Саше, указательным пальцем потрогала щечку ребенка:

– Вот и приехали. Недолго осталось. Нам сюда.

Она повеселела. В ней будто прибавилось сил. Она была проводником к названному «святому». Святой проводницей. Она шла, как и полагается, впереди.

Тепло оделись? Тепло. Мария предупреждала. Саша дышала, раздышивалась полной грудью, вспоминала, когда она в последний раз была в лесу. Выходит, давно. Она смотрела по сторонам. Наклоняла голову и шептала прямо в личико: «Нравится тебе? Нравится все это? Природа!» Он не подавал вида. Но и возмущенно не кричал.

Значит, нравилось.

Идти вдоль дороги

вдоль леса

вдоль снега

лишь кромка неба впереди

и скрип под ногами

Вдоль дороги, а потом на тропинку – так быстрее, сказала Мария – и по хорошо протоптанной полоске. Далеко. Куда? В деревню. Маленькую. Полузаброшенную. На двадцать-тридцать домов. И вот он, дом целителя – основательный, хоть и потрескавшийся и выцветший, на самом краю, а дальше море деревьев, море снега, море одиночества.

И еще были люди. Люди, приехавшие, пришедшие за чудом. Когда Саша увидела, сколько их, то невольно остановилась. Отшатнулась. Мария схватила ее за предплечье.

Дальше.

На самом деле люди были и на улице, и в ближайшем деревянном доме, даже не доме, а ангаре – утепленной одноэтажной постройке, служившей залом ожидания для людей всех возрастов и – Саша не сомневалась – профессий. Мария подвела ее к небольшой будке, где нужно было записываться в очередь и оплачивать прием. С интернетом и связью тут было получше, чем в лесу. Сбор «на жизнь святого», «на благотворительность», объясняли объявления, аккуратно распечатанные на красивой (дизайнерской?) бумаге. Их записали, обещали за пять минут до начала приема прислать уведомление в мессенджер и предложили несколько вариантов оплаты на выбор.

Оплата картой. Этим бездушным пластиковым банковским инструментом.

современный подход к целительству

И в церкви, вспомнила Саша, за свечки можно было расплатиться картой. Так что же ее смущало? Мир стал технологичным. Бог следовал за миром. Или мир следовал за Богом.

как посмотреть

Она оплатила, зашла в ангар. И стала ждать.

сколько? один-два-три часа, и дальше?

Ребенок поел, покричал – захотел, чтобы его поносили на ручках, уснул (вероятно, после быстрого приступа), еще раз покричал. Крики и «ручки» сменяли друг друга. Еда закончилась сразу. А Саша нет.

Она так устала. Она сидела между этими людьми и чувствовала порыв внезапно и громко заплакать, а потом убежать. Навалилось. Мария немного отвлекала, но разговор не клеился, и это тоже требовало моральных сил.

Когда пропищало оповещение на телефоне, Саша встрепенулась, стряхнула с себя тоску. Мария проводила их к дому целителя. «С Богом», – сказала она. А Саша ничего не сказала, она не знала, как на это отвечать. Она хотела скорее все закончить, завершить странную цепь событий сегодняшнего дня – ведь так и непонятно, ради чего она это сделала ради чего? дойти до остановки, доехать на автобусе до автовокзала, скорее пересесть на метро, а оттуда дойти пешком до дома. Скорее. Завершить.

Она открыла дверь и зашла в душный предбанник. С первой же секунды пришлось привыкать к теплому, сладковатому запаху благовоний. Она оглянулась, не понимая, что делать. Раздеться? Разуться? Идти так? Откуда-то сбоку вышел человек:

– Вы с ребенком? Раздевайтесь, пожалуйста, и я вас провожу.

как хостес в сети ресторанов

Помощник смиренно, руки на животе, поверх наряда – какой-то черной рясы, одеяния, плаща, не как у священников, нет подождал, пока она снимет с себя и ребенка верхнюю одежду, обувь и вежливым жестом пригласил следовать за ним.

Она перехватила ребенка и пошла. Коридор был не длинный, но время в нем двигалось не линейно, а какими-то скачками, волнами. Она не смогла бы это объяснить. Например, ей показалось, что идут они быстро, а потом, что очень медленно. Например, она думала, что остановилась перед небольшой картиной. Она думала или она остановилась?

Она остановилась

Она спросила: «Как называется картина?»

Ей ответили: «Монах у моря»

Она сказала: «Спасибо»

Был ли этот диалог на самом деле или все присутствующие в коридоре люди так и не вымолвили ни слова, а название – настоящее название – Саша отыскала где-то на глубинах подсознания?

Она пошла дальше.

А дальше была комната приема. Темная, с одной стороны с печкой и двумя креслами напротив друг друга – как в кабинете у психотерапевта из сериала, с другой стороны с высокой – будто массажной – кушеткой, наполовину скрытой за неплотной ширмой.

А дальше был он. Высокий, плотный, пахнущий костром и аромамаслами, с густой бородой, мужчина в черном длинном одеянии. Лет сорока. С яркими джуд-лоускими глазами. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Уставшая Саша с ребенком. И он.

Красивый монах

священник без церкви

отшельник

святой

целитель

мошенник

актер

кто?

– Ребенка на кушетку, – сразу и просто сказал он.

Саша засуетилась.

– Раздевайтесь, – сказал он.

Раздевать ребенка – понятное дело, напомнила себе Саша. Красивые глаза внимательно смотрели за всем, что она делает. Это смущало, пальцы задеревенели, с трудом справились с двумя пуговицами на бодике. Понятно, почему в очереди к этому святому было так много нестарых женщин.

Но он не хотел ей понравиться разве нет? Он не улыбался. Теперь, казалось, не отрывал взгляд от недовольного мальчика.

– ДЦП?

Саша кивнула.

– А сейчас что беспокоит?

– Эпилепсия, – тихо сказала она. Внезапно захотелось уйти. Ничего не объяснять. Взять ребенка и убежать.

Он молчал, сдвинул Сашу и начал водить руками над ребенком. Водить так медленно, что могло показаться – он застыл, как черная тень, как глыба. Закрытые глаза сделали его тело недвижимым нечеловеческим

вдруг получится, а вдруг?

– Я помогу, – наконец сказал он.

– С приступами? – ошалело спросила Саша.

вот так оно – раз, и всё

– Да, с приступами и с движением. Станет лучше. Курс не меньше десяти сеансов. К пяти снимут диагноз.

– А лекарства?

– Пока не нужны, – сказал он. – Погодите. Вижу темные пятна, не физического свойства. Отчего-то ему плохо. Я сейчас постараюсь снизить давление. Только.

– Что? – Саша завороженно смотрела, как мужчина непонятно соединил пальцы и начал не то сжимать, не то мерить голову ребенка. Мальчик захныкал, а потом разрыдался. – Что «только»?

– Только курс лечения дороже приема. Запись очень плотная. Повторять надо раз в три месяца. Записывайтесь заранее.

а

да

вот и оно, человеческое

Ребенок не успокаивался. Саша очнулась. Дурман спал, будто и не было.

– Спасибо, я подумаю, – она подошла к кушетке и быстро начала засовывать маленькие ручки и ножки в бодик.

– Не затягивайте, речь о детском здоровье…

и о деньгах

– …а с Божьей помощью, с силой, которой Бог меня наделил, я смогу излечить ребенка.

– Ему надо на свежий воздух. – Саша пронеслась к коридору, потом вернулась, забыв детскую сумку с вещами, и снова метнулась в прихожую. Заученными движениями засунула мальчика в комбинезон. Он не переставал кричать. А она не переставала слышать.

это лишь продажа надежды

надежда по-прежнему хороший товар

и ничего она не вышла из моды

Кое-как надела ботинки – хорошо без застежек, – накинула шарф, куртку, боком придерживая ребенка, лежащего на скамейке. Помощник молча, недовольно смотрел на сборы, на этот побег. Ей уже было неважно. Ее замутило. Наконец Саша влезла в переноску и посадила ребенка. Толкнула дверь.

Что это было?

черт возьми как она сюда попала черт возьми что это было зачем

Она не понимала, как вышла (а Мария сразу зашла), как пошла к ангару – куда-то надо было идти. Но не успела сделать и несколько шагов.

Кто-то схватил ее за руку. Саша отшатнулась.

– Не ходи с ней.

– Что? – она обернулась, крепкие тонкие пальцы обхватили запястье и держали, не отпускали, говорили о важном. Ей хотелось стряхнуть с себя старуху, но с ребенком и вещами это было бы неудобно.

– Не ходи с ней, – старуха показала на дверь.

– С кем?

– С детоубийцей, – жестко обрубила старуха.

– Вы о ком вообще? – не поняла Саша. Она уже больше не могла сдерживаться, и в голосе слышались раздраженные окрики.

– Ты пришла с ней, – громко объяснила другая, полная пожилая женщина. – Она ребенка своего убила. Посадила на окно, а тот открыл замок и выпал.

– Что вы за ерунду говорите? – закричала Саша и сама задохнулась от своего крика. Теперь ей казалось, что на них смотрит вся толпа. – Про кого?

– Правду она говорит, – старуха кивнула в сторону полной женщины. – Милиция, или, как сейчас, полиция, убийство не доказала, может, разбираться не захотели, уж не знаю, что там случилось. Но мы-то все знаем. Года два, а то и больше уж прошло.

– А она с ума сошла, в психиатричке лежала. Собирала деньги на лечение мертвого уже ребенка. Надо же как-то жить. Год как вышла и возит вот сюда кого-то. То ли помочь, то ли еще зачем. Кто знает. Редко, но возит. Совсем с ума сошла, совсем, – повторяла полная женщина.

Саша хотела закричать.

Вдох-выдох.

– Костик?

– Да, так звали мальчика. Костя. Она рассказывала?

Да.

Костик.

Рассказывала.

сегодня утром еще был Костик

Она сказала, он был.

Утром он еще жил, из мяса и крови, из органов, сердца, печени, мочевого пузыря, лежал на кровати, ходил под себя, подумаешь, проблема, но жил, главное, жил Костик. Что случилось за эти пять часов?

Она сказала, Костик пытается выговорить: «Са-ша».

Она сказала, Костику нравится запах весны. Февраль, конечно, совсем никак не мог называться весной и даже предвесной, а по настроениям и околосвесной. Но Костик уже начинал ждать.

Она сказала, Костик любит смотреть русские сериалы – они его почему-то очень смешат. Она даже высылала запись – неритмичный гогот, залихватский, слишком для семилетнего ребенка низкий. Это было странно, не про голос, а про то, что русские сериалы могут смешить. Сашу они, скорее, могли затянуть в депрессию или вызвать ухмылку неловкой жалости. Но не смех.

А Костик что-то разглядел, что-то выведал, как-то переосмыслил. Хотя, с другой стороны, что ему еще было смотреть? Индийские фильмы? Бразильские сериалы? Американское кино? Европейский артхаус? Да. Он был волен выбирать все, что захочет. Он бы и сейчас выбирал.

Если бы был.

Она, она говорила, что он был.

Да.

Говорила.

Был.

Но его нет.

Она шла быстро. Испуганно и зло, совсем не смотрела по сторонам, летела в сторону, откуда они пришли пять часов назад. Ничего не сказала. Ждать не стала. Да и кого ждать?

Мария – сумасшедшая. Мария – убийца. Хотелось прикусить язык. А если она побежит за Сашей, а она с ребенком, которому пришлось все это вынести? Нет, совершенно безумно.

как и старушки, которые все обо всех знают

Она остановилась. Да это же просто бабки из соседних домов, им скучно, они и приходят болтать. Поэтому и знают. Поэтому и лезут. А если бы не лезли, если бы не сказали? Они с Марией так бы мило переписывались о своих детях, причем она – о Костике.

Саша зажмурилась на несколько секунд, послушала тишину, а когда открыла глаза, то увидела, как быстро потемнело. На лес опускалось одиночество.

его нет

Не никогда не было, а нет сейчас.

Это значит, что был, когда-то недавно – год назад он был,

но не сейчас.

Был. Был мальчик, что страдал,

и спасался закатом

и спасался рассветом сидя на окне.

Русскими сериалами, пением – про себя

и особым внутренним миром.

Был. Был мальчик, что не мог ходить

и говорить. Но улыбался.

Не мог помочь себе, подняться.

Он на кровати

просто жил.

Он верил и чего-то там хотел,

чего-то ждал – рассвета

И заката снова.

Снова

одно и то же. Годы напролет.

А потом не он – а кто-то – взял

и все решил. готово

Она неслась вперед. Плакала. Злилась. Страдала за Костика и за еще одного мальчика, который прижимался к ней и, казалось, все понимал, поэтому боялся даже пикнуть. Он хотел помочь. Как мог. Он вообще так много делал для нее.

Он, наверное, ее любил. Кто-то – он – ее любил.

Связь в лесу была очень плохая. Но как только показалась знакомая дорога и где-то там, вдалеке, остановка, на экране появились буквы оператора.

– Наконец-то!

Трясущимися руками Саша набрала номер:

– Инна, мне деньги срочно нужны, переведи, я тебе потом скину.

– Что? Плохо слыш…

– На такси деньги нужны.

– Ты с мелким? Где? Я сейчас сама приеду. Кинь метку.

– Не на… Ладно, сейчас. Телефон садится, мы на остановке.

Саша посмотрела на телефон. Девять процентов. Сейчас бы положить в теплый карман, на авиарежим, а через полчаса-час – или сколько там надо Инне времени доехать – включить и быть на связи.

Но адреналин бил в крови, сердце стучало. Она отправила Инне координаты. А потом набрала номер и выпалила:

– Папа, не перебивай, а то я не смогу. С ребенком не все в порядке. У него подозрение на ДЦП и приступы эпилепсии. Мы лежали в больницах и постоянно наблюдаемся у врачей. Прости, я не могла поверить, не могла объяснить. Боялась. Не могла. Я так виновата перед тобой.

– Что сразу не сказала?! Саша! Бля… это серьезно. Саш, ты, ты, зачем?!

Папа замолчал. И она молчала. Представила, как он сел и устало закрыл глаза. Поделом, заслужила, поделом. Наконец из трубки раздалось:

– А я говорил, знал: что-то не так. Верил, блядь, верил, расслабился. И вот тебе.

Горечь разлилась в папином голосе, Саша буквально почувствовала ее в теле. И свою, и его горечь. Он разве мог что-то сделать? Разве она маленькая девочка? Похожа, да, конечно, похожа. Разве не ей нужно делать ошибки и самой исправлять их? Разве он может что-то сделать сейчас?

– Как он? – сдавленно спросил папа.

– Отстает в развитии, – монотонно сказала Саша, слишком нейтрально, будто ведущая, сообщающая новости. – Переворачивается с помощью, тяжело, не сидит, голову недавно начал держать. Глотает сам. Это уже хорошо, – в конце добавила позитива, не удержалась.

– А врачи что? – папа вздохнул.

и ведь еще не раз вздохнешь, пап, не раз

– Неплохие прогнозы, – соврала она. Врачи не любили брать ответственность. – Сначала надо разобраться с эпилепсией, а потом заняться развитием. Двигательным и интеллектуа…

Точка. Молчание. Выключился. От холода зарядка садилась быстрее. Саша выдавила от злости, холода и боли несколько слезинок. Спрятала телефон в сумку, руки – в варежки, губы и щеки – в шарф; поджала пальцы ног – будто это могло помочь. Она сидела, прыгала, ходила туда-сюда, прижимала к себе ребенка, который издавал какие-то звуки и даже немного улыбался от скачков.

хоть тебе радостно. хоть тебе, теплый ребенок. слава Богу, тебе не холодно

Утром было минус тринадцать. Она не придавала значения. Ну и что, что минус тринадцать градусов. Что с того. Не холодно. Для февраля. Но если минус тринадцать умножить на много минут, много секунд ожидания почти в открытом пространстве, в поле, на островке подмосковного леса – то можно понять, почему она уже не могла думать ни о чем, кроме проникающего в кости и мозг холода.

Прошел автобус, и Саша на секунду хотела сесть внутрь – потянулась к свету, к теплу. И неважно, куда ехать, лишь бы согреться.

Когда она увидела джип Инны, то еле дождалась, пока та остановится. Рванула заднюю дверцу, раз, два, только с третьего раза поднялась на высокое сиденье, захлопнула за собой дверь.

И заревела. От облегчения, от того, что все закончилось и они в безопасности, от усталости и радости.

Инна пересела на заднее сиденье к ней и крепко обняла их обоих:

– Ну все, все. Замерзли?

– Я очень, он теплый, – Саша вытерла слезы. Приступ закончился так же быстро, как и начался.

– Давай его отстегнем и хорошо посадим. Автокресло старое нашла в гараже. Ну-ка, смотри, какое местечко. Давай, давай, – защебетала мальчику Инна, помогая Саше с ремнями.

– Он есть, наверное, хочет, – опомнилась Саша. – Смесь бы развести.

– О, в термосе есть вода!

Она села обратно на переднее сиденье. Саша покалывающими, отмерзающими пальцами еле сняла свою куртку, достала из рюкзака бутылочку с приготовленной порцией порошка – просто залить водой.

Инна открыла термос и радостно вскрикнула:

– Еще теплая! Я взяла кипяток в кафе, думала, чай выпью, залила в термос и забыла.

– Спасибо! Вода идеальная, – обрадовалась Саша. Она ловко залила воду до отметки, перемешала смесь и наконец начала кормить ребенка. Он жадно присосался к бутылочке.

Отлегло.

– Ну, поехали. Вы пока ешьте, – посмотрела назад Инна и выключила в салоне свет.

– Поставь на зарядку. Пожалуйста, – попросила Саша. – Надо написать папе.

– Да, конечно.

Какое-то время молчали. Саша держала бутылочку, отогревала руки и ноги. Потом все убрала в сумку, дала уставшему мальчику соску и откинулась, закрыв глаза. Как тяжело. Ее разморило. Она и не представляла, как устала от этого бешеного дня.

Она мотнула головой туда, в сторону, откуда они все эти минуты стремительно уезжали.

– Спит? Остановлюсь, садись вперед, поговорим, – предложила Инна. Саша пересела вперед, пристегнулась. Написала папе, что все расскажет завтра. Инна выехала обратно на трассу и предложила:

– Ну, рассказывай.

– Рассказываю…

– Да уж, – протянула Инна, когда Саша закончила. – Вот же ведьма. А сама святостью и Богом прикрывается. Насколько я знаю, священники гадалок за ересь считают. Фу, противно от всех этих шарлатанов.

– А вы, вы возили Машеньку? – осторожно спросила Саша.

– Возили, к одной бабке, свекровь настояла, ездила ко мне, плакала каждый день, за ребенка молила. Ну что, приехали, та так же руками поводила, что-то там сделала и отправила с миром. Больше мы ее не видели. Да и свекровь – прекрасная женщина – с тех пор была у нас раз шесть, к ней Машутку возим.

– Думаешь, все шарлатаны? Я не про этого целителя говорю, а вообще.

– А что, дедка страшный был? – захохотала вдруг Инна. – В темноте и при свечах?

– Да не дедка, а мужчина. Меня больше Мария напугала. Да и я сама.

– Представляю. А про шарлатанство. Открой на форуме раздел про нетрадиционную медицину и почитай, – посоветовала Инна. – Давай-давай, вслух. Все поймешь сразу.

– Вот, – быстро сориентировалась Саша. – Так, что тут у нас: целители, знахарки, ясновидящие, экстрасенсы.

– Ага, вся братия.

Саша бегала глазами по строчкам.

– Вот, про эпилепсию. Какие ритуалы. Отменить противосудорожные. На луне – тут ошибка, в общем – на растущей, неважно, луне вывезти ребенка в лес, раздеть, подвесить вниз головой, легонько тыкать копьем, постучать по голове косточкой животного… э-э-э…

Саша закашлялась.

– Другой ритуал: оставить младенца около костра, опять голого, обложить внутренностями, ой, фу, не будем.

– Ну-ну.

– Не сказано, от каких болезней, но можно «искупать больного в воде, в которой омывали недавно умершего человека». Что? А попроще, онлайн-знахарь передает «энергию через изображение. Высылает на почту. Гарантия сто процентов. Полная предоплата».

– Вот.

– Ну и много-много сообщений про лечение через руки, через заговоры, заряженную воду.

У Саши онемел язык. Она отложила телефон. Не хотела видеть. Не хотела в этом мире быть.

– Что это за хрень?

– Хрень, вот именно. Это все не для нас с тобой написано. Такие темы не заходят тем, кто не верит – или не хочет поверить – в бабок и гадалок. Так что у них своя аудитория. Да и отзывы все как под копирку: «Вот я не верила, меня уговорили, и я своими глазами увидела чудо – больной излечился», – передразнила Инна.

Так Мария убеждала и Сашу.

– Это треш. Обещают вылечить ДЦП, аутизм, рак в терминальной стадии без химии, СМС и регистрации. Люди ведутся. А потом уже все, все, время назад не воротишь. Целители от бога, блин, интересно, как относится официальная церковь. Раз уж они богом прикрываются.

– Просто врачи не всегда могут помочь, а идти некуда. Верить хочется, – сказала Саша, но могла не говорить, Инне не говорить.

Заметила:

– А ведь они еще и деньги платят.

– Конечно. И еще какие. Приемы, книги, обучение целительству, онлайн-гадания, передача энергии через интернет, еще много разной хрени. Люди идут от отчаяния, а их наебывают, – вскипела Инна. – Последние деньги отдают. Я слышала, как девочки наскребали пятьдесят тысяч на часовой прием у победителя какого-то шоу экстрасенсов. И ради чего? Ради чего? На море бы добавила, с ребенком съездила. Ай, – махнула она рукой. Кудряшки сердито запрыгали по плечам. – Больная тема.

– И я почти повелась. Такая дура. Сама во всем виновата.

– Дура, – подтвердила Инна. – Но с кем не бывает.

– Жалкая дура.

Инна двинула правой рукой. Неизвестно, что означал этот жест.

– Что со мной не так? – Саша сжала голову и изо всех сил руками давила на уши. – Ну почему все нормальные, а я как…

– Говно в проруби, – захохотала Инна. – Ой, спит же.

Саша обернулась. Ребенок на секунду приоткрыл глаза и сразу же закрыл. Соска двинулась между его губ.

– Ну, как видишь, не все нормальные. Да и зачем? Я иногда такая же дура. Все такие же. Ты просто не знаешь. Так принято – молчать. А если не молчишь – то заткнут. Вот мы и смотрим на идеальные картинки несуществующих людей.

– Это меня не успокаивает.

– Ладно. Ты спрашиваешь, что с тобой не так. Да все! Но в другом смысле. У тебя мир рухнул, родителей рядом нет, ребенок сложный, да еще мудак этот, Марк. Что ты хочешь от себя? Встала, отряхнулась и дальше пошла? Ну, это тоже нездоровая история.

Саша покачала головой.

– Любому человеку нужна была бы помощь. Понимаю, как сложно просить. А я сразу поняла – ты не из тех, кто просит. Этим и зацепила. Но чтобы помочь ребенку, сначала ты должна помочь себе.

– Может, я боялась и боюсь, что люди начнут меня жалеть. Смотреть: «Бедная девочка, за что тебе это наказание, мучиться теперь, нести свой крест несчастной, брошенной и никому не нужной».

– Это да, жалость отвратительна. Она убивает. Стыдно, когда тебя жалеют, особенно те, кого самих бы стоило пожалеть, – подтвердила Инна.

– Вот-вот, – Саша посмотрела на профиль подруги. Она была исключительно красивой женщиной. Она была настоящей. Была собой. Жалела ли она себя? Жалела ли она когда-нибудь Сашу?

– Сейчас, в лесу, я позвонила папе, – прошептала она. – Рассказала.

– А он?

– Что он? Думаю, это была типичная реакция. Накричал, что скрывала так долго. Потом начал расспрашивать.

Инна погладила Сашу по руке.

– Я и тогда была дурой, и сейчас. Пыталась, пыталась из всей этой жопы выбраться самостоятельно – денег же на психолога нет, а на телефон доверия кишка тонка позвонить. И что? Вместо чего-то нормального поехала в лес к целителю. Говорю и сама не верю.

– Не ругай себя за ошибки. Так можно никогда ничего и не делать.

– Ты не понимаешь, – вырвалось у Саши.

– Да? – Иннин голос похолодел. – Думаешь?

Саша зажмурилась, перехватила автомобильный ремень, чтобы дать себе немного воздуха. Все сжималось, душило ее. Но надо было говорить до конца.

– На самом деле я просто сраная эгоистка.

– …

– Мне было важнее, что подумают другие.

– …

– Мне было стыдно. Дико стыдно.

– …

– Неудобно. Мне было, видите ли, неудобно из-за такого ребенка.

Она закрыла руками лицо, терла, давила, не хотела – не могла – остановиться.

– А это – человек. Надо было бежать, бороться, что-нибудь делать. Что-нибудь получилось бы. Это человек, ребенок. И я. Я. Я. Сраная эгоистка. Сраная блядь. Сраная сука.

– Саша, – мягко начала Инна, но та ее остановила, замахала руками.

– Хочу сказать. Признаться. Только не говори ничего. Не утешай. Не отговаривай.

– Ничего не скажу.

– Я очень плохой человек. Ненавижу себя за то, что так поступала. Не знаю, когда снова смогу себя уважать.

Инна опустила подбородок, ушла в дорогу, в себя. Молчание разрасталось, расходилось кругами, квадратами, расходилось параллелепипедами одиночества, режущего, ноющего чувства вины, стеклянной правоты. Ужасной, оглушающей правоты самости, той правоты, от которой бежит мыслящий человек.

– Но больше такой не будешь.

– Не знаю, какой буду. Не знаю. Не знаю. Не знаю…

Ее голос постепенно затихал.

– Можно сказать кое-что?

– Ничего жалостливого! Ты обещала.

– Не, не это. Раньше я была совсем другой. Сейчас я уже не страдаю манифестацией. Я не скучная, не идеальная мать и жена, но я молодая бизнесменша, я – селф-мейд-женщина, если хочешь, – засмеялась Инна, поворачивая голову к заправке. – Однако во мне столько говна – вот про говно в проруби я про себя и говорила, от себя взяла. Столько говна, что оно позволяет мне не зарываться в оценочность, не судить. Относиться к жизни легче.

Инна замолчала, объезжая машину, и припарковалась у кофейни на заправке.

– Сейчас во мне еще столько смирения.

Саша хмыкнула.

– Будешь кофе?

– Смирения, значит, – проговорила Саша.

– А без смирения никуда. – Инна отстегнула ремень безопасности и начала искать что-то в сумочке. Остановилась и повернула голову к спутнице. – Без смирения нет покоя. Вечный поиск, вечная борьба. Смирение – путь к принятию. Я сейчас как заправский священник говорю. Где я и где религия. Но так и есть. Все приходят к принятию, хоть и называют его разными словами.

– Я уже ничего не понимаю.

– Ты думаешь, это что-то чужое, не твое? Смирение – это не опустить руки, наоборот, делать все, что возможно и невозможно. Пробовать. Но быть готовой смириться с любым результатом. Спокойно. Без агрессии, без жалости к самой себе, без вины. Без, знаешь, этого яда, токсичности.

– Не знаю.

– И не можешь знать. Ты же еще в самом начале.

Саша молчала. Что ей было говорить. Она была в самом начале. Но чего?

Инна резко открыла дверь машины и хохотнула.

– Ну, теперь по кофе? Или ты хочешь скачать приложение и нагадать нам идеальное будущее без говна и проблем?

Они ехали назад, в город.

Они на самом деле двигались и двигались только вперед.

Уже давно было темно. Но Саша этого не замечала. Она отхлебывала горячий кофе и ела маффин, улыбалась уголками губ, смотрела на дорогу, на собранную Инну и чувствовала, как черное нечто беспощадная тьма понемногу расступалась.

Да.

Саша ощущала всем телом.

Там, в ее душе

начало светлеть

восемь

Она стояла у кромки берега.

Маленькая темная фигурка, упрямая, несгибаемая, будто высеченная из камня. И море. И умиротворение. Уморетворение. И монах.

На берег он пришел один или берег пришел к нему, кто скажет Он пришел послушать море, он пришел послушать сердце, он пришел послушать себя. Могло показаться, что он один-одинок, но нет, вокруг были и пенистые волны, и многоцветное небо, и звонкая пустота мысли, которой, очевидно, он так жаждал.

тихо, как же там тихо

знакомо, как это знакомо

тянущее, гнетущее свое, мое

такое страшное и родное

одиночество

Папа прислал деньги. Он должен был приехать после трехчасового видеоразговора о подробностях болезни стал настойчиво внимательным через месяц, два или шесть – как получится с делами, но должен был. Это грело.

Теперь денег было достаточно, чтобы первое время не переживать о лекарствах и еде – о, конечно же, кофе не вине, нет, нет, не вине Можно было спокойно – без шевелящейся внутри тревожности – заниматься оформлением инвалидности, изредка скролить интернет, думать о работе. Конечно же, пытаться этим всем заменить нарастающее горе, настоящее страдание – приступы, которые день за днем становились если не хуже, то и не лучше. Они вернулись, вернулись, но все, что она могла пока сделать, – это ждать приема у трех лучших специалистов. И думать о другом. Учиться думать о другом.

Саша отчетливо понимала – и уже одно это понимание радовало, ведь, значит она оживает, оживает может рассуждать здраво! – что папина помощь – медвежья. Папа – молодец, но это у нее – а не у него – непростой ребенок, это она за ребенка, мальчика ответственна. Она.

но хотя бы что-то уже начать делать

Учиться. Надо было учиться.

но чему чему чему

Она лишь вздыхала. Пока ей нужно было научиться не скатываться в панику, собрать больничные бумажки, а потом вовремя донести их до нужного человека, не забыть печати, подписи и немного зашифрованных врачебных посланий – заключений, как называли это все на свете хирурги, окулисты, неврологи, отоларингологи, логопеды и ортопеды.

– Куриной лапой пишут, – сказала бы праба. В детстве Саше, только услышавшей это выражение, казалось, что кто-то ловит курицу, берет ее лапу, вкладывает туда ручку или карандаш, ну, так и пишет. Никакого противоречия не возникало, мало ли что придумают эти взрослые. Но однажды мысль пошла дальше – а что, если эта лапка была птицы не живой, что, если она держалась отдельно, принадлежала существу уже – совершенно и бесповоротно – мертвому?

Она несколько раз пыталась об этом рассказать. Праба днем на такие фантазии только руками махала, некогда, мол. Некогда, потому что работа. Поле, огород, животные – те же курицы и коровы, и Саша от нечего делать устраивала за ними слежку и вела дневник, подсчитывала ритмичные движения коровьего хвоста и беспорядочные сходки куриных душ. Однообразно и скучно, думалось ей.

как и взрослая жизнь

взрослая жизнь, которую сейчас надо было как-то жить

Саша и жила, составив расписание приемов к флегматичным врачам из поликлиники, которых нужно было пройти для комиссии по инвалидности. И дни не пролетали, а тянулись, и неделя длилась словно бы месяц. А месяц будет – как год? Дел много, времени свободного лишь книгу почитать – и уже спасибо. Между сжирающим время бытом как-то нужно – очень нужно – втиснуть работу, нечто, что может приносить ей, им деньги.

Но когда работать? Как совмещать? Это только казалось – раньше, давным-давно, в двадцать, что если уж и нужно быть, то непременно «позитивной мамочкой с активной жизненной позицией». Если уж и нужно быть, то «всемогущей повелительницей полезных и вкусных обедов для себя, детей и мужа, высококвалифицированным менеджером бытовых обязанностей, организатором стирки, мытья посуды и полов, аниматором на днях рождения, ответственным и прилежным, не опаздывающим и не берущим больничные работником. А после этого, ночью, каждый день – или по договоренности в пятницу и субботу – еще и искусной любовницей».

Улыбаться – можно. Уставать – нельзя. Хотя иногда можно, но лучше этого не показывать. И лучше-таки не уставать. Да.

А у Саши иногда не было сил даже подмыться.

и от переживаний за ребенка это спасало хорошо

но работа? какая еще работа?

какие еще страдания от одиночества?

В поликлинике, сидя в очередях, несмотря на запись и электронные талончики, Саша искала одиночество а может, и боль, а может, Бога в глазах других.

Каким могло быть это одиночество в современном мире? Одиночество вдвоем, среди тарелок и кастрюль, одиночество среди, поверх полной загрузки бытом, облегченным, городским, но с непривычки изматывающим; одиночество повернутых друг к другу спин.

как в юности она тех спин боялась

Одиночество по обе стороны экрана, в джунглях и мегаполисе.

Одиночество некасания, доводящее до безумия.

О-о-одиночество из ящичка с фаллоимитаторами, которые исправно, механически дарили наслаждение каждую ночь.

все вокруг – одиночество любви без признаков настоящей близости

А было другое. Когда ты просто один. Такое одиночество считалось понятным. Естественным. Само собой – умному человеку – разумеющимся. И она не страдала нет, лишь думала все чаще но уже не могла делать вид, что все в порядке, что все нормально. Ее одиночество – не одиночество необщения. Ее одиночество, как у сотен миллионов женщин на земле. Телесное.

Она хотела кого-то рядом с собой.

Кого-то взрослого, кого-то, кого можно потрогать, кого-то, кто даст поддержку и жаркий секс.

Она хотела мужчину.

как будто два одиночества могли понять друг друга только потому, что у их душевной болезни одно название, как будто два одиночества противоположного пола могли создать что-то целое, полное, завершенное. но кто же тогда мог создать, если не, если не

Стыдно было признаться, что страшно хотелось секса. Секса, который начался бы со взглядов и продолжился поцелуями, которые перешли бы в то самое, да. Да. Да.

– Кто на МСЭ? – звонко крикнула медсестра, высунувшись из кабинета и поднимая вверх руку с бумажками.

Никто не отозвался. Несколько человек поглядывали друг на друга. Саша тоже отвлеклась от своих мыслей.

– Никого на комиссию, зачем-то принесли карточку, – это медсестра сообщила уже в кабинет, врачу, и хотела прикрыть дверь.

Саша поняла, что это о них, это им на комиссию, им на МСЭ, и вскочила.

– Мы тут.

– Так что вы оглохли, проходите скорее, вас и ждем, первый раз инвалидность оформляете? – заворчала медсестра.

Саша не ответила, медсестра говорила слишком громко. Зачем?

Когда они вышли из кабинета, люди в очереди будто испарились. На скамейке сидели два парня, один, в желтой шапке, держал телефон, другой в него смотрел. Раздался смех. Тот, с телефоном, поднял на Сашу голову и ободряюще улыбнулся. Она поторопилась уйти.

– Тебе нужна проектная работа, – посоветовала Инна, когда они говорили по телефону, – чтобы ты сама формировала график.

– Да. Я хочу учиться.

«Выбирай. Я дам тебе денег», – опять написал папа.

«Ты уже и так дал на ребенка, – возразила Саша, – и теперь я хочу сама».

Она вдруг вспоминала разговоры о каких-то родительских, взрослых «тяготах-работах», о которых вроде помнить была не должна, слишком маленькая была, слишком тугая, детская радость сочилась из нее тогда как из любого ребенка

«Труд – вот удел настоящего человека», – говорила праба, нарезая приготовленный не где-то, а в деревенской печи хлеб. Мама и папа кивали, они уже старались садиться подальше друг от друга.

– Так что прямо тебе скажу, Валера. – Голос у праба был зычный и строгий. – Берись за ум. Бросай бутылку. Иди хотя бы на завод, инженером. Грузчиком временно же, не по тебе…

– Пелагея Ефимовна… – мама пыталась перевести внимание на себя.

– У тебя семья. У тебя ребенок. Проблемы? Они у всех были. Ну связался с бандитами, а кто из молодых парней там не был. Если бы я каждый раз из-за проблем пить начинала, где бы вы были? Под забором уж давно померли все.

– Пелагея Ефимовна…

– Не лезь, Лена, к тебе свой разговор будет.

Сашина мама скривилась, но ничего не сказала. Папа молчал.

– Что, сказать нечего? И не говори. Хватит сопли на кулак наматывать. Вперед. Ишь нюни распустил. Совсем не узнаю. Где ответственность твоя? Думаете, не знаю, что я вам как заноза в заднице? Таких старух все терпят, чтобы наследство получить, а у меня и его-то нет. Знаю-знаю.

– Пелагея Ефимовна…

– Бабуль, да что ты говоришь!

– Ой, не надо. Думаете, я не вижу, куда все идет? Этот за ребенком ходит, в выходные пьет. Ты, Лена, молодец, но Сашку совсем не видишь, не заботишься, не готовишь. Вам семью сохранять надо. Валера, переставай пить, сказала, переставай.

– Все наладится, – тихо сказал папа.

Но праба лишь рукой на всех махнула. Положила Саше на тарелочку горячую лепешку, полила сверху малиновым вареньем. Прокряхтела что-то свое, дуя на чай в блюдце, разгрызая кусочек колотого сахара.

Праба чувствовала. Знала.

Но Саша, Саша так и не поняла, когда родители перестали любить друг друга. Быть друг с другом. Улыбаться, пересмеиваться, спать в одной кровати как родители подружек Ни тогда, ни сейчас не могла она назвать точную дату, когда родители стали одиноки вместе Мама так и не рассказала – считала ненужным, забыла или вытеснила из памяти все, что было связано с годами тяжелого труда и Сашиного взросления.

Поэтому все, что у нее было, – это воспоминания. Обрывочные, где-то пустые, где-то странно размытые, несфокусированные. Но это не казалось важным. Ведь она не составляла из них стройную картину, а собирала впечатления. Прошлое было.

Она слышала.

когда голыми босыми ступнями подкрадывалась, как воришка, замирая, закусывая кулачок, поджимая пальцы на ногах

Крики, перешептывания за дверью.

Мама (горько): «Стыдно, опять денег нет на сапоги, только чтобы заплатить этим, Сашу одеть» и «Почему, ну почему ты во все это ввязался, так и будем жить всю жизнь. Они не прощают, они идут до конца, продавят». Папа молчал.

Саше три

Мама (нервно): «Я так устаю, я совсем не вижу своего ребенка, а ты лежишь, не можешь мне чаю налить». Папа: «Я тоже устаю, это же физическая работа, ты что, не понимаешь, это не твои побрякушки, платья, я руками работаю». Мама: «Хоть какая работа, не только на моей шее». Папа: вздох.

ей четыре года

Мама (громким шепотом): «Сделаешь мне массаж?» Папа: «Я устал, не сегодня». Мама: «Вот всегда так. И ты совсем перестал тут было неразборчиво, и Саша заменила на свое покупать мне лакомку, у нас не получается есть ее вместе, и я уже не хочу ничего». Папа: долгий вздох.

ей пять

Мама (сурово): «Да, именно это и собираюсь сделать, ну а что ты хочешь, я в командировках, только-только расплатились за твои ошибки, я больше ребенка не потяну, мне не нужно». Папа: что-то неразборчиво про любовь к детям. Мама (зло): «Ну-ну, поэтому ты покупаешь лакомку кому-то другому раз мне достается раз в год, и то, вот какие проблемы. У меня проблемы, не у тебя же, тут у вас, мужиков, все просто».

ей теперь шесть

В Сашины семь они совсем не говорили за дверью. Мамы почти не было дома, а папа уволился, чтобы найти что-то поинтереснее, организовать бизнес. И уехал.

В восемь – красивая подруга папы пришла знакомиться с «самой милой девочкой на свете». И Саша подумала и тогда, и сейчас, что, наверное, это было нормально.

Мама любила Сашу.

Папа любил Сашу.

Но мама с папой уже не любили друг друга. И никогда больше не были вместе.

Думали ли родители при каждом разговоре в старом, деревенском, почерневшем от воспоминаний доме, что Пелагея скоро умрет? Жалели ее или старость некрасивая шамкающая шаркающая брюзгливая старость против сочной молодости не давала пощады никому, даже Сашиной самой сильной и лучшей праба?

да, если бы праба была жива

если бы

тогда бы никакого одинокого монаха

они стояли бы там, у моря, пред морем

и плакали вместе

– Я дам тебе денег на обучение, – все так же настаивал папа.

Нет. Саша не сдалась. Просмотрела, наверное, сотню вариантов. Отобрала самые интересные: интернет-маркетолог, дизайнер-декоратор, графический дизайнер, копирайтер, дизайнер интерьера и дизайнер одежды. До первого пособия еще много времени, решила она. А пока можно разузнать про каждую профессию, посмотреть бесплатные видеоуроки, спокойно повыбирать. Снова, как в семнадцать, выбрать дело жизни.

В поликлинику они в последние дни ходили так часто, что Саша стала считать ее частью рутины, сродни смене памперсов ребенку. К началу второй недели оставалось пройти двух врачей и сдать один анализ.

У ортопеда неожиданно скопилась такая очередь, что женщины – и пара мужчин – не помещались на сиденьях. Саше было так тяжело стоять, что еще немного, и она свалилась бы на пол, не смущаясь никого вокруг. Спросила, за кем стоит, и немного сощурилась, пытаясь запомнить девушку в полосатом свитере. Может, за углом, рядом с кабинетом узкого, не собирающего очереди специалиста, пустует скамейка?

Но там сидел смутно знакомый молодой человек в желтой шапке.

– Садитесь, я подвинусь, – пригласил он и взял на колени вещи.

– Спасибо! Я буду здесь, – крикнула Саша полосатой девушке и расположилась на половинке скамейки. Выдохнула. Как хорошо, что ее мальчик спит.

– Я вас видел недавно.

– И я т… вас, – запнулась Саша, она не знала, как обращаться к молодым парням.

– Я брата жду, не любит, когда процедуры со мной делают. Гордый.

Саша потерла предплечья – они горели с каждым днем все сильнее, ребенок становился тяжелее, и переноска из коляски оттягивала, скручивала ей кожу жгутом.

– Ого, вот это профтравмы, – пошутил – или нет? – парень. – Для меня привычное дело. Я спортом профессионально занимаюсь, – поделился он, – вернее, занимался, боксом, пока не хожу.

– А почему? Это ведь так здорово, – сказала Саша, – и, наверное, перспективно.

Сказала – и почувствовала себя своей внимательной тетей. Вспомнила. И тетя, и ее дочь Маша пропали, будто и не было никогда докучающих родственников а ведь хорошие люди, это я их оттолкнула, это я, я

– Нужно уметь выбирать то, что действительно важно, – мудро заметила желтая шапка.

Почему он всегда ходит с братом?

– Вы не думайте, что я сумасшедший, пристаю или не дай Бог клеюсь, просто знаю, как тяжело на МСЭ в первый раз. У ребенка инвалидность?

– Занимаюсь как раз. Подозрение на ДЦП.

– В таком маленьком возрасте сначала на год дадут, надо будет эти бумажки потом еще не раз собирать. Ну а с Божьей помощью и мальчику лучше станет.

– А если нет? – неожиданно выпалила Саша.

– А вы верите в Бога? – спросила желтая шапка.

– Не знаю. Нет.

– Вы ходите в церковь?

конечно, это совершенно разные вещи, хоть и близкие по смыслу

– Нет. А вы?

– Каждое воскресенье. Один. Мне нравится чувствовать Бога в себе, поддержку Его, а не родителей, брата или друзей. Это идет изнутри. Я формирую свою личность через общение с Ним. А потом этой энергией питаю своих близких. Мы должны быть сильными.

Саша вспомнила, как красиво Мария пела о Боге – а вернее, о каком-то своем понимании Бога – и оправдывала все свои страшные грехи исковерканными постулатами.

Странный молодой человек. Почему она видит его уже не первый раз?

– А вы верите, что он выздоровеет?

– Я не знаю, – честно поделилась она. – Хочу верить. Конечно хочу.

– У него ваши губы.

Саша вздрогнула и поежилась. Заныл низ живота так, что она с трудом не накрыла его рукой, но вовремя опомнилась. Это показалось ей странно близким, странно интимным переживанием – сидеть в поликлинике на скамейке в очереди и вести душевные беседы с молодым парнем, еще подростком, но внешне вполне взрослым, который непонятно зачем сидел и рассказывал ей о Боге смотрел на спящего ребенка и подмечал то, что не могла увидеть она сама.

– На все воля Божья.

– Надо же, такой молодой, а… – не успела Саша закончить, как желтая шапка рассмеялась.

– А такой – это какой? Вера не зависит от возраста, кому-то снисходит с рождения, ко мне она пришла слишком поздно, три года назад. Хотя к Богу можно прийти в любом возрасте и состоянии.

– А сколько сейчас?

– Будет восемнадцать. Мы с братом погодки.

слишком поздно, он сказал, вера пришла к нему слишком поздно, в четырнадцать, слишком поздно

– Не представляю, как можно все пережить без Бога, – задумчиво проговорила желтая шапка. – Никто и ничто так не наполняет сердце надеждой и верой.

– Потому что Бог – это любовь? – силилась выдавить улыбку Саша.

– А почему бы и нет?

Слишком банально.

– Мы жалуемся на одиночество, но на деле никого не любим. Только берем и требуем, – сказал парень и – как припечатал.

Кто ему это сказал? Но желтая шапка продолжила:

– А на Боге мы тренируемся любить.

Саша действительно подумала, что закричит, глаза увлажнились, но ей удалось успокоиться. Долго это сидело внутри. Она думала, что никто ее не любит, возможно, поэтому она так вцепилась, так заболела этим Марком. А сама любила? Хоть кого-то когда-то кроме родителей, кроме себя ну какое себя любила? И не она ли самолично отгородилась, заперлась в московской неипотечной квартире, в московской неипотечной комнате, в этой совершенно неипотечной инвалидности

и чего ты хочешь? чего она хочет?

– Девушка, – из-за угла появилась голова и половина тела женщины в полосатом. – Идите скорее, ваша очередь.

– С-спасибо, – еще не опомнившись, ответила Саша.

Как ни хотелось остаться, но пришлось попрощаться.

– Попробуйте сходить в храм, просто, без службы, – предложил парень. Но она убегала, не ответила.

посмотри вокруг, посмотри, даешь или только берешь, считаешь, что тебе должны, должны прийти и дать, но так не работает, так можно утонуть в одиночестве

Когда они с ребенком возвращались домой, по пути Саша все думала: неужели она так плохо выглядит, неужели желтая шапка увидела все в ее глазах.

слишком поздно, нет

слишком стыдно

«Не стыдно!» – уговаривала себя Саша. Ничего плохого она не планировала, никого оставлять дома не собиралась. Просто решила да, да просто зашла, просто посмотреть. Многие ее подруги раньше так знакомились. Наоборот, обычные способы знакомства на улице или в кафе сейчас казались необычными.

лучше подругам напиши, лучше помирись, расскажи

обязательно

На адреналиновом подъеме она сразу написала Вике, Яне и Наташе. Интересно, что они скажут на приглашение в гости после долгого и оскорбительного для близкой дружбы молчания.

Так. Нужно было что-то о себе рассказать. Она снова открыла форму регистрации. С фотографиями – двумя самыми удачными а вдруг кто из знакомых увидит и засмеет, ну уж ладно, ладно возрастом 26, полом ж, интересами чтение, прогулки, музыка, танцы (ну она же любит танцевать) все было более или менее понятно. Проблема скрывалась в самом большом поле – что написать о себе? Что вообще сейчас пишут в анкетах на сайтах знакомств? Лучшие качества или правду? какую еще правду?

Что она такого может написать?

«Безработная мама, сижу дома с девятимесячным ребенком, оформляю инвалидность, бегаю по врачам, хожу в магазин, пью кофе литрами и изредка вино – чтобы расслабиться, жду солнца и лета, чтобы не было так тоскливо гулять с коляской».

антисекс

Она посмотрела на все, что напечатала о себе, и рассмеялась. Сделала скрин и послала Инне. Та ответила ржущим смайликом.

А если дальше?

«Ищу молодого человека, мужчину, чтобы унять зуд между ног, чтобы вместе…»

Это она Инне отправлять не стала. Быстро стерла все унизительное и написала «чтобы не одна».

Стерла.

Надо нейтральное. Любимые книги, виды кофе, страны, в которых хотела бы побывать. Напечатала, потом поняла, что страны могут принять за предложение эскорта. Удалила. Ну хотя бы так опубликовать анкету

Она долго рассматривала предложенных мужчин, пристально вглядываясь в каждого, воображая, что это за человек по описанию и фото. Отмечала понравившихся, хотя понравившихся почти и не было. Красивые – были.

Все казалось натужным, пластмассовым, даже проверенный чай во рту отдавал чем-то неестественным. Но какая разница, можно же просто пообщаться, можно просто показать, как хочет она и как хотят ее, в этом физическом акте, но на деле конечно же не физическом, не только

«Привет, красавица, чем занимаешься?»

Ой, нет. Нет. Удалить.

Теперь уже переживать было нечего. Три дня размышлений о Боге – как же зацепила ее эта тема, – и Саша стояла у храма.

Из того же форума она знала, что многие родители детей с ограниченными возможностями ходили в церковь. Кто-то был настолько глубоко верующим, что Саша живущая, как говорили, в миру смущалась читать их сообщения. Она видела, насколько они отличались от привычного общества. Они были другими. Они объясняли все события, даже самые маленькие, присутствием Бога. Его любовью или Его карой. А ей это было странно, незнакомо.

И все же.

Может, станет легче? Может, ей поможет это принять, смириться, найти другой свет жизни, другое мерило, вектор, понимание бытия?

что?

Внезапно возник еще более прозаичный вопрос. Можно ли было в церковь заходить с коляской? Спросить было не у кого. «Это не принято, – писали в интернете, – на коляске только инвалидам». Но тогда и коляска должна быть инвалидная. А ее не было и не будет

«Чтобы трахаться с мужиками, ребенка одного оставляла, а церкви доверить не можешь», – сказала бы какая-нибудь старушка и оказалась права. Но тогда и Саша была другой.

Она подняла коляску на паперть, немного подумала, завела в двери и обрадовалась, что слева в темном углу было место, где спящий ребенок будет совсем незаметен. На телефоне поставила таймер на 60 минут. На всякий случай. И спокойно, размеренно пошла изучать храм. Вспомнила, что не накинула платок, полезла в сумку, расправила его, завязала. Наконец не чувствовала себя преступницей.

Саша не могла объяснить, почему ей так нравился фирменный фирменный, надо же, придумала запах таких мест. Пахло ладаном, терпким духом и Богом Как пах Бог, и пах ли он вообще, и можно ли было задавать такие вопросы как и думать такое ответить было сложно. Да и спрашивать было и неловко, и не у кого – вокруг лишь медленно передвигались тени.

Она резко повернула голову вправо – не так, слишком резко – и вниз, взгляд упал на портфель, вполне себе дорогой. Подняла глаза выше – мужчина, в хорошем костюме и пальто, поклонился, застыл, а рукой крестится. И что-то шепчет, и что-то просит. Интересно, что?

Сзади кто-то покряхтел. Саша встрепенулась и обернулась на звук. Старушка в платочке стояла так близко, что можно было обнять, дотронуться, не делая шага вперед. Но но зачем обнимать и дотрагиваться до чужого человека? Она что-то жевала, кажется, это была трава или листья. Она пахла общей атмосферой.

– Почему в кроссовках и джинсах, нельзя так ходить в церковь, мама, что ль, не научила? – проскрипела старушка, не глядя на Сашу.

не научила, ей не до обуви в храме было, нет

Саша вежливо улыбнулась, прошептала: «Извините, я не знала, в следующий раз» – и отошла к свободной иконе Богоматери. Огонь на пятидесятирублевых свечках догорал и догорал, но догореть никак не мог, тянулся тоненько, мерцал.

Как это, верить в Бога? Как это, принадлежать, служить ему? Опираться в сложных ситуациях, знать, что не одна. Действительно ли становится легче? А когда? Что нужно для этого сделать? Что?

поверить, вот и все

Так не бывает. Как это – просто поверить?

просто впустить в себя Бога

Но как? Если мозг не привык, мозг не заточен искать помощи вне, не хочет просить, умолять. Он не приучен, она – одиночка-Саша, одиночка-мать, без любви в сердце – не приучена.

надо верить

Во что? В дяденьку на небе? В то, что только он знает судьбу человека и дает испытания по силам…

верь

…по силам, каждому по силам, но кому-то слишком много испытаний, слишком много горя, слишком мало надежды. И что?

– Просто верь, говорю.

Что?

Старушка, которую оскорбил ее наряд, опять подошла слишком близко. Кто сказал последнюю фразу: она или это Саша сказала в своей голове?

– И что ты? – спросила старушка.

– Простите?

– Ты в первый раз?

– Да.

– Вот молодежь невоспитанная. Почитала бы хоть, как в церкви себя ведут, если мать не научила. Нельзя без почитания к Богу. Это Его храм. Относись с уважением и веди себя подобающе.

Иначе он тебя не примет, иначе ты тут не нужна слышалось сквозь слова.

– Обязательно.

Саша взглянула на будильник. Еще 29:45. Хотелось сказать, что она пришла к Богу, а не к старушке, но не стала. Старушка не отводила от нее взгляд.

– Ну, чего страдаешь? Из-за мужчины, небось. Пьет?

Саша покачала головой.

– Бьет?

Опять головой.

– Другую нашел?

– Его нет.

– Ну и что переживать? Помолись, что нет. Молиться, правда, тоже не умеешь? Святых не знаешь.

Саша нехотя кивнула и отвернулась.

– Найдешь мужа, и семья будет, деток родишь. У каждого своя судьба. Я всю жизнь набожной прожила, Бог терпел, и я терпела, зато дети и внуки, к Богу всю жизнь близко, а муж помер, да и жить легче стало без этого пьянч… А ты за кого помолиться хотела?

– За здоровье, за ребенка.

Старушка не успела ничего посоветовать. Крик разнесся таким страшным эхом, что Саша аж подпрыгнула.

– Извините, – пролепетала она и бросилась к коляске.

Сердце стучало. Саша хотела выскочить скорее, прервать эту цепь стыда. Двери поддались не сразу, но, когда коляска оказалась на улице, можно было выдохнуть. И успокоить малыша. Он вскоре снова заснул, убаюканный ровным движением. А она наконец заметила, что даже не застегнулась и по-прежнему была в платке-шарфе.

опять приступ, опять

А тут еще и звонок с неизвестного номера. Саша ответила, остановилась посреди дороги, закрыла второе ухо ладонью, потому что ничего не могла расслышать из-за шума улицы.

– Здравствуйте, да, мы записывались.

В телефоне говорили. Она слушала. Люди обходили коляску с разных сторон.

– На завтра? Да, можем рано, хоть во сколько. В 8:30, поняла. Спасибо большое, спасибо.

– Ура, мой сладкий, завтра на прием к самому крутому доктору! – радостно сообщила она спящему мальчику. Не удержалась. Не через полтора месяца, а завтра появилось одно окно для приема. Ну чем не чудо?

чудо

Саша катила вперед коляску и чувствовала, как что-то горячее течет между ног. Сомнений быть не могло. Долго не было месячных, долго, больше полутора лет, и вот. Это и было то телесное, что ныло, долго просилось, говорило о восстановлении, о женском здоровье. И вот оно снова с ней.

Как хорошо.

– Расскажите все, где наблюдались, что назначали, давайте выписки, диагнозы, мне нужно знать все. Дневник приступов? Да, тоже давайте. А потом я посмотрю ребенка.

Именитый доктор был серьезен, широк в плечах, но не строг. Он долго расспрашивал Сашу, она долго рассказывала. Он был придирчив к мелочам и переспрашивал еще и еще раз. Смотрел анализы. Заключения.

– А в детской больнице не наблюдались у эпилептолога?

– Были в двух. Сейчас хотим найти постоянного врача.

Да и были-то не специально. Невролог-эпилептолог в поликлинике не в счет.

– Три препарата, уже не подошли три препарата, – пробормотал он под нос.

– Это плохо?

– Не очень хорошо. Из-за возраста пока некоторые препараты ограничены. Но парочка еще есть. И вероятность операции.

– Операции? – протянула Саша.

– Да, но пока думать рано.

– Операция – это очень серьезно?

– И да и нет, зависит от каждого отдельного случая. Иногда это разумное решение.

Доктор передал ей назад папку с документами.

– Значит, мы делаем так. Сейчас я вам выпишу новый препарат и схему введения. Четко придерживайтесь инструкции. В год – МРТ, ПЭТ-КТ и суточный ЭЭГ-мониторинг, потом сразу ко мне на консультацию. Если к тому моменту подтвердится фармакорезистентность, то есть невозможность сдержать эпилепсию препаратами, то рассмотрим вариант с операцией.

Саша поежилась. Не в первый раз.

– А так он у вас молодец, неплох. Давайте решим по приступам, а там и активно заниматься можно будет.

– А пока что?

– Молитесь. Шучу. Или нет. Да как обычно. Читайте ему книги. Читаете? Вот и хорошо. Пойте, говорите больше, старайтесь чаще гулять и показывать мир, вкладывайте в руку разные погремушки, держит же уже. Не думайте, что это мелкое, ненужное. Все хотят больших реабилитаций, серьезных решений, но забывают о ежедневных маленьких действиях. А они накопительно дают большой результат. Главное – накопительно!

– Поняла.

– К кому вы еще пойдете за мнением?

– Э-э-э, – не ожидала Саша

– Сходите к нескольким коллегам, не надо доверять жизнь ребенка одному человеку. Врачи ошибаются, а чем больше мнений, тем проще делать выбор.

– Спасибо!

– Пока не за что, – сказал доктор. – Но у нас все еще впереди. Ну, Мальчиш-Кибальчиш, до встречи.

Вечером они лежали на кровати, Саша смотрела, как засыпает ребенок, и размышляла. Бодрый доктор вселил надежду. У них был четкий план. Было новое лекарство. Был энергичный опытный специалист. И хоть это было неправильно, но если нужно верить в Бога, то она готова верить в этого врача, когда он излечит ребенка. А может, эта божественная тема просто никак не отпускала, никак не оставляла ее, подпитываясь со всех сторон.

Как бы то ни было, в последние недели в ее жизни явно что-то сдвинулось. Даже запланированная на выходные встреча с подругами вселяла надежду. Только без Яны, она пока так и не ответила.

Мальчик почти закрыл сонные глаза, но затрясся, а потом замер. Опять приступ. Может, Бог для этого и нужен, чтобы дать ответ, найти решение как жить, любить, радоваться кофе и вину, страдать из-за мелочей, когда на фоне столько трагедий, когда война, голод, пожары и наводнения, когда приступы эпилепсии у собственного ребенка Как научиться продолжать жить?

Что советовал доктор? Петь? Петь.

Она открыла рот и начала: «По синему морю к зеленой земле плыву я на белом своем корабле…»

корабле

корабль ли религия?

а вера?

Религия не вера. А вера – это не услуга, которую ты получишь, отправив запрос на электронную почту. Бог – не слуга, не надсмотрщик, не палач, не ангел и не дьявол. Бог – это не приложение для верующих на телефоне. Бог – это не распродажа чудес, стоит лишь попросить, а сначала захотеть да, всем восьми миллиардам на земле захотеть

«…Пусть мама услышит, пусть мама придет, пусть мама меня непременно найдет…»

Он – это не «Пожалуйста, оцените нашу услугу по пятибалльной шкале, чтобы мы могли стать лучше. Порекомендуете нас друзьям? Спасибо за вашу оценку. Вы можете перейти в магазин, где продается наш эксклюзивный мерч. Мерч веры». Хотя какая разница, где люди обретают Бога, если они его обретают. Никакой, если это искренне, но ведь нет, а может, и да. Главное – духовность или хорошие дела?

«…Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети. Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети…»

Ее мальчик улыбался. А она повторяла припев все снова и снова и снова, и снова И тут поняла наконец поняла что больше никогда не будет одна.

где эта сохраненная картина

Чем дольше она смотрела на монаха своего уже в доску монаха тем явственнее вырисовывались тени. Но больше они не пугали. Тени были ее опорой, ее прошлым, ее базой, тем, что будет основой ее личности всегда.

попробуй любить, попробуй больше отдавать, не падать ничком от жалости к себе, а клониться, крениться, но все равно вставать

И точно, подумала Саша. Может, и не нужен никто, чтобы среди ночи ему можно было написать о грусти. Может, вполне достаточно самой себя.

и был бы кофе, и вино, и немного спокойствия, тишины, да, немного тишины

и так со всем можно справиться

обязательно

– Тут нужно две печати.

Саша оторопела. Мысленно она уже похвалила себя и ребенка, что квест закончился. Она привезла папку документов, чтобы важный дяденька в кабинете передал их на МСЭ, еще до приема. Квест закончился. Все. А, нет.

никогда не будет все

– Где?

– Одна ставится у заведующей, другая в регистратуре, она есть, должны быть круглая и прямоугольная.

– Меня не предупредили.

Дяденька развел руками, что могло значить и «или сама забыла».

– Без них никак?

– Нет. Значит, так, – он посмотрел на часы. – Сегодня я уеду, а завтра с утра документы отправлю, привозите до одиннадцати.

– Хорошо, спасибо!

– Только давайте точно, меня потом не будет, прием у вас в понедельник уже, а документов нет. Чтобы не переносить.

Конечно, не переносить. Она так долго этого добивалась.

Несмотря на усталость, она сразу поехала в поликлинику – закончить дело. Но ребенок устал и пришлось основательно раздеться, покормить смесью в огороженном уголке, собрать все вещи, норовящие расползтись по всем доступным поверхностям. Когда Саша поднялась на нужный этаж к заведующей, позвонила Инна:

– Что завтра делаете? Может, после Машиной школы заберу вас в гости? Она до часу-двух.

– Утром поеду документы отвозить на МСЭ. А потом с удовольствием, – обрадовалась Саша.

– Я приеду, как отвезу Машеньку в школу, – предложила Инна. – Отвезешь эти документы, одна кофе попьешь где-нибудь, завтра тепло, а я посижу. А потом вместе поедем к нам. Может, с ночевкой?

– Отлично, я за!

Только Инна рассмеялась, наболтав про «уложим и будем пить вино и сплетничать», и отключилась, как Саша увидела желтую шапку. Два знакомых парня отдыхали на скамейке в начале коридора, недалеко от кабинетов.

– Здравствуйте!

– З-здрассте, – брат заикался.

– Привет!

Саша неловко освободила пережатую переноской руку, поставила на пол, убрала телефон и села рядом с желтой шапкой. Взяла своего мальчугана на руки, удобно разместила удивительно, как быстро и точно, только она знала, как ребенку будет комфортно и безопасно

– Прикольный мелкий, – одобрил брат, и отчего-то Саше стало очень приятно.

– А ведь я ходила в церковь, – первым делом призналась она. Сама еще не поняла зачем.

– И как? Здорово же? – глаза у желтой шапки загорелись.

– Ой, не слушайте его. Д-д-да Серый просто помешался на этом Боге, – вставил его брат. – Скоро меня насильно п-поведет.

– Удивительно, как ты еще столько лет держишься.

– Да вот еле-еле.

– Подожду годик, а потом, если не возьмешься за ум, то волоком тебя, волоком.

Они оба смеялись, не обращая внимания на взгляды людей. А Саша пыталась найти ответ, чтобы не оскорбить никого, но и не соврать. Врать этим подросткам казалось делом невозможным.

– Не думаю, что это мое. Мне понравилось, как там тихо и как пахнет. Я бы посидела внутри часок-другой, одна, в углу, в тишине. – Саша на мгновение прикрыла глаза, представив покой, а потом снова открыла. – Но ничего особенного я не ощутила.

– В первое посещение так может быть.

– А зачем в-вам это? – спросил брат.

Саша пожала плечами, правой рукой поигрывая пальчиками ребенка.

ради него, ради прощения, ради неодиночества

– Бог внутри каждого. Думаю, вы найдете свой способ обрести его.

– Опять как проповедник или, к-к-как его там, священник. Хватит выступать, бесишь.

Желтая шапка ласково посмотрела на выделывающегося брата.

– Ни секунды покоя, – объяснил брат. – И этот Бог, от которого я уже устал, м-м-мелкому вашему вон тоже надоело, ворочается у-уже, и больница вечная. Я п-просто хочу поиграть за компом и газировку выпить, п-пока могу. А родители…

пока могу, пока могу, пока он может

– Родители, что? – тихо переспросила Саша. Парень махнул рукой.

– Они постоянно что-то невпопад придумывают. Р-раньше мы страдали от совместных походов в лес к комарам – а я дикий инсектофоб, это значит, у меня фобия насекомых, если вы не знали, что такое инсектофобия. У мамы с папой это называлось «быть с с-семьей, семейные традиции, семья навсегда» и так далее. А с-с-сейчас – вечера с кино и едой, видеоигры с отцом, разговоры о книгах с матерью, настолки. С-сколько м-можно! Ну, не постоянно же! Может, я с девчонкой хочу пойти за угол, а тут ваши семейные к-к-киновечера, – громко и деланно простонал брат.

– Сбежать от нас, значит, захотел, – весело хлопнула его по плечу желтая шапка.

– С медсестричкой, – хихикнул брат. – Видел, какие девчонки-интерны в ортопедии?

– А как же.

– У меня д-дистрофия, одна из, разновидность, – брат изменил выражение лица на серьезное, – прогрессирует так, что через несколько лет я смогу только мычать и есть через трубку. Поэтому м-медсестрички мне не помешают.

Саша потрясенно молчала. Брат наслаждался эффектом. Он обращался к Саше, но смотрел на желтую шапку и, казалось, разговаривал больше с ним. Может, смущался ее. Она ведь тоже молода, а ему шестнадцать.

– Состояние может стабилизироваться, болезнь индивидуальная и плохо изученная, – спокойно возразила желтая шапка.

– Сергий, наш Сергий, – картинно вздохнул брат. – Он хочет, чтобы я был тем расслабленным но я пока только лишь тот, всех напрягающий.

– Напрягающий дурак.

– Это верно, твой Бог смешно шутит, а ты у него понабрался, – брат загоготал. А желтая шапка потрепала его по волосам на затылке любовь, это любовь

– Разве у Бога есть чувство юмора? – удивилась Саша.

– Да, большое, как и сердце. Надо больше смеяться. Уныние – грех.

Брат наигранно закатил глаза, а потом стал играть бровями, напоминая про Сергия

– П-пойдем уже, я еще сегодня ничего не ел.

– Хорошо. Только я выбираю музыку.

– Опять свою попсятину поставишь. Лады, но дома музыка моя.

«Дома все его», – подумала Саша, пока они с парнями (желтая шапка поддерживала брата и пусть кто-то может засмеяться, кто-то может показать пальцем или плюнуть – надо же, два парня прилюдно не стесняются своих особых чувств) вместе спускались на лифте и выходили на улицу. Весь его мир скоро сожмется до двора, на который близкие смогут выводить погулять, потом до лавочки у подъезда, а дальше до квартиры, переоборудовать которую при всем желании быстро и как надо не получится, до своей – напополам со святым братом-погодкой – комнаты, и, наконец, его мир не выйдет за пределы кровати.

Мир свернется до крошечного тела – ограниченного, уже ненавистного, причиняющего боль.

Но родители и брат все равно будут любить. Ухаживать, кормить, менять памперсы, переворачивать, протирать пролежни, терпеть страдания и требования скорее закончить это все. Они будут рады поддерживать жизнь, будут отрицать разговоры и просьбы смилостивиться, отпустить, помочь помочь не дохаживать, дать умереть, самостоятельно сделать то страшное, освобождающее, великодушное, но Богом никогда не одобряемое, выпустить его душу на волю. Они никогда не скажут «да» потому что верят в Бога

да, вот зачем нужен, нужен Бог

И тут Саша вспомнила новость, прочитанную и, как оказалось, отпечатанную в памяти пару лет назад, как раз для этой встречи. Девушка отпраздновала свое совершеннолетие и приехала в клинику на эвтаназию. Естественно, не в России. Она сказала, что больше нет сил страдать от боли. Саша не помнила название болезни, но отчетливо помнила свои мысли.

«Бедная девушка», – подумала она тогда.

«А как же родители, как же те, кто остается?» – подумала она сейчас.

Бедные мама и папа, дедушки и бабушки, ведь они же не ожидали, они ее растили, с ложечки кормили, они на своей груди укачивали, ждали – первых шагов, первых зубов, первых слов и первых достижений – ждали; да и мало ли сколько делали банальных вещей потому что это не банальные вещи, это чистая, чистая, веками передаваемая поколениями любовь ведь в итоге у них осталась только жалкая, убивающая тоска.

любовь к своему ребенку

но боль – не их, ее

а как же эвтаназия человеческого горя

человеческой души

и если ты, душа, уходишь, оставь нам хоть ее

– До свидания. Пока, мелкий!

Саша смотрела им вслед. Нагнулась, схватила ребенка из коляски (уже успела воткнуть переноску в раму) и изо всех сил прижала к себе, изо всех сил. Нашла нагретую детством бархатную щечку, приложила к губам и надрывно, громко заплакала.

в первый раз его так целовала

Мальчики постепенно удалялись. Они шли, поддерживая друг друга, включили тихонько колонку с музыкой, о которой старушки на всех лавочках страны не смогли бы подобрать ни одного небранного слова и лишь бы крестились а парень в желтой шапке крестился бы вместе с ними, тихо, а его брат – нет, его брат был бы на этом пути один

Верила она в Бога или нет?

кто знает

Для нее только для нее в этом человеке, в этом почти восемнадцатилетнем парне, в Сергии в Сером – и сыне, и брате, и друге, и будущем прекрасном отце – Бога было больше, чем во всех московских церквях. Вместе взятых.

выходило, что

Бог – это надежда

и вера, и неодиночество, а еще

Бог – это два брата, плечом к плечу идущих навстречу смерти, но лишь один вскоре дойдет, а второй задержится надолго а называется это жизнью

И вот в такого Бога, видимо, нужно верить.

верить, чтобы жить

девять

Когда умерла мама, в ушах стоял холодный мартовский ветер. Он не унимался целую неделю, а для Саши примерно всю жизнь.

Петрикор, ни с чем не сравнимый петрикор, запах земли после снежного дождя смешивался в ее ноздрях в ее голове с запахом большого несчастья.

Хоронить маму на кладбище было неправильно. Оскорбительно, противно, это унижало ее маму, ее саму. Саша была уверена. Мама не говорила, но Саша была уверена – мама не из таких людей, которые хотят, чтобы их тело лежало в гробу, около которого все ходят и ходят или трагически стоят рядом. Мама умела веселиться, любила создавать впечатление, быть яркой. Она хотела бы совсем другого.

молчи, веди себя тихо, прилично, не смей делать ничего неприличного, а что на похоронах делать можно, а что нельзя, кто об этом знает, как не тот, кто к восемнадцати побывал уже на трех

Но Саша ничего не решала. Все устроили родственники – мамина сестра и мамин бывший муж – ее папа, но не последняя мамина любовь. Его и не позвали.

Как же так, Гришу не позвали спрашивала она гораздо позже папа, как же так, ведь когда-то ты ее любил, маму так любил В этом виделся странный удел жизни и внезапной смерти: тот мужчина, кого мама, может, любила больше всех, не смог попасть на ее похороны.

потому что по документам они друг другу никто, да и родственники, родственники разве поймут, но, но

Папа решил. Решил папа.

Саша ковыряла унылый салат в унылом ресторане на двадцать ближайших человек без маминого любимого Пила белое вино. Поверх успокоительных. Красное вино. Горе смешивалось, но не взбалтывалось. Уже давно засыпали гроб, и положили цветы, и к ней подходили бормотать слова сочувствия, поддержки, крепко обнимали а что с того, ей что с того, отойдите, отойдите все, спасибо Она смотрела на красные глаза деятельной тети, которая занималась организацией похороны – дело такое, некогда сесть и погрустить и испытывала отвращение, смешанное с жалостью.

Никто, никто не понимал. Мама совершенно не хотела быть схороненной на кладбище.

Она узнала три дня назад, сразу, днем, в 14:37. Приехал заплаканный папа, приехала заплаканная тетя Люся. Каково было им открыть рот и сказать, а ей не заткнуть уши и услышать, принять каково, каково разве возможно.

Мамы тут больше не будет.

К вечеру внутри жгло так невыносимо, что Саша, не понимающая ничего, отупевшая от слабых, для такого потрясения, успокоительных, восемнадцатилетняя девочка, подумала, почему бы не выйти на улицу. Почему бы не сходить за покупками?

как будто ей когда-нибудь может захотеться поесть

Поседевший папа бесконечно с кем-то созванивался, решал, потом поехал в больницу в морг Его вещи так и остались посреди коридора, все через них перешагивали, но никто и не подумал убрать.

Как и ее. Мамина кружка с недопитым кофе еще пахла помадой диор.

Саша поставила ее в раковину. И как была, в вязаной теплой кофте и пижамных штанах, пошла в магазин за чем-нибудь. Придет – и все помоет, и все приберет как надо. А пока можно бродить по проходам, брать с полки продукты, смотреть на них, ставить назад. Какое-никакое действие.

Старушка, тщедушная, чистая, аккуратная, в драповом пальто и берете, еле держала в руках корзинку с товарами.

– Давайте я вам помогу? – предложила Саша. Раньше она стеснялась так подходить к людям, предлагать помощь, оплачивать мелкие покупки, добавлять бабушкам мелочь на хлеб. Было неудобно.

ей неудобно, а им нечего есть

– Нет, спасибо, не беспокойся, – пожилая женщина тяжело развернулась к ней, видно было, что она не нуждается в мелочи. – Тележку не взяла, сама виновата. А набрала, набрала, внуки приедут, хорошо бы, обещали. Надо что-нибудь приготовить.

– А у меня мама сегодня умерла, – по-детски сказала Саша. – Можно я вам помогу?

Старушка взглянула на Сашину одежду, на ее мокрое лицо и зачастила:

– Детка, Господь, помоги тогда, помоги, конечно, как же так?

Она дала ей корзину, посмотрела еще раз и пошла дальше, набирая оставшиеся продукты. Кефир, белый батон, квашеная капуста – список быстро закончился. На кассе Саша помогла собрать все в пакеты, пока старушка расплачивалась из кожаного, слегка потрепанного кошелечка.

– Я провожу вас. Очень тяжелая сумка.

– Не холодно тебе? Пойдем, пойдем, если хочешь, нам направо, вон к тем домам.

Саша покачала головой. В дороге молчали, пожилая женщина кряхтела, наступая на сломанную и недавно сросшуюся, как она рассказала кассирше, ногу. У подъезда села на лавочку, нашла ключи в сумке. Долго поднималась на третий этаж. Саша шла за ней куда ей было торопиться, к кому

Они обе останавливались, чтобы женщина могла перевести дух, повернуться к ней и досказать дальше:

– Я потеряла первого мужа в двадцать два. Как сейчас помню. Несчастный случай на работе. Как я его любила, как любила. После… После и замужем была два раза, и детей троих родила, да два выкидыша на пятом месяце, а все равно сердце болит за своего Славика. Такое не забывается.

Бог с тобой, детка.

Слова старушки успокаивали.

– Все, беги давай домой, беги.

– Спасибо вам большое. До свидания.

По пути Саша раз за разом проговаривала эту мысль.

ничто не забудется

никто не забудется

ничто

никто

Дома она скорее кинулась за кружкой. Воду никто не включал, посуда лежала в целости. Она осторожно выпила кофе, который из-за горечи раньше не особо любила, и перенесла кружку на подоконник в свою комнату. Оставить красоту, оставить запах, оставить напоминание, которое разве когда-нибудь сможет покинуть, нет. Что это было? Желание запечатать воспоминания, забальзамировать их в своем сознании и в этой квартире, пока не станет легче.

а станет когда?

Хотя скорее старость и смерть стояли рядом, так почему же почему же ей захотелось поставить рядом со смертью другое, совсем другое – любовь.

Потому что она любила – и разочаровалась, ее никто не понимал.

Она любила – но и они разочаровались, ведь она жила не как надо.

Она любила – а потом они умерли.

умерли, и все, мелочным эмоциям пришел конец

а сколько недоговоренного, несделанного, повисшего, и как ей теперь с этим быть

как?

Когда столько потерь когда четвертые похороны за несколько лет то где искать опору. Любовь в ее голове в ее глазах с юности уже была соединена, была обручена со смертью. И Саша страдала по тому, что осталось от ее сердца.

кто в нем остался

Все – остались, ушло – ничего.

Хотя ее личная трагедия не была личной. Она и не могла охватить масштаб потерь. Ведь не только Саша потеряла маму, бабушку, дедушку, праба Пелагею. Ведь мама потеряла свою маму. А папа – отца и бабушку, а теперь и бывшую любимую жену.

а так и пройдет жизнь

без смысла и поиска смысла

Разве ты справишься одна, спросил папа через месяц после похорон, и Саша почувствовала, как он хочет домой, туда, к другой семье но ведь мой дом здесь и я тоже твоя семья, папа

– Разве я могу оставить тебя одну в квартире, где, где… – он запнулся.

– Пап, мне восемнадцать, – сказала Саша, – я хочу жить тут.

«Не переживай», – хотела добавить она, но папа бы все равно переживал, поэтому она промолчала. Настояла на своем решении.

Это был их первый взрослый разговор, после которого должна была начаться взрослая жизнь. Но она была еще подростком, не выросшим взрослым.

А что знают подростки о жизни,

что знают подростки о смерти?

ничего они, эти подростки, не знают, знать не хотят

лишь о подружках и парнях, о месте в классе, месте во дворе, о том, как сбежать с уроков, выпить пива, покурить и не попасться родителям, о том, как сдать экзамены и что же делать дальше, о давлении, давлении, давлении со всех сторон, о мальчиках и девочках, которые будоражат о ты должен, ты должна о гормонах, пылающих и максималистских убеждениях, о собственной никчемности или величии, о боли, которую, им кажется, ничем не заткнуть, кроме, кроме

как же прекрасно не хотеть, не знать

вот и она до поры не знала

вспоминай

В четырнадцать лет Саша помнила себя в ванной, на полу, на коленях. Мальчик, первая любовь, подставил ее перед всем классом, да и оказалось, никогда и ничего к ней не чувствовал. Она рыдала так, как будто кто-то умер, и думала, что больше никогда и ничего не будет хорошо. Она рыдала, а в сердце скрипело, хрипело, булькало горе.

Через неделю умерла ее праба.

Через полтора года бабушка.

Через четыре с половиной года – ее мама.

А через двенадцать сотню тысяч лет она родила ребенка без бабушки, прабабушки и прапра Пелагеи.

Странно работала память, она, как условная субстанция, продукт сознания, сжималась и разжималась, изобретая само время. Саша пережила череду смертей от старости, болезни, аварии. Но все равно помнила и того школьного мальчика, и свои красные, от долгого стояния на плитке, колени, на которых отпечатались первое страдание и страх.

За столько лет они никуда не делись.

* * *

Инна приехала в восемь тридцать. Саша уже стояла на пороге – собранная, свежая, внезапно подкрашенная. Дала инструкции по кормлению и переодеванию, показала, что где лежит, несколько раз переспросила – скорее из вежливости, ей уже было пора, – точно ли подруге нормально.

– До двенадцати даже и не возвращайся, – напутствовала та. – Мы тебя не ждем. Да, мой хороший? Да. Помаши маме.

Малыш с помощью подруги сделал несколько движений. Саша чмокнула его в щеку и задержалась, полюбовалась ребенком. Ее мальчик был такой симпатичный, ладный, как булочка, как она не замечала раньше?

Но нужно закончить дела. Вчера она совсем забыла поставить печать на документах, поэтому сейчас бежала в поликлинику, надеясь, что заведующая будет на месте.

Она была на месте. Она так долго разговаривала с посетителями – остролицей женщиной и девочкой-подростком, Саша несколько раз постучала и заглянула внутрь, – что ожидание превратилось в пытку. И нет бы, думала она, поставить печать и отпустить, всего-то шлепнуть штамп, да и отдать бумажку. А она уже дальше побежит, повезет, понесет. Нужно просто поставить! Но они с документом без печати сидели пока на скамейке, отсчитывая минуты.

– Извините, – не выдержала она и заглянула в третий раз. Время подходило к десяти. – Мне всего лишь печать, а я опаздываю на МСЭ.

– Ааа, вы думаете, раз на МСЭ, то и очередь ждать не надо? – прикрикнула на нее заведующая. – Я занята, с людьми занята, не видите, что ли?

– Извините. Я просто попросила. Мне сказали успеть до одиннадцати…

– Это ваши проблемы. Все, выйдите в коридор. Подождете, ничего с вами не случится.

Саша зло плюхнулась на скамейку. Ей хотелось материться. Выть, жаловаться, топать ногами одновременно.

Минут через пятнадцать из двери показались женщина с грустной девочкой. Заведующая вышла их провожать, протянула руку и нехотя кинула Саше:

– Давайте.

Сегодня действительно было жарко. Подмышки быстро отсырели. Саша бежала на автобус до метро, потом четыре станции по одной ветке, пересадка на другую, и еще две, и пройти пять минут до нужного здания. Она даже книгу по пути не доставала, все мысли были: лишь бы успеть.

Успела.

– А вот вы, отлично. Так, все на месте. До свидания.

– До свидания!

Ей нужно было отдышаться.

«У нас все хорошо», – написала Инна.

«Я закончила дела, прогуляюсь и к вам».

«Не торопись!»

А как это, не торопиться к своему ребенку и не чувствовать при этом себя виноватой? После всего, что она сделала. Как?

Саша зашла было в ближайшее кафе, но ей стало неуютно, она отдала меню и вышла. Хотелось побыть на свежем воздухе. Например, почитать на лавочке на аллее, пока солнце пригревает ее внезапно одинокое тело.

Пахло очень знакомо. Неприятно. Скоро мамина годовщина. Саша оторвала взгляд от книги. Она ничего не забывала, но запах, но тело передавало воспоминания в мозг с гораздо большей скоростью.

– И как вам книга? – спросил мужской голос. Саша вздрогнула, заморгала и медленно перевела взгляд на сидящего на другом конце скамейки молодого человека. Ей на автомате захотелось поправить волосы, вытащить их из-под тоненькой, прилипающей к голове шапки – мужчина был очень симпатичный.

дурында

– Извините, я вас напугал.

– Немного, – призналась Саша и подавила неловкий смешок. – Я задумалась.

Мужчина махнул рукой на обложку:

– «Пена дней»? Я на днях дочитал. Виан немного попсоват, но это из-за фильма. Смотрели?

– Нет, вот только читаю. И мне очень нравится, – призналась Саша. У нее был старый, мамин экземпляр, она схватила его, просто чтобы за что-то схватиться, зачиталась, а уже потом стала интересоваться автором. – Но это книга, на которой надо сосредоточиться, которую надо прочувствовать. Не всегда получается выделить время.

– Как и на любую хорошую вещь. А чем вы занимаетесь?

чем же я занимаюсь

– Меняю профессию. Выбираю, кем хочу быть сейчас, куда пойду учиться. А вы?

– Маньячу, в пятницу утром ловлю девушек в парке, – он рассмеялся. – На самом деле я заносил документы клиенту и решил немного пройтись до офиса.

– И вас не хватятся?

– Я вам надоел?

– Нет, просто.

Она смутилась. Он был слишком уж симпатичный. Улыбчивый, голубоглазый, под капюшоном коротко стриженный, да и в нелепой куртке такие куртки обычно они, одинокие мужчины, выбирают себе сами, без участия женщины, постоянной партнерши совершенно милый.

– Посчитаю мою отлучку за обед. Может, кофе? – предложил он.

Одиннадцать. Инна ее не ждет. Почему бы и нет?

– А знаете, – сказала она и встала, – у меня есть полчаса.

– Кстати, я Дима.

– Александра.

Александра?

Он взял ей кофе. И какой-то модный рогалик с кремом в шуршащей бумаге. Солнце жарило, словно уже был май, а не новорожденный весной рожденный март. Они шли по аллее, и она вроде как забыла, что значит вот так с мужчиной идти при свете дня просто идти и разговаривать без спешки и намеков, наслаждаться друг другом. Забыла, но помнила.

как это, оказывается, хорошо

– Вы недалеко живете?

– Далеко, просто приехала по делам.

Они сошли с дорожки и остановились. И снова. Сырая холодная земля пахла очень узнаваемо, тревожно. Саша расфокусированно смотрела вперед, на застывший пруд. А потом медленно развернула рогалик. Раньше она, возможно, застеснялась бы шуршать бумажным пакетом, крошить на куртку, открывать рот и жевать булку рядом с малознакомым и красивым молодым человеком. Но с ним было легко.

– Земля промерзла, но уже не снег, почти весна, – заметил он.

– Почти петрикор.

– Перикор?

– Петрикор. Запах земли после дождя. Только тут от таяния снега.

– Необычное слово, никогда не слышал. Я больше люблю запах мокрого асфальта. Но это совсем банально.

– Если нравится, то какая разница – банально или нет?

– Для меня весенняя земля пахнет смертью.

это не она сказала, не она, но будто она

Саша допила последний глоток кофе, пожала плечами.

– Моя собака умерла в марте.

– Жаль. Ты очень любил ее?

Она и не заметила, как перешла на «ты». Смутилась.

– Он был моим самым любимым существом в мире с подросткового возраста. Больше пока никаких животных не завожу. Тяжело. Хоть ему и было уже пятнадцать лет. Машина сбила, и это слишком неожиданно, чтобы, ну, чтобы…

Саша внимательно слушала.

– А у нас, конечно, очень странный разговор для начала знакомства, – словно очнулся Дима. – Сейчас мы должны бы поочередно делиться любимыми занятиями, книгами, сериалами и пытаться найти что-то общее. Я должен бы пригласить вас как-нибудь посмотреть «Пену дней». Но мы свернули не туда.

– Что поделать, и люди, и животные умирают.

но не может же знакомство начинаться со смерти, не может, не должно, лишь кончаться, кончаться, когда все уже сделано, сказано, когда все уже целиком и полностью, от начала и до

и идеально, как в сказке, чтобы получилось закончить вместе, в один день, потому что это и есть счастье, неодиночество до самого конца

– Вы верите в Бога?

Он напрягся. Интересно, как от этого вопроса неуютно становилось людям. Причем не от сложности, а от того, что он подразумевает мгновенный, четкий и внятный ответ, который мало кому доступен, мало у кого припасен в картхолдере между кредитными картами и деньгами.

только достань и предъяви

– А надо?

– Не знаю, – призналась Саша. – Я и сама ищу ответ.

– А где ищете?

– В себе.

Саша посмотрела на телефон. Полдень. Пора.

– Давайте традиционно, найдем хоть что-то общее, – взглянул ей в глаза молодой человек. – Пока мы не расстались.

– Ну, мы оба не любим март.

– Поужинаем как-нибудь? В пятницу, субботу или воскресенье?

да!

– Да, – сказала она, а потом вспомнила свои обстоятельства и добавила: – Правда, не знаю, когда получится, у меня загруженные дни.

– Я могу вам написать?

– Можно уже на «ты», – улыбнулась Саша и продиктовала свой номер.

Инна свернула, выбросила памперс и рассеянно взглянула на Сашу.

– Ты не поверишь, – сказала та, стараясь улыбаться не слишком широко. – Но со мной познакомился мужчина в парке. Подсел и книгу похвалил. А потом мы немного прогулялись.

– Вот видишь!

Саша рассмеялась. Инна выглядела такой довольной, будто сама все подстроила.

– Понравился?

– Он симпатичный и интересный. Мы говорили о петрикоре и смерти, а потом он позвал меня на свидание.

а почему о смерти, потому что скоро годовщина, ее годовщина

– Замечательное начало, – усмехнулась Инна. Она за ножки приподняла ребенка и подсунула под попу чистый подгузник. Раз, два липучка.

– Пока не знаю, будем переписываться, – Саша уже увидела от него первое сообщение.

– Я могу на следующей неделе посидеть, в пятницу или субботу, – предложила Инна.

– Мне неудобно тебя просить. Ты и так много делаешь, а не должна.

– Ты не просишь, я сама предлагаю. Если ты еще не поняла, я не тот человек, который будет делать то, что ему не нравится. Так что вперед – на свидание. У тебя есть несколько недель. А там у нас отпуск.

– О, куда?

– На море, но пока не знаю куда. Не могу здесь жить в марте и апреле, тоска такая.

«Саша, я приболела, перенесем на следующую неделю?» – прислала сообщение Вика.

«конечно, выздоравливай, напишу Наташке»

Саша подняла мальчика на руки и поцеловала.

– Ну, как вы тут без меня?

– Он молодец, поел, поспал, сказку послушал. Лекарство дала.

– Спасибо тебе большое.

Инна лишь отмахнулась.

– Слушай, можешь завтра с ним встретиться, я вас привезу домой и посижу с этим маленьким красавцем.

«Я могу завтра в семь», – написала новому знакомцу не-знакомцу Саша.

«Отлично. Кино не предлагаю, хочется поговорить. Не против вина?» – ответил он.

«Нет))»

«заеду за вами на такси)»

«за тобой»

– Договорились! Инна, ты чудо! – улыбнулась Саша. Подруга лишь рассмеялась.

– Надо же тебе налаживать личную жизнь, – подмигнула она. – Давай собираться.

Дом их – Инны и ее мужа Жени – был тем идеалом дома, который только мог представиться Саше. Высокий забор, а за ним ухоженный сад, который ждал лета и еще не дышал в полную силу; выложенные по краям камнями асфальтированные дорожки, на которых виднелись следы колес; невысокие деревья, скучающие по листьям, кроме разве что единственной ели в углу участка. И никаких препятствий для девочки.

– А вот тут яблоня и вишня, но они кислые растут. Просто мое развлечение, – щебетала Машенька. – В этой стороне цветы, я потом тебе покажу. А там мой домик на дереве, ну знаешь, как в фильмах показывают, только мой на земле. Летом я там играю и рисую.

прекрасный домик на дереве на земле

– Вот папина и мамина любимая веранда, с печкой, там очень удобные кресло и качели, потом попробуешь, пока холодно. Идем сюда.

Дом без лепнины, дорогой отделки, но с большими стеклами на черно-белом фасаде. Внутри на первом этаже – большая кухня-гостиная, душевая и комната для Маши. Наверху – девочка ловко поднялась на подъемнике, чтобы проводить Сашу с малышом до отведенной им комнаты, – спальня Инны и Жени, ванная, кабинет и маленькая гостевая.

– Какие вы молодцы, – искренне сказала Саша. Она уже спустилась вниз и расправляла шезлонг, устраивала там мальчика. Инна доставала из холодильника продукты для ужина. – Очень красивый дом. И для Машеньки удобный.

– Ага, самое главное. Мы строили для нее. Этот дом – ее пространство, а она мало где чувствует себя комфортно. Раньше спальня была наверху, но ездить на подъемнике по двадцать раз Машуту раздражает, и она переместилась вниз.

– Мам, не называй меня Машутой! – донеслось издалека – это девочка возвращалась из туалета.

– Прости, забылась, – подняла руки Инна. А потом шепотом объяснила Саше: – Вот она и выросла. Больше никаких Машут в этом доме.

– Ну мама!

– Ладно-ладно.

Инна потрясла влажным зеленым салатом, капли разлетелись по столу.

– Делаем греческий?

Вскоре стемнело. Стеклянная стена объединяла свет и тень, преломляла, играла на контрасте, смешивала серость вечера и умиротворяющий теплый свет от уличных фонарей. Все давно поужинали, наболтались, и Машенька уехала к себе, а Инна порезала сыр и налила вина. Бокалы у нее были тонкой работы, изящные. Как и многие вещи в доме – не самые дорогие, но со вкусом подобранные, друг другу подходящие. Саше было очень интересно взглянуть на мужчину подруги – мужа, любовника и бизнес-партнера.

– Женя и сегодня не приедет, – сказала Инна, прочитав сообщение. – Он поехал к матери в область, неделю назад, там нужно помочь еще несколько дней. – Так что мы будем одни.

– Скучаешь? – спросила Саша.

Инна с ногами забралась на диван и откинула голову назад.

– Перед отъездом мы говорили про второго ребенка.

– И что? – Саша подалась вперед.

– И уже не впервые. Он хочет, я вроде как хочу, но пока не время. А когда время, спрашивает он. Каждый раз. А ты не помнишь, как сложно было с Машутой, говорю я, мы чуть не развелись. А он – помню, да, но сейчас все по-другому.

– Сейчас все действительно по-другому. Смотри, Машенька какая чудесная.

– Уже взрослая. Но я не могу. Не могу. Ведь она навсегда, навсегда с нами. Хотя головой понимаю, что я сама ее принижаю ограничениями. Но вот так. Пока я считаю, что это наша любимая, но забота на всю жизнь.

Саше нечего было сказать, и она только вздохнула, глотнула вина. Думать не хотелось. Ее ребенок пока что был слишком маленьким.

какое страшное направление для мыслей. будущее ребенка с ограниченными возможностями, нет, она не готова, нет

– Покажи Диму на аватарке, – попросила Инна и пододвинулась поближе.

* * *

Дима и в жизни оказался хорош, оправдал первое впечатление.

да и как в куртке и шапке насмотришься

Саша внимательно разглядела его тридцатидвухлетнее, подтянутое – без выпирающих мышц, но и без лишнего веса – тело. Искала подвох – как же без подвоха-то, – но пока явных проблем не нашлось. Острых тем он не поднимал, слушал внимательно, рассказывал о себе много, открыто, но без бахвальства. С родителями общался неплохо, работал замначальника отдела закупок, жил в ипотечной однушке, существенный первоначальный взнос на которую заработал сам. Еще недавно купил машину. Детей, жен и женщин, претендующих на эту роль в ближайшие три года, не было. Он работал, бегал и много чем интересовался.

На этом интервью закончилось. Разом заговорили о другом, разном.

И Саша расслабилась. Она почти не трепыхалась от каждого сообщения на телефоне – мало ли что-то случилось с ребенком, и Инна ждет ответ. Наслаждалась – а когда еще такое будет – внезапным чувством единения, желанием обмениваться словами еще и еще.

Они проговорили в ресторане три часа. Потом еще полчаса перед ее подъездом – Дима отпустил такси, а Саша предупредила подругу.

На прощание он ее обнял, а ей не хотелось его оттолкнуть.

ей хотелось задержать время

ей хотелось его еще

* * *

Кровяной подтек краски под глазом добавлял ему винни кровожадности. Кинется – не кинется, подумала Саша и вздрогнула.

Вот до чего доводит долгое ожидание и, очевидно, психопатическое состояние Тупое монотонное сидячее. Вылезшее в понедельник утром на комиссии, после которой должны решить: дать или не дать ребенку и инвалидность, и пособие на его содержание, и уход если мать дошла до того, что сама обеспечить не может (зачеркнуть-зачеркнуть, не думать, срочно)

Документы уже проверили:

«да, везде нужно заполнить, пишите хорошо, понятно»

«где СНИЛС ваш и ребенка, а вот, вижу, а копии, да-да, вот; все в порядке»

«семья неполная, ага, мать-одиночка»

«все, ждите в коридоре, вас вызовут на прием»

И что же.

Просторные помещения, неплохой ремонт, расписанные художниками стены, приличный туалет, и тут же, тут он. Винни Пух со свежеокрашенной стены страшно-внимательно наблюдал за Сашей.

Все вокруг замерло. Где-то далеко за углом скрипнул каблук по линолеуму. Голоса из детской комнаты служили тишине фоном. Изредка менялись люди, вот их можно было рассматривать, отвлекаясь от винни-винни, пуха-пуха хорошая же сказка была, чего это она?

Скамейки, для таких размеров коридоров, стояли полупустые – мужчина уставился в телефон, рядом подросток, на костылях, тоже с телефоном. Женщина, тучная, красная, по косвенным признакам, беременная, поглядывала – и Саша несколько секунд, – как ее мальчишка занимает социального педагога в детской комнате. Немолодая пара с двумя детьми – все тускло-рыжие, молча и хмуро изучали экраны, каждый свой.

Яркой семье выдали заключение, и они стали собираться – убирать телефоны ну мам – я сказала, быстро положил, ты че не слышал? Искать номерки от гардероба да ты куда вечно все деваешь, нормально положить не могла? – не ори, а, я положила, а кто всю сумку переворошил, сигареты искал Обсуждать семейные планы а теперь в пекарню? – ага, зайдем, ты ж жирная, как тварина, еще дальше жиреть собралась мамка ваша, одежда вон скоро треснет, только жрать и умеете все, пользы от вас никакой – ты не ори, а, на себя б посмотрел, сам не помнишь, детям обещал по сосиске в тесте – че, бля, делать с вами, зайдем

Что? Зайдем? Пора на осмотр?

В кабинете Саша раздела ребенка – как и сказали, ответила на вопросы, которые задавали. Какой хороший мальчик, похвалила одна из тетенек, не та, что осматривала, не та, что печатала что-то в компьютере, не та, что сидела к ним спиной. Да, с улыбкой ответила Саша. И когда все закончилось, снова пошла покорно ожидать в коридор.

«Дали на год», – позже написала она Инне и папе.

Дали, дали, отсрочили безденежье и голод, дали возможность выучиться новому, оплатить долг по коммуналке. Еще немного бумаг, и на руках будет какой-никакой свой-ее-его доход. Хоть что-то получилось!

Она шла, думала, улыбалась.

И Винни улыбался, провожая Сашу и коляску взглядом.

* * *

Она запросила пробные уроки к курсам и несколько ближайших ночей провела перед ноутбуком. Прежде чем потратить деньги, пусть сначала даже и небольшие – из-за рассрочки, нужно быть совершенно уверенной в потенциале новой профессии.

Поэтому когда Инна увидела ее в пятницу вечером, то покачала головой:

– Определилась?

Саша потерла высохшие от знаний глаза и попыталась взбодриться.

– Почти. Это все дико интересно. То одно нравится, то другое. А еще постоянно мысли – как и когда можно начать зарабатывать здесь, а вот здесь. Читаю плюсы и минусы профессии, а это меня еще больше запутывает. На что сделать ставку, зачем, как и так далее. Я краситься пошла.

– А что с прошлой работой? – закричала с кухни Инна. – Я каждый раз забываю спросить.

Саша высунулась из-за двери ванной, на носу и щеках виднелись следы тонального крема.

– Работала в банке с третьего курса, четыре года, потом год в частной фирме, решила попробовать бизнес. Поиграла в ИП, хотела свой бренд одежды, ладно, успела закрыть. Нахватала долгов. Немного правда, но для меня существенно.

– Зато опыт, – вставила Инна. Она смотрела, как пальцы подруги быстро растушевывают крем.

– Опыт хороший, но дорогой. Поэтому мне сложно выбрать новую учебу, я пытаюсь не прогадать, не продешевить, а так в жизни не бывает, чтобы раз, и все. Наверное, надо отпустить себя, что-нибудь выбрать, трудиться, и будь что будет.

будь что будет

У зеркала Саша подкрасила ресницы и брови, наложила румяна. Стало гораздо лучше. Инна встретила ее с чашкой кофе.

– Ну, давай обсудим быстро. Дизайнер одежды?

– Да, но бренд у меня уже не получился, это слишком сложно, ниша узкая для дизайнеров.

– Значит, не подходит. Копирайтер?

Саша отпила и слегка поморщилась:

– Буквы? Надоест. Мне всегда нравилось больше рисовать, чем писать. И искусство, картины я люблю. Пора, Дима подъехал. Возьмешь кружку?

Инна с улыбкой смотрела, как Саша мучается с кроссовками, из-за усталости долго соображает. Та подняла голову.

– Наверное, да, графический дизайн мне подойдет лучше всего. К тому же широкий профиль. Не будет заказов в одном, переориентируюсь в другое.

– Вот и хорошо. Беги давай.

– Пока.

Но не успела Саша выйти из подъезда, как позвонила Инна.

– Машеньку рвет. Мне надо ехать.

* * *

«Обычный ротавирус, но несколько раз вырвало знатно. Уже лучше», – написала Инна на следующий день в ответ на Сашино беспокойство. К Машеньке планировали погостить по очереди бабушки и дедушки, и Иннины родители, и родители Жени – все были живы и относительно здоровы, по-хорошему удивлялась Саша.

оказывается, вот как бывает

А к ней вечером хотели приехать девчонки из прошлой жизни.

Саша основательно подготовилась а значит, основательно нанервничалась тщательно прибралась и продумала закуски. Вика и Наташа должны были принести вино и десерт. Яна могла бы вежливо отказаться. Но не ответила и не отказалась.

самое основное – сказать все до того, как мы рассядемся

до того, как они сами начнут задавать вопросы

В домофон позвонили. Саша несколько боязливо поставила агукающий шезлонг посередине гостиной, недалеко от стола. Проверила. Тщательно одела ребенка сегодня, напомадила, как сказала бы мама. Как будто смотрины, сказала бы бабушка. А ведь и правда смотрины.

напомадила на смотрины

Девчонки поднялись, зазвенели приветственными объятиями, зашуршали пакетами с подарками для мальчика и угощением к столу. Они посмотрели, потрогали легонько ребенка – а он что-то им на своем языке сказал, пока не заплакал, а Саша забегала, засуетилась, успокаивала, пока Вика раскладывала сыры, а Наташка, дегустируя, разливала вино, а потом почему-то раз – и все успокоились. Наконец сели. Надолго ли, думала Саша. Опять начнется беготня, надо сказать скорее.

Три руки поднялись с бокалами за встречу, дзынь-дзынь, зазвенели, радостно ли, торжественно ли, предостерегающе ли

– Сначала я кое-что скажу.

Четыре глаза напряженно смотрели в Сашины зрачки.

– У малыша эпилепсия и подозрение на ДЦП. Пока точно не ясно. Долго в больнице лежали, говорить не хотелось, да и сейчас постоянно лечимся, – выговорила Саша. Больше всего она боялась жалости. Вика без слов встала и порывисто обняла ее.

– Все будет хорошо, ты справишься, – прошептала она. А Саше захотелось одновременно и оттолкнуть ее, и обнять еще крепче не дать воспаленной гордости взять верх Но тут в глазах зарябило, откинуло на много месяцев назад, в палату, где она пряталась от страшной детской смерти и страшной детской жизни, от болезней и этого посредственного и утешающего «все будет хорошо».

хорошо

– Что говорят врачи? – Вика вернулась на свое место и сжала бокал в пальцах.

И Саша рассказала, что говорили врачи. И говорила еще немного о ребенке и материнстве, а Вика все спрашивала и спрашивала.

– А как он будет выглядеть? – будто очнувшись, спросила Наташа. Она смотрела не на ребенка – на Сашу, как будто увидела странное животное, как будто непонятно как оказалась здесь, в месте, где ей оказываться не хотелось.

– Не поняла.

– Ну, если ДЦП – это он ходить не сможет, или когда вот так, – Наташка скрючила пальцы руки. Саша поморщилась, они с Викой переглянулись. – С этим можно будет что-нибудь сделать?

– Заниматься, – только и выдавила Саша, она уже еле сдерживалась.

– Я слышала, сейчас это лечат остеопаты или еще кто.

не злиться, не злиться, они не виноваты, не понимают, да и не должны, ведь я же с ними дружила, я же их любила, прощала, смогу еще раз наладить связь

– Нет, не совсем. Лучше расскажи, как у тебя дела? Как с Максом?

– Да как-как, расстались, – скривилась Наташка, – тот еще мудак, вон Вика подтвердит. При ней напился, в Новый год дело было, мы как раз на даче собрались, так этот гандон перепил и сцену ревности мне устроил. В общем, мы почти подрались, наутро помирились, конечно, в праздники отвратно одной, да и он веселый, харизма, все дела. А в середине января я его бросила. Так он еще два месяца ходил секс по старой памяти выпрашивал.

Вика закатила глаза:

– Да все не так было. Он в тебя влюбился, бедный, и не знал, что с этим делать. Помириться хотел. А в Новый год ты сама на него накинулась, он только удерживал, чтобы не разбила чего.

– Тоже мне попытки помириться, – вскипела Наташка, уже выпившая несколько бокалов вина. – Поехали ко мне да поехали. А я уже с новым встречаюсь, куда мне этот. Тьфу. Да и клиентов больше стало, занятия с утра до вечера, уже не с элементарным уровнем идут, а на B2 или С1. Кто-то к международным экзаменам готовится.

Наташа работала старшим преподавателем английского в международной онлайн-школе.

– Я ж с работы уволилась, – вспомнила Вика. Это было серьезно, подруга работу байера любила и держалась за нее. – Хотела рассказать, да все забывала. Теперь с ЦУМом все. Попробую работать на себя, посотрудничаю с российскими модными домами.

– И на свидания хожу, приятно иногда проветриться, – продолжала она. Вика вышла замуж рано, прожила пять лет и недавно развелась. «Секс неинтересен, милые разговоры, сериалы и прогулки по выходным – все самое лучшее для семидесятилетних, а я жить хочу, жить; сейчас не уйду, ребенка рожу и не уйду никогда или уйду в сорок, а видеть его еще столько лет, нет уж, убейте, тоска», – говорила подруга, собирая вещи (Саша еще была беременна и приехала в ту квартиру для поддержки).

Продолжили о работе и мужчинах, потом постепенно заболтались о модных юбках, тоналке, духах и подарках, о том, кто как справил день рождения а Сашу и не звали, а она бы не пошла, а все равно не звали и было так приятно, так несущественно, так легко. К концу Саша расслабилась и от вина, и от какбудтопрежних посиделок. Провожала подруг уже румяная, улыбающаяся, в душе теплая вот только Яна была бы, только Яна

– Вдвоем мы с тобой остались, – хохотнула Вике перебравшая, раздобревшая Наташка.

– В смысле? – не поняла Саша.

– Яна сама расскажет. Пока-пока!

– Она не отвечает. Обиделась, – пожаловалась Саша.

детский сад, как будто они все в средних-старших классах школы и спрашивают у девчонок мнение по парням или другим общим подружкам

– Ничего, отойдет, – кивнула Вика, задержавшись в дверях. Наташины каблуки уже раздавались эхом на два этажа ниже. – Знаешь, ты стала какая-то другая. Вы с ребенком такие… такие… уютные, что ли, у вас своя… семья. И это так хорошо. Я рада за тебя.

«Какая я стала?» – хотела спросить Саша, но только еще раз приобняла подругу на прощание.

Ближе к двенадцати – Саша только садилась за лекции – пришло сообщение.

«Саш, ты это, не обижайся, если я что-то не то сказала или скажу. Мне, честно, все интересно, я за вас переживаю. Не знаю, что можно спрашивать, чтобы не задеть тебя или маленького», – написала Вика.

я не знаю, кем ты стала, как с тобой общаться, объясни – написала подруга

Но Сашу это растрогало.

«Не переживай. Общаемся как обычно, я все та же, только с реб», – написала сначала она, а потом стерла.

Нет, она уже не та, не та, и отношения нужно выстраивать по-новому.

«Пожалуйста, без жалости, это неприятно. А так, как обычно) спасибо, что спрашиваешь».

«Я скучала по тебе».

«И я».

* * *

«То есть мы перестали дружить из-за болезни ребенка?»

Сообщение от Яны спустя столько месяцев игнора и на следующий день после встречи с Викой и Наташей было такой неожиданностью, что у Саши заболел желудок. Она встала, походила по комнате туда-сюда, а потом вдохнула и быстро набрала:

«Давай поговорим, я все расскажу».

Но подруга не ответила. Через час в дверь позвонили.

– Мы дружили пятнадцать лет, – крикнула Яна с порога. – Пятнадцать. Да ты мне была как сестра! Я поддерживала тебя после смерти матери! Обидно, что ты выкинула меня из жизни, как тряпку. Думала, я такая слабая, я отвернусь из-за того, что ребенок не такой? Или что я херовый человек? Все не пойму, как ты рассуждала.

Саша оторопела. Она ни разу не видела Яну такой шумной, агрессивной истеричной но ведь только близкие могли сказать все не задумываясь, неаккуратно и прямо, хоть и эмоционально.

Когда-то Саша думала, что никого ближе Яны у нее нет и они вместе навсегда, навсегда, и в горе, и в радости, в студенческом богатстве и в студенческой бедности.

как посмеивается над ней жизнь

– У меня были психологические проблемы. Мы долго лежали в больнице, я не понимала, что делать, и чем дальше, тем становилось хуже. Ты не представляешь, что я наделала.

– Но ты могла рассказать! Позвонить нельзя было? Написать? Так и сказать: «Яна, мне пиздец плохо, ребенок болеет, не знаю, что делать, давай поплачем вместе». И мы бы поплакали вместе, а потом придумали что-нибудь. Или думаешь, я бы не помогла?

ну и что, что соседи слышат, ну и что

– Ян, заходи.

– Нет, – отодвинулась она от Сашиной руки. – Все тебе скажу. Мне обидно. Я думала ты обо мне, ты обо всех забыла, родила и больше тебе ничего не надо. Вся погрузилась в младенца. Прямо яжмать. Сколько я Мишке выговаривалась, он предлагал съездить и все выяснить. Ну что он еще скажет. Но я такая: «Нет, значит, я Саше и не нужна, ей теперь нужен только ребенок, а навязываться не буду». Так плохо мне было.

– А мне каково! – вдруг вскрикнула Саша, она больше не могла терпеть этой не-Яны. – Я с этим справлялась, я одна. И речь не про обиды, а про жизнь ребенка!

Подруга не ответила, она положила руку ниже шеи и глубоко задышала, стараясь успокоиться, успокоить нечто у себя внутри.

– Что с тобой? – тихо спросила Саша. Раздражение подкатило к горлу, но она боялась дать ему выход.

– Да беременна я.

и разом напряжение пропало, стухло

Яна привалилась к дверному проему, согнувшись от головокружения, Саша преодолела барьер ведь это же Янка, ее любимая и вечная Янка приобняла ее, прошептала:

– Это же чудесно, вы так хотели!

они хотели и не могли, не могли а она, Саша, случайно забеременела и нудно жаловалась, и чувствовала, как ее проблема обернулась бы радостью лучшей подруги но ведь ребенка, даже не плод, даже просто оплодотворенную яйцеклетку уже не вынешь, не переложишь, естественно систему не разомкнешь, а если неестественно, то во второй раз как-то опасно, не правда ли – правда

– Пока тяжко вначале, – призналась подруга, порывисто высвободила руки и крепко-сильно обняла Сашу. И все будто снова стало по-прежнему но, конечно, нет Словно и не было многих месяцев разлуки. Они простояли так немного, а потом Яна чуть отстранилась:

– Извини меня. Чертов токсикоз.

– И ты меня.

– Да и Наташка меня сегодня выбесила. Нудит в общем чате: извините, это не мое, про больного ребенка слушать, я на такое не подписывалась. Не хочу расстраиваться, своих проблем хватает. Ну что за крыса.

У Саши заныло в груди. Это было больно, конечно, больно. Но не к этому ли она готовила себя с самого начала. Не это ли чувствовала вчера? Не этого ли боялась?

– Не думай, – выдохнула она, стараясь вытолкнуть горечь разочарования. – Давай, заходи. Я вас познакомлю.

* * *

Приступы стали реже.

Но не проходили полностью. Новый препарат работал гораздо лучше, прав был последний доктор. По его совету Саша так и не отменила двух других специалистов – надо было собрать несколько мнений, – и они ждали приема.

Ребенок рос неизбежно Мальчик, уже, наверное, не малыш, крепчал. С ним было приятно проводить время. Пусть даже и почти все Сашино время – так или иначе – было с ним. Но в них обоих что-то изменилось.

Утром она сама делала ему легкую зарядку и улыбалась, когда он улыбался, обнажая первые трогательные зубы, вечером пела и рассказывала сказки, целовала в щечки и носик, гладила по тугой спинке, проводила пальцем по векам и между бровями, чтобы быстрее засыпал. Обнимала его и вдыхала запах того уходящего, младенческого, а раньше это не ценила просто не могла оценить

С папой они несколько дежурно общались каждый день, он звонил примерно в одно и то же время, поздно, перед сном внука, делая перерыв в работе. И если они с ребенком уже обессиленно лежали на кровати, то Саша знала, что папа поговорит с ними под чай или кофе и пойдет заниматься делами дальше. Как он?

«Папа, все ли у тебя хорошо?» – хотела она спросить. Но такой вопрос не подразумевал негативный ответ, этот вопрос как будто заранее программировал, просил, умолял – не делиться ничем плохим, не перекладывать ответственность, не разделять тяжесть, пусть даже нефизическую, нематериальную.

не говори ничего плохого, не говори, я не смогу выдержать еще больше проблем, я сломаюсь, я существую на тонкой нитке нервной системы, хожу по грани, каждый раз боюсь упасть

Достаточно она варилась в своих проблемах. Нужно смотреть на близких, просто задать вопрос, и человек – папа, ее родной папа – будет знать, что она беспокоится, что она с ним. И тогда она спросила:

«Тебя что-то беспокоит?»

«Саш, ничего, приеду расскажу», – ответил он, и в душе у нее заныло.

Конечно же, самое тяжелое он не расскажет. Будет страдать, преодолевать один. Пока не отойдет. Или пока папа не сломается.

конечно

* * *

Инна заболела вслед за Машенькой. Саша предложила помощь, но рыжая подруга отмахнулась. «Насмотрюсь сериалов, поголодаю, отлежусь, иногда полезно, а скоро и отпуск», – писала она.

С Димой они говорили ночами. Пойти на обычное, для всех свободных людей, свидание она пока не могла. И из этого получалось странное, неопознанное, давно в эту квартиру с женщиной и ее ребенком не заглядывающее. Почему-то Саше вдруг стало хватать пяти часов сна вместо жирных семи-восьми мальчик от своих лекарств спал не по возрасту хорошо Почему-то она стала каждое утро краситься и улыбаться своему отражению.

Они не могли встретиться, но подогревали обоюдный интерес. Это был тот момент, когда им хотелось обо всем друг другу рассказать, любое событие заметить и обсудить. Момент, когда их так тянуло друг к другу, что тоска почти физически выворачивала изнутри.

Саша держалась, ей было не впервой отказываться от своих желаний. Но Диме, Диме не терпелось ее увидеть. Он искал выход. И нашел.

– Я могу приехать к твоему дому, – как-то написал он, – выйдешь?

– На час. Освобожусь, как обычно, в десять.

Она разрывалась, но ничего плохого не было, чтобы на шестьдесят – всего шесть десятков – минут оставить спящего ребенка. Она же рядом, в одном наушнике поставит трансляцию купленной только что аудионяни. На телефоне установит часовой таймер. И нет никакой проблемы.

конечно, она больше не оставит его просто так, ни за что, а не просто? она опять за старое? ну нет же, нет!

Вечером Саша вышла из подъезда и оглянулась в поисках серебристого ниссана. Дима ждал у машины.

– У нас экспресс-свидание на заднем сиденье, – сказал он и открыл дверь, приглашая ее внутрь. – Я знаю, что ты предпочитаешь вино.

Сел с другой стороны, поставил посередине поднос, достал из пакета нарезку сыров, вино и сок – себе. Из сумки – бокалы. Саша смеялась и держала стеклянных за ножки, пока он разливал напитки.

– Как хорошо ты придумал. А еще эта музыка.

– Благодарю, – заулыбался он. – Хотел вместе, рядом с тобой послушать Кивануку. Ну, как ты?

Саше хотелось кинуться на него и зацеловать, с таким выражением он смотрел. Она отпила вино и медленно ответила:

– Хорошо. Я хорошо. А ты?

– Сейчас гораздо лучше, – сказал он, не отводя взгляд.

Когда он поцеловал, Саша ответила. Все было слишком легко. А может, так и должно было быть. Горящие глаза и желание. И Киванука: no more lies никакой лжи, больше никакой лжи в этот день.

а ребенок в надежном месте, можно забыть обо всем, забыть

на 3600 – три тысячи шестьсот – секунд

пока не напомнит таймер

* * *

Они много переписывались в течение дня. Но уже не созванивались. И в эти недели он несколько раз приезжал с горячей пиццей, с роллами, с вином и фруктовым холодным чаем, с грузинскими хинкали, от которых потом оставались лишь хвостики. Он вел себя как надо, очень внимательно, очень заинтересованно. Он медленно, но с желанием делал шаги к ней навстречу. Другой вопрос был в том, что они не могли набыться друг с другом, и на страсть, на соприкоснуться языками, оставалось лишь немного времени, иногда несколько минут.

Они говорили-говорили-говорили, немного ели и целовались-целовались-целовались.

как в шестнадцать

когда этого вполне хватало для счастья

но не в двадцать шесть, не в тридцать, когда все и так понятно, чего оба хотят, к чему все идет

Утром, днем и вечером она заботилась о своем мальчике, общалась с близкими, училась, с открывшимся аппетитом ела и пила, мыла посуду, а ближе к ночи переодевалась и вприпрыжку выходила к машине.

как как как кто?

как будто это он ее от кого-то прятал, а не она

Он хотел ее, конечно, медлил, останавливал себя. Почему, если она была открыта? Что надо было сделать? Что надо было подготовить?

А в один из вечеров сдерживаться стало невозможно. Саша взяла его руку, провела пальцами по кончикам пальцев и направила

И двигалась, двигалась все интенсивнее. Почему, ну почему она должна стесняться своего тела, своей жажды, ведь разве это не самое естественное состояние ever а если только и думать о проблемах, о горе, о страдании мира, о ребенке но он спит то как тогда хотеть, как получать удовольствие как кончать?

Таймер разрушил момент, оставил ее – их обоих – без удовлетворения.

– Ненавижу его! Черт!

– Извини.

Она чувствовала себя виноватой.

– Ага.

Он вытащил из нее пальцы, и Саша застонала уже от горя.

– Я тебе не нравлюсь?

– Конечно нравишься, – слишком быстро и громко сказала она.

– Ты замужем? Живешь с родителями? Чего-то стесняешься?

– Нет, просто… – замялась Саша сказать, надо было сказать – У меня сейчас много проблем и нет возможности нормально встретиться. Но я хочу.

Она дала ему салфетку. Поцеловала ну а что она еще могла, что?

– Может, ты приедешь завтра вечером?

– И что? Потрахаю тебя пальцами, чтобы потом ты ушла домой?

Саша вскинула голову.

– Дима.

– Извини, это грубо, я просто…

– Нет, я понимаю. Мы начнем с самого интересного.

– Это по-уродски, – выдохнул он. – Я хочу тебя не на пару минут, в машине, это все фигня. А надолго. Правда, если сама хочешь, но… Но я же чувствую тебя, ты вся вот.

Он показал свои пальцы.

– Хочу, но пока не получается, – грустно прошептала Саша. Она не знала, как выйти из ситуации, когда ребенка оставить не с кем, да, есть Инна, но не будет же она сидеть постоянно да и не должна, как неудобно но Дима, Дима…

Придется ему ждать. Или рассказать как жаль, что она уже начала влюбляться

– Может, я помогу с проблемами?

– Я уже говорила, это связано с родственниками. Я пока не готова, не могу обсуждать.

– Ладно, – кивнул он. – Буду ездить и ждать, когда ты освободишься для меня.

Она сочувственно провела пальцами по его щеке.

– Постараюсь скорее. Так, значит, ты зовешь меня в гости? – лукаво прищурилась Саша.

– Очень зову. Очень.

– И ты готов потерпеть?

– Иди, – строго сказал он, – а то не отпущу.

Она засмеялась.

а то я и не уйду

* * *

– Странный он, конечно, ну ладно, – кривилась Яна по видеосвязи.

– Почему странный? – не поняла Саша.

– Ну кто отказывается от секса в машине? Что-то тут не так. Ну ладно, ладно, не заводись. Он просто ждет. Ждет.

Яна просто подтрунивала. Саша от нетерпения уже была не в себе. Но беременная подруга – нарочно или нет она пока не простила, до конца пока не прошло, нет выводила ее на эмоции.

«Это странно, что он отказался, когда я предлагала?» – написала она Инне.

«Значит, нормальный мужик, вот прилечу, и будет тебе длинное свидание».

«Не думай ни о чем, отдыхай».

«Мне неприятно, когда ты издеваешься», – написала она Яне.

«Извини, не хотела тебя обидеть, постараюсь сдержать гормоны».

Это было просто. И Дима был прав. Секс в ниссане не сделал бы их счастливыми, это уж точно. И ничего бы не подвинул вперед. Но маленький отказ при большом желании напомнил, что можно отстоять, настоять на своем. И ничего не случится.

* * *

А через неделю Саша уже привычно гуляла по форуму, просматривала новые сообщения в болталках.

«В субботу заберу мелкого на ночь, – написала Инна, – если отдашь))».

«Да!» – почти вскрикнула Саша.

Вот это новость! Еще четыре дня, и они с Димой наконец сделают то, что должны были сделать давно. Саша взяла было телефон – обрадовать своего мужчину, но взгляд упал на ветку обсуждений, начинавшихся с жалобы на претензии бездушных родственников: «Че ей париться, квартира есть, пособие получает, на халяву хорошо жить, а ребенок, так у многих больной, и что, что?»

«А то, – плакала девушка, мама-одиночка с лежачим, навсегда лежачим и никогда не ходячим ребенком, – понимаете, что квартира эта – однокомнатная старая дыра без ремонта и особых условий, откуда этим условиям, городок маленький у нас; пособия нормальные, но все уходит на лекарства и взрослые памперсы, я даже обувь себе купить не могу, хожу зимой в тонких кроссовках, подаренных тринадцатилетней дочерью этих родственников, а куртке лет пятнадцать, еще в средней школе мне покупали родители».

«А они, – плакала девушка, – вещи, конечно, отдают, спасибо, игрушки старые, овощи из сада привозят, огурцы всегда хорошие, огурцов как грязи у нас, говорят, может, ты знаешь, кому еще нужно, отдадим, и мне отдают, и летом я почти одними огурцами и зеленым луком питаюсь, а им не говорю, а если сметана еще туда, то мой любимый салат получается».

«Они учат меня жизни, мол, непутевая, надо было учиться, а не рожать так рано, в восемнадцать, а я что, виновата – конечно, виновата, ну а что сейчас поделаешь, Бог наказал, но за что, за что так жестоко можно наказывать, я тоже уже пожалела сто раз, ну а сынок же мой не виноват».

«Извините, что вывалила все, – плакала девушка, – устала, обидно просто, выговориться надо было».

«Выговорись-выговорись, – отвечали все, – пиши-пиши, мы поддержим. Ох уж эти родственники, с которыми приходится тоже как-то жить. Ох уж это окружение, с которым нужно уживаться. Ты молодец, и Бог не наказал тебя, а одарил».

но можно же не терпеть такое обращение

можно же ограничить общение

или нет?

и ей, Саше, тоже не мешало бы осовременить свое жилье

Конечно, такие родственники не были похожи на Наташку.

Но Наташка могла думать и похожим образом говорить о ней, Саше, и ее ребенке. Да домыслы никуда не приводят, но она не сдержалась и написала: «за спиной, значит, болтаешь обо мне». Вот так. Кольнуть побольнее. И вроде было неправильно, как-то невысоко, да и зачем, думалось, лезть в разборки. Но так хотелось выплюнуть подружку из своей жизни, поставить точку, хотя на деле точку нужно было ставить в себе но что сейчас поделать

«Мы взрослые люди, почему я должна слушать то, что не хочу, и ничего не болтала, Яне рассказала», – в своей манере написала Наташка и как они раньше общались, на чем, на чем же основывалась их дружба и Саша не сдержалась:

«Я думала, ты подруга, а ты сука».

действительно

и никто же Саше не должен

конечно, не должен ни понимать, ни жалеть, ни делать поблажек, но это не значит, что она должна терпеть, принимать, благодарить за общение

значит, им не по пути, банально и грустно, но так

просто не по пути

Наташка продолжила что-то печатать. Саша нажала «заблокировать». Как это было приятно. Может, и не стоило оскорблять бывшую подругу, но так уж получилось. Она будто очистила пространство вокруг, она будто себя и ребенка защитила.

потому что Хватит. Она больше не жертва больше она не терпила

* * *

В этот день она осталась дома.

Удивительно, как близко друг от друга стояли дни рождения. Май. Сегодня мама – а через две недели Саша – и еще через семь дней ее ребенок, уже в июне. Совпало. Если бы все было хорошо, они жили бы тут и вместе справляли дни рождения, ругались как же без этого мирились, с осознанием своей правоты, с признанием разности двух взрослых женщин.

У-у-у-у

Саша тихо пела своему мальчику.

и подвывала своей боли внутри

все совпадало опять, снова

но сил не было как

Как она хотела живую маму, и без квартиры, и без своего жилья, пусть даже и матерью-одиночкой принесла бы в подоле какое ненавистное выражение И жить вместе, ругаться обо всем на свете – о гиперопеке, о советах, о безразличии, о непомытой посуде, о том, что все они друг другу в одной квартире надоели, но деться некуда, надо как-то жить.

как-то надо

Конечно, если бы жива была мама и они квартировали вместе, то потом от совместного тесного, душного быта Саша бы взвыла. Но это было бы совершенно другое.

Да.

Ребенок засыпал на ее большой кровати. Саша вышла в гостиную и рассеянно оглядела мебель, шкафы, дверь в кладовую, где жили воспоминания где, где жила она, мама

В этой квартире мама была повсюду. Можно сказать, квартира никогда и не была ее, Сашиной, она лишь приняла наследство, только и всего будто ждала, когда мама вернется, все это время ждала Саша здесь мыла полы, прибирала вещи, протирала пыль с маминых шкафов, складывала и доставала белье из маминой стиральной машины, готовила еду на маминой плите, на кухне, которую выбрала мама, но которая за столько лет пришла в моральную негодность.

Квартира была маминой, пахла мамой.

квартира и была мамой

Удивительно, что замечать это Саша начала лишь сейчас.

Будто годы, которые она провела за учебой и работой, свиданиями, походами в магазин, прошли рядом с кем-то невидимым, но постоянно присутствующим, прошли рядом с ее мамой, запах которой так и не выветрился а чего бы ему выветриваться, если она до сих пор пользовалась дорогими, марочными, а где-то и лимитированными духами, привезенными той из Европы

«Из своих европ, – говорила праба незадолго до смерти. Саша в силу подросткового бунтарства с удовольствием впитывала нелестный компромат от девяностолетней Пелагеи. – А как ездит, с кем она ездит, кто знает. Ни мужа нового не нашла, ни ребенка не родила, а ведь молодая. Неплохая Лена девка. А жизнь наперекосяк».

Неплохаяленадевка тогда душила Сашу расспросами, попытками поговорить о мальчиках, ласковостью, с которой гораздо успешнее отталкивала, чем приближала дочь, советами, которые пятнадцати-шестнадцати-семнадцатилетней Саше уже, казалось, не были нужны.

Мама пыталась. И хоть отношения у них в целом были хорошими, но отчужденность, закрытость, скованность этого прыщаво-гормонального Сашиного возраста ощущалась на телесном уровне. К Саше приходили подружки, и они под пиво из их рюкзаков, тайно пронесенное в комнату, и модную музыку обсуждали свои дела. К маме приходили подруги и под вино вели свои разговоры. В квартире двигалось параллельное, не пересекающееся бытие.

Иногда она в порыве кричала маме:

– Ты живешь, как тебе нравится! Делаешь только то, что сама хочешь.

как будто это отчасти не было комплиментом

Но в основном это, конечно, манипуляции. Просто мама отличалась от других мам, она была более живая, настоящая, радостная. Она тратила много времени на себя. И расплачивалась потом взбалмошными выпадами дочери.

Саша долго просидела на ковре, у шкафа с мамиными коробками. Лишь когда ребенок закряхтел, просыпаясь, она встала на онемевших ногах, поспешила в спальню. Из ящика у кровати достала деревянную упаковку от чая. Любимые мамины фото.

– Вот твоя бабушка Елена. Лена, – показала она ребенку загорелую женщину на фоне моря. Тот смотрел на маму, а не на бабушку и порывался что-то сказать. Саша разглядывала зрачок, радужку, уголки его глаз, и вот ведь, эти части по отдельности не говорили ни о чем, но вместе они собирались в сложную, многосмысловую систему. Обнажающую душу, и разум, и эмоции, и отношение к конкретному человеку. И любовь. Да, любовь. Он любил ее так же, как и Саша любила свою мать, хоть та и совершала неправильные поступки да и что правильно, кто судит, они просто люди, а люди всегда неидеальны и сложны

Она поцеловала мальчика, и внезапно ей захотелось плакать от острого, масштабного, накрывающего волнами счастья. Привычным движением Саша потрогала цепочку на шее.

Мамина кружка и все тот же кофе только теперь мой Цепочка. Она сжала ее в пальцах, растерла, поднесла к губам и поцеловала я люблю тебя

и я люблю тебя, моя малышка, моя Сашенька

В детстве она не бросала обид в спину уходящей на работу мамы. Так, обидки, детские приемчики, а потом подростковая грубость, обычное дело – это сейчас Саша понимала, как долго рубцевались эти слова на открытом мамином сердце.

Оно, это сердце, сжималось, болело, мама, наверное, часто закрывала глаза, обхватывала голову руками и уговаривала себя не закричать. Не закричать тут, при всех. Не закричать от страха за их жизни, от ответственности, от тяжелой, выматывающей работы, от любви, а потом нелюбви мужа и к мужу, от колких слов подрастающей дочери, от одиночества и безысходности, а потом от вечных попыток всех со всеми новую любовь и обязательства старой жизни, а главное, Сашу примирить и подружить быть может

мама, а была ли ты счастлива

по-женски, по-человечески счастлива?

Это слишком болезненный вопрос.

Потому что а вдруг нет?

Вдруг нет, и это значит, что будущее каждой женщины в поколении предрешено, и только тоска и одиночество висят над каждой матерью и дочерью, над каждой человеческой единицей женского и неженского пола.

Вдруг нет, и куда пойдет душа, кому она вообще нужна, если только боль и страдания быт, боль и страдания и никакой личности, никакого я (не дай бог сказать слово «я»), ведь его заменяют другие слова «должна, обязана, давай» давай, давай, не бери, зачем тебе, ты же мать, ты же дочь, ты же женщина, ты же слабое существо, на тебе дом, на тебе быт, на тебе работа, ты же эмансипирована, ты же раскрепощена, ты же красива, ты же сильна, ты же нежна, а твои бабушки в поле рожали, ты справишься, ты примешь, ты смиришься, ты стерпишь, ты женщина, что-то меньшее, что-то – не кто-то – другое, вторичное, ты же, ты же она, она

Вдруг нет и для нее, Саши, тоже нет надежды.

но это неправда

Она вытерла слезы. Она зря себя пугала. Знала же. После, выйдя из их семьи (она, папа и Саша) и войдя в семью другую (она, Саша и периодические романы с мужчинами, а потом с большой любовью – Григорием), мама была счастлива. Через боль, но да. Мама становилась собой.

А ей, Саше, нужно было становиться собой. Она уже не была своей мамой. Она стала мамой совсем в другом смысле. И ей – им с Даней – нужны были перемены.

Она разбирала завалы до позднего вечера. Оставила несколько коробок с самыми памятными вещами. Остальные приготовила на сортировку: плохое – в мусор, хорошее – отдать. Пора, пора было отпускать. На порыве перетаскала все ненужное в мусор, сделала несколько походов вверх и вниз, так, что на последнем подъеме слегка закружилась голова. Прислонилась к стене коридора. Почувствовала облегчение. Улыбнулась своему мальчику. Выдохнула:

– Я все, Даня.

Теперь Саша поняла маму. Она ведь только сейчас поняла ее. Приняла все решения и ошибки.

когда родила своего ребенка

Да, да. Возможно, в жизни все так и работало. И не было в этом никакого секрета.

Надо было родить, надо было самой стать матерью, чтобы наконец понять, чтобы наконец слиться, чтобы теперь, вот сейчас, во взрослом возрасте, по-настоящему полюбить понять, простить и освободить свою мать.

Мать.

Так рано, так больно ушедшую,

сильную и уже будто выдуманную,

такую пронзительно близкую

свою

любимую

маму

один и ноль

Если бы болезнь была человеком, то она бы смеялась.

и если бы смеялась, то беззвучно

чтобы не нашли, чтобы не убили

То единственное, чьей смерти, чьего вечного отсутствия ждала Саша, не исчезало.

Болезнь внутри растущего и все более жизнерадостного Дани не умирала. Она расширялась и обновлялась, запускала саму себя по крови, по слизистым, до мозга, вперед и назад, замирала от лекарства, а потом снова шла вперед, с небольшими остановками. На деле если уж так важна была точность это ей лишь представлялось. Очаги в мозге оставались на месте, давали импульс и выводили из хрупкого строя всю идеальную детскую систему.

это была болезнь до приступа остекленевших, помутневших глаз и отошедшего сознания

это была болезнь во время приступа замираний, конвульсий, ступора, одеревенения

это была болезнь после приступа отупения, сонливости, мутной пленки на глазах и никак ее не сорвать, никак

Эпилепсия у всех была разной.

У каждого трагично своей. У каждого своей вот этой болезнью семьей протекающей несчастливой по-своему. Что взять со здоровых счастливых людей? Здоровые люди понятны и просты, гладки, как камни, перелюбленные морем и выброшенные им от переизбытка эмоций обратно на берег. Счастливых людей никто не хочет, все лишь говорят и говорят о них, а на деле пшик и счастливыми никто быть не хочет, это скучно, так скучно, это утопия, это так здорово, что куда же деться, куда

А нездоровые – как бездна особых возможностей. Поле страданий, где все и понимают, что и страшнее смерти есть мучения, и понимать не хотят. Но как с этого поля сойти в реальную жизнь, как?

и пришла бездна, и поглотила их сознание

но были рады они

потому что уже умерли

* * *

Говорили, в общем, мало.

Секса без слов Саша, конечно, не ожидала. Свидание с одними глаголами и отглагольными формами тем более. Но это был Дима, а значит, нужно было готовиться к чему-то новому. Тем более они так долго ждали и этой встречи, и этого проникновения уже наговорились до этого же, зачем

Сначала долго целовались в машине у ее дома и у его дома, стараясь оттянуть деловитое, пусть и почти прокисшее желание, поднялись наверх, Дима предложил вина, а Саша не отказалась главное, чтобы и оно не было прокисшим не отказался и он, принес слишком большие бокалы и доверху их наполнил.

ну и пусть мало спонтанности, ну и пусть

А потом все случилось. На диване. Немного спешно, как и положено в первый раз, чересчур интенсивно, кое-где неловко словом, да, все как в первый раз, это же первый раз, только вначале такой, да?

Первый

и в ванну, ванну, но что же смывать, если вспотеть как надо – как она думает надо – еще не успели?

Внезапно, одной рукой он взял бритву, другой – Сашин лобок. Намылил ну, она же оставила там совсем немного волос

– Раздвинь, – сказал он.

– Только если я потом сделаю так же, – весело прищурилась Саша.

– А ты хороша, – согласился Дима. – Но это справедливо. Я согласен. Раздвинь, – попросил он, ласково постукивая по бедру.

И она раздвинула.

– Раздевать до трусов не надо. В футболочке оставляйте и в колготах.

Саша посадила Данила на колени, быстро сняла с него ботинки и штаны. «Проходите, пожалуйста», – сказала медсестра и повела их по глянцевым светлым коридорам в кабинет МРТ.

Они были записаны через тринадцать дней, но утром из клиники позвонили, предложили освободившееся время на двенадцать. Саша примчалась домой, собрала документы и ребенка, толком не успела ни поговорить с Димой, ни рассказать все Инне да и пока не хотела

– Наркоз будет действовать двадцать-тридцать минут, – объяснил врач-анестезиолог и попросил заполнить бумаги на ребенка.

Саша писала и немного смущалась. Какие тут все очень вежливые, очень внимательные, очень дорогие. А еще здесь находился наиболее точный аппарат МРТ и работал один из лучших врачей-радиологов в стране. Для расшифровки результатов нужен «правильный специалист», как советовал их новый частный эпилептолог. Подходило время приема и у двух других специалистов, и Саша надеялась прийти сразу с результатами обследований.

Она посадила, а потом, придерживая за голову, положила Даню на подвижную платформу. Руки справа и слева застегнули крепления на теле мальчика, а лицо накрыли маской.

– Подождите, пожалуйста, в комнате отдыха, – попросил кто-то, и Саша вышла, пока спящий Даня заезжал под футуристичную арку аппарата.

Села на диван, постаралась отвлечься, расслабиться. Вспомнила вчерашнее и зажмурилась. Не стыд, другое. Жаль, она не сказала ему сразу.

Вот в ванной, бритье. Что это за прихоть, привести девушку в дом и после первого же секса сразу побрить ее? А что, надо ждать до десятого?

Больно забило внутри гадкое, нервозное: он что, бреет всех своих женщин?

Вероятно, нет, хотел удивить, хотел сблизиться, ведь это обоюдное действие не про обнаженные полоски от бритвы, а про что-то более глубокое, объединяющее, личное. И все же вышло странно. Такое томление, желание, настаивающееся пару месяцев, а потом…

– Сейчас, – медсестра опережала каталку с ребенком, – мы переложим Данила на постель, скоро он начнет просыпаться, можно дать немного воды. Пожалуйста, садитесь рядом, чтобы не упал, после наркоза могут быть проблемы с координацией.

Саша послушно села на стул у кровати с белоснежным пододеяльником, взгляд застыл где-то на стене за его головой.

…А потом все прошло – обычно.

Обычно, нормально, скучно

Но «нормально» было не тем словом, которым хотелось бы обозначить такую долгожданную и насыщенную, такую ответственную, а может, потому и напряженную ночь. Ночь любви, когда если уж впадать в пограничные слащавые пошлости она планировала извиваться как кобра. Но она не извивалась и в змею не превращалась, и ведь никто ее не кусал, или кусал, но что это было, кто это был? Она даже, можно сказать, почти не двигалась.

И квартиру его специально не разглядывала – только видела, что небольшая, однокомнатная, с современным ремонтом получше, чем у нее Чистая и атмосферная: спортинвентарь в прихожей, турник, несколько дорогих бутылочек туалетной воды на зеркале в ванной, электрическая щетка, паста «с заботой о ваших деснах», там же рядом кожаные браслеты и шнурок-подвеска; в комнате, на стене напротив дивана – вот ее-то Саша рассмотрела хорошо, – миллион, наверное, фотокарточек. Дима на каяке в лазурном океане, вполоборота, улыбается много одинаковых ракурсов Дима на фоне гор, держит что-то наподобие кубка, улыбается. Дима на окрашенном градиентом льду, лежит, раскинув руки, как морская звезда, улыбается.

«Ты любишь путешествовать?» – еще раньше, в переписке, спрашивал он Сашу.

«Обожаю», – отвечала она, вспоминая российский юг нулевых, солнце в папиных соленых волосах и свой загорелый крапинками нос. А потом долгий перерыв, каникулярные отправки к ба и праба на все лето, долгожданную поездку вдвоем с мамой в Италию и еще в двадцать три неделю в Турции по горящей путевке с тремя подругами. О да, она обожала путешествовать.

пусть даже пока это было только по Москве

И вот что-то, помнится, сильно смутило ее тогда, в квартире, но сейчас то самое, обуревавшее мыслечувство поймать не выходило.

Даня шевелился, приходил в себя долго, но с улыбкой.

Дергался, хотел, видимо, сесть – это было новое умение «круглая спина на двадцать-тридцать секунд», – но Саша мягко положила руку на горячий бок. В ладонь вложила любимого зайца. Левая рука у Дани работала чуть хуже, чувствовалось в ней большее напряжение, та самая спастика, и зайца он сжимал, как и ее, мамины, пальцы, стальным объятьем средоточения. Словно все, что в жизни было дорого, он собирал в этой фальшивящей, неправильно цепкой руке.

Наркозное марево прошло. Он глядел уже вполне осознанно, здраво. Правой рукой не без усилий потрогал глаза у игрушки. А потом открыл рот и позвал:

– Ма-а-а.

Они уже ехали домой на метро. Возбужденная Саша с красными от счастливых слез глазами мяла в кармане этикетку от жвачки. Такой чистой радости она не помнила с детства. Даже если это было неосознанное называние, не обозначение, а просто первый слог, который Данилу удалось выдавить. Не все ли равно, с чего-то же надо было начинать.

Она же и учила, часто повторяла:

Я – мама

Ты – Даня.

Ма-ма – Да-ня

Да ня – ма ма

Пропускала слово «я», просто называла себя «мамой». Вычитала, что детям тяжело применять это «я». Ведь что такое «я», кто «я»? «Я» – это я, или мама, или все эти люди, этот мир вокруг? Маленькому человеку не понять да и взрослому сложно

И только у дома ликование дошло, дозрело до стадии «поделиться с другими». Теперь уже можно не сдерживать эмоции, а написать папе, а еще лучше сначала записать видео или аудио, а потом представить настоящие доказательства. Но телефона в кармане не было.

Лишь раскрошенная обертка от Love is.

* * *

Как только добралась до ноутбука, Саша написала папе и подругам про первый слог, самый важный слог, отчаянно обещавший, что когда-нибудь ее ребенок, ее мальчик, Данил заговорит. Сегодня она беспрестанно ныряла в счастье.

И лишь через несколько часов вспомнила про телефон, посчитала деньги. Придется побыть без него до выплаты пособия. И заказать самый простой, функциональный.

Диме и подругам про потерю сказала, пришлось, папе – нет. Он бы сразу выслал деньги, как и недавно на МРТ но там была необходимость, а тут всего лишь способ связи К чему это все, к чему.

С Димой поговорить все не получалось. На неделе не встречались, вечерами она смотрела лекции и делала домашние задания. Не высыпалась. Вопрос о первом сексе стоял не в начале списка приоритетов. Да и не в переписке, конечно, все не то. Это вопрос смотрящих друг в друга глаз.

А когда Инна отпустила ее еще на один вечер, то Саша решила, что пора – молчать не будет.

Дима назначил встречу в торговом центре. Саша пришла на полчаса раньше и бездумно ходила по этажу. Сердилась. Так мало времени, пять часов на разговоры и, возможно – конечно-конечно, – секс. Что они тут будут делать?

У одной освежающе летней витрины остановилась. Ни о чем таком и не думала, не планировала. И вдруг: этот костюмчик и подойдет на день рождения, а потом на все-все лето Полосатая футболка и штанишки, белая кепка. Просто и стильно. Для модных годовалых парней. Чтобы на детской площадке сидеть в песочнице, да, чтобы вот так запросто взять лопаточку, совочек и сидеть и чтобы все хвалили.

а он, а ты сидел и щурился, и козырек назад

– Что такое? – сзади подошел Дима и хотел Сашу поцеловать. Она и поддалась, и отшатнулась одновременно. Он будто не заметил, мельком взглянул на витрину с детскими вещами и потянул ее за собой. – Идем. У нас столик.

У них столик.

В баре-ресторане надо выйти из ТЦ и зайти с улицы Диму и новую спутницу ждали его старые друзья.

– Итак, гайз, это Саша. Саша – это Коля, его девушка Настя; Денис и его жена Аня, Влад, Владик и мой брат, Женя.

– Всех не запоминай, все равно сразу не получится, – весело махнула Аня, – приятно познакомиться!

– И мне.

Спутанно забурлило: что закажешь, чем занимаешься – а ты, где работаешь – а ты, чем интересуешься – а ты?

а она? лгунья

– Эх, ребят, секунду, у меня сюрприз для Саши, пока не началось, – сказал Дима, когда всем принесли напитки.

Он сиял. Достал из сумки коробочку и положил на стол, перед Сашей ту самую коробочку, белую, а внутри то, чего она и боялась

– О-о-о, у меня такой же, – заметила Настя, – только появился в продаже.

– Да, он кайфовый, – Женя засмеялся. – Такой же хочу. Может, мне тоже купишь? А, Димон?

– Спасибо большое, – сказала Саша. Она улыбнулась, осторожно взяла телефон и, даже не испытывая желания зацепить пленку, положила его в сумку.

Дима хотел что-то сказать, но она прикоснулась губами к его довольной щеке, фраза повисла в громкой музыке и обоюдном молчании.

– Сейчас начнется, – предупредил кто-то из парней.

– Ну-ка, приготовили свои мозги, – пошутила Аня.

Ведущий выпрыгнул откуда-то сбоку, на проекторе запустили динамичную заставку, и интеллектуальная игра началась.

А после третьего места и прощания с друзьями теперь давайте каждую неделю вместе играть, поехали в загородный клуб с нами, было классно, надо чаще встречаться они с Димой быстро – и как-то обязательно-сухо – занялись сексом в машине, в темном Сашином дворе. Он кончил. Ей уже было пора.

Когда уж тут говорить.

– Ты чего такая напряженная? – спросила Инна с порога. Она уже была в обуви, ждала Сашу.

– Да все хорошо, мы были в баре на игре, познакомил с друзьями, с братом. И вот еще.

Она достала коробку. Инна сразу все поняла.

– И что ты? Оставишь?

– С днем рождения меня, – протянула Саша.

– Про завтра не сказала?

– А смысл? Усложнится все, предложит вместе справить, сама понимаешь. Завтра скажу или через неделю. Я и этого вот не ждала. Только напрягает.

– Ох, Саша, – только покачала головой Инна. – Понимаю. Ну когда-то ему надо сказать.

надо? его лицо повернуто к друзьям, он смеется, как и смеялся в многочисленных путешествиях, и зубы у него белые, сверкают; он находит ее руку под столом и сжимает, сжимает, а на столах богатые напитками бокалы, и друзья тоже сверкают, и друзья тоже улыбаются, и везде красота

гармония и красота

сказать?

– Пора спать, ты устала, – сказала Саша и обняла подругу на прощание.

– С днем рождения тебя, – немного удивленно посмотрев на часы, прошептала Инна.

– Точно, уже двенадцать. С днем меня, да. Я не оставлю. Скажу.

* * *

Костюмчик в полоску ждал их на том же месте. За вечер и утро никто не забрал, никто не купил. Саша выбрала нужный размер и приложила к Дане. Идеально. На кассе пробили покупку со скидкой. Это было еще приятнее.

«Пойдем-ка мы что-нибудь вкусное съедим. Сегодня можно! Что нужно сказать: да, ма-ма, ма-ма, мама».

Но Даня молчал, был занят сушкой. С того раза он опять перешел на уже привычные гласные «аа, уу, оо».

Они прошлись по аллее, сели за маленький столик на террасе ресторанчика с морским деревянно-белым декором. Саша, стараясь отводить взгляд от цен, выбрала кофе и большой десерт. Хотела достать книгу, но даже не открыла сумку. На несколько секунд закрыла глаза. Свежий, пока еще майский воздух через джинсовку соприкасался с кожей. Шум людей, пешеходной улицы скоро исчез, стерся, стал лишь фоном острой, прозрачно-счастливой умиротворенности.

– Лучший день рождения, – сказала она Дане, принимаясь за кофе, – ты, я, сушки и пирожное. И этот костюмчик.

– Аа-а-ааа, – запел он.

Согласился, конечно.

* * *

– Не дело это, не дело! – твердил голос подруги. – Если ты не празднуешь, то это не значит, что Даня тоже.

– Я за, конечно, за, – Саша улыбалась, представляя Иннино лицо, – но ему всего лишь годик.

– Уже год, уже. Да и вообще, хороший повод собраться и порадоваться. Я же не говорю устраивать большой праздник, но отметить – обязательно. Своих подружек позовешь.

– Я не смогу за всех заплатить, – просто сказала Саша. И ничего стыдного в этом больше она не видела.

– Пфф, каждый заплатит за себя. Я знаю несколько кафе с творческими мастерскими для детей постарше, типа Маши, и она там сможет спокойно передвигаться. Скину тебе, а ты уж сама выберешь. А Данька может…

– Он сейчас вечно может с зайцем своим играть и сушеное яблоко грызть, – засмеялась Саша. Ребенок действительно стал жизнерадостнее, и бедной игрушке доставалось только так. – Ему главное – пейзажи из коляски менять, на ручках сидеть.

– Вот и хорошо. Хорошо.

– Мне кажется, он начнет переворачиваться скоро.

– Прекрасно. В общем, решай и пиши.

Саша решалась и решала. Сутки их все равно не было дома – Даню ждало двадцатичетырехчасовое обследование в клинике, с электродами, фиксирующими каждую негативную эпиактивность, на голове. А после, без сил вернувшись домой, приняв душ и выпив кофе в сладчайшей пятнадцатиминутной тишине, Саша поняла, что хочет собрать подруг вместе. Забронировала столик на удобное всем четверым время. Наконец улыбнулась. Наконец осознала, что прошел уже год, прошел лишь год с того момента, как они встретились с Данилом.

А сейчас они справляют его первый день рождения.

В субботу.

– Поехали на озеро в выходные? – предлагал Дима. – Я научу тебя кататься на вейкборде, это доска за катером на тросе. Очень весело. У меня друг профессионально занимается.

– Очень хотела бы! В эти, к сожалению, не смогу, иду на день рождения к родственникам, – соврала Саша, – буду занята весь день. А в воскресенье учеба. Я отстаю, все никак не засы… не высыпаюсь.

Она очень боялась и откладывала разговор о телефоне. Утомилась за сутки в одной больничной палате-комнатке с кучей аппаратуры. Вернулась. Хотела сохранить немного радости в эти дни.

– Приеду тогда ненадолго повидаться вечером, – попросил Дима. – Без всякого, просто поглажу тебя? Просто поглажу, – хихикнул он в телефон.

Саша покосилась на блестяще-мокрую от пленки коробку раздора.

– Извини, – сказала она, – мне еще доделывать задание по учебе.

Он только вздохнул.

«Почему так сложно», – подумала Саша. Вот двое – это, если с нужной стороны посмотреть, очень легко, а когда подмешиваются-примешиваются дети, родственники, какие-то левые, совершенно неожидаемые последнемодельные телефоны, то все меняется. Мираж первого очарования проходит, теряется в обилии бытовых мелочей. А дальше?

забвение

страх или прощание?

* * *

Даня в своем великолепном костюмчике восседал на стуле, на троне. Улыбался всем без разбору. Его тискали, целовали, поздравляли. Машенька села рядом и трогала мягкие пухлые годовалые ручки. Хотя Саша и предупреждала, что это праздник без подарков, никто, конечно, не послушался и гости отдавали ей радужно окрашенные конверты.

За круглым столом оказалось очень уютно. Машенька не пошла на мастер-класс по росписи на дереве, потому что хотела участвовать в разговоре. «Умная девочка, – все думала Саша, – какая замечательная девочка, все у тебя будет хорошо».

После кафе решили отправиться на прогулку.

А как вышли на улицу, зной только-только начавшегося июня вошел в клетки Сашиного тела и замер, ожидая спасительного ветерка. Женщины, девочка и мальчик шли по центральным улицам, с удовольствием разглядывая прохожих и еще не горящие огнями витрины. Говорили об отпуске Инны; о том, что Вика готова посидеть с Данечкой; о Яниной беременности; о том, что у Саши по учебе получается, а что не совсем – словом, говорили обо всех этих приятно-обычных вещах, о которых говорят люди и будто болезней, страданий нет, не было и не будет

Такое наслаждение не должно заканчиваться, думала Саша, оно должно случаться, как теплые городские вечера, снова и снова и длиться, с небольшими перерывами на золото и снег, вечно вечно

Попрощались Машенька и Инна, устала и вызвала такси Яна, три раза поел и два раза поспал Даня, и Саша с Викой отправились смотреть на закат. Когда солнце упало в воду, упал, закончился красной точкой и чудесный день. Завершилось.

Коляска с помощью водителя быстро прыгнула в багажник, пока Саша пристегивала Даню. Поехали, и она откинулась на сиденье. Какими-то неровными, чуть нервными толчками подкатывала блаженная усталость.

– Чем ребенок болеет?

– Что? – вскинулась Саша.

– Ну я же вижу, что-то не то с ним, – таксист повернул направо, помолчал, а потом продолжил: – Извините. Вы не пугайтесь, что я так спрашиваю. Я просто работаю в фонде помощи детям.

Саша вгляделась. За рулем сидел молодой человек, ее возраста. Подумала пару секунд и рассказала как есть.

– Понятно. Мы как раз на реабилитацию собираем, но все очень медленно движется. За год – всего три сбора закрыли, и то небольшие, до ста тысяч. Но уже вперед.

– Конечно.

– А так вы, наверное, думали, что фонды миллионы собирают, – засмеялся таксист.

– Я, если честно, с фондами и не сталкивалась никогда, – призналась Саша. Только рекламу сборов видела. – Но у нас и до реабилитации пока не дошло, надо с другим разобраться. А вы долго этим занимаетесь?

– В благотворительности года три или четыре, – на светофоре парень взглянул на Сашу в зеркало заднего вида. – Но работал в своем небольшом городе, местном фонде. Пошел, когда сестра родная по матери умерла. Порок сердца.

– Соболезную.

– Пять лет. Да, такое бывает. И помогать я пошел другим, чтобы пережить это как-то. До этого о машине мечтал, на менеджера какого-то устроился, уже и забыл все это. А тут как началось – какая машина, какой менеджер. Задело меня, короче, сильно.

– Да уж, – протянула Саша.

– Моей девушке, конечно, такое не понравилось. Все ж как хотят, чтобы деньги, дети, ипотека, мебель, отпуск. А тут – крякнуло у меня помогать, конечно, я без зарплаты остался. Таксерить стал. А ей, понятно, хочется в кафе сидеть, а не за ручки в парке на скамейке держаться и больных детей обсуждать. Я ее понимаю.

– А девушка?

– Бывшая теперь. Я не жалею. Да и как по-другому? Она уже замуж вроде вышла. Переехал. Пока так. Учусь радоваться другому. Поругался с директором в том фонде, нечистая история, создал свой. Год тяну как-то. Смен больше беру, часов. Сложно все равно.

– Вы большой молодец, – твердо сказала Саша.

– Да что уж там, – махнул рукой молодой человек, – очень сложно пока. Когда фонд молодой – доверия нет, приходится бумажки собирать, доказывать, что не мошенники, уговаривать, площадки для рекламы подопечных просить. Все, что пока есть, – группа в соцсетях, три ящика для пожертвований в магазинах, вот с радио недавно договорился, но ничего еще не было.

– А что за нечестная история?

Саша видела, что скоро они подъедут к ее дому, и хотела немного затормозить машину, очень уж странная и интересная произошла встреча.

– Сборы на подопечных. Нескольких я вел, так помощь не дошла, а деньги все уже были в фонде. Ничего не понятно, короче, но оправдания находились на любой вопрос. Это я – лопух с чистыми намерениями. Но там не все такие, в благотворительности. Кто-то идет боль, травму пережить, кто-то вину искупить, перед собой, родителями, детьми, кто их поймет, короче; кто-то, чтобы скуку или одиночество скрасить; а у кого-то из благотворителей все есть, и они делиться хотят. Но последние в основном деньгами и помогают.

Он помолчал.

– А кто-то ради денег. Вот это я не терплю. А недавно слышали, наверное, охранник онкоцентра у детей игрушки воровал; короче, схема такая: благотворители дорогие подарки дарят, а мужик тот, сука, берет и своим детям, и детям друзей передаривает. Когда поймали, сказал, мол, моим, живым, детям, «не калекам», нужнее. Как таких земля носит?

Таксист уступил дорогу скорой и продолжил:

– Очень многие фонды создаются на бумаге, деньги отмывать. В каких-то собирать-то собирают, но не помогают. Мутные схемы. Наживаются на семьях, на детских смертях. Родители тоже, конечно, разные есть.

как Мария

Лицо парня в зеркале стало очень хмурым, задумчивым. Может, он вспомнил сестру и как носил ее на плечах, и как зашнуровывал ботинки, а потом как нес маленький гробик туда, откуда нет возврата

– Думаете, есть те, кто от доброты идет и помогает? – расстегивая ремень безопасности и подхватывая почти спящего Даню, спросила Саша. Водитель доставал коляску из багажника.

– Я не знаю, – ответил он. – Но буду верить. Не знаю, на сколько меня хватит.

И тепло попрощался.

* * *

Они гуляли по парку и ели мороженое.

Неделя вышла какая-то очень спокойная.

Воодушевленная, словно приподнятая над землей, Саша старалась оттянуть неприятное, найти причину не открываться, не вести неловкий разговор.

И что она могла сказать? Как начать и как закончить?

«С тобой хорошо и смеяться, и философствовать, но вдруг все так паршиво устроено, что в одном человеке нельзя получить все и сразу. И если мужчина прекрасен душой, у него непременно выпадет что-либо другое, например, та самая, физическая какой кошмар! составляющая бытия».

как у тебя было до? – спросит он, а

что там было до него, кто знает, кто помнит

не она

Нет, секс как любовь, а не как функция механического движения тел давно в ее жизни не существовал. Оказалось, что прошлые опыты после рождения ребенка она не то что не помнила, а просто вытеснила, осознавая, что может в точности воспроизвести их вновь, по запросу. Но зачем? Ради чего?

вспоминай вспоминаемое и забывай забываемое

Сейчас она наконец чувствовала что-то, кроме слепого физического – отрешенного-алкогольного – желания. Сейчас она видела разницу между занятиями сексолюбовью и сексомеханикой даже сексоинженерией

ни в одном из этих случаев удовольствие, впрочем, не гарантировалось

С Димой все было совсем другим. Но, может, обязательность встреч, общение без физического контакта что-то в них коротнуло? Или сильные, долго сдерживаемые чувства выжгли жажду соития, выжгли все остальное?

что-то не то

но как сказать? как настроить?

– Как-то не получается, – горько сказал Дима. Саша вскинула голову – он выглядел очень несчастным. – Ты закрываешься от меня.

Она понимала, о чем он говорит.

– Все, что могу, я тебе рассказываю, – произнесла Саша, и в груди закололо, она продолжала и продолжала врать и продолжит

– Но я чувствую, ты со мной не до конца. Тебя что-то тормозит.

– Ладно, – сказала она. – На самом деле меня смутило то первое бритье. Не оно само, а как это случилось. Будто ты меня хотел унизить.

– Саш…

– Хотя я знаю, что нет. Прошло так много времени. Ты такой хороший и внимательный, и я не хочу этого скрывать. Тогда мне показалось так. И этот запланированный секс…

– Ты тоже заметила, да?

– Тоже? Да-да, заметила, конечно. Я давлю сама на себя, думаю: и так редко видимся, значит, надо, надо переспать. А выходит все так скомканно или скучно.

Он резко развернул ее, остановил, прикоснулся к губам, а левой рукой сжал через платье лобок. Две девушки прошли мимо, стараясь не показать, что они что-то увидели. Саша отодвинулась.

– Ты веришь, что я тебя очень хочу?

– Верю.

– И что просто хочу быть рядом?

– Да.

– Нам не обязательно заниматься сексом каждую встречу. Я хотел бы просто полежать вместе. Уснуть. Я хотел бы, чтобы ты хотя бы иногда оставалась на ночь. Спала голенькая рядом. Вот и все. Но у нас так мало времени.

мало, мало его, всегда так мало

– Да, – вздохнула Саша. Она даже эти часы раз в неделю виновато выцарапывала у подруг. И понятно, никакого кино в клубном кинотеатре «Москва» по приглашению Диминых друзей и никакого артхауса, ничего культового в оригинале в «Пионере», а как бы хотелось, как же ждалось. Но если она хотела поговорить, то приходилось выбирать, всегда выбирать, а как иначе. Вот как сейчас, она же с ним, в парке, днем, в воскресенье, пока Вика сидит со спящим Даней и ему, этому мужчине, как всегда, мало, и он все говорит и говорит об этом

– И впредь говори все сразу, не тяни, так только хуже получается, – спокойно заметил Дима.

– Договорились, – пообещала Саша, усмирила раздражение. И, держа сзади глупо скрещенные пальцы, поцеловала его.

– Пойдем послезавтра на ту же игру с ребятами?

и вот если сейчас она замнется, опять откажет, то он будет недоволен, она опять оттолкнет, ведь он хочет видеть ее всегда, в своей замечательной спокойной жизни видеть ее всегда

– Пойдем, – выдавила Саша.

Пришлось опять просить Инну.

Но Дима был счастлив. И его друзья были счастливы, и все улыбались, чокались, выкрикивали правильные-неправильные, «ай, можно любые, развлекаемся же, ответы, упражнялись в остроумии, выигрывали непочетное, но веселое седьмое место.

– Ты нравишься моим друзьям. А Женька все маме уже протрещал про тебя. Она писала, спрашивала, – сообщил Дима, когда они вдвоем пошли прогуляться по набережной.

Это напрягало.

– У вас хорошие отношения? – надо было переключить внимание с раздражения обратно на Диму.

– Приемлемые. Не без проблем. Ей только дай все поконтролировать. Я ее, конечно, останавливаю, когда совсем зайдется. Но тут уж что поделать, мама. Люблю на расстоянии. Бабушка такая же, малость надоедливая.

– В чем?

– Ну вот представь. Я взрослый человек, а бабушка ко мне раньше раз в неделю убираться приходила, да еще так бесяче – в холодильнике все осмотрит, кастрюльки, зорко бутылки приглядит, и гундосит, и ворчит, ворчит: это не так и это не так. Сплошная училка в школе, а не милая старушка. Я так напрягался, терпел долго, а как сорвался, то злодеем для всех родственников стал.

вот так про бабушек говорят люди, у которых этих мам и бабушек достаточно, даже, пожалуй, с излишком

– Я, конечно, был неправ. Потом извинился, но больше она не приходила, только с отдельным официальным приглашением, на праздники. Виноватым долго себя чувствовал, успокаивал, что так я свои границы оберегаю. Какие на фиг границы, если это слабость была с моей стороны. Я не границы выстроил, а отношения испортил. А взбесился-то, когда она сокровища выкинула.

– Сокровища?

– Да, – громко рассмеялся Дима. Проходящие мимо девушки оглянулись и задержали на нем взгляд. – Это моя коллекция жвачных оберток и старых упаковок. Ей лет двадцать. А у бабушки все мусор. Это сейчас смешно, а тогда я вышел из себя. Стыдно, в общем, вспоминать. Просто есть особо важные и памятные вещи.

но они не дороже людей?

Саша вспомнила свои памятные вещи от мамы. Наверное, это было нормально, любить свои вещи больше жизни отдельных людей, пока эти люди ходят с тобой рядом и ты в любой момент можешь им, людям, не вещам, позвонить.

– Сейчас внимательнее с мамой и бабушкой. Подсдали. Стареют.

К концу фразы Дима уже шептал.

Она остановилась, отвернулась, притворяясь, что смотрит на воду. Дима приобнял ее, защищая от ночного неторопливого ветра.

Красная тишина растянулась вдоль берега.

мы будем долго молчать, и все будут знать, что мы молчим не просто так, и это будет продолжаться бесконечно, бесконечно, пока небо над головой не опрокинется, не рассердится, нас не прогонит

мы будем говорить, не издав ни звука

мне одиноко

и мне

и что же делать?

вобрать, что сможем, а потом

разойтись, расстаться, забыть

И мысль эта вдруг обрушила все остальные и ударила ударила под дых

Они же все равно расстанутся, так или иначе расстанутся, ведь все началось не так, как нужно, не так, как начинаются хорошие и долгие истории. Так, может, ну это, сразу ну?

Закончить все сейчас? Сказать, надо сказать.

– Вообще-то есть кое-что, о чем я не говорила, – выдавила Саша.

– Что?

– Я не могу взять себе телефон.

– Ну почему? – закричал Дима в точности как Гена-крокодил, они смотрели с Даней мультик, какое смешное сравнение, главное, не засмеяться, ну почему так не вовремя

– Потому что не могу. И себе объяснить не могу. Купила пока простой, сама. Но скрывать больше не хочу. Я понимаю, ты хотел как лучше, но я не могу. Даже не распаковала его.

– Ты просто не хочешь, чтобы я был в твоей жизни. Вот и все. Сама и сама, и отойдите все остальные. И время на встречи ты определяешь, и ведь ни в коем случае не провести со мной времени больше. А то привяжешься, не дай бог, тяжело будет потом выбросить, жалко…

– Куда-то тебя понесло, – удивилась Саша. Она смотрела на внезапно чужого, взбешенного мужчину, ей было больно, хотелось или обнять его, или поскорее уйти домой.

– Нет, не понесло. Я к тебе серьезно отношусь, а ты не понимаешь или не хочешь понимать. Какая-то нелепость.

– Дима, остынешь, и поговорим.

– Нет. Пойдем я отвезу тебя.

– Я могу сама, – в порыве сказала было Саша, но увидела Димин взгляд и нагнетать дальше не стала. – Хорошо.

Ехали и молчали. Он высадил ее у дома, не попрощался.

– Спасибо, – обернулась Саша закрыть дверь, но машина но Дима уже тронулась.

Они не общались шесть важных для нее дней. Дима не писал, Саша не писала почему? как-то не писалось, боялась, что это все все, но сделать ничего не могла.

– Это все чувства, – говорила Инна. – Каждый раз думаешь: «Я достаточно осознанная, чтобы реагировать как взрослая», но на эмоциях выкидывает совсем в другое состояние. Вот и он так же.

Но легче не становилось. Если он так реагирует на новость о телефоне, то про Даню…

– Ну, сравнивать нельзя. Может, ты уже привыкла жить одна? – продолжала Инна. – И в чем-то он прав, ты к себе не подпускаешь.

– А как после того, что у меня произошло, подпускать?

как?

скажи

* * *

Три дня подряд – по дню на эпилептолога – они с Данилом ходили по частным клиникам. «Настало время для ответов», – подбадривала Саша себя, а в переписках с близкими людьми старалась не выдать волнения. Вооружилась своей историей и хотя, конечно же, все наоборот документами, снимками, электронными файлами, прошлыми заключениями. Готовилась задавать вопросы.

Готовилась, хотя сама понимала, насколько это бесполезно, сдержанно принять вердикт, сохранить холодную голову, чтобы не забыть спросить о главном там, на приеме, а не когда двери кабинета захлопнутся за спиной, оставив ее наедине со сложным решением.

с невозможным выбором отсутствия выбора

И те, кто любил говорить, что «выбор есть всегда, просто прислушайся к своей интуиции», вероятно, не решали сложносочиненных проблем, связанных с жизнью и здоровьем своих детей. Но, может, она, невротичная, уже поломанная и как-то наискосок подсобранная Саша, была неправа, и какое решение бы человек ни принял, все равно оно будет не до конца, не со всех сторон идеальным. Так, значит, не все ли равно, как выбирать.

Она замотала головой, возвращаясь в приемную первого, того самого, доброго эпилептолога. Жаль, что он был первым, а не завершал череду экспертных мнений. Как жаль она доверяла ему больше всех остальных врачей, еще не видя тех, других, не в этом ли насмешка логики?

«Операция таки, – сочувственно начал он. – Да. Страшно, а что поделать. Риск? Любая операция – это риск. Но очаги эпиактивности определены, если все пройдет удачно, то вопрос с приступами будет частично или полностью решен. А это хорошо для развития. Продвинетесь вперед, займетесь реабилитацией. Подумать? Конечно, вы обязаны (с нажимом) подумать».

Она обязана подумать.

А что поделать, – осталось в ее голове.

Что поделать, – проходила пульсация там же.

Что?

Второй эпилептолог, очень полный и молодой, склонялся к тому, чтобы подождать и, прежде чем «положить ребенка на операционный стол», попробовать лекарства, гормоны и определенную диету.

Третий, усатый, тоже сказал про операцию. И, увидев, что Саша не удивилась, уточнил:

– Вам уже советовали хирургическое вмешательство?

– Да, – ответила и сразу все рассказала Саша.

– Ну что ж, я согласен с коллегой. Для ребенка так будет лучше, – закончил тот.

Она не смогла подавить вздох. Разочарования в докторе или в том, что она осталась с двумя полярно разными решениями?

Ждать или не ждать, вот в чем вопрос.

* * *

Дома она глупо и рассеянно ходила по квартире, снова обгрызла все ногти до мяса. Хотелось бежать, опять бежать, куда глаза глядят, но только бы не принимать эту ответственность, такое важное решение только бы не

Она смотрела в пустоту. И ступала в темноте бери свою лиру и иди, не оборачивайся не оборачивайся не оборачивайся, нельзя, а обернешься, потеряешь все

Размышляла. Просто мысли без решения, на решение пока не было сил сил Руки, ногти саднили, обкусанные пальцы ныли, стонали до локтя. Вот бы перебить все болью, вот бы.

Эта сука болезнь, эта сука всегда разная болезнь.

И тут же себя успокаивала – главное, не смерть как только она может думать, как, как жизнь дошла до такого? Ведь если смерть – конец, то болезнь – это бесконечное продолжение, стремящееся закончиться, но иногда все не заканчивающееся, все тянущееся и тянущееся, как серые рабочие будни серого рабочего быта.

А если и смерть не конец? Как с Костей, маленьким и несуществующим уже Костиком, ведь в сознании сердобольных жертвующих ему на лечение людей он еще жив. Жив, не совсем здоров и страдает но можно помочь бедняжке, оформив ежемесячный перевод на 1000 рублей

И когда его мать, Мария, уйдет, то заберет, заберет это медленное умирание, ахатиновое дожитие, припыленное немного золотинкой пожертвований туда, по ту сторону.

с собой

Но нет, болезнь не смерть. Болезнь нечто другое, более сложное – да-да, для человека более тяжелое. И одновременно более легкое, потому что… как будто цель последних Сашиных часов – это искать подходящую метафору страданию, как будто все, о чем она может думать, – это черное, страшное, нависшее

и никакого просвета

ничего

это невозможно

я больше не могу

пожалуйста, Инна, приезжай

А Инна приехала и сказала: «Иди к нему. И охладись. Остынь. И будет самое лучшее решение. Не бойся. Главное, не бойся. Но все потом. Все потом, иди, не думай, иди, все будет хорошо».

все будет хорошо

иду

Не выдержала, послушалась да и как, как бы выдержать? ему позвонила. А как встретились, легли на ковер в его гостиной, он обнял ее. Шептали.

– Нет, нет, давай не будем разговаривать о ссоре и телефоне, – тихо попросила Саша. У нее почти пропал голос. – У меня была такая сложная неделя. Хочу отвлечься.

– Я и не хотел. Ругал себя за несдержанность, боялся, ты больше не позвонишь. Даже на йогу хотел сходить, чтобы лучше контролировать свои эмоции, – горьковато пошутил а словно бы нет он. – Не смейся только, медитации у меня почти получались в Индии.

– А что смеяться? Йога – это прекрасно.

– Ты ходила?

да она словно всю жизнь стояла в разных позах, стояла на гвоздях, только на них и стояла, хватит

– Хотела, но, как всегда…

Молчали, Дима все крепче и крепче ее обнимал.

– Знаешь, иногда мне кажется, что в молчании я только с собой, а в разговорах – с другими. Оказывается, приятно молчать вместе…

– Это лечит душу.

Он сказал «душу»?

– Да. Хотя молчание с собой, внутри себя – это тоже беседа. Вся жизнь – это и есть один большой разговор, с собой или с миром.

и разговор иногда замирает в молчании – и это тоже часть говорения

нужен перерыв, не так ли, чтобы потом запустить все опять, снова, ведь такой разговор не заканчивается никогда

– Давай говорить как можно дольше.

или врать; как всегда, всем врем

мы делаем вид, мы хотим верить, что существует пустое ничто, но его нет. его нет, а мы постоянно варимся в котле сознания, ничто – это ничто. а мы – что-то, мы вечно говорим, мы вечно врем, и так будет всегда, всегда

– Саша?

– А-а? Да-да, я тут. Задумалась.

мы будем говорить или ты будешь говорить, а я слушать, а я буду скрывать свое тайное, нательное, колюще-режущее

сколько я буду скрывать Данила?

– Да-да, – повторила она.

– Я ничего не говорил, – улыбнулся он. – Какая же ты красивая. Я очень соскучился.

И она вздрогнула. Он запустил руку между ног, грубовато дотронулся нет, в самый раз и попросил:

– Разденься для меня.

– Нет, – прошептала Саша. – Я лучше станцую. Для нас.

как хорошо, что тело, ее тело, не врет, оно не отдается полностью, но и не стонет от неправды

И она встала напротив этого мужчины.

Он удивился. Удивление ей было не нужно, могло сбить настрой. Саша закрыла глаза. И танец свободы, молчания, умалчивания, танец ее «я» начался.

И тогда он сказал:

– Я хочу быть внутри.

Никаких слов. Она и не могла говорить. Созрело то, что так хотелось испытать, да все не испытывалось, не срасталось. Тело целиком стало клетками клитора, чувствительными настолько, что еще немного касаний и ему-ей станет нестерпимо больно.

больно и хорошо

две грани

Она была приемником. Односторонним, струннонатянутым, парализованным под этими руками и языком. С закрытыми навсегда открытыми глазами.

* * *

А наутро.

Боль и удовольствие смешались в этом вневременном отрезке бытия, в его, мужской, Диминой квартире. Саша уехала ночью. В забытьи легла спать.

А наутро – отпустило.

Вчера она позволила себе немного пожить. Пожить, несмотря на ужас в душе, несмотря на толщу ответственности, несмотря даже на то, что делала с Данилом раньше и так и не могла себе простить, и все вспоминала и вспоминала да и надо ли прощать, вина – не лучшее ли средство от повторных ошибок?

– Я приеду через недели две, – твердо сказал папа. – К какому врачу еще можно сходить на консультацию?

– Наш доктор предлагал сразу нейрохирурга. Обсудить операцию и риски. Ну. Если я готова.

– А ты что думаешь?

И тут неожиданная взрослость, острое, кусающее восприятие собственной взрослости, ответственности ошеломило Сашу и она, оно уже не пугало

– Поговорю с хирургом, – твердо сказала она. – Операция сложная и звучит страшно, но если это поможет, то надо решаться. Надо делать.

Папа смотрел на нее через экран. Они были вдвоем.

Саша помнила себя как одну единицу, но одной она в чем-то больше не была. Она долго говорила с папой и чем дольше говорила, тем больше убеждалась: точно, точно, не все гладко, но

больше я не одна

* * *

Ну и когда-то это должно было случиться.

«Все, купил билеты», – написал папа.

«Ура? а Я заолела», – сообщила Саша.

Ночью температура поднялась до 38,9. Тело жарило, катало-катало по липкой скомканной постели, а потом горло запершило и заложило нос. Она смогла пересилить слабость, подняться до туалета, налить себе медовый чай, принять лекарство и упасть обратно в кровать. Утром переложила к себе Даню, сделала ему молоко, мягкой рукой поддерживала бутылочку, а сама пыталась не уснуть снова. Сделать это было тяжело.

вот случится с ней что, а он, а он?

Конечно, глобально за час дремоты ничего страшного бы не произошло. Так, мелкие неприятности, например, Даня бы как-то перевернулся и как? и ударился обо что? Но Сашу это не успокаивало. Как ухаживать за кем-то за ребенком если ей самой нужен уход? А поменять памперс? А покормить? И без прогулки он будет орать. Но встать невозможно невозможно встать

Папа ничего не ответил, а минут через десять прислал сообщение: «Скоро приедет Таня. Она как раз в городе».

Саша хотела было отказаться, но что-то почувствовала, отбросила телефон, тяжело поднялась и побрела в ванную. Позывы не были ложными. Рвало резко, быстро. Потом вроде как стало легче.

Она села на диван и неизвестно на сколько минут отключилась. Очнулась – кричал Даня, кричала дверь, кричал звонок. А, Таня приехала. Таня.

Вокруг все шаталось. Медленно перебирая ногами и опираясь руками на стены, Саша дошла до входной двери, щелкнула замком, поняла, что сейчас упадет, что падает, что упала вот же упала и лежит лежит и куда-то смотрит смотрит Шатался звук, шатались стены, шатались нервы. Она дошла до своей кровати, что-то пробормотала и свет ушел и она ушла

И помнила, что чем-то поили, что что-то давали, а она это что-то брала, а она это что-то пила и глотала, глотала. И больше не рвало не рвало ведь, да? – да – и хорошо. и было жарко, и было холодно. и за окном мчалось незадернутое лето, но осень не приходила, но зима не приходила, но весна не приходила, а сразу наступало лето, все проматывалось по кругу, и снова, и снова наступало каждый раз все более постаревшее, все более выцветшее лето, и вот оно длилось, и длилось, и длилось вечно

а потом она очнулась

– Ну, как ты? – склонилась над ней Татьяна.

– Даня, Даня голодный… – Пока не начала говорить, Саша даже не понимала, насколько ослабла. – Уже обед?

– Уже следующее утро, – рассмеялась женщина. – Ты лежи, не вскакивай. Мы поели несколько раз, погуляли, не без капризов, но он хороший мальчик.

– А лекарства? – вспомнила и испугалась Саша. – Как же вечерняя порция?

– Я дала, ты сказала, сквозь сон или бред все говорила и говорила про приступы и дозировку.

а, да, что-то такое проступало сквозь вечное адовое лето

Саша попробовала приподняться на локтях. Голова закачалась.

– Такая худая, совсем себя довела, не ешь, как скелет скоро будешь. Не вскакивай, кому говорю, лежи. Температуру собьем, и борщ тебе наварю. Мясо по-французски любишь? Кто ж не любит.

– Спасибо большое, вы и так многое… вы и так… хорошо, спасибо.

Она перевернулась и уткнулась в подушку. Защипало в глазах. От родственной, немного давящей, восхитительной заботы она не привыкла, она просто давно так ни с кем не общалась

– Да ну брось. Я по делам приехала и вот как удачно. Жаль, послезавтра уже назад, в Питер.

– Я к вечеру встану.

– Сегодня выспись под лекарством, завтра посмотрим. Я пока кухню помою, придумаю себе дела, не переживай. А, вот телефон я зарядила и на беззвучный поставила, часто молодой человек звонил или писал, постоянно пиликало.

– Какой человек? – не поняла Саша, протягивая руку за телефоном.

– Дима. Дима звонил.

Саша подняла глаза.

Она, Татьяна, вторая бывшая жена отца, постарела, но не завяла, наоборот. Энергия ее, казалось, лишь усиливалась, расширялась, подминая все и всех вокруг. А ведь и не старая совсем, думала Саша, чуть больше пятидесяти, просто я ее помню другой, просто тогда, когда я ее помню, она была возраста мамы, а потом мама осталась вечно молодой, а Татьяна стала жить дальше. Стала стареть, по-особому, по-взрослому, статно хорошеть.

– Это твой молодой человек? Вы с ним дружите?

– Пытаемся.

Татьяна хотела было что-то сказать, но ее позвал Даня.

– Все, мы кашу едим. Отдыхай.

В телефон смотреть было ярко и больно.

«Я приболела, не теряй», – написала она Диме. Но он позвонил раз, второй, третий.

«Завтра напишу, хочу отлежаться», – написала она. Он начал набирать сообщение, что-то печатал, печатал, но Саша уже отложила телефон. Задремала, боялась увидеть вечное лето, но его не было, как не было и ничего другого.

Потом, конечно, сообщения посмотрела. До нытья в груди хотелось видеть его рядом. Дима спрашивал, не нужно ли привезти лекарства, еду, сильно ли ей плохо и где она могла простудиться. Она оглядела болезненное, нечистое пространство вокруг себя и поежилась. Дима, да еще тут. Невыносимо. Невозможно. Никогда.

Целый день Саша то спала, то обессиленно лежала, слушая разговоры из соседней комнаты как будто бабушка, Данина бабушка приехала и все ему рассказывает, а он знай себе агукает, и это и есть самая живая беседа на свете

но что же с летом?

К вечеру она похлебала бульона и почувствовала себя лучше. Поднялась, впервые за много часов испытывая невероятное желание пописать. Значит, на поправку, значит, дело движется. Она погладила Данечку по волосам, хотела укладывать ко сну, но Татьяна цыкнула взглядом. Нечего мешать. Саша тихонечко доползла на кухню, сделала себе воду с лимоном, легла на диване. Из носа текло, говорить было тяжело, но, как только бабушка уложила мальчика и с чаем вернулась в гостиную, Саша спросила:

– Так рада вас видеть! Как вы, как ваши дела?

– А что, хорошо, работаю, как обычно, дачу купила, езжу вот, цветами увлеклась, трех котов завела. Со скульптурами дело пошло, на выставки езжу, иногда что-то выигрываю. Мы когда с твоим отцом развелись, я только увлекаться начала, а вот оно как затянуло. Теперь как дело жизни.

– Аудит?

– Да, только дел меньше беру. И дороже.

«Дорогой питерский аудитор, скульптор и вообще небедный человек сегодня отмыл кухню в моей хрущевке и ухаживал за моим ребенком, – подумала Саша. – Что дальше?»

– Вы так хорошо справились с Даней.

– Пришлось вспомнить, как обращаться с маленькими детьми. Но это просто чудесный ребенок. И, Саша, Валера мне все рассказал. Я с тобой, если что, деньги на операцию найдем. Я помогу. Ты мне сразу пиши.

– Спасибо, – поблагодарила Саша, зная, что не воспользуется предложением. – Я пока сама. Операция вроде как бесплатная.

– Если что, пиши. А Дима этот? Любовник или что-то серьезное? – Татьяна ухоженной рукой взяла мармелад, тактично и на себя непохоже переменила тему.

– Пока не знаю. Он очень хороший.

– Без ожиданий?

И правда, вначале же у Саши действительно не было никаких ожиданий. Какие уж тут ожидания, когда в голове сидело убеждение, что это всего лишь интрижка, секс на несколько ночей, да, тесное общение, да, влюбленность, но чем старше, черт, чем они-мы старше, тем больше этих «но», этих «и», этих «если», чем мы старше, тем больше вероятности разделиться, расстаться, друг о друге забыть

– Пока да.

– Пойдем-ка спать. Я уже с ног валюсь, – зевнула Татьяна. – Не привыкла с малышами, но как же здорово. А ты тоже марш в постель, долечиваться.

* * *

На следующий день Татьяна уезжала в обед.

– Тебе точно лучше? Жаль, я не могу остаться еще.

– Нет, нет, все в порядке, вы и так очень помогли. Как бы мы без вас, очень вовремя. Спасибо.

Саша гнусавила, но чувствовала себя несравненно лучше. Не без усилий, но она могла ухаживать за ребенком. Завтра-послезавтра слабость пройдет, а насморк не мешает оставаться в сознании и не гоняться за вечным летом Главное, чтобы Даня не заразился.

– Ты молодец, – сказала Татьяна, когда они обнялись в прихожей. – Сильная, как и мама.

Это был настоящий комплимент.

– И как вы, – ответила Саша.

и как она, Татьяна, которая пережила свою дочь, чуть младше Саши, а потом с горя оставила ее, Сашиного, отца

и, разумеется, она

женщина-кремень

– Приезжайте иногда, просто так, ко мне, к нам с Даней, – попросила Саша. – Если хотите, конечно. Я буду рада. Мне с вами так хорошо.

– Приеду, – улыбнулась женщина. – Теперь мы на связи.

Они обнялись. О многом еще хотелось расспросить, узнать многое из Татьяниных фирменных блюд поесть

«Завтра поговорим, – болезненно думала Саша вчера, – еще будет время нормально поговорить, конечно, завтра, не сейчас же.

Но никакого завтра не случилось. И надо было говорить вчера.

День прошел очень спокойно. Даня не выплевывал новый прикорм – кабачки – и послушно пил лекарство, вел себя спокойно, с удовольствием лежал вместе с ней на кровати, слушал музыку, наверное, о чем-то своем о чем? думал.

Татьяна написала: «А да, я еще вещи Данечке заказала, в подарок, доставку примешь завтра. Надеюсь, подойдут. Не смогла удержаться».

Саша усмехнулась и погладила мальчика по щеке: повезло тебе, Данюшик, ох как повезло, бабушку нашел. И вздрогнула. Уже отвыкла от этой резкой, стандартно-писклявой мелодии на телефоне.

Звонил Дима. Поверх высветилось грозное сообщение: «ВОЗЬМИ ТРУБКУ!» Надо было поговорить. Она вздохнула и приняла вызов.

– Я привез тебе мед. Скажи номер квартиры, поднимусь.

– Сейчас спущусь, – прохрипела Саша, пытаясь откашляться.

– Саша, я поднимусь! – грозно сказал он. – Впусти меня уже в квартиру! Больная хоть не спорь, чего я там не видел.

Она хотела возмутиться этому напору, но сил больше не осталось.

может, и к лучшему, может, закончится все так, и она успокоится, остынет

и пауза

поднимался

и вот

И вот Дима стоял и смотрел на Даню. Казалось, не понимал или понимать не хотел. Чей это ребенок оказался на Сашиных руках. Что это такое? Ей на секунду захотелось оправдываться, но мельтешить она не стала, выдохнула была не была, что поделать и выдавила в тишину:

– Это Даня. Ему год. Мой.

Мой сын, хотела сказать она, но это показалось глупым. Конечно сын, а кто еще.

– Понятно.

Она прошла в комнату и положила мальчика в шезлонг. Дима разулся, да так в одежде и с пакетами опустился перед сидящим ребенком, чтобы получше его рассмотреть.

– Отец о ребенке не знает. Он только мой.

– Привет, Даня, – пожал маленькие пальчики Дима.

– Он ребенок с и… ограниченными возможностями, – заставила себя выдавить Саша.

Почему-то перед этим мужчиной ей было стыдно произносить слово «инвалидность» или «ДЦП» знак, знак, недобрый? Ей сразу стало неприятно от самой себя.

Дима невесело кивнул, словно почувствовал ее смущение.

– И вы живете вдвоем?

– Да.

– Поэтому ты не могла уйти? Не с кем оставлять?

– Да, – всхлипнула Саша, ей нужно было так срочно высморкаться, что неважно, услышит ли ее любовник это человеческое, харкающее, болезненное. – Подожди, я сейчас.

Или уже бывший любовник?

Она прочистила нос, умыла лицо и старалась на себя не смотреть. Когда вышла из ванной, Дима также сидел перед Даней.

– Ты хочешь уйти?

– С чего это? – разозлился он, встал, пошел на кухню и осмотрел раньше полухолостяцкий, а после Татьяны вполне зажиточный Сашин холодильник, – я сейчас схожу в аптеку или магазин, а потом напою вас, тебя чаем. Я мед принес.

– Не надо, все есть, – попыталась сопротивляться Саша, но потом поняла, что это не из-за удобств или свежести продуктов, а просто Диме нужна передышка. Ему нужно побыть одному и что, что-то обдумать

А если он не вернется? боже, что, если он уйдет, заблокирует и больше никогда не вернется? Но мысли шевелились вяло, для страха уже не было места, и Саша порадовалась, что по задней стенке горла стекают сопли и это так противно, что отвлекает почти все внимание.

– Да, чего это я, закажу что-нибудь вкусное, а ты пока ложись в постель. Что с Даней нужно делать?

смотреть, чтобы не упал, дать лекарство и удостовериться, что проглотил, приготовить смесь и разогреть пюре, покормить с ложечки и из бутылочки, поиграть, немного погладить спинку, почитать ему сказку, поменять памперс и подмыть, а не протереть салфетками попу, дождаться, пока уснет, и не уснуть самому самой

– Ничего, спасибо, пусть пока так, а там я сама.

– Скажешь, я помогу. Сегодня останусь у вас.

– Нет. Заболеешь, а тебе еще работать. Все в поря…

– Саша, – резко начал Дима, – не обижай меня. Данька вот здоровый. Мне надо было раньше приехать, а не тебя слушать.

Она обернулась на мальчика – мальчик уже был бодр и свеж. Один день температуры, и как огурчик, и она – уже какие, третьи-четвертые сутки словно вареная креветка.

огурцов и креветок захотелось, вот бы заказал

– Хорошо, – сдалась она. Сил на споры не было. Он хотел, чтобы она расслабилась, а не думала о несовершенстве своего жилья о грязных потеках в ванной, об отламывающемся то тут, то там плинтусе, грязном столе, несвежем постельном белье о несовершенстве своей жизни, о несовершенстве своего ребенка.

И она расслабилась. Позволила себе помочь.

Вечером на ноутбуке они долго смотрели, как Робин Уильямс идет за своей мечтой. Саша плакала, а Дима молча подставлял ладони под ее слезы. Но грустила она, конечно, о другом.

Спать легли рядом, на ее кровати. Саша слушала чье-то дыхание в тишине. Это было так странно, что кто-то чужой – не она и не ее ребенок – лежит тут, рассматривает тени, гуляющие по спальне, касается ее живота, ее пупка и волосков рядом и делает это без намерения, с антинамеком, ведь не остался же он ради секса или чего-то еще, кроме заботы о ней

Всю ночь он нежно и жарко обнимал ее. И оба не сомкнули глаз.

они молились

а посреди ночи

посреди ночи она встала запить лекарство, а когда вернулась, взглянула своим старушечьим взглядом на этого расслабленно дышащего мужчину и внезапно поняла, облекла, вышептала через зажатый ужасом рот мысль в нечто материальное, полное, осознаваемое. Это была она, та самая мысль, пронзившая еще при первом посещении Диминой квартиры.

ее горе, их боль

заключались в том, что

он, этот мужчина, был счастливым человеком

Всю ночь он обнимал ее. Он спал, она смотрела в стену.

догорало

одиннадцать

жила-была маленькая девочка Сашенька. дома ей невесело было – мачеха не замечала, папа пропадал на работе, мама любимая и та умерла. с детства мечтала Сашенька о принце прекрасном. гадала на рунах, словами пышными его расписывала. мол, и красивый он будет, и богатый, и прискачет на белой лошади с золотыми подборками и бриллиантовой сбруей. и увидят они друг друга. и влюбятся, как никто еще никогда не влюблялся

и тогда спасет ее принц. и решит принц все ее проблемы, и увезет далеко-далеко от этого серого мира. и будут они вечно любить друг друга. и будет у них всегда секс. разнообразный и многоцветный, как сама жизнь

и никакого горя, никакой нужды она, Сашенька, знать больше не будет. и будут отныне расцветать бутоны-дети под ее прикосновениями, а с ее губ срываться лишь добрые слова

и верила Сашенька. всю жизнь прождала неусыпно у окошка. и состарилась девочка, а когда время пришло, обернулась раз – к черной старухе, заплакала горько так, жалобно и спросила:

что же. никто не придет, что ли, уже не спасет?

дура, – сказала смерть

и забрала ее

* * *

Однажды Дима пришел в ее квартиру. И остался.

Не переехал, но тушью проявился на кальке их с Данилом жизни. Тогда, сразу, уже можно было понять, что это эксперимент и притом эксперимент опасный. Ведь мужчина просто пришел и просто остался.

Как цветок, который кто-то случайно пронес в дом и поставил на место. Стоит и стоит. И пусть хозяева всегда мечтали о таком цветке, пусть уже влюбились в него, но он появился неожиданно и растревожил застоявшуюся воду

Но эти мысли пугали, ведь

кто же сравнивает живых людей с растениями?

кто же так рассуждает про отношения?

Тем более цветы Саша не очень любила, а Диму хотела видеть каждый день. И теперь она это делать могла.

– Сейчас ты распакуешь злосчастный телефон? – следующим вечером спросил Дима. Он съездил на работу, а потом забрал пару вещей из дома и вернулся в Сашину хлюпающую, кашляющую мокротой квартиру.

придется

– Конечно, – улыбнулась Саша. – У меня как гора с плеч. Я так мучилась, пока врала.

– А теперь?

– Теперь я рада подарку, спасибо большое, – она хотела было его поцеловать, но вспомнила, что болеет. – Хочешь есть?

И это было странно. Разделять с кем-то еду, расстеленную кровать и расправленную душу.

и в моей жизни, как всегда

я буду одна, и ты будешь рядом

если захочешь, если выберешь сам

если

– Хочу быть здесь, – сказал Дима.

нет, не давай обещания зря

– И я, – улыбнулась Саша.

– Тебе надо познакомиться с моей мамой.

Огорошил. Говорил с напором, жал, словно не давал себе возможности отступить. Ведь если отступит хоть на шаг, то… что?

он нырял с головой и так бы плыл, плыл, пока б не задохнулся

– Не будем торопиться. Мне нравится, что ты рядом со мной и Даней. Но мы только-только…

– И потолок тебе надо покрасить. Стены выровнять. Цвет обновить. Я займусь, – не слушал ее Дима.

Его прорвало. Как будто Саша открыла ему и входную дверь, и первый порожек сердца, и Даню своего, и все это – одновременно, одномоментно. И теперь от недвижения, от отсутствия Диме было неуютно, и срочно нужно было чем-нибудь эту суровую пустоту заполнить.

* * *

К хирургу с первого раза попасть не получилось. Первый раз Саша с Даней прождали два часа. Операция чья-то затягивалась, мальчик уже не терпел коридорной духоты, а люди уже не терпели покрикивающего капризного мальчика.

«Вылавливайте, – посоветовал ей добрый эпилептолог по телефону, когда, кажется, понял, кто такая Саша и что она от него хочет. И дал адрес больницы и номер ординаторской. – Я там тоже принимаю через две недели, могу спросить, но вы попробуйте сами дозвониться, быстрее будет».

«Вылавливайте, – сказали ей по телефону отделения. – Он постоянно на операциях, если только после, но это до вечера караулить, ну или в понедельник приемный день. Записи нет, приходите и вставайте в живую очередь».

Был вторник.

В четверг они попробовали наудачу, подождали и уехали. В понедельник Саша вооружилась уже основательно – еда, игрушки для Дани, новая любимая песенка про енота, которая могла отвлечь его от чего и кого угодно. Конечно, становилось суматошнее. Ребенок вертляво рос – и хорошо, а ей становилось все сложнее.

это она еще не видела обычных детей

Прямо сейчас где-то там летел папа. Шел на посадку, пристегивал ремни безопасности, засыпал, просыпался и принимал из рук бортпроводницы холодный апельсиновый сок – и черный кофе, пожалуйста, – потом опять засыпал и уже до конца полета не открывал глаз она бы именно так и летела, если бы могла вообще куда-нибудь сейчас лететь

Он приедет прямо к ней, но ночевать, конечно, сказал, не будет. Познакомится с внуком и уедет в снятую квартиру.

«Я сейчас не одна, пап, – сказала она несколько дней назад. – Встречаемся с Димой, он остается на ночь». «Таня говорила», – не стал скрывать папа. «Хороший Дима?» – «Хороший, папа». – «Ну и ладно».

Она предложила конечно, предложила и даже настояла, а как иначе приехать и пожить у них с Даней – естественно, она будет рада, и внук наконец пообщается с дедом, да и некрасиво как-то, отца и не поселить, не из-за Димы же, не из-за…

«Успокойся, не из-за Димы, – объяснил папа. – Я так сам хочу. Привык уже один».

И тут почему-то Саша расслышала еле уловимый запах отцовского старения, а не простое желание жить одному. Ей захотелось зажмуриться. Ведь папа один, конечно, не был, ведь после второй полноценной семьи были у него периодические романы с женщинами она не спрашивала, но почему-то всегда знала ведь был он еще такой молодой, куда привыкать одному.

Но что она могла со всем этим сделать?

Нейрохирург был очень высоким и широкоплечим мужчиной. Небрежно накинув свою рабочую форму, он переключался с одного на другое – то бывшие пациенты привезли посмотреть снимки, то вызывали на консультацию в операционную к коллеге, то кто-то из очереди зашел, и Саша за закрытой дверью уже не расслышала, что там случилось.

Когда она с Даней наконец оказалась напротив врачебного белого лица и уставшего халата, то ее тело вдруг бросило одновременно и в лед и в жар, вдруг подумалось, а сколько же ее еще ждет таких вот белых халатов и уставших лиц. А сколько его, доктора, ждет таких растерянных, сжатых ртов пациентов.

– Вы понимаете, что операция – это риски? – спросил доктор и первый раз взглянул на Сашу. – Она сложная, риски для жизни минимальны, но они есть. Потому что это вмешательство в мозг.

риски есть всегда

как будто все ее пытаются напугать, задавить, чего-то не того добиться

– Но ему это поможет?

– По прогнозам, да.

– Он сможет ходить и говорить, он сможет учиться?

Она еле выговорила «учиться», боялась, словно замахивалась на нечто большое, мифическое и пока нереальное, с одной стороны, и мелкое, вторичное перед базовыми навыками тела, с другой.

– Я не могу обещать. К тому же я оперирую, а дальше вас ведет невролог. Но потенциал хороший. Я не вижу причин, почему хоть с большим отставанием, но мальчик, Даня, бы не заговорил, – хирург наблюдал за Сашиным спокойным лицом и продолжал. – По движению, по всем этапам он движется планомерно – сидит уже – сидит, переворачиваться скоро будет – уже есть предпосылки. Учите стоять на четвереньках, ползать, а там и ходьба подключится. Все постепенно. Будет отставать, да, насколько сильно – покажет время и ваши действия. Смиритесь и работайте с тем, что есть. Тут больше ничего и не посоветовать.

– Вы возьмете его на операцию?

– Возьму. Но если хотите ко мне, придется ждать полгода. Очередь. Если не принципиально – посоветую свою коллегу, она не хуже, а где-то справляется и лучше меня.

Саша хотела крикнуть: «Конечно, только к вам», но это было неразумно.

– Мне нужно время подумать. Если будет так же с приступами, надо решать скорее.

– Думайте. Решайте. Потом подъезжайте, берите направление и через поликлинику оформляйте госпитализацию. Только заранее делайте, там много документов нужно собрать.

– Спасибо большое, спасибо! – благодарила Саша, стараясь не показывать перевозбуждения. Что-то внутри перещелкнуло, и то ли было нервно, то ли холодно, то ли недавно прошедшая болезнь давала о себе знать, но тело не выдерживало, тело дрожало.

опять пауза, опять ожидание, опять за ней решение, снова

* * *

Они стояли, ждали в дверном проеме. Даня елозил, хотел, чтобы его отпустили на пол, дали свободу, а не только любимого зайца. Но Саше было важно встретить папу именно так.

как хлеб-соль для важного гостя, только внук

– Ну, здравствуй, чемпион. Давай руку, давай. Саша, привет.

Обнялись. Папа обхватил их большим полукружьем рук, обоих разом. Немного так постояли. Помолчали. Они с Даней отошли. Папа стал раздеваться, а Саша суетиться на кухне – наливать чай, доставать сэндвичи, которые она приготовила заранее, и шоколад. Тихо радовалась, что не нужно придумывать темы для первой за долгое время и ожидаемо неловкой встречи. Папа мыл руки и рассказывал про дорогу и что, оказывается, соскучился по Москве, хотя никогда не любил этот город, это не его город, в отличие от Питера, но сюда вернуться приятно.

«Если ты отец и дочь, – думала Саша, – можно жить в разных городах – и даже странах – и любить друг друга, сильно» сильнее, чем жили бы в одной квартире, потому что расстояние позволяет забывать обиды и, может, даже позволяет прощать, но

– И что мы, – вздохнул он, – увиделись наконец. Ну что, постарел?

– Да ну какой постарел. Это мы сколько, года полтора вот так не сидели? Даже больше. Я еще беременна не была. Ты и Марка на фотках только видел.

– И что на козлов этих смотреть, говорил же, не нравится он мне, – буркнул папа.

мне тоже не нравилось, что он тебе не нравится, пап, но я же терпела, держалась, хорошо держалась, мы созванивались как отец с дочерью, у которых больше никого родных не осталось, созванивались в приличные раз в две-три недели, осторожно делились новостями, стараясь не создавать напряжение, не заходить на поле обид, в котором раз – заблудишься и в спокойное общение не выйдешь никогда

– Да что говорить, соль на рану сыпать. Это ты не говорила, давно бы уже что-то сделали. Ну ладно-ладно. Теперь вот будем видеться чаще. Ты мне покажи, как с мелочью обращаться, я уж и забыл все эти памперсные дела. Я обустроюсь и к себе буду брать.

– А где ты остановился?

– Пока в отеле, а так Танина племянница с квартиры съезжает, переберусь туда. Недели три побуду, вам помогу, дела сделаю, да и назад.

– Хорошо! Мы с Даней тебе рады. Не беспокойся, ты не должен ради нас менять планы. Не хочу напрягать.

Она почувствовала, что сказала глупость. И ведь не оттолкнуть хотела, а поблагодарить. Но благодарят обычно по-другому.

все это отголоски раннего, тянущего, когда ты ставил работу инженером, другой город – Питер, кабельный бизнес, который за три года прогорел, другую семью, временную, но тяжелую подработку в такси, другую женщину, выпивающих быкоподобных богатых друзей, множество фирм, как сейчас бы назвали, стартапов, другую московскую жизнь, надежного компаньона, с которым наконец получилось торгашеское дело, что кормит тебя семь лет, другую страну – все это всегда ты ставил выше меня

– Спасибо за поддержку.

– А как же иначе? Расстроила ты меня, конечно, обидела, но уже не важно, – папа смотрел, и так смотрел, словно просил не скрывать впредь ничего такого важного, страшного, не беречь его, говорить прямо сразу, конкретно, не стесняться, но он и не мог отказать ей во взрослости, ведь это она была матерью Данила

– Пока я тут, помогу вам, ты отдохнешь. Может, еще ремонт сделаем? Чтобы почище, посветлее.

Да что они, мужчины, других тем не знают? Или настолько плохо она живет и не видит этого?

– Лучше поучусь. Надо нагнать группу. Дима тоже предложил покрасить потолок и стены обновить.

– Ну вот, поучишься. С Димой на свидание сходите, или как это у вас называется сейчас? Про ремонт подумаем. Надо бы познакомить нас.

– Свиданием и называется, – засмеялась Саша. И вдруг спросила: – А ты один там живешь?

– Один пока, – сказал папа. – Все хорошо, не переживай.

– И ты за нас.

А ведь и правда. Да.

Ей почему-то очень хотелось, чтобы папа не переживал. Хотелось как маленького – большой огородить, сказать, что все будет хорошо, непременно будет хорошо, и она справится, и пусть он не берет в голову, и пусть он за нее не страдает, и она постарается не страдать, неизвестно, получится ли, но она попробует, а если вдруг не получится, а если вдруг загрустится, то она никому не скажет, не покажет, переживет сама.

И никого не расстроит. И возьмет чужое горевание себе. Она-то живет со всем этим больше года, она-то сильная сильная? нет, просто привыкла, а он еще нет он нет.

– Все наладится.

Папа будто последнее и не слышал, напрягся, отставил кружку с чаем, весь подсобрался и спросил:

– Все. Давай самое главное. Что сказал нейрохирург?

Саша рассказала. Хотела сначала подбирать слова, что-то сглаживать, но потом решила. Нет. Не пристало ей опекать отца, он не ее сын, а ее папа. Не надо переворачивать все вверх дном не отказывай никому в праве на чувства

И стало легче хоть плачь

– Как он сейчас?

– Приступов гораздо меньше, но они есть. Полностью лекарство не держит. Но стал активнее, гораздо лучше состояние. Можно попробовать диету, пока мы ждем операцию. Либо делать через один-два месяца и потом восстанавливаться.

– И что думаешь?

– Не знаю, пока не знаю. Пока тяжело.

Допоздна говорили. Папа лежал с Даней то на диване, то на полу, то пытался покормить его, то смотрел, как правильно переодевать. И она понимала, не то что ему это все очень нравилось, но он был рядом и старался. Он не показывал, что что-то от Дани ждал и в чем-то разочаровался, хотя, конечно, ждал и, конечно… и было ему горько, за нее и за ребенка. Не жалко, а горько. Он хотелось бы верить их любил.

* * *

На следующий вечер приехал Дима. Приехал папа. Они пожали друг другу руки.

– Валера.

– Дима.

Вот и познакомились, напряженно думала Саша. Есть ли что-то еще в отношениях такое же неловкое, тревожное, как знакомство родителей со своим любовником. Как нужно вести себя ей и Диме, чтобы понравиться папе? А с другой стороны, зачем ему нравиться? что за повальное желание всему и вся, даже, и особенно, близким, нравиться

Поговорили немного о детстве, о мальчике и улучшениях, Дима рассказал про себя и свою семью, и собеседование быстро закончилось.

– Папа тоже предложил сделать ремонт, – сказала Саша, когда почувствовала близость неловких пауз.

За тему ухватились, развили ее, и оба стали ходить по квартире, обсуждать планы. Саша шла за отцом и Димой, а потом заплакал Даня, она его успокаивала, смотрела на обсуждение со стороны. И вроде знакомство прошло хорошо, гладко, а Саша всматривалась в папино лицо и не могла разглядеть сдержанного раздражения, неприятия, отторжения, никаких негативных чувств. Папа вел себя как обычно, Дима вел себя чуть возбужденно, а она чувствовала себя странно. Они договаривались, сами того не понимая, друг с другом, не с ней, хозяйкой квартиры, не с ней, самостоятельной женщиной, не с ней, мамой годовалого мальчика. А между собой.

И Сашу это кольнуло, как будто нечто важное пытались отобрать, но она не могла понять что. Мнение ее спрашивали, что-то конкретное предлагали и ждали ее ответ, но что-то кололо. Промелькнуло

и уже не выдавить, не забыть

* * *

Раздражение можно было заправить внутрь, как рубашку в джинсы оставив немного навыпуск но тогда бы оно выросло еще сильнее. Оно делало свое дело, отвлекало от решения, хотя, конечно, Саша ни на секунду не переставала о том думать. И вроде все же понятно: надо выбрать план и следовать ему по пунктам, а потом посмотреть на результат, но если была возможность избежать операции, то надо было ей воспользоваться. И как раз можно подождать доктора.

Решение сформировалось в секунду, еще на стуле перед хирургом, как только он сказал про ожидание в полгода. Но Саша медлила, обсуждала, тянула, ведь что потом – поставит подпись, и все закрутится, не отмотаешь.

Папа был за скорейшую операцию, Инна видела хорошую возможность пока попробовать диету. И не то чтобы они сейчас могли повлиять на Сашино решение, ведь главное уже обозначили врачи. И выбор без выбора был за ней.

Но вариантов адекватных, кроме одного, не было никаких. И Саша просто расщепляла, изучала свою собственную душу, чтобы посмотреть, кто там сейчас, на дне этой души, находится, на что этот кто-то пойдет ради Дани.

да, давай-ка, проверь себя

Изменилась ли, очистилась ли. Вышла ли гнильца. И проверка была на самом мелком, бытовом, на таком, что и вслух обозначать как проблему неудобно.

спросила себя

Хочет ли она возиться с диетой, вымерять жиры и белки, почти не использовать углеводы, готовить, уговаривать это съесть ребенка – каждый раз уговаривать, всегда быть привязанной к режиму, дому и еде? Готова ли пожертвовать комфортом – пусть вот таким, ее, своим, установившимся, уже привычным?

если надо, привыкну и к такому, ко всему привыкну, если будет нужно

Но как же ей не хочется. Не хочется, да?

честно, не хочется, но делать буду

есть ради кого, есть для кого

Ну, тогда делай. Тогда давай.

«Врачи разные могут быть», – сказала невпечатлительная Яна, которой предстоял второй скрининг по беременности.

«Разные, – согласилась Саша и сказала то, что услышала когда-то от Инны. – И плохие, и очень плохие, и хорошие. Нужно выбирать по уровню профессионализма, по отзывам. И все равно есть риск. Тогда нужно выбрать среди лучших своего – и довериться. Иначе можно ничего и никогда не сделать».

«А ты кому доверишься?»

«Думаю».

«Пойдешь со мной завтра посмотреть на малыша?»

«Конечно, пойду, конечно».

Вечером Дима, не успев помыть руки после работы, начал:

– Когда по стенам начнем? Обои менять или красить, я еще не решил. Ну, обязательно плинтус поменять, новый сделаем, хватит уже с него. Смотри, пожелтел как. И жирный весь там, а это что? Плесень?

– Что? Не видела я плесени.

– Ладно. Я тут прикинул по объему, не-е, ты смотри, тут вообще отошло, красить не вариант.

– Это все очень здорово, – вскипела Саша. Раздражение из-за пояса выпало, выглянуло, осмотрелось и обратно уже не затолкаешь. – Но не первый раз ты говоришь о том, что у меня все плохо, что тебе некомфортно.

– Ты что придумываешь? Я предложил с ремонтом помочь, – удивился и тоже рассердился Дима. – Хотел как лучше. Сама тему подняла. Я виноват, что тут обои отошли? Я же нормально сказал.

– Но значит, тебе у меня плохо. И неприятно. Ну конечно, не то, что у тебя. Где уж нам до…

Она зарывалась, разрывалась, но ничего не могла с собой поделать.

– Да ну тебя, – вспылил Дима. – Я вообще-то с работы, хочу отдыхать, а не ругаться.

– Ма-ма-ма, – лепетал Даня.

– Это значит, мне теперь слово нельзя сказать, если ты уставший? Я тоже была занята целый день. Тоже работала.

– Я как лучше хотел, помочь. Вот нарвался.

– Не, не, не, не надо. Ты заботился о себе…

– Ну?

– …чтобы не приходить сюда и не смотреть на мои жирные, не подходящие тебе плинтусы!

– Да что, блин, такое с тобой сегодня? – крикнул Дима. Он неприятно покраснел, но все равно был черт возьми привлекателен. Телефон замигал звонком, но она, понятное дело, не взяла. Пылала внутри.

– Ма-ма-ма.

– Не кричи, ты Даню напугаешь, – понизила голос Саша и от узнавания чуть не заплакала, чуть не сползла под стол.

мама, папа и ее босые маленькие ножки за дверью

– А ты не прикрывайся им, не делай вид, что не сама начала.

но все люди в мире ругаются, и что поделать, что

– Не я, а ты начал про дерьмовое жилье.

– Саша, блин! Давай не будем, а?

– Если ты хочешь только отдыхать, можешь отдыхать у себя дома.

Сказала – и сразу пожалела. Он замер, потом быстро схватил телефон, сумку и пошел в коридор.

– Дима, я не хот…

– Нет уж, ты сегодня как с цепи сорвалась. Давай-ка отдохнем друг от друга.

– Давай, – чуть не сказала Саша ему в спину, но сдержалась. Злость уже начала проходить, а под ней оказалось лишь поле стыда.

И он ушел.

Она прошла в комнату, села на диван, да так и сидела, наблюдая за играющим с зайцем Даней. Так и сидела, не сразу вспомнила про телефон. Инна писала, просила по возможности срочно перезвонить. И мгновенно взяла трубку после первого же гудка.

– Саш, ты можешь выручить? Пожить три дня с Машуткой у нас дома. Мама заболела. А мы забронировали и оплатили дорогой отель в Сочи, в пятницу рано летим, в понедельник дома будем.

– Конечно, – тут даже не о чем было думать. Саша даже обрадовалась возможности отвлечься на помощь подруге. – А в понедельник я поеду за направлением как раз.

– Машутка будет очень рада таким гостям.

– И я. Поиграем на свежем воздухе, позагораем.

– Да, тогда я тебе инструкцию напишу, и по Маше, хотя она сама все знает. А еще из фонда приедут, вещи и памперсы забрать, я в пакеты упакую, просто пустишь их и все.

– Из фонда?

– Да, я помогаю.

– Ты не говорила.

– Ну вот, детдому и фонду помогаю иногда. Ладно, напишу тебе все. Заберу вас в четверг вечером. Ты что-то грустная, устала?

– Да, ничего, – вздохнула Саша. – У меня задание по учебе, проект небольшой, надо доделать. Завтра с Яной на УЗИ.

– Ладно, не отвлекаю, целую. Спасибо еще раз.

– И тебе.

Инна уже выключилась. Не дослушала.

Что за день, когда Саша не дает себе договорить. Дурацкий день, дурацкая она, Саша, с дурацким детским поведением, дурацкая истеричность, злость и страх.

дурацкая эта гордость

это она выгнала Диму из дома

* * *

Тени мелькали на экране монитора. Яна смотрела, но, судя по лицу, ничего не понимала и больше слушала, где у ее малыша голова, где руки, ноги, нос. Даня сидел рядом, в коляске, и тоже смотрел, и тоже не понимал.

– Хотите знать пол ребенка? – спросила врач. И Саша почему-то в этот момент чуть не рассмеялась, каким табором они находились в маленьком, но современном кабинете, кабинетике. – Или вам подготовить конверт?

– Сразу, ненавижу эти гендер-пати.

– У вас будет девочка.

– О-о-о, – обрадовалась Саша.

– Девочка! Девочка! – все восклицала подруга, когда они уже вышли из медицинского центра. Она отошла позвонить и обрадовать Мишу, а Саша быстро, не давая себе времени опомниться, напечатала:

«Приедешь вечером?»

«Приеду», – пришло мгновенно.

– Дима пытается принять его, – сказала Саша Яне. Они уже пообедали в уютном уличном бистро и принялись за кофе.

Да. Дима всматривался в мальчика, задумывался и что-то там в уме прикидывал или, наоборот, откидывал

Он пытался скрыть свои мысли, но Саша знала, и он знал, что она знает; мелкое раздражение за это знание и за то свое человеческое, внутри сидящее, некрасивое поднималось у него внутри она это уже проходила

– Может, он пытается принять все изменения в жизни? Ты представь, живешь себе спокойно, а потом раз – девушка, да с малышом. Я б с ума сошла.

– Да что уж там. Я тоже почти сошла.

– Ты просто боишься после истории с Марком, – заметила Яна.

– И это тоже, хотя Дима – не Марк, он хороший. Но сейчас у меня гораздо больше ответственности.

– Хорошие люди для кого-то могут быть плохими. Но чтобы это проверить – придется довериться. А там по ситуации. Как я с Мишей. Помнишь в самом начале? Все думала, а где же подвох, такой хороший парень и один. Неспроста. Ну, думаю, поиграю с ним, если что, расстанемся. А вот так вышло, – Яна любовно показала на живот. – Моя доча, моя малышка, – нежно добавила она. – На самом деле неважно, мальчик или девочка, я была бы очень счастлива в любом случае.

– У вас вообще идеальные отношения. Поучиться мне надо. Столько лет…

– Восемь!

– Восемь лет чудесных отношений.

– Знаешь, Саша, – серьезно сказала Яна. Уже не кривлялась, подалась вперед, сосредоточилась. – Нельзя так говорить, но, я считаю, Миша – мой главный подарок в жизни, главный человек, я без него – уже не я. Просто не представляю себя без него. И это страшно. Иногда так хорошо, что страшно. Что плакать хочется, а вдруг что случится? И как же тогда быть?

Саша невольно улыбнулась, вспомнила.

А как Яна в юности говорила, что «ни один мужик ее контролировать не будет и жить нужно в первую очередь для себя»

– Наверное, это правильно. Если он думает так же.

– Говорит и делает. Не знаю, честно, чем я заслужила такое счастье. Такого человека. Ты посмотри на меня, иногда я такая нелепая. Толстая вот сейчас.

– Ты добрая и красивая, – так же серьезно сказала Саша.

– Добрая, – ворчливо согласилась Яна. – Но еще каркаю как ворона.

– Это твоя особенность. И такая мелочь.

– Надо признавать свои недостатки.

Улыбнулись друг другу.

– Ладно, добрая ворона, нам с Даней пора.

– Так хорошо поговорили.

Обнялись.

И Саша вдруг, как призналась подруга, тоже захотела признаться. Хотела сказать: знаешь, Яна, а Дима-то, оказывается, почти беззаботно счастливый человек, ты представляешь? какое у нас будущее? ну какое? ты же понимаешь, что нас ждет?

Но она лишь поцеловала подругу на прощание.

– Извини меня.

Дима только открыл входную дверь, как Саша порывисто обняла его.

– Извини меня, – сказал и он.

– Не хотела тебя выгонять.

– Не хотел на тебя давить. Наседал, но хотел как лучше.

– Понимаю. Не будем ссориться. Мир?

– Мир.

Они вкусно поужинали, выпили немного вина, разгорячились и даже посмотрели половину какого-то романтического фильма. Потом Дима с жаром стал рассказывать, почему любит Линча – Саша тоже его любила – и почему нельзя считать Бертолуччи порнографом – тут она просто мужчиной своим любовалась. И так было хорошо, словно Дима жил в квартире вечно и совершенно ей не мешал.

– Я, знаешь, что подумала? Мы поедем к Инне на выходные, она уезжает и попросила присмотреть за Машей. Если мы хотели красить стены, вот хорошая возможность, – гораздо позже предложила Саша.

– Давай.

– Папа поможет.

– Ты как будто не рада, – прищурился Дима.

– Рада, конечно. Но как с вещами? И с материалами? Всего три дня осталось.

– Может, в спальню перенесем все, что влезет? Кладовка есть, шкафы и диван просто в центр сдвинем, накроем пленкой.

– Хорошая идея! А цвет? Цвет стен?

Дима открыл на ноутбуке палитру оттенков, и они с Сашей долго просматривали тот или иной вариант в интерьере. Он ушел спать, а она все не могла оторваться. Только сейчас загорелась. Представляла, как будет здорово после всех изменений. И собственная квартира вдруг показалась ей почти сараем. Как она могла так жить, как?

Утром они с Димой – и папа на связи – выбрали новый цвет стен в гостиную и на кухню – нейтральный, актуальный серый.

– А ты можешь сделать вот такой плинтус? Аппетиты растут, – засмеялась Саша, которая полночи смотрела видео по переделкам квартир.

Решили и по плинтусу. Папа предложил сразу обновить туалет с ванной, и тут уже можно было сделать поярче, но Саша не захотела, ограничившись спокойным трехцветьем: белое-черное и дерево. Дима настоял оплатить материалы: «Я просто хочу, чтобы тебе и Дане жилось хорошо, папа в другом поможет», – так он задушил ее первые, вторые и третьи попытки поспорить.

И Саша сдалась. И даже увлеклась. Обнаружила удовольствие просматривать сайты с мебелью и обустройством дома, искать простые и легкие – главное, недорогие – идеи для воплощения. Купила декор – и еще больше вариантов отложила на будущее, акцентные мелочи для ванной и кухни, багет для картины в большую комнату, небольшие рамки для спальни. Обновила швабру с отжимом и порадовалась – больше не надо наклоняться, чтобы помыть пол.

Диван менять дорого («Уже староват», – как-то сказал папа, и Саша, испугавшись, что он пойдет и купит ей новый диван, быстро ответила: «Я уже придумала, что сделать»), но убрать катышки, кинуть яркий плед и подушки – было в самый раз. Она присмотрела новый стол на кухню, и, конечно, очень хотелось стулья, но на них пока денег не хватало.

Жажда изменений – даже не жажда, а скорая возможность, близость этих изменений двигала, запускала события.

И вот как, оказывается, выглядят взрослые отношения, размышляла Саша. Оба говорят и говорят о краске и плинтусах, о плитке в ванной, о столе и стульях, а потом вдруг обнаруживают, что уже несколько минут как занимаются сексом как старые супруги Одно сливается с другим, и хотелось бы верить, что и одно и другое ничуть влечение не портит, ну, увлеклись, забылись, и что с того? но, может, слишком рано, слишком быстро, не находишь?

Серьезные отношения и держались на общих делах. В отличие от отношений-качелей, на которых она никогда не умела качаться.

* * *

– Да, действительно, – засмеялась Инна, когда в четверг Саша рассказала про отношения. Они ехали в машине, за город. – Иногда бывает, но мы научились дозировать такой быт. Он засасывает – и вот ты уже ненароком вспоминаешь, что секса не было месяц, а то и три. А что тебя так напрягает? Что он каждый день приезжает?

– Не знаю. Напор. И что все слишком быстро происходит. Я за эту неделю, что папа тут, толком и не училась даже, на курсе сплошные долги по работам и пропуски. Меня это бесит. Хотя, конечно, папе я рада, да и Диме, но как-то это все нужно совмещать. Такое ощущение, что я наконец иду по правильной дороге, а кто-то все мешает и мешает.

– Договорись, скажи, что не можешь вечерами.

– Он приходит с работы и хочет быть со мной. А у меня только после девяти начинается учеба.

– Пусть Дима приезжает несколько раз в неделю.

– Пока не говорю, боюсь оттолкнуть. У нас все только-только начало стабилизироваться.

– Ты хочешь жить одна? – внимательно посмотрела на нее Инна.

– Я хочу вылечить Даню, сама принимать решения, хочу сама отвечать за свою жизнь. Хочу выучиться и работать. И любить хочу, конечно, хочу.

страшно: опустит руки – и никто не поддержит, да и не должен, и она разобьется, не одна, с Даней, а он падать на руки и ноги не умеет, он если упадет, то…

– Вот у тебя теперь слишком, – заметила Инна. – То недо, то пере. Хотя я понимаю, когда человек важен, гоняешь и гоняешь в голове.

– Может, мне страшно, что мы – я и Даня – привыкнем к Диме, а он уйдет? – такую банальность Саше даже не хотелось проговаривать, но вылетело, не удержала.

– Все когда-нибудь уходят. И делают больно другим. Что теперь, красавцами разбрасываться, что ли?

Саша улыбнулась, Инна пыталась ее подбодрить.

– Нет, время красавцев собирать.

– То-то же.

Они подъехали к дому, ворота уже были открыты, Инна посмотрела на встречающего их мужчину.

– А с Женей же ты еще не знакома, – вспомнила она.

– Еще нет.

– Странно. Мы с тобой будто дружим давно.

И они обе улыбнулись. Закрутились в обычном, восхитительном, бытовом.

Инна припарковалась и пошла обсудить что-то с мужем. Саша достала и разобрала коляску, аккуратно перенесла в нее Даню, вытащила вещи. Она впервые планировала такую долгую – трехдневную – поездку и целиком набила рюкзак и детскую сумку.

– Давай помогу, – сказал Женя совсем рядом.

– Спасибо. Приятно познакомиться.

– Да. Проходи. Располагайся.

И быстро ушел в дом. Но так же быстро вернулся, чтобы забрать пакеты с продуктами. Инна попросила мужа откатить коляску с мальчиком на веранду, а сама провела Сашу по дому, показывая, где что лежит. После они вернулись в цветочный садик, куда выходила кухня-гостиная. Маша играла с сидящим в коляске Даней.

«Приехали?» – написал Дима.

Саша выслала видео «мам-мам-мамкающего» мальчика.

«Красивый у вас там фон)», – ответил Дима и прислал себя, в порванных рабочих штанах. А потом папу, в штанах получше, но с клювом вытянутыми коленками. Они уже начинали подготовительные работы.

А Саша, сквозь стекло дома, видела, как Женя включил настроение в колонке оно быстро разлилось по всему дому и начал двигаться. Он энергично делал все. Бегал, разжигал мангал, открывал холодильник, закрывал холодильник, искал нужные специи, доставал овощи, резал-резал, жарил мясо. Готовился их кормить.

Иннин муж, при всей своей неординарности, тонком, но не худом, пластичном и где надо подкачанном теле, на лицо показался Саше несимпатичным. Обаятельным и стильным – да. Привыкая, она присматривалась: пухлые губы, ровные ухоженные зубы, зеленые глаза. Она моргала, соединяя эти отдельно красивые части лица в одно целое, но общая картина все же не собиралась, не схватывалась. Мираж проходил, части друг другу не подходили.

но разве хорошо лишь то, что подходит?

Когда дети уснули, взрослые немного посидели, поговорили о работе, быте, ремонте. Инна вспоминала, как они строили дом, и закатывала глаза. Женя Сашу удивлял, она никак не могла к нему привыкнуть: то он резковато, отрывисто критиковал еду, которую сам для них приготовил, то уже через секунду увлеченно рассказывал о последних научных открытиях а Дима любил говорить о планетах, пока она оттирала сковородку после ужина Она почувствовала себя свободнее, когда минут через сорок Иннин муж тактично ушел «доделать дела перед отпуском».

Даня заворочался на втором этаже, закряхтел из автоняни, и Саше пришлось подняться в спальню.

– Подожди меня, – попросила она подругу, прежде чем уйти.

– Подожду.

О чем Инна думала все полчаса – или больше? – Саша не знала. В наполненной черными тенями комнате она все гладила и гладила Даню по спинке, и в груди что-то сдавливало, и так хотелось вздохнуть свободно, хмыкнуть, гаркнуть, но вздохнуть. Но не получалось. Что-то стояло. Застряло.

Когда она спустилась, то в гостиной подругу не нашла. Та перебралась в кресло на веранде, уютно завернувшись в плед, держа на коленях тарелку с закусками, а в руке бокал.

– Тащи свой, подолью, – и показала на стоящую на настиле бутылку, справа от кресла. – И плед захвати, на диване остался.

– Сейчас.

Устроились. Молчали. И так было хорошо молчать, так хорошо было Саше думать о том, как же вздохнуть свободно как же, как что она боялась, что Инна что-то скажет и разрушит неплотную мысль.

– Знаешь, Саш, я не говорила, но сейчас постоянно думаю о взрослении.

– В смысле? Ты молода и хороша, переставай о таком вообще, – отмахнулась Саша.

– Нет. Я все думаю о том, как Маша, моя Машутка, станет женщиной.

вздрогни

– У нее уже волосы на лобке растут, представляешь? Скоро и месячные могут начаться. Я помогаю ей мыться и все признаки скорой половозрелости вижу, и каждый раз мне и страшно, и я хочу отвернуться, но отвернуться не от Машеньки, а от этого постоянного напоминания о новых проблемах, о новой боли. Мне иногда не хочется, чтобы она взрослела.

К такому разговору никто Сашу не готовил. Но Инне нужно было говорить, а ей – подругу слушать. И она сидела не шелохнувшись. Так правильно.

– И психологи, может, и сказали про отторжение собственного тела, собственной сексуальности, но нет, я знаю, что нет. Правда, про это я со своим психологом еще не говорила. Пора.

– А что, ты думаешь, это может быть?

– Мне больно думать, что ее обидят. Но, конечно, ее обидят. Захотят обидеть, воспользоваться, задавить, прикрываясь ее недостатками. А она хоть и будет наученная, сильная, может опустить броню и… Больно представлять, что однажды она захочет секса и сможет его получить, да, тоже не без выбора и моральной боли, но сможет. И этот секс будет и радостью, и постоянным напоминанием о ее неполноценности.

и ритмичной песней об отсутствии, вечном отсутствии, несовершенстве физического

В груди заныло еще сильнее, и боль стала пронзительной, невыносимой, но удивительно Саша уже не хотела унимать ее ведь уйдет боль, и станет еще страшнее, потому что придет пустота

Зажмурилась, застыла, резко протолкнула ее дальше через себя. Привыкала с этой болью жить. Спросила очень осторожно, еле слышно:

– Как ты думаешь, она вообще захочет? Сможет?

Потом сразу же подумала, что сможет или не сможет скорее удел мальчиков. И быстро откинула эту мысль, Дане всего год, не о чем еще думать, незачем.

Инна вскинула наверх голову.

– Не знаю. Надеюсь. Верю. Мне кажется, у девочек легче, но это я как мама девочки сейчас рассуждаю. А мальчики с инвалидностью… они же не евнухи, такие же подростки, так же начинаются поллюции, а на гормональной перестройке возникает и желание. Это все вокруг могут считать, что если он неполноценный, некрасивый, не такой, то все телесное, связанное у него с сексом – мерзость.

– Это просто люди хотят жить в мире, где сексом занимаются только идеальные, а другие недостойны.

– Не знаю. Про мерзость не я придумала, боже упаси. Это мамы. Разные мамы мальчиков. Многое рассказывали. И что по рукам били, чтобы не трогал себя при других людях, или пугали болезнями от мастурбации. Но и хорошие были. Запомнилась фраза женщины, что-то типа: пусть он получает от тела не только боль, а еще и удовольствие; когда человек заперт в своем теле, он страдает, не нужно доставлять еще больших страданий. И это, знаешь, говорила не профессор психологии, а простая, очень добрая кассирша парка аттракционов.

– И мамы детей били?

– Да, внушали, что трогать себя – это плохо. Что грех. А для большинства людей с инвалидностью самоудовлетворение будет единственным выходом, единственным сексуальным контактом. Нельзя лишать и этого. Нормальные родители учат. Как вести себя в обществе, когда можно мастурбировать, а когда нет, как все происходит, когда вы вдвоем, как вести себя с девочками или с мальчиками, как предохраняться. А тут знаешь, как происходит?

– Как?

Саша уже привыкла к боли настолько, что смогла сделать несколько глотков подряд. Инна подлила ей вино и сдавленно продолжила:

– Тут сбиты настройки. Обычно ты ребенка учишь, но потом, когда он вырастает, ограждаешься. Не трогаешь его, не убираешь всякое, не краснеешь от неловкости. Ты как-то этого предпочитаешь не замечать. Когда ребенок взрослеет, секс становится его личной жизнью.

Она поперхнулась, закашлялась, но с нажимом, словно опасаясь, что их прервут, продолжила.

– А тут ты будто лезешь в это личное, топчешься, наводишь свой порядок, и от этого всем плохо и тяжело. Тут слишком близкий контакт там, где его быть не должно.

а что поделать, что?

– Честно, не знаю, что и сказать. Я верю, что у вашей семьи все будет хорошо. Маша очень красивая.

– Да. Но нельзя закрывать глаза на ее ограничения. Наоборот, то, что она научилась с этими ограничениями жить, и делает ее устойчивее, сильнее. Я так ее учу. Так говорит психолог.

– Думаешь, она когда-нибудь сможет жить сама, одна?

– Готовим ее к этому. Самый наш с Женей большой страх и самое большое желание. Если бы у Маши были ментальные проблемы, интеллектуальные, то мы бы примирялись с тем, что она всегда, всегда будет зависеть от нас, всегда будет с нами, как ребенок.

маленький, может двадцатипятилетний, стосемидесятисантиметровый, сложенный пополам на коляске ребенок

Инна посмотрела на экран телефона и неожиданно резко вскочила.

– Ладно, поныла и хватит. Разболталась я тут, сижу напрягаю.

– Нет, ты что, это очень важно, спасибо, что поделилась.

– Спасибо, что выслушала. Пойдем спать? Утром самолет, вообще-то.

– Я еще немного посижу.

И тогда Саша осталась одна. И сонно покачивалась в кресле, и сонно подумывала: почему всегда хочется представлять лишь хорошее, надеяться, что происходящее – лишь начало, точка отсчета и дальше будет только лучше и лучше. А что, если это, вот это ужасное настоящее, вот эта самая минута и есть лучшая минута нашей ее жизни. Что, если ожидание счастливого или тягостного будущего доставляет лишь бессмысленные страдания. Что, если любое ожидание доставляет страдания и есть только здесь и сейчас.

здесь и сейчас

Но нет, – стряхнула она сон и встала, – хорошо, что об этом мало кто думает. Можно верить. А когда точно знаешь, что дальше тлен и суета, тщета и страдания, то верить не получается. Верить нельзя.

* * *

Чтобы проснуться, утренний кофе нужно было повторить три раза.

Инна и Женя уехали в аэропорт. Маша сидела над рисунками, Даня на ковре возился с игрушечным зайцем. А Саша долго, размеренно готовила завтрак. От простых привычных действий, совершаемых на красивой Инниной кухне, от припыленного утром солнца, бьющего в окна, от зелени возбужденного сада – от всего этого внутри Саши поселилась совершенно счастливая, полусонная тишина. И эта тишина жила целых три дня.

Не высыпаться она, в общем, привыкла. Да и выбора не было, когда нужно ухаживать весь день за ребенком, а как он заснет – учиться. Ложиться на любую горизонтальную поверхность и дремать хотелось постоянно, но сейчас это перебивалось интересными заданиями по дизайну.

За первый день она – с частыми перерывами на приготовить, покормить, поболтать с Машей, погулять с Даней, ответить бодрому взмыленному Диме – просмотрела две пропущенные большие лекции. На второй день, с такими же перерывами, сделала домашние задания к ним. Один тематический блок закончился, и нужно было выполнить большую задачу по дизайну фирменного стиля. Когда-нибудь.

Саша, конечно, начала, но все воскресенье Даня очень капризничал, Маша попросила помочь с домашним заданием, а вечером обе усталые, тихие собирали огромный пазл. Он все не давался. В глазах рябило и очень хотелось пойти спать, но Саша стойко держалась рядом с девочкой.

– Сложный. Мама сначала не хотела покупать. Говорит, зачем такое мрачное.

– Ну, картина действительно мрачная, – заочно согласилась с подругой Саша, подтянув к себе коробку с репродукцией Коро, так значилось на картоне.

– Но остальные были в цветочек, это скука одна, – фыркнула Машенька, – а тут и лес, и люди, вот пара идет, он руку с фонарем поднял. Тем более в жизни и мрачное случается, что в этом такого?

– Ничего, – честно ответила Саша и бессильно уронила голову на стол.

ничего

* * *

«Пакеты так и не забрали», – написала Саша в понедельник утром.

«Оля будет скоро, и я уже приеду».

Разминулись совсем ненадолго. Оля – восточного вида красивая женщина с короткими волосами – только загрузила сумки в машину, как подъехало такси Инны.

– Женя в центр поехал, – объяснила она, забрала багаж и предложила: – А что, ты так сразу и уедешь? Давай хотя бы чай попьем?

– А давай, – кивнула Ольга. – Потом помчу на другой конец города, по пути заберу еще два пакета.

– А вы благотворительностью давно занимаетесь? – спросила Саша, когда они втроем перенесли кружки на веранду.

– Давай на «ты». Четыре, погоди, пять лет осенью будет.

– Это очень здорово и важно, – Саше стало неловко за банальные слова. – Я, я только начинаю понимать, как это работает и кто… что говорить вообще.

– Я, знаешь, тоже не сразу все поняла, – сказала Инна, разрезая купленный в аэропорту вишневый пирог. – Стыдно, конечно, сейчас, но через это все проходят. Спасибо Оле, все рассказывает.

– А как было?

– Первый раз в детский дом позвала подруга, на Новый год, дети писали пожелания по подаркам. Мне досталась девочка четырех лет. Она хотела куклу. Я, помню, зашла в детский магазин, выбрала от души, так, чтобы не сказали, что пожалела денег для детдомовского ребенка. Купила.

Словно прогорклое салатное масло попало Инне в рот, изменив голос.

– Собрались. Едем в машине, я и пятидесятисантиметровая кукла с волосами до попы, в бежево-розовом костюмчике, с браслетами на руках и ногах. Как, думаю, девочка обрадуется, ей такую дорогую куклу еще не дарили. И так гордо мне было, так приятно. Зашли в детдом, в актовый зал нас посадили, традиционное представление для дарителей началось. После концерта детей выстроили конвейером. И идет девочка, для которой я подарок приготовила. Тут слезы градом, вот просто стеной полились. Что же, думаю, за ничтожество; что же, думаю, я за женщина такая. Сижу вся накрашенная, пахну шанелями, вырядилась – на праздник же, куклу эту дурацкую купила, шикарную, а девочка стоит в сером заношенном платьице, в рваненьких, с катышками, колготках, дырку над коленкой тихонько ковыряет.

Инна замолчала. Ей до сих пор было не по себе.

– И что ты сделала?

– При первой возможности выбежала в туалет, смыла косметику. Прорыдалась. Хотелось прямо там упасть на кафель, но праздник у детей продолжался. На следующий день девочке пакет одежды привезла. Но таким говном я себя никогда не чувствовала. Я тогда в себе разочаровалась.

– Да уж.

– Ты хотела помочь, – заметила Оля.

– Причем всегда себя считала такой тонкой, чуткой. Тем более Маша у нас уже была, понимали, как сложно с детьми, особенно нездоровыми, но все равно такого не ожидала. В детдом нельзя ездить как на подиум. Не то это место.

– Я не знаю, как вести себя в детдоме, – сказала Саша. – Мне было бы страшно в первый раз.

– Всем страшно. Ну и не надо ездить всем, – грубовато высказалась Оля. – Зачем? Нервы себе пощекотать, наплакаться от души, посмотреть, что сам, оказывается, лучше живешь, головой покачать, может, пообнимать, поиграть с ребенком разок, да и уехать, навсегда, насовсем. Вот зачем в основном ездят, хоть себе и не признаются в этом. Не, это вот уродство.

– Неужели им это неприятно? Часто зовут волонтерить, я видела. Да и дети какое-никакое внимание получают, разве это плохо? – удивилась Саша.

– Это разные вещи. Волонтеры желательно на постоянку. У этих детей и так проблемы с привязанностью. Они привыкли, что подарки дорогие получают, праздники для них устраивают, жалеют, и больше они этих взрослых не увидят. Нет ценности простых и постоянных человеческих отношений. Нет ценности труда, преодоления. Нет ценности даже вещей. Не дети плохие, не они виноваты, их просто не научили ответственные взрослые.

– Спасибо, что рассказываете… рассказываешь.

– Теперь я в детдом не езжу, но не помогать не могу, – вздохнула Инна.

– С мира по нитке – все помощь. Даже про подгузники. Младенцы лежат по целому дню в одном памперсе, а это и раздражение от какашек, жидкие же вначале, и неудобство. Постоянно плачут. Нянечек мало, менять и ухаживать за всеми не получается.

– Может, я тоже потом приду к тому, чтобы помогать, – задумчиво сказала Саша. – Когда себе помогу.

– Каждый решает, как и кому помогать.

Стало тяжело. Помолчали.

– Ну, навела я вам трагедии, – усмехнулась Оля и встала. – Все, девчонки, пора. Я тебе, Саша, так скажу. Отдавать всего, всю себя нельзя. Всем помочь нельзя, – будто откалывались слова от этой чудесной женщины. – Жестокость этого мира в том, что инвалиды, ничьи дети, старики – все отправляются на помойку. И непонятно, живут они или давно уже умерли. Зыбкая грань. Всем не поможешь, но кому-то станет чуть легче. Я помогаю, потому что хочу жить в мире, где меньше горя. Я тоже поломанная, как они все, добрых дел наркоман. Но изменить это в себе не могу. И буду помогать дальше.

идеализм, альтруизм или некий спрятанный, вывернутый эгоизм?

«Какая разница, – думала Саша, после того как Оля быстро со всеми попрощалась и убежала, – если все работает как надо? Почему бы не относиться проще? Есть люди, которые хотят помогать. Есть люди, которые ждут помощи. От одних нужна благодарность, другим нужна благодарность».

И это правильно, это – нормально.

Она сразу вызвала такси до больницы, и пусть с вещами и коляской, но второй раз выезжать не хотелось. Хотелось домой. Она почему-то очень устала и поняла это, как только села в машину. И Даня, Даня все не переставал капризничать, зубы чесались, зубы надоедали, и ему было невыносимо, а от этого невыносимо становилось ей.

Хирург их помнил. Хмыкнул, когда Саша сказала про диету и про полгода, устало покачивая на коленях ерзающего мальчика так делал дедушка, дедушка ее маленькую катал на ногах

– Пораньше, не полгода. В конце октября ложитесь.

– Хорошо.

– Подождите в коридоре направление на госпитализацию.

Пока ждали, Саша одной рукой укачивала Даню, второй держала телефон – ждала на линии, пока освободится их эпилептолог, опять долго объясняла, кто она и что хочет, и, как только он вспомнил, рассказала о договоренностях с нейрохирургом.

«Молодцы, держите в курсе», – одобрил доктор.

«А по диете, помните, нам другой врач расписывал, все в порядке, можно переводить питание?»

«Да, там все хорошо. Начинайте».

Долгую – по пробкам – дорогу домой Саша крутила и крутила в голове вопрос: почему ей нужно делать, решать все самой? И ответ находился. Один.

«Потому что для начала ей нужно повзрослеть».

можно родить и вырастить, но не вырасти

Папа встретил их у подъезда. Сразу взял внука, донес до квартиры, подождал, пока Саша разуется, повел показывать ремонт:

– Ну, смотри, Данька, что тут у нас. Принимай работу. Обои поклеили, мама твоя выбирала, плинтусы везде белые, модные сделали. Диван, смотри, смотри, какой диван!

– Плед так хорошо смотрится, – обрадовалась Саша. – Все так здорово!

– Плед – да. Хотя цвет все равно не нравится, слишком яркий, ну ты уж какой сама выбрала. Может, у вас так модно сейчас.

Она разглядывала комнату и не могла поверить, что двое людей за несколько дней могут так изменить пространство.

– Саш, я с Таней говорил, она предлагает шкаф подарить. Я могу сам, но она хочет от себя, как подарок на рождение Даньки. Созвонись с ней, выбери. Этот-то коричневый сколько стоит, лет десять?

восемнадцать

Саша вздохнула.

– Да зачем вообще купили такой? – продолжал папа, ковыряя грязь под креплением дверцы. – Да еще лакированный. Вот все отходит. Дешман. Делают же, гады, такие, экономия на всем, пленка вот слазит, га…

шкаф купила мама, когда купить шкаф пришлось, когда его нельзя было не купить

Мама говорила, что это уродство тут временно, пока с деньгами туго, ну стоит, вещи хранит, и пока ладно. И несколько раз хотела купить новый, но по разным причинам все откладывала и откладывала, а потом все-таки она его заказала, а мебельная фирма закрылась. А Саше стало не до того.

– О, Татьяна так помогла нам тогда, – поделилась она, переводя дух и тему. Знала – и папа явно понимал, – что не заведет с бывшей женой отца разговор про шкаф. – Так плохо мне давно не было.

– А Дима почему не помог?

– Я сама не захотела. А Татьяна ничего не слушала, и готовила, и Даню нянчила, и меня лечила. Святая женщина.

Папа расслабился. Он подкинул Даню и понес его на кухню, Саша пошла следом. Стены покрасили, плинтусы поменяли, выбросили угловой диванчик, собрали заказанный Сашей стол, повесили новые шторы – она про них не знала, оказалось, выбрал Дима; на пол постелили тонкий нейтральный ковер.

– Вот это да!

– Остались стулья, – сообщил папа. – Но их поздно доставили, еще не успел собрать. Так что потерпите немного в комнате, пока я закончу. Вот такие будут.

Он показал фотографии. Стулья симпатичные, подходящие к столу, но Саша хотела себе немного другие. Вот и купит потом, тоже сама, решила она, какие захочет. А пока поблагодарила и порадовалась: от добра добра не ищут, по добру не капризничают, нет.

– Очень здорово! И все за три дня! Такие вы молодцы, спасибо большое! Мне неудобно, – призналась Саша.

– И зря. Для любимых – не жалко, – сказал папа и приобнял ее. Даня на его руках заворочался.

«Да, если это любимые», – хотела добавить Саша хотя это совсем про другого мужчину и не стала.

Папа вздохнул и повел носом:

– Кажется, тут кто-то покакал. И это не я.

– Давай, переодену, – Саша неловко подхватила Даню на руки, ткнув папу куда-то в бок. Пошла в ванную подмывать мальчика, папа с чистым полотенцем встал в дверях. Она пыхтела, одной рукой на весу удерживая ребенка; чувствовала, как под футболкой медленно спадает лямка бюстгальтера; ползет, ползет – спала.

– Но столько грязи мы вычистили, конечно, – продолжал папа. – Ты что, совсем не убираешься? Надо следить за своими вещами. Ты же девочка, Саш.

* * *

Усталость рождала самые странные мысли. А может, только они были реальны, очищены от фильтра зрелости. Она вводила сложное кормление для ребенка, а поздно вечером, изможденная, после эмоционального словесного обмена с Димой, открывала компьютер и включала графические программы.

И каждый раз, как брала телефон, и каждый раз, как смотрела на новые стены квартиры, сомнения подтачивали ее изнутри.

Принимать Димино внимание и подарки, которые извращенно казались ей то подачками, то подкупом, то кредитом, который так или иначе надо будет отдавать, оказалось сложнее, чем она представляла. Может, Дима, сам того не осознавая, помогал из жалости, благотворительности. Но то, как он Сашу обнимал, как заботился, отбрасывало эти мысли далеко назад.

И все равно баланс между «висеть на ком-то» и «все делать самой» пока не находился. Баланс между благодарностью и чувством зависимости. И Саша все этот злополучный баланс искала, искала. Как должно работать это «брать и давать» между Даней и Димой, между ней и папой, между папой и Димой?

и может, «принимать» умели почти все, а «давать» лишь единицы

как сложно

Конечно, с папой легче. Он давно помогал, она почти не просила, старалась не просить и это лишь вызывало желание помогать но была рада, всегда благодарна. Папа бы обиделся, если она бы в ответ предложила деньги или эквивалентно дорогой подарок. Он бы понял – она хочет откупиться, по рыночной стоимости, не учитывая их родственных отношений, не учитывая их сложной, только настраивающейся любви. Обиделся бы справедливо.

А вот Диме ответить большим подарком можно. Но не с текущими Сашиными финансовыми возможностями. И как раз здесь она чувствовала перекос не так они близки, еще не так

Она чувствовала, что он может «спасать ее», когда она лишь принимает и радуется тому, что он даст. А дать сейчас может немногое и лишь нематериальное. И это было и приятно, и неприятно одновременно. И выглядело это, как будто сама она ничего сделать не смогла и лишь дожидалась своего спасителя. Да, будто она жила, еле справлялась с проблемами, страдала, в квартире без ремонта. Пока не появился мужчина и всех спас. Но ведь это она, Саша, столько сделала, чтобы дойти до шаткого, колченогого внутреннего баланса, устроить жизнь так, чтобы не трястись, как акантовый лист, от каждой, пусть даже мелкой, неприятности.

В спасение верилось, если самой ничего делать не хотелось но у нее как раз наоборот Дело было не в том, что он мужчина, а она женщина. А в чем было дело, она пока не поняла. И конечно, кто-то сказал бы например голос в голове что вот она неблагодарная, к ней все приходят и дают, а к кому-то не приходят и не дают.

Но что на такое можно было ответить, что?

* * *

К концу недели разрывающаяся, изможденная Саша поняла, что медлить с разговором не стоит.

«Я не смогу больше проводить с тобой столько времени», – позовет и скажет она. «Мне надо учиться, мне надо выполнять проект для первого заказчика», – скажет она. И все остальное, мучившее, тоже скажет. Выплеснет.

Про клиента правда. Вика посоветовала ее своему знакомому, которому за выходные нужно сделать рекламный баннер для кофейни. Саша, конечно, очень боялась. Но согласилась на первый в жизни заказ и назвала непомерно низкую стоимость – не такую, как учили на курсах и обсуждали начинающие ребята в чате, в несколько раз меньше. Клиент согласился. Теперь оставалось выполнить работу. И сделать ее качественно.

«Какой хороший парень» – помнится, была песня.

Она пригласила Диму к себе и, пока ждала его с работы, не переставала мучиться. И разговаривать, ей казалось, будет бессмысленно, ведь не тот повод, не тот масштаб, ведь мелочи, мелочи жизни, плюнуть и растереть. А в голове крутилось, крутило, разбивалось о смыслы и значения, усталое

какой хороший парень

какой хороший парень, взял мать-одиночку со сложным ребенком

и сделал им ремонт

одиннадцать с 4/4 (одиннадцать с четвертой четвертью)

она уже влюбилась и каждый раз устала прощаться, а поэтому злилась и на него, и на себя

Когда Дима приехал, Саша тихо и грустно попросила его сесть на диван.

Она знала, что несправедлива, жестока, агрессивна. Она ведет себя как неблагодарная женщина, которая обычно прилагается к «таким хорошим парням»

но она уже влю…

Нет, это не злоба была, не неблагодарность. Звучало даже там, в голове чрезмерно громко, заезженно, но ведь только она одна была ответственна за свою жизнь и жизнь своего ребенка. Кто-то рядом, конечно, мог помогать, но рассчитывать на это было нельзя. Принимать, благодарить – да, рассчитывать – нет.

Взрослые быстро могут расстаться, думала Саша. Взрослые только и делают, что друг с другом расстаются. А дети, дети – это почти, с большими оговорками, но навсегда.

хотя ничто, ничто не бывает навечно

Дима неожиданно ждал разговора, расслабился, и что-то мучившее как будто начало его отпускать. Он предложил брать с собой ноутбук и читать, играть, изучать что-нибудь в соседней комнате с ней. Помогать с посудой и готовкой. Он обещал не приставать и внимательно относиться к ее учебе. Он сказал, что ценит ее независимость. Обещал пока притормозить с музеями, закрытыми кинопоказами, билетами в театр, сложными книгами и совместным бегом по утрам.

Он понял, сказал, что понял, почему Саша так сопротивляется, отталкивает отношения, и больше не обижается, не чувствует себя отверженным, чужим. Он уважает ее волю. Она в свою очередь дала себе зарок не проектировать их отношения, не додумывать за другого человека, а реагировать по ситуации. Пока можно наслаждаться – наслаждаться.

Вечер закончился. Киванука пел: no more pain больше никакой боли, стыда и страданий.

А ночью они долго ласкали друг друга, и в передышке Саша даже подумала, что может же все получиться. И еще, промелькнуло, как он что-то про нее понял, если она еще сама ничего не поняла?

* * *

Неделя была очень загруженная. Она сделала фирменный стиль для учебного курса и, хоть особой похвалы и внимания от преподавателя не получила – в их группе уже наметились звезды, и Саша не входила в их число, – была довольна. Она успела в срок, показала четыре варианта, разных, что-то в своей уставшей голове придумала.

на что-то еще годится голова

И клиент от Вики был доволен. С удовольствием копался в пяти вариантах, выбирал один, просил чуть сдвинуть тут, чуть поменять там, прислал обновленный текст и даже в конце позвонил, чтобы обсудить цвет шрифта в нижнем углу. Первый клиент – это важно, потому что первый, и нужно было выполнить работу хорошо, но Саша устала, говорила вежливо, но прямо.

«Нет, логотип выбивается, уже устарел, – сказала она, – можно, конечно, и его улучшить…» – «А сколько это будет стоить?» – заинтересовался клиент. Саша сказала, что ответит в письме, ей нужно подумать. Обсудила в чате и все равно назвала заниженную цену. Хотелось поработать над реальным заказом, начать собирать портфолио.

«Работаем», – ответил клиент. И отправил сумму за первый макет.

* * *

Папа с Димой за три вечера и два выходных дня облагородили туалет и ванную, собрали шкаф. И бывший мамин дом наконец стал домом Сашиным.

Папа был занят своими – или ее – делами, и так, как Саша думала, они сядут, по душам поговорят, все не получалось. Вроде хотелось и ему, и ей, а потом – быт, Данина диета, лето, и все закрутилось, куда-то несло. Потом папа уехал, пообещав приехать к операции. Но потепление в общении ощущалось, закреплялось, развивалось на расстоянии.

Она училась и уже чуть-чуть, неуверенно, неловко, подрабатывала. Очень тяжело давалась диета, и это было новое мучение, новое для нее испытание. Ведь что ей стоит – объявить, что диета не помогает, и отменить все к чертовой матери.

облегчить себе жизнь

Но надо было идти до конца. Поэтому Саша, посмаковав заведомо нереалистичный сценарий, возвращалась к делам. Но от передышки становилось легче.

И легче, воздушнее стали их с Димой отношения, может, просто потому, что на них и на рассуждения о них у Саши было совсем немного времени.

Даня окреп, загорел, вполне уверенно стал переворачиваться и через месяц начал вставать – с поддержкой – на четвереньки. «Ма-ма-ма», – говорил всем, а к еде стал обращаться «ам-ам». И взрослые вокруг очень счастливо да очень и очень счастливо смеялись.

Живое, разное лето потихоньку заканчивалось. Подползал сентябрь.

– Поедем на два дня в тот клуб, я тебе высылал. Посмотрела?

– Да, он, конечно, шикарный! – обрадовалась Саша. Ей ужасно надоело переживать жару в городе. – Да и Даня на свежей травке полежит, может, поползает.

– А оставить не сможем? – чуть напрягся Дима. – Я думал, ты и я, а попросить Инну посидеть, потом отблагодарить ее как-то. Ну, представь, будем ходить голые, друг друга трогать, купаться, есть и спать. Я так по этому соскучился!

– Это очень соблазнительно. Но я не могу, понятное дело, не могу Даню оставить, – сказала Саша. Дима вопросительно посмотрел на нее, и пришлось напомнить:

– Диета.

– Да, точно! Ну, значит, вместе. Тоже хорошо!

– Может, вам собраться с друзьями? Одним? Если очень хочется только взрослыми.

без детей, без Данила, чуть не сказала

– Я хочу с тобой, – поцеловал ее Дима. – Забронирую нам домик.

* * *

Отдых за городом на целых два дня казался Саше раем. В сентябре ожидалась большая выпускная работа на ее курсе, в октябре – анализы и подготовка к госпитализации. Поэтому, когда они приехали на место, она старалась глазами и сердцем вобрать всю красоту. Восхищалась и небольшим, в финском стиле, домиком, и высоким стройным лесом вокруг, и пляжем, и озером, и большим бассейном. Сравнила воду в обоих местах:

– Бассейн с подогревом. Как раз Даню купать.

Они втроем наскоро перекусили в домике и разложили вещи, надели на Даню круг и осторожно спустили в подогретую воду. Саша напряженно всматривалась в лицо мальчика: понравится или нет? Он сразу задвигал ножками, заулыбался. Понравилось, не испугался!

Она долго плавала с ребенком, а потом Дима его перехватил и дал Саше сделать несколько кругов вольным стилем. Накупались, уже отдыхали в шезлонгах. Даня повозился на полотенце на настиле, потом Саша пересадила его в коляску, под козырек от солнца.

– Молодые люди, мальчик-то у вас большой такой, а не ходит, все в коляске, бедный. Заниматься лучше ребенком надо, а не в телефонах сидеть, – сказала грузная женщина справа. – Избаловали, приучили, а потом носют на руках до пяти лет, носют. В наше время…

– Это вам заниматься своими делами надо, – обозлился Дима. И весь, всей мужской энергией подался вперед, будто хотел схватить советчицу. – Что к людям лезете? Своей жизни недостаточно?

– Дак я как лучше… вот и сказала… сумасшедший какой-то.

Женщина встала с лежака, оборачиваясь, отошла от них к другому краю бассейна и что-то зашептала очень худой и по-дачному загорелой даме, очевидно подруге. Обе с ненавистью уставились на Диму и с жалостью на Сашу.

– Что-то я устал купаться. Хочешь арбуз? – Дима взял мальчика на руки и чуть подбросил. – Давай, Данька, пойдем, научу тебя выбирать арбуз.

Деланная веселость от стыда, думала Саша, или это он ее хочет отвлечь, хочет, чтобы она не расстраивалась, но своими действиями делает только хуже, привлекает к маленькому эпизоду внимание. Потом отбросила нервозное – если неприятные мысли могут подождать, значит, так тому и быть, не надо портить такие чудесные выходные.

Они возвращались к своему домику через небольшой рынок и центральное место, где проходили активности клуба. В пакете шелестели персики и виноград, под коляской стучал арбуз, и солнце отражалось от всего, на что только падал Сашин взгляд. И она будто посмотрела со стороны на них на всех, идущих, как самая настоящая семья, обедать, хлопотать, что-то готовить, друг другу улыбаться, просить надеть головные уборы, покачать ребенка, покормить особой едой ребенка, уложить ребенка.

для Димы, я, мой образ – это мама Данила, неразрывно связанная с ним, и коляской, и всей заботой, и домом? или я женщина, просто женщина в его глазах, женщина, которую он хочет? и ведь как-то надо, надо эти образы соединить, слить в его голове, голове мужчины, чтобы все правильно работало

Летний фестиваль в клубе подходил к концу, но творческая энергия не стихала. В большой открытой беседке проходил мастер-класс по рисованию (записываться надо заранее), по мыловарению (для детей) и мини-турнир по шахматам (для всех желающих, и желающих было достаточно).

Под одним из деревянных навесов расположилась мастерская по лепке, но из-за людей ничего видно не было. Сразу захотелось раздвинуть толпу и посмотреть, что за чудеса там обитают. Саша аккуратно протиснулась вперед, в центр образовавшегося круга, и больно ударилась о скамейку. Несколько рядов сидений, расставленных полукругом, а в середине загорелый мужчина с волосами, собранными в хвостик. Люди сидели плотно, кто-то поближе, напряженно всматриваясь в новые лица и этим лицам заранее как бы сообщая, что лучше не пролезать, не встраиваться в очередь; кто-то подальше, спокойно, тихо наблюдая.

«Все места заняты», – сказали Саше откуда-то рядом. «Но как он рассказывает о своем деле», – сказали оттуда же. И, подвинувшись, освободили уголок, на котором можно было разместить только одну ягодицу. Но этого хватило.

И пока Дима ее не позвал, она наблюдала. Слушала. Поражалась сначала простоте и бездумности, а потом внезапному открытию, что именно в бездумности, конечно ложной, может, и состоит истинное счастье. Ведь все у этого мастера было чудесно, прямо, гладко устроено, без перекосов.

Глина, вода, гончарный круг, горячие руки. Лепи что хочешь. Ваяй собственную жизнь.

Вот сидит он, вазочку лепит, о жизни рассуждает, о вазочке этой керамической хрустальной И так хорошо ему, так хорошо ему вазочку свою лепить, что он только о ней и может говорить, и вазочка эта для него – целый мир, где он и создатель, и палач; да, мир, такой относительно прекрасный, недолепленный и хрупкий, буквально в руках распадающийся и все равно гармоничный, этот вазочкин, вазочкин мир.

скорей вставай за гончарный круг

ваяй, пока не затвердела глина, свою жизнь

Вечером Дима пожарил мясо на гриле, наполнил бокалы, они сели в плетеные кресла, откинулись, о чем-то говорили. Саша смотрела на высокие стволы деревьев, на листья, сознание расплывалось от зноя, вина и других удовольствий и никак не собиралось назад.

«Уметь видеть счастье маленьких моментов, вот что поменялось, – говорила она себе. – Я стала чувствовать счастье, иногда, мельком, несмотря на тяжелые дни, но стала это ценить». И новость эта была прекрасная. Ведь если Дима был счастливым человеком, а она человеком, испытывающим счастье, то, может, разрыв между ними стал бы меньше и все бы могло получиться?

И дальше медленно думалось о вазе, о руках мастера и его волосах, о призвании вот о том человеческом призвании, которое она еще не нашла, но найти хотела бы, но вот суждено ли, суждено ли вообще заниматься тем, чем она хочет и почему-то о смерти. Быть может, думалось, счастливый человек потому и счастлив, что умеет ценить мелочи, что идет вперед за своим предназначением, что помнит, держит в уме свое понятие смерти. Ведь чем ближе страх смерти, тем ярче жизнь. Но может быть, быть может?

Она повернулась к Диме и рассматривала его разомлевшего, какого-то блестяще-промасленного кремом от загара, небрежно бородатого. Он не был похож на «счастливого человека, который помнит о смерти».

– Ты думаешь о смерти? – вдруг спросила. Вслух вопрос звучал совершенно неуместно – слишком ярко резала глаза окружающая их красота, слишком ярко светило солнце.

– Когда? Вообще или прямо сейчас? – лениво уточнил Дима.

– Вообще.

– Конечно. Но сейчас стараюсь жить так, будто смерти – моей смерти – пока не существует. Как сказал Пессоа – ну помнишь, я приносил его «Книгу непокоя», ты еще заляпала обложку кофе, – перед тем, как умереть: «Я не знаю, что принесет завтрашний день». Так вот и я, для жизни мне не помогут рассуждения о собственной смерти.

а мне, наверное, помогут

– В тебе слишком много жизни, – вырвалось у Саши.

– Это плохо? – Дима повернулся к ней и серьезно посмотрел. Дремота спала. – Это тебе мешает?

– Наоборот. Это то, чего мне не хватает. У тебя стоит поучиться.

– Скорее, у великих философов, а еще писателей, художников и режиссеров, – он протянул к ней руку и взял за кончики пальцев. – Смерть, как одна из популярных тем, как любовь и боль, чересчур растиражирована. Мы слишком много думаем, и это, конечно, хорошо, но счастья не добавляет.

– И что нам делать? – спросила Саша про людей в целом, но на самом деле про них. И ждала ответ.

– Искать баланс.

а ведь они сошлись на смерти, тогда, вначале, и вели разговоры про март, маму, собаку, может, он и прав, пора идти дальше, пора

если им есть будет куда идти

– Искать, искать, – несколько раз повторила Саша. И вспомнила о душевном томлении и хотела сказать, но передумала, не сказала. – Устала от жары, совсем засыпаю.

– Пойдем в спальню, полежим все вместе, подремлешь?

– Да.

Пообнимались, охладились, вышли погулять с коляской по территории. Солнце уже стояло низко.

– Пойдем к воде, – попросила она, когда ощутила: пора.

– Я бы уже положил Даню и уединился. С той стороны веранды, которая к лесу, крепкие качели, пойдем покажу…

– Сначала закат. Я очень хотела посмотреть закат на природе.

Дима вздохнул.

– Давай ненадолго. А то я уже засыпаю, – зевнул он и притянул к себе Сашу.

Они спустились к озеру, нашли место на деревянном выбеленном понтоне, сели на ступеньки, накрылись пледом. Коляску поставили поодаль, сначала Даня ворочался у нее на руках, потом задремал, и Дима осторожно переложил мальчика в коляску.

Солнце садилось, на воде четко проявилась длинная красно-оранжевая тень-цилиндр.

– Красиво, правда, – сказал кто-то рядом.

Саша молчала.

Закатный свет совсем немного жег ее сознание, настраивал нужную температуру восприятия, бытия, не колол, а гладил своей красотой. И все равно глаза слезились. Слезились глаза, глаза тихо плакали, тонко настраивались, фокусировались, глаза не сбивались на пустое и сбиться уже больше не могли.

И ей захотелось сбросить с себя Димину человеческую руку, без разбега прыгнуть в темную воду, развернуть ладонями и облака, и леса и всё плыть, и плыть, и слиться с солнцем.

и были то всполохи радости, всполохи припыленного, разрешенного счастья, какого-то отрывочного, меняющегося, качающегося, словно бы на водной горке, в прыжке – парение, и тут же, опускаясь, окунаясь ногами в мокрое холодное бытие – уже реальность

полсекунды – а это миг и еще половина

счастье здесь длится вечность

Небо красно пенилось. Сначала частями, потом алая пелена расползлась по всему горизонту, отражаясь в водном двойнике, заволокла, победила светлую синь. И была все ближе и ближе, все ярче и ярче.

Саша молчала. Так бы сидела и жила у воды, научилась медитировать, писала бы картины почему нет? много думала и, может бы, стала умней

– Даня проснулся, – сказал Дима. – Пойдем в дом, солнце уже село.

Спугнул.

* * *

и пришел к девочке принц-спаситель. и руки были у него золотые, а сердце доброе. и глаза его горели влюбленно, и сердце счастьем наполнялось

интересовался он даосизмом и буддизмом. учился стоять на гвоздях и ходил на йогу. любил историю и технику, артхаусное кино. и подпевал фолк-року в душе, и после черного геля пах так же – тяжело и страстно. и спал голым, и просил спать голой ее. пятнадцать долгих минут укладывал слегка редеющие темные волосы. и не терпел, когда его перебивали, быстро раздражался, но как мгновенно вспыхивал, так мгновенно и угасал. и сделал принц в ее квартире ремонт. и дарил подарки невиданные, оргазмы несказанные

аккуратно принц собирал кашу по краям тарелки, а девочка Сашенька ела с середины. и мыл за собой посуду, и не разбрасывал вещи, почти ничего у нее не оставлял. и принес он новую кофеварку, и научил ее варить масалу – наваристый индийский чай с молоком и специями

и так приходил он около трех месяцев. и заботился он, и приносил ребенку смесь, а Сашеньке любимую еду. и делал ей кофе, наливал ей вино, и вел умные беседы, и укачивал мальчика на принцевых коленях. и хорошо дружили они, ладно

но все это пока не

войдет однажды ночью принц и не скажет, что не любит девочку

а она

она засмеется

двенадцать

спрячь свой голый нерв

убери подальше

Нервные каблуки ступили на асфальт рядом с колесами машины, обошли их, потоптались, пока усаживали кого-то в коляску. Нервные каблуки звонко простучали по гравию, глухо – по бело-зеленому кафелю и надолго застряли в очереди в приемной. Нервные каблуки на время стихли в яростном шуме всего человеческого и то треморно замирали у ножек скамейки, то перешагивали по разбитому коридору. Нервные каблуки отсчитывали, отзвучивали, отстукивали дробью этажи, лифты и переходы. И еще, и еще.

Один. Два. Один. Два. Один.

Пришли.

Нервные каблуки постояли у закрытой двери, потом медленно слетели с ног, отступили в угол, сменились чем-то мягким, больничным.

И там, в этом углу, замолчали.

а голый нерв наконец оделся

* * *

Она ходила по коридору туда-сюда, туда-сюда. Как детская игрушка, когда-то кем-то заведенная, и на этом вечном заряде все продолжающая и продолжающая двигаться, и теперь уже, конечно, поломанная, стертая, и все равно живая, и, конечно, еще красивая.

Саша заметила ее раз – когда выходила в кухню налить горячую воду для Даниной смеси, два – когда мальчик заснул левая ручка под щечку, и сопит, сопит и она захотела попить чая. Так и замерла с пакетиком зеленого в кружке, когда девушка ее окликнула:

– Вы не видели медсестру?

– Нет, я только ребенка уложила, не выходила, – Саша ответила, перешла по коридору до кухни за кипятком и обратно. Девушка нервно ходила на том же месте.

– Что-то важное? Может, сходить в другое отделение? Давайте я схожу.

– Нет, нет. У моего ребенка уже четыре часа идет операция, а новостей нет. Видимо, делают еще.

– Так поздно.

– Да, в пять только взяли. Сложный случай.

– Хотите чаю? – неожиданно предложила Саша. – У меня шоколадка есть.

– Я отсюда никуда не уйду, – насупилась девушка.

– Конечно. Я сюда выйду сама, подождем вместе. Несите кружку, я пока покараулю.

И так начался их путь. По длинному коридору, сквозь время и пространство. Назад.

Сначала Саша подмечала: двери палат по обе стороны, технические помещения, потом большое – все в игрушках и рисунках, теплое пространство фойе, напротив поста медсестры, а проходишь – и снова двери палат, палат. Но через несколько кругов все пропало, потеряло значимость для глаз, превратилось в маршрут, озаряемый лишь тусклым, уже вечерне-больничным светом. Ожидание стало всем.

– Сложная операция?

– Да, – кивнула Алина – новая знакомая, и уже сразу на «ты». – Нам полтора года. У нас, вернее, конечно, у него, рак.

опять это слово, и как горчит, горчит

– Сожалею.

– Когда узнали, было пять месяцев. И знаешь, какие позитивные прогнозы давали местные врачи? Вырежем опухоль. Все у вас будет хорошо. А после химии как новенькие будете. А на первой же операции выяснилось, что рак опоясывает ствол мозга.

боже мой, как горчит

Саша молчала. Алине хотелось рассказывать.

– С этого момента у нас две проблемы: операции и постоянное лечение. Никто не берет на операции, я уже не говорю про местных врачей, а по всей России нам приходится искать лучших нейрохирургов и уговаривать их хотя бы попробовать. Прооперировать. Хотя бы дать, поддержать надежду.

– Это так страшно.

– Очень. А еще проблема с лечением. Ложимся на два-три месяца в больницу, на поддерживающую химию, а потом три недели дома и по новой. Выматываюсь, но делать нечего. Очень вкусная шоколадка, кстати, спасибо.

– Еще?

– Да, давай. Знаешь, чтобы сюда попасть, мы с мужем приезжали три раза и умоляли врачей. У двух нейрохирургов из других больниц подлезть, не задев ствол мозга, не получилось. Сейчас третья попытка. Нам никаких гарантий не дали, наоборот, доктора считают, что физически удалить все раковые клетки не получится, они не могут добраться до всех участков. Но мы счастливы оттого, что они взяли нас и обещали попробовать. Химия – уже не помню, какая по счету, – не помогает.

– Вы так уже год живете? – Саша еле могла говорить.

– Да. Теперь муж с нами в Москву переехал, конечно. Квартиру рядом с больницей снял. Работает теперь удаленно, бросил любимое место, сферу деятельности пришлось поменять. Да всю жизнь пришлось поменять. Но нам и родители помогают. Муж успевает работать – приходится, конечно, но ничего не поделаешь, пока так, и за лекарствами бегает, и навещает постоянно, пару раз меня подменял в палате, чтобы я выспалась и пришла немного в себя. Так что у нас, можно сказать, все не так плохо.

нечеловечески сильные люди

– Это очень ценно.

нечеловечески стойкие люди

– Мы с мамочками из ракового отделения еще очень сдружились, общаемся и поддерживаем друг друга. Без них очень тяжко было бы лежать, хотя условия хорошие.

– Хорошие? Мне всегда казалось, это такое страшное место.

– Рак – страшный. А в отделениях очень домашняя обстановка. Мамочки стараются быть на позитиве, детей развлекать, а еще постоянно волонтеры устраивают движуху: лепка, рисование, приглашенные клоуны, подарки. Некоторые фонды устраивают день мамам и привозят мастеров делать прически, маникюр, макияж. Поддержка хорошая. Я часто рассказываю, чтобы не было предубеждений. Вот где мы лежали, было хорошо.

– Ого.

– Вообще так полежишь, на многие вещи смотришь проще. Нет ничего хуже необратимости и смерти, с остальным – будем бороться. Мы же семья.

как люди с настоящей любовью, настоящей душой

– У нас послезавтра операция, – сказала Саша.

– А что у вас?

– Эпилепсия, очаги в прав… – но она не успела закончить, Алину позвал врач – нейрохирург и заведующий отделением.

Саша тактично отошла, у дверей своей палаты оглянулась и смотрела, не разбирая слов. Алина стояла, нервно-напряженно скрестив на груди руки, а именитый доктор ей что-то рассказывал и рассказывал.

Но что?

Она таки зашла к себе. Села на кровать, вспомнила первую больницу, вспомнила все, закрыла лицо руками. Хорошо, что выбралась, переросла себя, ту самую, заброшенную, заблудшую себя. Хорошо, что никто не пострадал. И рядом папа. И рядом друзья. И Дима.

И хотелось сказать, что не она была тогда, больше года назад но зачем врать себе, зачем снимать ответственность Она-она была, но другая.

Порыв сдержать не смогла. И целовала-целовала пальчики Данила. Какой же он чудесный, какой уже большой.

А кстати, как дела у Кати? Той Кати и малышки с опухолью в спине, с которой она и Инна лежали вместе. Подруга еще не спала и ответила, что не знает, несколько раз Кате писала, но та не отвечала, контакт потерян. Что же, жаль.

* * *

«Вырезать все не получилось, но что смогли – сделали. Пока совсем слабенький».

Так сказала Алина наутро, когда Саша осторожно постучала и на звук заглянула в палату. Мальчик лежал в необычно большом, полностью закрытом кувезе, выше человеческого роста. Алина сидела и обнимала его неруками словно оседлала пегаса и забрала его светлые крылья Саше – обрадовалась. Но больше поговорить им как-то не удалось, Алина почти не выходила из палаты, Саша то занималась Даней, то умудрялась работать: прямо накануне госпитализации пришел новый заказ и в любые свободные полчаса она садилась за ноутбук.

В день операции, рано утром, нейрохирург неожиданно шагнул в их палату. Он смотрелся несколько чужеродно и так здесь непривычно, что Саша смутилась от неубранной кровати и мятой домашней футболки.

– Ну, как вы? Хорошо себя чувствует? Готовы?

– Да.

– Вы говорили, что пробовали диету. И как?

– Приступы не прошли, но было мало времени. Непросто.

Доктор неопределенно хмыкнул. Саша выдохнула и не сдержалась, сказала напоследок, будто выстрелила в спину хирургу:

– Я не буду переживать. Я вам доверяю.

Он повернулся, посмотрел ей в глаза и вышел из палаты. Она так и не поняла, что означал его взгляд, но почему-то стало стыдно.

Чуть позже Саша везла коляску с сыном по коридору и видела, что да, коридор – неведомый по протяженности путь, который ей придется проходить всю жизнь. Разница лишь в том, что ждет там, за дверьми. И так, через много коридоров – и много дверей – она наконец нашла нужную и оставила Даню на кушетке, на руках анестезиолога. Покатила коляску в палату. Пустую.

Близкие молчали; и в этом своевременном молчании прослеживались самые их сильные переживания. Им нужно было молчать, чтобы не выплескивать, чтобы ее, Сашу, не заводить. Она и не заводилась, держала себя в руках, старалась отвлечься на работу, но руки, руки-то все равно подрагивали, и было это странно. Ну ладно.

Она дошла до столовой, заварила себе в чашке молотый кофе, раскрыла фольгу с шоколадом и села за дальний столик. Но и читать было тяжело, и потому что мысли постоянно соскальзывали на голую головку Данила, на операционный стол, на докторов, которые что-то делают, как-то его к такому важному делу готовят; и странно это было, страшно донельзя, но и не думать не получалось, не думать было нельзя.

На кухню ввалились две женщины в халатах: одна с гулькой, чуть менее полная, другая – чуть более, с фломастерными бровями и лицом, густо измазанным темным тональным кремом. Они наливали чай и продолжали начатый разговор. Саша вежливо постаралась углубиться в книгу, но женщины говорили так громко, что она слышала каждое слово.

– Тоня, ну можно же уйти, – говорила «гулька».

– Да че ты про уйти. Куда? Думаешь, была б богатая, осталась бы? – Тоня жевала огуречно-помидорный салат с майонезом и шумно запивала его чаем. – У нас город не город, деревня. Пособие на своего получаю, да и трачу на него же, себе несколько тысчонок остается, да и то это муж подворовывает. Вот слушь. Я год на новый стол копила, а этот алкаш нашел заначку, половину пропил. Чуть не убила. Как разодрались тогда! Антошка разнимал, это милиционер наш, учился на два класса меня младше и был такой тоненький, щупленький. Сейчас другое дело, накачался. Вот его соседи вызвали.

– Ну не знаю, не знаю. Искать выход. Даже не представляю, как тяжело тебе.

– Даже не представляю, – передразнила Тоня. – Не надо представлять. Сама виновата я, знаю, а хера ли делать сейчас? С бомжами на улице спать не хочу. Мамка всю жизнь под пьяным папкой прожила, че она скажет. А знаешь, – она вытянула шею и навалилась на стол, как собутыльник собутыльнику говорила, – я те скажу, че скажет: сама выбрала, сама залетела, зато мужик какой-никакой, посмотри на себя, царевна, что ль, кому нужна такая.

Тоня крякнула. Между желтыми – прокуренными еще, наверное, лет в пятнадцать – зубами застряла зелень. Саша отвела взгляд. Если кто-то скажет про кусочек – Тоня полезет в рот руками. Лучше бы этого не видеть.

– Я к ней приду, к мамке, а она выпнет под жопу и меня, и мелкого. Поржет только, с моим алкашом вместе выпьет, мол, дочь дура, неймется, родила, а теперь пусть мужик как умеет воспитывает.

– А работать кем-то устроиться? Уйти и работать, хотя бы комнату снять.

– Ниче я не умею. Ну выучилась на повара, но думаешь, дома, что ли, готовлю, ага, как полюбили булки, майонез, макароны, так и не слезть. А поесть я люблю, – она похлопала себя по бокам. – В школе, в столовке поработала детской, харчи убирала, ну, знаешь это вот недоеденное с тарелок, все перемешанное, блевотина, в общем. Не смогла больше полугода. С работы приходила, лицом вниз падала. Не, не пойду.

Тоня пожевала губы.

– Да и кто с мелким останется, пока я работаю? Не, вдвоем мы с ним родились, вдвоем и помрем.

вдвоем и помрем

– А если…

Саша встала. Можно было сидеть и слушать дальше, а можно было не терпеть и уйти.

можно не терпеть ни неприятные разговоры, ни пьющих мужей, да и вообще, целиком и полностью никогда ничего плохого не терпеть

но может, и нет

но

может, попробуй

встань и уйди?

И Саша ушла.

Через три – или четыре – часа она, одетая с головы до ног в стерильную одежду, уже смотрела на Даню в реанимации.

– Показатели хорошие, – сказал нейрохирург. – Парень держался молодцом. До утра здесь пробудет, а потом привезут в палату.

– И как результат? – она очень боялась этого вопроса – не хотелось досаждать доктору. Слишком рано еще, слишком рано.

– Операция прошла хорошо. Будем наблюдать. По препаратам обсудите с эпилептологом.

– Спасибо!

Нейрохирург чуть тронул ее за плечо и вышел. А Саша написала близким: «все у нас хорошо». И лишь тогда это осознала сама.

* * *

В этот раз лежали не только мамы, но и двое мужчин с сыновьями лет пяти и десяти. И они говорили о таких же проблемах с детьми. Не жаловались, а говорили. Значит, они могли. Мужчины ухаживать и любить своих особенных детей и внуков могли.

И было в этом облегчение.

А еще – надежда, что она, как и все поколение мужчин и женщин broken souls поколение с изломанными душами, – что они все не уникальны, а лишь одни из многих. Хоть для эго это – тяжело, но для психики и понимания «вот, с жизнью можно с справиться» – хорошо. Можно с этим жить.

«Где все счастливые семейные люди, без проблем и травм?» – думала Саша. «Умерли», – отвечал какой-то насмешливый голос в ее голове. «Все хорошие люди умерли, и мы тоже, конечно же, умрем, конечно же. Но это почему-то не пугало, успокаивало. «Или они стали несемейными», – продолжал голос.

«Нет, ну правда, есть же счастливые семьи, красивые, такие, с деньгами, которые живут не в крайней нужде, не выбирают уцененные продукты и спокойно собираются в запланированный отпуск, покупают большую квартиру, пусть даже в ипотеку, и второй автомобиль в хозяйство».

«Почаще бы видеть такое», – сдавал голос, уже не насмешливый – грустный.

Даня с каждым днем все розовел и здоровел. Она работала. Училась.

Люди вокруг говорили о разном, говорили об одном и том же. Но то, что слышала Саша, было криком. О помощи или просто криком ради крика, кто знал.

Она старалась не закрываться, но и не впускать это глубоко. Она слушала многое, отрывочное, разговорное, обращенное не к ней и, по сути, ни к кому и уже даже не оборачивалась посмотреть, кто это говорит:

«…а может, футболистом бы стал, думала я. А сейчас он не понимает, не говорит, не глотает, не сидит и, разумеется, не стоит. Но мячик, мячик ого как держал, сжимал так, как я бы не смогла сжать…»

«…ты вроде и хочешь ребенка учить, но как берешься – это оказывается невыносимо сложно. Ты каждый раз помнишь, что он не понимает, что он не такой, и никогда не будет таким, и никогда полностью не поймет и, главное, не поймет, зачем понимать. Учить – страдания, а не учить – совесть сожрет. И он становится старше, и все больше видна разница…»

«…ну, а ты что-то делай, чтобы он не ушел. Подстраивайся, работай над отношениями. А то как одна-то потом? Мужчина в доме нужен, пусть хоть такой…»

бойся, держись покрепче за его член

«…пусть уже закончится и все, чтоб ребенок не мучился. Лучше один раз отплакать, чем каждый божий день…»

один раз отплакать

«…да какие у тебя проблемы? Ты хоть раз думала, на что купить последнюю пачку макарон? Или когда сидишь и пересчитываешь последние деньги, а потом выбираешь, заплатить за садик, купить продукты на ужин или занять на билет в один конец, чтобы не видеть этого козла?»

да, вот это было горе бедности

И если и было – если вообще могло быть – такое горе, то в чем оно состояло: в переживаниях о старой, хоть и импортной машине; выборе фасона туфель, пусть даже одних-единственных; или в том, что маленьким детям нечего есть? и не соревнование это, но все же

Да, Саше тоже было интересно, каково это – не думать о деньгах каждый день. Но единственный выход, который она для себя видела, – работать. И молчать. Пока на ее заказы жить было нельзя, но постепенно и они увеличивались в сложности и объеме. Цену она по-прежнему держала невысокую, но уже чувствовала, что справляется гораздо быстрей и лучше. И это очень радовало. Еще хотелось, очень хотелось начать рисовать.

«Обязательно, – обещала себе Саша. – И до этого доберусь. Надо только немного потерпеть. Надо немного встать на ноги». Свои желания, свое «я» она больше никуда не засовывала.

если прятать, то только на время

Потому что весь путь от рождения и, вероятно, до смерти она будет искать свое «я», стараться определить, назвать, вербализировать то, чего не понимает до конца

и вероятно, полностью так и не поймет

* * *

Их выписали через десять дней. Поменяли повязку на швах, сделали анализы и отпустили восстанавливаться домой. И все понимала Саша – что все это ради него, Дани, и что, в сущности, в этот раз было вполне комфортно, и не так тревожно, но сердце отстукивало: домой, домой, домой.

Дима ждал на первом этаже, приобнял Сашу, пытался поцеловать, но у Дани куда-то пропала игрушка, и она кинулась ее искать – вдруг забыли в палате. Слишкомважныйзаяц лежал за спиной Дани, в коляске, и молчал. Как будто и не ведал о своей важности. Как будто.

– Знаешь, что мы тут выучили, – ласково сказала Саша уже в машине. – Смотри, – она повернулась к Дане и начала:

– Ди…

– …ма, – выпалил Даня и затараторил: – Ма-мамамамамама.

Мужчина рассмеялся, и Саша вдруг увидела, что из его морщин пропали и напряжение и несвойственная, но появившаяся, а сейчас опять исчезнувшая тоска. Что-то изменилось. Сдвинулось. Пере-форма-тировалось.

вот она дура, пичкает его ди-ма ма-ми, тогда как тут, тут

Но сказать ничего не успела. Позвонил папа.

– Папа, Дима нас забрал, все в порядке.

– Все по плану. Я прилечу завтра. Помогу, тебе надо выспаться.

– Хорошо, спасибо.

Папа как почувствовал ее свинцовый голос. Но уже не только от недосыпа.

– Он приедет, все в порядке? Хорошо! Я как раз хотел сказать, что у нас горячий период на работе, попросили в командировку с биг босом, надо готовить презентацию по отделу. В пятницу эту и до понедельника двинем.

Пятница была через два дня. Еще вчера у него не было никакой командировки.

– Поняла.

– Ну что, Даник? – весело повернулся и улыбнулся мальчику Дима. – Все выдержал, молодец, боец! Саш, хочешь кофе?

– Давай.

– Сейчас заедем.

– Ты даже не спросил, как я.

Она не выдержала. И знала, что вела себя как дура. Но так устала, что весь мир казался большой мрачной тенью ее большой мрачной тени. Вдруг стало обидно. Он, Дима, две недели пробыл без нее и Дани и отвык от них, вспомнил, каково это – быть свободным.

а может, никогда и не забывал, прятал

но он и был свободен, всегда, как и она

И вроде казалось, что он действительно рад их видеть, но Саша чувствовала какую-то легкость, граничащую с безразличностью. Не все ли равно, что она скажет, когда и неморщины, и улыбки, и командировки все уже случилось.

– Ну, мы же вчера переписывались. Ты из больницы, понятно, устала. Вот, кофе предлагаю выпить, проветриться, вечером ужин сделаю, вина тебе куплю, – примирительно предложил Дима.

– Я просто хочу спать. Если кофе, то поскорее.

Саше стало за себя противно. Наехала просто так; истерично и буднично отчитала, словно сварливая жена, словно баба со скалочкой, словно старуха-процентщица, которая вместо денег пересчитывает любовь.

странная она, влюбилась, но продолжает раскладывать, раскрывать эту личность на патолого-анатомическом столе, не убирает, держит; вдруг тут недосмотрела, вдруг крошка, вдруг волосок, который откроет всю – несомненно страшную – правду

Запарковаться у кафе было неудобно, и, пока Дима разворачивался, Саша пошла забрать заказ. Нельзя в моменты усталости разговаривать с людьми, думала она. И на душе стало как-то тревожно. И тревожиться, когда устала, тоже нельзя, – решила она и протянула руки к стойке с кофе.

В глазах защипало, заерзало, да так неуютно, некрасиво, чуть-чуть пролилось. Что такое, сказал бармен, вам плохо? Нет, сказала она, просто любовь в глаза попала, попала – и застряла, но дайте поплачу – выйдет. К любви, как и к болезни, и войне, вполне подходит слово «надежда». А пока мне нужен кофе.

– Какой кофе?

мне двойную надежду, пожалуйста, и побольше молока, без сахара

– Без сахара?

хотя давайте три ложки, я не прочь подсластить свою жизнь

– А что написать?

напишите только одно: никогда-нибудь

– Может, «когда-нибудь»?

нет

и так сойдет

* * *

Первым делом папа, насмотревшись на расходившуюся по Саше серость, отправил ее спать. Она сопротивлялась, ведь день же, но он настоял:

– Ляг хотя бы. Иди, иди, мы с Данькой найдем чем заняться.

И только Саша согласилась, ушла в комнату, заглянул:

– А можешь написать инструкцию? Боюсь забыть. Уже забыл, что говорила, памперсы потерял.

– Инструкцию по применению, да и приложу к Дане, – засмеялась Саша. – Сейчас на телефон отправлю.

– Хорошо. Потом отдыхай.

Уснула она мгновенно, как отправила сообщение и прильнула щекой к подушке. Проснулась к вечеру, потянулась сладко, прислушалась к себе, да, голова гудела, но дрожь недосыпа, исходившая откуда-то изнутри, отступила. Помогло!

Папа действительно справился. Он приготовил ужин для них и Дани, погулял с мальчиком. Когда Саша вышла из спальни, дед с внуком на полу пытались делать зарядку, по крайней мере так это выглядело.

– Ну что, легче?

Саша кивнула, опять потянулась.

– Есть хочется.

– Иди сама разогрей, мы тут заняты, – ласково заворчал папа и защекотал Даню.

Чуть позже, вечером, когда мальчик заснул, она развалилась в кресле – попить чая и немного поработать. Папа сходил в душ и откинулся на диване напротив.

– Вот уж тяжко. Я б сказал сложнее, чем работу работать. Весь изматерился про себя. Как полдня грузчиком, няней и поваром пробегал. Вот и вся личная жизнь.

– Так я и живу, когда он засыпает, – засмеялась Саша. – Могу поработать и почитать. Это у него еще зубы успокоились, а когда режутся…

– А Дима когда будет? – обернулся папа.

– Дима? Он в командировке. Во вторник приедет или в среду. Работы много.

Саша все боролась с желанием Диму перед папой как-то так, этак, галерейно показать, за что-то оправдать, в лучшем свете выставить. Почему? Ведь они уже познакомились, пообщались во время ремонта, так что ей сейчас нужно было – кому: себе, папе? – доказать?

Какое-то время сидели молча, потом папа отложил телефон. Принес криво порезанную колбасу, бутылку и два стакана.

– Сашк. А как там, в больнице? – спросил папа. Он, видимо, там, на кухне, уже успел отхватить стаканчик. – Ты не рассказывала никогда. Я и не спрашивал.

– Как в больнице? – повторила, словно спрашивала у себя самой. – Сейчас обычно. А вот тогда, вначале, было очень тяжело. Потом появилась Инна. Мне повезло ее и ее дочь Машеньку встретить. Атмосфера больничная, все эти чуждые глазу пространства, они же тоже могут убить. И если вот так, совсем одной, несколько месяцев, то можно и не выйти. Вообще не захотеть выйти оттуда через дверь.

– Но почему же ты не сказала?! Сразу. Ну и пусть неудобно, ну и пусть тяжело. Я бы прилетел, помог, что-то бы сделали.

что бы мы сделали?

Она пила молча. Тяжело сказать. Она тогда не была хозяйкой своей голове.

совершенно простительно, что уж

– С теть Люсей на той неделе говорил. Они же ничего не знали, откуда. Как есть рассказал, без подробностей. Детали сама уже, если захочешь. И они предложили собраться, в гости позвали, столько времени прошло, говорят, а даже и не общались.

– Можно как-нибудь, я не против, – ответила Саша. Она помнила последнюю встречу. – Они же приезжали ко мне с подарками, но все прошло не очень. Стыдно до сих пор.

– Она, когда мне позвонила, сама начала, нервно про тебя спросила, мол, знаешь ли, как дочурка там твоя, но, как услышала, заохала, сразу активность пыталась развести, ну, ты знаешь тетю Люсю. Горький сироп с сахаром.

Саша улыбнулась. Она знала и теперь уже не раздражалась.

– Давай Даню свозим. Неплохо же раньше общались. Пусть хоть какая-то, но связь остается. Родственники. Помогли бы тоже, пока меня нет. Я знаю, что не хочешь, гордишься, но они же от души. А ты как я, гордая птица, мы похожи.

Вот и выступило оно. «Гордость» – это слово раздражало, дразнило Сашу, а особенно задевало то, что на поверхность его вынес папа. Но про общение, конечно, он был прав, почему бы и нет. Ну и пусть возрастные тетя с дядей начнут учить, как лечить Даню, приводить в пример своих, здоровых детей и внуков, но Саша будет воспринимать их как островок небезразличия, островок родственной, ну пусть такой, как умеют, поддержки.

– Свозим. Обязательно свозим, – пообещала она.

– Ха! Я как вспомню Люську молодую, вот такая же активная была и все по-своему делала, даже мужа себе взяла, какого захотела, не послушала никого. Как и Лена, впрочем. Похожи так были. А как близки. И вас вместе с Машей в один год родили, очень радовались, что получилось, и бегали друг к другу помогать, ну, ты помнишь, мы раньше недалеко друг от друга жили, пешком пять минут.

Папа закинул в рот несколько кусочков колбасы.

– Самое счастливое время: ты кроха, несколько месяцев, а мы в полуподвале, втроем в съемной квартире справляем Новый год, и стол едва заполнен какой-то едой, не икрой, конечно, оливье да шубы немного, от мамы, да и суровое шампанское, ну, какое тогда было. Но как мы друг на друга смотрели. Как она была счастлива! Пока я не ошибся, не связался с этими, пока она на работу не пошла…

Саша не двигалась.

– Я ее очень любил. Я очень любил твою маму, – тихо сказал папа и закрыл глаза, как будто от усталости, но Саша знала – нет, от давней боли и еще от виски И в мире лишь они одни они вдвоем могли эту боль разделить.

– Я знаю.

Вот он, момент.

– Почему ты не позвал Гришу?

Куда, объяснять не следовало. Но папа не ответил, развел руками, опять закрыл глаза и совсем нескоро их открыл. Сделал подряд несколько глотков виски. А ведь он мало ел, вспомнила Саша.

– Я хотел быть хорошим отцом. Но сбежал, оставил тебя одну, в этой квартире. И тогда, после ее ухода, и когда родился Даня. Нельзя было так делать.

Уехал в Питер и жил в Питере, с Таней. А она так страдала, что он страдал по бывшей жене бывшей ли любви? но Татьяна молчала, ведь что уважающей себя женщине остается делать, если та, другая, умерла? Ничего, конечно, ничего. Саша понимала.

– Это нормально, пап, я сама так хотела. Я же стала большой и училась жить свою жизнь.

большая, но не взрослая, конечно нет

Вспомнились редкие, но разрушительные пьянки, какие и бывают у околодвадцатилетних; развязные гулянки, соседствующие с долгими депрессивными периодами, когда, казалось, не происходило ничего; и хорошо, что приходил голод, и она старалась искать-выискивать причину вставать утром с кровати, идти с учебы на подработку, а потом возвращаться обратно, в пустой, обворованный смертью дом.

Нет, хорошо, что папа этого не видел. Догадывался, но знать – не знал. Сейчас, сидя в уютной, недавно отделанной комнате, хорошо обсуждать. Ведь все уже прошло, было, но прошло, а они тут, напротив друг друга, как и двадцать лет назад, сидят-посиживают, едят колбасу и варенье – абрикосовое, прямо из банки, ложкой, и на печеньку, на печеньку, – запивают все это несладким терпким чаем а еще виски и вскрывают, зачем-то вскрывают проржавевшие с конца и до начала раны.

Не спилась, не забеременела в восемнадцать, не снаркоманилась, не сбомжевалась, как все поколение, и ладно. Уже чудесно.

И даже не сильно рано родила. По здоровью, по возрасту – самое то. «Не то» – только по отсутствию хорошего мужчины, но они, мужчины, никогда не являлись постоянной величиной. А так, конечно, странно, если задуматься.

словно есть правильное время, когда рожать

словно это в твоих руках, и ты сама можешь просчитать, отмерить, расчертить чужую жизнь до миллиметра – главное, захотеть, лишь посильнее захотеть

но нет

Нет, нет никакого правильного времени, когда рожать.

И бабки – многоопытные старые бабки, которых никто уже не слушал, знали все, знали, что ничто не гарантирует достатка и счастья потом, если достаток и счастье есть сейчас, да и, в конце концов, можно любить ребенка, родившегося слишком рано или слишком поздно; можно любить здорового и нездорового тоже, и будет это одна любовь или две разные, не так важно. Потому что одно не равно другому. Потому что отказывать в праве любви – нельзя. Можно – выбирать.

– Психолог тогда тебе бы не помешал. Мозгоправ, как раньше говорили.

– И тебе тоже, – хотела сказать Саша и сказала.

Папа мрачно, как-то по-отцовски, не по-папски на нее посмотрел. Где-то там, в глубине глаз, булькало темно-медное сорокаградусное море.

– И мне.

– Я бы хотела попробовать, походить на терапию. Это полезно. Может, когда-нибудь.

– Скажи, если нужны будут день…

– Ну папа!

– Да, я тоже пойду, – засмеялся он. – Спрошу, что делать с такой дочерью.

Что-то очень терпкое, приятное (тепло) разливалось в ее груди. Каждому вырастающему человеку нужно говорить с родителями. И весь секрет – в правильно подобранных общих а иногда и нет темах. Собственные дети – их внуки, мелкие болячки, погода, припыленные, выцветшие, неподписанные и так брошенные фото, совместные воспоминания, покупки, быт. И если ей повезло говорить с папой так, прямо, иметь силы слушать, иметь силы говорить, не брать на себя ответственность за выбор другого человека, то это уже большая моральная победа.

Но радость длилась недолго. Папа продолжил тему, виски хотело выговориться до конца.

– Я так много ошибок наделал, так много плохого.

это правда

– И хорошего, – напомнила она. – Ты помнишь, какие мы были тогда, в моем детстве? Помнишь, как колготки мне в садик подтягивал, как кашу любимую варил, нас с мамой на аттракционах катал, а как она смеялась, помнишь? Рот открыла, а зубы такие белые всегда, словно жемчужинки из моей короны, и смех откуда-то изнутри.

ты, папа, научил меня быть одной, уважать себя, научил не любить невзаимно; любить, но опираться на себя; отдавать, что должна, и лучше вообще не быть кому-то должной

– Давно было дело.

– Кому нужна праведная и скучная жизнь? Чтобы что? Я не про ужасные вещи говорю, а про то, что нужно… наконец себя прощать, – запнулась, но закончила Саша.

И не отцу она это говорила, не ему, себе.

– Знаешь, Сашк, что противно, что вот тут, у горла, сидит, сидит, бля, и не уходит. Я про Даню думаю. Дети церемониться не будут. А я как представлю, так кулаки сжимаются, что моего парня обидят. И долбит это в голове все время.

– Да, дразнить будут, конечно, будут, а он поймет или, что хуже, так и не поймет. Посмотрим. И вот это «как все», «по правилам, стандартам» уже, наверное, не наша история. Ребенок мне не для того, чтобы вечно контролировать, а чтобы вместе расти, вместе развиваться, только мне расти-прирастать к взрослости, а ему вырастать из детства. Ребенок для радости, а не для того, чтобы управлять его жизнью.

– От каких-то вещей не откупиться, хоть сколько пузом ползай потом, пытайся заплатить.

И хоть на это Саше нечего было возразить, она улыбнулась и попробовала папу растормошить:

– Давай сейчас делать что-то хорошее. Ты уже делаешь, для меня и Данечки. Спасибо тебе.

– Да-да, – сказал папа, отпил из стакана, но, как ни хотела Саша, хмурая, падающая на глаза задумчивость его не покинула. У детей и родителей одни и те же проблемы, вопрос только в том, как каждый с ними справляется.

– И мысли у меня неутешительные, да только я обижать тебя не хочу. И так дел натворил.

– Да говори как есть.

– Я еще думаю, а как Даня наш дальше, а что будет с садиком, школой? Поступит ли в нормальную, общеобразовательную или придется идти туда, где дурачки одни, не знаю, как это зовется.

Он много выпил.

– Так некрасиво говорить.

– Да-да, но я как есть говорю. Не про Даню, не про больных детей, а про норму. Есть норма, он не дотянет.

– Может, и не стоит дотягивать туда, куда не нужно.

– И что, сейчас ничего не делать?

Он говорил вызывающе, но нет, не поругаться хотел, он боялся, поняла Саша, и задача ее сейчас – поддержать, успокоить.

– Я же все делаю, пап. Пойдем на двигательную реабилитацию, ЛФК там будет, массаж, тренажеры, вот уже немного и начнет ползать. Да, в полтора, но если освоит этот этап, то и ходить сможет. Кто знает когда. Еще попозже к логопеду пойдем, логомассаж сделаем. Я как раз ищу специалистов, отзывы читаю. А там посмотрим.

Не оправдывалась – объясняла не оправдывалась, но как оправдывалась перед собственным отцом, и это, лишь это болело Правда уже не выбивала ее.

не переживай, хоть бы он услышал, но не вербализировал ответное раздражение

– Не так я представлял, не так хотел, – продолжал подсаливать папа.

– Нет, хватит, – резко, твердо оборвала его Саша, – не делай мне больно, не жалей. Хочешь быть с нами рядом – больше не жалей. Я все-таки живу неплохую жизнь, посмотри, какой чудесный Даня. И я сама, как-то кручусь, живу, да, живу неплохо. Не обижай меня.

– Да что ты, – почти замахал руками папа. Испугался. – Знаешь, это нервы сплошные, дело не в вас, не в Даньке, я сейчас про себя, сучару, – не смог дать того, что хотел. А знаешь, обещал раньше, что обеспечу свою девочку всем для счастливой жизни. Не хотел, чтобы ты страдала, как…

Как она, хотел сказать он, Саша поняла. Да, как мама страдала с ним.

– То, что мне сложно, не значит, что я не могу жить счастливой жизнью, – возразила Саша. – Наоборот, теперь я не разбрасываюсь действительно важными вещами.

– И я сделаю что могу. Веришь? Все, что могу. Не пропаду, как раньше. Сейчас вот еще там бизнес налаживается, так что полегче будет. В тебе не сомневаюсь. Ты говори, чем помогать, подсказывай, как вести себя, как ухаживать. Отцом был дерьмовым, так хоть дедом стану хорошим.

– Ты уже хороший дед.

– Но не отец.

не все сразу, пап, чтобы сказать нет, пап, нужно гораздо больше времени, как говорила мне самой Инна, «будешь, если хочешь, будешь», смотри лишь вперед

но ты почти уже все смог, мы вместе

Они долго смотрели друг на друга, а потом он порывисто взял ее руки в свои. Саша не двигалась, чтобы ненароком их свои руки, себя у слишкоммноговыпившего отца не отнять.

– Тебе уже хватит, пап.

– Да, развезло-о, разморило-о-о, поспать надо, сдал твой папаша, – не стал спорить он. Соединил ладони и почти сразу уснул на диване.

Саша неслышно вздохнула, принесла одеяло и небольшую подушку, укрыла отца и долго-долго сидела напротив, угадывая за морщинами весь пройденный им – заложенный бандитскими разборками, большими кровавыми деньгами, раздетым, откупающимся домом, раздетой, опустевшей семьей; порванный той ошибкой, что перевернула и любовь, и надежду, и привела туда, куда привела, – путь.

«А что ты хотел для меня, папа? – думала она. – Как видел меня тогда, когда я еще была маленькой? И кто я для тебя не говори, только не говори, что та же девочка, малышка, доченька, как в шесть лет; нет, я же выросла, я же повзрослела, я уже женщина, я уже мать мужчины кто я для тебя сейчас?»

я выросла, повзрослела

вот совсем недавно, в двадцать шесть

и я тебя простила

* * *

Не то чтобы Дима изменился, просто с ним происходило что-то новое. Саша это видела и спокойно наблюдала за ситуацией, потому что больше ничего не могла сделать. После больницы, как уехал папа, они вошли в своей график ночевок, свой разлинованный план любви и, казалось, на какое-то время оба успокоились.

Он больше не упоминал родственников, маму, но постоянно звал Сашу на интеллектуальные игры к друзьям и пару раз она даже выбралась – а потом до трех ночи доделывала неполучающуюся работу. Дома она засыпала на любимых Диминых «кинолентах», особых режиссерских версиях, которые тот включал, чтобы разделить удовольствие, снять сливки с ее новой радости; потом он обижался, а она извинялась, что сильно устает, а вообще в этом фильме слишком много пауз, и зачем люди так много говорят ни о чем, когда ее мечта – упасть и уснуть.

В будние вечера, один раз в неделю, и в выходные они – Саша и Дима – были вместе с ребенком. Всегда вместе с Даней. Всегда. Диму это напрягало? Спрашивала она и получала неизменное: все в порядке. Но им надо выбираться куда-то вдвоем.

все в порядке

– Мои ребята полетят куда-нибудь на Новый год, – сказал он как-то к концу ноября. – Мы сможем вырваться?

– Дим, езжай, тебе надо отдохнуть. Я не смогу. Нужно оплатить учебу. Да и из-за Дани неудобно.

– А если папу или Инну, ну, или няню? С тридцатого по пятое всего. Представь, как круто на море зимой, ты и я. Мы будем сбегать от ребят, и я буду слизывать с тебя морскую соль и закусывать коктейлями. Мы станем совсем пьяны.

но пьяны не любовью

– Это очень привлекательно, жаль, у меня не получится. Но ты должен поехать!

– Но я хотел с то…

– Я понимаю, но ты весь год работал, не отказывайся от поездки. Классно же будет – с друзьями время проведешь, я с девчонками встречусь, сходим куда-нибудь, тоже не буду скучать. Новогодняя столица прекрасна.

– А как же тридцать первое? Мы хотели провести вместе.

– Ничего страшного, отметим потом, когда вернешься, Рождество.

– Точно? Я бронирую? Ты не обидишься?

– Нет, – улыбнулась Саша, успокаивая его. – Я буду рада за тебя. – «Да и тебе необязательно везде нас тащить, – хотела еще сказать она, но вовремя передумала, – а ездить сами мы пока не можем».

«Вот и проявились разногласия», – думала Саша, пока мыла посуду, а Дима ужинал под кино о кино на планшете. Вот разности.

Если бы она собирала свои бусины-преимущества на золотую мамину цепочку, а Димины на кожаный черный подвес, то его бусины стояли бы, крепко подпирая друг друга, тогда как ее болтались, до зуда натирая кожу. Ей было меньше, да, двадцать шесть, и у нее было свое, пусть и не везде симпатичное жилье. Но она только отучилась и начинает карьеру на новой работе. У нее ребенок. Свой, но не его. С ДЦП. Она не может тратить большие деньги на поездки. И принимать такие деньги тоже не может.

Неравноценное количество бусин щемило ее нервы, и бусины перекатывались внутри, болели и жалили. Не знала она пока, как вести себя в такой ситуации. Какой меркой мерить свое ценное, нематериальное, на какие весы складывать чувства. Могла отвечать только за себя и Данила.

Этого было достаточно, но все равно – больно.

Возможно, они с Димой так и не узнали друг друга? Не обсудили основное? Или за этими ремонтами, операциями, домашними вопросами и сериалами они слишком мало побыли друг с другом наедине, чтобы привязаться, чтобы покрепче влюбиться, чтобы возникающие вопросы решать и решить.

Дима хотел свободы, путешествий. Саша тоже хотела, но пока не могла. Придет время, думала, знала она, и она обязательно куда-нибудь полетит, обязательно сможет. Раньше ей хотелось создать полноценную семью. Хотелось влюбиться и родить по обоюдному желанию, по договоренности о том, кто сколько будет делать и за что отвечать. Ей хотелось партнерства, совместного родительства. Ей хотелось «вместе». Вместе-воспитания, вместе-детей, вместе-дом.

Но хотелось этого еще до Данила, но сейчас Данил есть, и все поменялось в условиях задачи, и теперь уже не только она одна. И для семьи взрослых нужно двое, а значит, ей хотелось бы партнера, который хотел бы это «втроем-вместе» с ней. Но раз его нет а его нет выход виделся только в одном – молчать.

И она замолчала.

Она ушла в работу, в быт, в ребенка. Дима стал приходить вечерами, как и раньше; теплыми и уютными, ночами, едва жаркими от переплетенных недолго тел. Под конец года все очень уставали, выматывались, изнуренно падали на диван, но как-то терпели, как-то успокаивали друг друга, как-то ласкались. Ждали.

значит, значит, пока так, думала Саша, а Киванука тихо тянул: i need something more мне нужно нечто большее, теперь я чувствую чувствую это now i feel

Но открыть рот и попросить у Димы еще пришлось. Потенциальный клиент, который нашел Сашино портфолио через базу лучших учеников школы, пригласил ее на встречу. Посмотрел портфолио, уточнил цены, немного удивился. Приезжайте, обсудим, сказал. А Саша согласилась.

Она хотела отказаться из-за ребенка, но кто отказывается от даже призрачных возможностей в начале пути? Два часа в пути туда и обратно, час на переговоры. Кто же отказывается от желанной работы?

К тому же было приятно. Лучшей ученицей на потоке она не была, работы задерживала, иногда не досиживала сколько нужно, не дорабатывала важные мелочи, правда, со стороны не знала, заметно только ей или преподавателям тоже. Но она была к себе требовательна и, наверное, очень мотивированна. Поэтому после сданной весьма средней выпускной работы, кое-что придумала и не побоялась предложить. Доделала некоторые особо удачные варианты дизайна за время обучения, переработала выпускной проект по советам мастеров, оформила в небольшое портфолио. И повторно выслала администраторам и преподавателям школы. И появилась в базе.

– Сможешь послезавтра отпроситься, погулять с Даней в парке? – уже лежа в постели, спросила Саша Диму. И сжалась, и сама удивилась, как так сжалась, вся скукожилась, будто ждала, что от такого вопроса ее, как собаку, пусть и метафорично, могут побить. Отказать. – Я попробую его уложить в коляске, может, часа два, а то и дольше проспит.

– Холодно же.

– Мне очень важна эта встреча. Я бы не отвлекала тебя от работы.

Она почему-то чувствовала, что уже не имела права просить о такой услуге.

их лето ушло?

– Холодно будет столько гулять, – улыбнулся Дима. – Давай мы дома посидим. Он поспит, а как проснется – покормлю. Так ты торопиться не будешь, а я удаленно поработаю.

– Отлично, – облегченно выдохнула Саша. – Спасибо тебе!

– Молодец ты, – чуть позже задумчиво-вяло продолжил Дима. – Научилась чему-то новому, сферу поменяла, развиваешься дальше. И получается. Не хочешь обратно в офис?

– Пока нет. Да и вообще, наверное, нет, – также задумалась она. – Сейчас Даня маленький, а потом если даже в садик отдавать, то все равно разъезды. Сейчас уже можно делать сильную комплексную реабилитацию, я скоро запишусь. И потом занятия будут постоянно. К логопеду-дефектологу еще надо, нейропсихологу. В общем, много всего, – вздохнула.

Вздохнула – и пристально посмотрела на Диму. Она давно жила в этой «норме» и уже не боялась. Но он, он почему нужно всегда думать, как отреагирует он

ведь все, что он может – это принять или нет

ведь все это будет постоянно

Позвала. Дима уже спал. Или притворялся спящим.

* * *

Метро пахло утром. И петрикором. И помытым до скрипа асфальтом. И работой, и какими-то чрезвычайно важными делами. И собственной, приглушенной от недосыпа радостью. И людьми, совсем немного – людьми, которые имели базовый набор запахов: духи, мыло, тело спящее, тело бодрствующее; тело сверху, тело посередине, тело снизу; тело в работе, тело после работы, тело во время и после секса да вот, пожалуй, и все, все

Метро пахло утром, хотя кто-то уже обедал. И Саша ехала назад, от клиента, счастливая, тихо ликующая, пытающаяся эти эмоции скрыть от мира поездов и вагонов. На встрече от напряжения она не могла сначала говорить, но к середине собралась и обсуждала, а не только записывала в заметки новые задания по заказам. Обещала подумать и предложить свои решения. Небольшой, но постоянной работы у клиента было много, и они договорились на два маленьких проекта, а потом, по его словам, «если все будет хорошо – будем работать постоянно». Она соглашалась: да, было бы здорово.

Было бы просто замечательно.

Давка не смущала. Путь ее материального, физического – движение и пересадка, – усиливало внутреннее ощущение: все налаживается, я иду, иду вперед, как эскалатор, как толпа, как рельсы, как-то просто иду И вот это «иду» вдохновляло. Двигаться двигать-я было приятно. И можно даже немного себя похвалить. Не думать – на очищенную, прозрачную сознательность сил не было, проблесками Саше казалось, что она упадет и умрет от хронической, накапливающейся и не имеющей выхода усталости. Но сейчас, в эту минуту, было радостно и можно было, можно было себя похвалить.

ты молодец, я молодец

настоящая молодец, а не как не хотел, но как сказал Дима

На станции вышло много пассажиров, стало легче дышать. Люди вокруг – соседи справа и слева – выдохнули, как-то расправились, расселись, вмиг почувствовали себя смелее, увереннее. А они – старушка и мужчина – сидели напротив. А они – мать и сын – тихо переговаривались.

Саша не слышала о чем. Лишь видела кивающее, совсем старое, сухое, цвета постного, пельменного теста, лицо старушки, ее перебирающие пакет руки, платок, повязанный по-деревенски, что-то серое, похожее на пальто, изношенные сапоги. Может, ей было лет семьдесят, но горе вело время по собственным тропам. Она давно уже не плакала, давно уже ничего не хотела и не жила. Хотя, может, и семьдесят были глубокой старостью, но Саша по примеру праба Пелагеи считала, что это «пожилая женщина, но не слишком».

Мужчина – сын а как она поняла, что сын, Саша бы не ответила, она знала, и все выглядел, как мать, только без платка и пока с зубами. Его одежда – обветшалая, неопрятная хотя Саша не сомневалась, что старушка старалась за ней следить выдавала их положение и образ жизни.

Наверное, мать и нездоровый сын так всю жизнь вместе и прожили и жили они в нужде Дома тихо готовили, читали, смотрели телевизор, тихо, за ручку гуляли. Далеко почти не выходили. Изредка ездили по делам. Как сейчас. Старушка его успокаивала, ровно, сдержанно, а на лице мужчины – таком сморщенном, старом, детском лице одновременно читались и раздражение, и ужас. Ему что-то не нравилось, он все порывался рваными, сложно-скованными движениями встать и куда-то прочь из вагона уйти. Мать не давала. Терпеливо говорила и говорила наверное уговаривала вести себя спокойнее, гладила по руке. Может, боялась, что раскричится.

А может хоть бы! Саше все это показалось.

Она вышла на своей станции, хотела обернуться, но не стала. И думала, как люди выглядят со стороны и как ощущают себя, ведь все же неизбежно повзрослеют и постареют. Но неужели, неужели и я однажды, я тоже? Но как это понять, ведь она ведь мы в основном не видим, мы себя слышим, слышим тот истинный мыслеголос, а потом лишь обличаем, формуем его в социальную оболочку.

снаружи

Однажды снаружи кто-то скажет, позовет, обозначит: тетка, а еще позже: старуха.

но… кто тут тетка, кто тут старуха – разведет руками Саша

тут же я, тут, внутри только я одна

Снег летел хлопьями, и надо бы закутаться получше, спрятать лицо в шарф, но ей, оцепенелой и задумчивой, нравилось прикосновение этого холодного и мокрого, оставляющего тонкую корочку на щеках, белую память в волосах.

снег красивый, вот и зима пришла, а какая природа, хоть и холодно, но какая природа

Вспомнились летние закаты, летние запахи, летние обнищавшие обещания. О чем я думаю, – подумала Саша, – боже, о чем я постоянно думаю. О деньгах, о лекарствах, о Дане, о работе и деньгах, об усталости, в которой сложно любить, о том, что бы приготовить и поесть, а потом, конечно, снова возвращаюсь к деньгам.

Ни остановиться, ни ощутить, ни вобрать – ни дольки красоты. А тут такая леденелая сверкающая жизнь. И даже от усталости нет никакого желания останавливаться и вбирать. Лишь бы пережить день, лишь бы немного отдохнуть и улыбнуться. Но надо обслужить сначала тело: и теплом – домом, и едой.

Но она же, сопротивлялась Саша, поднимаясь на свой этаж, вероятно, больше, чем руки-ноги, половые органы и желудок. Она же человек, человек.

– Как встреча? – спросил Дима, едва она зашла в прихожую. – Я как чувствовал, кофе поставил. Работать с мелким вообще невозможно, конеч…

Пахло прекрасно. От запаха или общей эмоциональной переполненности боль зашелестела и выбралась-таки наружу.

– Дима, я так устала, Дима, – Саша села прямо в пуховике на комод, закрыла лицо руками и мгновенно громко зарыдала. – Дима, я больше не могу, Дима. Когда это кончится, я уже, я…

Она начала задыхаться, туда-сюда задергала застежку пуховика, пытаясь освободиться и задышать. Где-то в комнате заплакал Даня. Дима резко, в два движения, сдернул шарф, рванул молнию вниз и крепко обнял, сжал двумя руками ее дергающуюся голову.

– Все, все, все, успокойся, – прошептал на ухо, поглаживая по голове. – Ты устала, моя маленькая, устала. Пойдем, я помогу тебе. Давай, разувайся. Только тихо, не пугай Даню, он мне и так уже устроил.

Он уложил ее в горячую ванну. Заставил выпить рюмку коньяка. Там, в почти кипящей воде, плакать уже не хотелось, напряженно-спокойно Саша смотрела в стену. Пыталась раздышаться. А потом глухо попросила:

– Принеси мне Даню, он тоже покупается.

Они плавали теперь вдвоем, и она, посматривая в красивые глаза сына, мало-помалу успокаивалась и даже сквозь тягостную пелену смогла поулыбаться ребенку. Дима заглянул проверить их.

– Дим, спасибо, работай спокойно, я с Даней побуду. Все уже в порядке.

– Точно? Хорошо, а то у меня аврал, за день накопилось. Ну давай, вечером еще посидим.

Полдня до вечера пролетели быстро. Саша приготовила на всех обед; дала Дане лекарство, все больше радуясь, как тает последняя пачка. Постепенная отмена препаратов шла успешно, приступов не наблюдалось. Они с мальчиком сходили погулять, но от нервной усталости она задыхалась на каждом шагу. Наконец Даня уснул на ночь, а Саша просто лежала, не находя сил смотреть или читать, а тем более работать.

Дима закончил дела и пришел к ней в постель. Еще было не поздно, немногим больше десяти.

– Хочешь, закажу роллы?

– Нет, ничего не хочу.

Он знал, что надо Сашу утешить, понежить, попытаться расслабить. Предложил ночной массаж, который, разумеется, медленно перетек бы в секс. Но ей не хотелось, чтобы тело двигали, переворачивали. Можно просто молчаливо поддержать. А массаж – хорошо. От массажа не отказалась.

И лежала, и радовалась, что лежит на кровати, почти не думает о старушке и ее сыне. Не сопоставляет, не сравнивает. Но здесь, в комнате, она не присутствовала. Думала о своем, почти засыпала, не желала замечать того, что сзади делал этот мужчина.

Ее липкое от масла тело возбуждало Диму. Он проводил руками по плечам и спине, доходил до копчика и спускался ниже – еще на пару пальцев. Раньше Сашино тело дало бы туда, к его пальцам, импульс. Напряглось, набухло под его вниманием, отреагировало и жаром, и гладким тугим узнаванием. Но сегодня мозг – человеческий мозг – командовать телу и нервным окончаниям не давал. Ее межножье было мягким, и Дима вроде трогал ее не резко, но как-то мельком, невнимательно. Лег на ее блестящую спину, завел руки под грудь и задышал, задышал так плотно, что Саша вздрогнула. От жалости несовпадения их желаний, от колкой душащей боли не-любви, или да-любви, но не такой, не такой, как надо.

Когда он, прошуршав упаковкой, вошел, уверенными, отточенными движениями, придерживая масляными руками ее бедра, то она тихо сказала не надо, сухо

Но сказала так, чтобы он не расслышал.

В глазах совсем пересохло.

Он вскоре уснул, а она размышляла. Пыталась понять, почему Дима так ее взял, лишь на несколько минут, но не смог кончить и, пробормотав про усталость, скатился на свою половину кровати и отвернулся. При всей своей чувствительности он больше ее не чувствовал.

Наверное, ему нужна была просто Саша. Легкая, веселая, сексуально заряженная. Но такой Саши больше не было да и не было уже давно теперь была Саша сложная, слитая, слепленная из разных ролей. Но Саша-Саша включая множество ролей и Саша-мама считались разными личностями.

Кто она, эта Саша-Саша, а кто Саша-мама? Как они встречались, переплетались, что образовывали? Разве она сама могла выйти из тела и рассудить? Ей, конечно, хотелось упростить, что вот она с Даней – мама, со взрослыми – Саша. Но если она тащила даже крохи мамского поведения в их с Димой любовные отношения, то это было существенно. Но и как было от этого избавиться, как?

Упала снова в ту ночь, когда всплыла несоизмеримо невыносимая догадка о счастливом и если не беззаботном, то малозаботном человеке, Диме. Еще тогда всколыхнулось противное: он не сможет ее понять никогда-никогда

Она лежала и не могла уснуть, все смотрела в темный потолок, а где-то там сыпался песок, но веки не закрывались, мышцы не двигались. В ушах нарастала тревожная тишина, молчаливая гроза, а песчинки сыпались, сыпались и насыпали печальное, но грустное осознание сложившегося бытия.

Да. Ее можно было полюбить и раньше. И сейчас, наверное, тоже можно, вместе с Даней. И для этого вот упрощения она каждый раз себя долепливала, давала Диме облегченную, уже просеянную от проблем, разряженную версию. Иногда что-то объективное, фактическое выскакивало, но мыслей останавливать, очищать, обеззараживать абсолютно все – не было.

зачем тогда нужны эти отношения, в которых сам мужчина усиленно сближался, сближался и наконец сблизился?

Но, может, она была неправа. Может, была неправа, уже когда Дима узнал о Даниле, а она спросила его: «Ты хочешь уйти?» А он уйти, наверное, хотел уйти он имел право но после этих слов сделать этого, конечно, не мог.

«Мыслю через песок, – подумала Саша, – тону. Терплю, краснею, переживаю боль. А зачем, зачем?»

я не желудок, я песочные глаза, – прошептала она

и как же хочется скорее их закрыть

* * *

На улицу Саша выскочила резво, без шапки, и чуть было не застудила уши, когда ветер сорвал с головы капюшон. Сложные были две недели: все были заняты на работе, Дима приезжал лишь один раз, в субботу, она сдала два проекта. Немного радости сейчас бы не помешало.

– Даня опять заболел, – поделилась она, когда села в ниссан. – Сопливит, но капризничает, будто конец света. Не могу надолго. А ты боишься заболеть, не поднимешься?

– Я устал.

Он выглядел плохо: морщины снова выделялись в уголках глаз и на щеках, волосы сбились в одну сторону, скользко приоткрывая лоб. Дима с силой надавил на глаза, по наитию потянулся было к Саше, поцеловать, а потом дернулся назад, заметался, забыл, увел руки обратно к голове, к векам.

– Саша, я… так устал, не могу понять, как же я…

– Расскажи.

– Только обещай, что выслушаешь спокойно.

началось

– Это связано с последним кексом? – пыталась отшутиться – она приготовила вчера шоколадный десерт, но он сгорел, Саша показывала на фото, как он сгорел. Получилось неловко.

– Нет, я серьезно.

– Все, слушаю.

– Я устал быть втроем. Я так не могу. Нужно найти какое-то решение. Хоть и временное, но решение. Я устал от своих мыслей. Устал от того, что мы не можем быть вдвоем.

найдем, не сдавайся, и мы обязательно найдем, только, слышишь, попробуй еще раз, попробуй, прошу

Она, конечно, и не открывала рот. Очень долго молчала.

– Я понимаю, – наконец сказала она.

– Давай мы пока будем встречаться вдвоем? На свидания походим. Кто-нибудь посидит с Даней. Наймем няню, я оплачу. Буквально пару недель, чтобы я пришел в себя. А потом вместе придумаем что-нибудь, и я попробую еще.

но ты же взрослый. ты же взрослый мужчина, да неважно кто, мужчина или женщина, ты взрослый человек, и ты ждешь оправдания нелюбви к ребенку? просишь об этом у меня, его матери?

но и не любить ты его должен, просто не отвергать

– Спасибо.

– За что?

– Что сказал сразу. Ты очень хороший и много для меня сделал.

– Пойми, как мне сложно. Это неприятно слышать, это неприятно говорить. Я весь извелся. Не знал, как быть. Но больше не мог, надо было сказать, чтобы мы решили это вместе, – Дима стал махать руками, объяснять многословно и немного даже радостно, облегченно. – Мы же можем решить это вместе? Просто устроим несколько недель для двоих, расслабимся. И дальше все будет хорошо. Обещаю, будет хорошо. Ведь мы – это ты и я.

– Нет.

– Нет?

никакого будущего нет. этап простосвидания, простосекс уже прошел, они отправились дальше, а он захотел откатиться назад, но никакого назад тоже нет

нет

– Мне это не подходит. Ты мне дорог, но это все мне не подходит.

– Саша, я стараюсь… ради на…

– Я знаю, – прохрипела она, – но нет, это не для меня.

нет

Еле нащупала ручку у двери а он хотел остановить и все называл ее имя, все называл, Саша и Саша, да что толку, толку-то что, даже не обернулась вылезла на свежий воздух и пошла, побежала со всей мочи в подъезд. Захлопнула дверь и привалилась, отдышаться, с той стороны. Вжалась в сырой холод, нащупала ручку, а там – каменные; и спустилась в подземелье, холодное и темное, да там и осталась лежать, идти одна. И никто не пришел, и самой пришлось идти не та это была сказка, не та

А она бы отнесла и меда, и церберского ячменного печенья и вернулась бы живой. А она прошла бы до конца до конца и болезни, и операции, и их недолепленной любви не обернувшись, не обольстившись.

Но он не смог. Не смог. Хороший Дима он просто человек

так и выходит, когда между двумя встает третий

и третий – ребенок

то значит: уже нет этого второго, взрослого, мужского

(если он не может принять, если не готов)

то значит: не отболело, не отжило

но

отболит и отживет

станешь сильнее

а потом

Младенец появился снова, и голова его пахла, неистово пахла теплом. В свое время Саша этим запахом насладиться не успела потому что и сама тогда еще не родилась поэтому нюхала, нюхала и аккуратно трогала ребенка подруги.

Яна родила спокойно, рядом с Мишей, и оба управились как из пособия по идеальному родительству: вместе, слаженно и ровно. Яна говорила, что Миша, двухметровый Миша плакал, счастливо плакал, когда первый раз, почти сразу, взял на руки крохотную, неомытую волнами жизни девочку. Свою дочь. И говорил, что эта, вот эта малышка – настоящая любовь с первого взгляда.

любовь, что выше солнца и светил

навсегда

– Я так люблю и так боюсь за нее, – шептала подруга Саше, когда они сидели дома после выписки. Молодая женщина кормила грудью и перебирала пальчики на маленькой ручке, рассеянно слушала окружающих и то и дело улыбалась малышке.

– Понимаю. Она чудесная. Аврора. Аврорушка. Я так счастлива за вас.

Саша так и не сказала Яне про Диму: роды, выписка, казалось, подруге было совершенно не до того. Она всецело отдавалась новой роли и не заметила Сашину бледность и слабость. Когда в доме большая радость, свои грустные новости можно придержать на потом.

Да уже и не хотелось обсуждать. Конечно, первые дни казались невыносимыми, безвыходными, бессмысленными. Сначала она не плакала. Застыла, оцепенела. Как тогда, когда только родился ее ребенок. На следующую ночь отмерла, позвонила Инне. Яна вот-вот должна была родить, Вика улетела в командировку и давно спала из-за разницы во времени. А Инна откликнулась, долго слушала и почти ничего не говорила сама, может, только задавала вопросы, чтобы Саша продолжала и продолжала делиться. Легче не стало, но внутри уже ничего не держалось.

Ночами, да, было очень одиноко, тоска ныла, выла внутри и выхода не находила, запечатывалась в сердце. Слова самой себе не помогали.

Днем Саша брала себя в руки, ждала от Миши новостей, ездила в больницу по Даниным вопросам, гуляла на декабрьском морозе, иногда останавливаясь и долго любуясь серым небом, читала «Шум и ярость», отнимая часы сна, и тоже хотела страшно кричать, но не кричала.

Сказала папе, коротко, добавив, что ничего плохого никто никому не сделал, просто решили расстаться. Он лишь хмыкнул в сообщениях, и Саша была благодарна, что не начал возможное папское «не сдюжил, слабак» или «ну и ладно, найдешь себе получше» ведь не ладно же

но от настоящего присутствия папы в жизни становилось радостнее

– На Рождество прилечу, – сказал он, – пойдем в ресторан, надо кое-что отпраздновать.

– Что?

– Попозже. Но это важное и тебе, думаю, понравится.

Это было не похоже на папу, но Саша допытываться не стала, приняла как данность, в свое время – расскажет.

После выписки, наобнимавшись с крохой Авророй, Саша с Даней поехали в кафе. Инна хотела приехать к ним домой, поговорить вживую, но каждый день что-то мешало, откладывалось и менялось. И вот увиделись.

Подруга порывисто и крепко ее обняла.

– Как ты, моя дорогая?

– Уже получше, – развела руками Саша. – Сейчас, подожди.

Она раздела Даню, достала плюшевого зайца и почистила банан. Какое-то время мальчика это займет, он будет уплетать фрукт, измажется, но даст ей время поговорить, выпить кофе и съесть что-нибудь вкусное.

– Вафли, пожалуйста, с пломбиром и карамелью, – заказала Саша и ощутила легкий голод. С аппетитом и едой в эту неделю были большие проблемы.

Девушка за соседним столом горячо и быстро с кем-то ругалась по телефону, а потом не сдержалась, расплакалась и бросила на стол телефон.

– Все рыдают по мужикам, – философски сказала Инна. – Но хорошо быть взрослой – понимаешь, что он не один такой в мире.

– Да.

– Он писал?

– И не только, – не улыбнулась Саша, – приходил, в дверь стучал, просил поговорить, – взгляд Инны спрашивал: «А ты?». – Давай закончим все красиво, сказала я. А то сейчас этими словами, объяснениями мы испортим все хорошее, что было. Вещи как раз отдала, но там немного осталось. Поблагодарила за такое к себе отношение. Телефон предложила обратно. Отказался. Разозлился. После этого начал что-то говорить на эмоциях, что обидно ему и слишком просто я отпускаю, значит, никаких чувств не было, что он ошибся, дурак. Вежливо попрощалась. Потом писал «извини», пришел в себя. Не плакала даже при нем.

– Ничего ты. Молодец.

– Не знаю, как сдержалась. Наревелась после, ходила с опухшими глазами. А потом он опять позвонил, попросил пару минут послушать.

– И?

– Сказал, что все обдумал, что ему жаль, он сам поставил меня в такое положение, из которого только один выход. И если б я поступила по-другому, сам бы во мне и разочаровался. А вместо этого он разочаровался в себе. Ну, что испугался сложностей.

– Это типа если бы ты сказала: а, плевать на все, давай отдохнем от моего сына, и оставляла бы Даню, и ела, и пила, и веселилась, держа в уме эти его слова? – разозлилась Инна. – Трахалась бы как не в себе, зная, что этот мужик не примет ребенка. Такое вообще возможно? После всего, что было.

– Не знаю. Больно.

– Знаю, дорогая.

Саша захлопала глазами, понимая, что если отпустит даже пару слезинок, то опять не сможет дышать.

Инна молчала.

– В общем, это все. Наверное, бессмысленно стонать и обдумывать, кто что сделал не так. Я много рассуждала, когда мы были вместе. А сейчас что? Дима решил, как удобнее ему, я – как удобнее мне. Конечно, больно. Иногда даже слишком. Спать невозможно от этих мыслей.

Саша будто смотрела на себя со стороны.

– Но у меня Даня, и будет всегда. Я у себя есть и буду, надеюсь, всегда. Пока хватит. А там посмотрим.

Инна щурилась, сожалела из-за боли и ситуации, но, видно, была очень довольна Сашиными словами, ее состоянием.

– Я люблю мужчин, – сказала она. – Хороших много, но вокруг все любят говорить, какие они козлы.

– Не, я не думаю, что все козлы, – замахала Саша вилкой. – Дима не плохой же человек, хороший, умный, вполне успешный; у моей Яны Миша – чудесный, просто чудесный, они вместе много лет. Ты бы видела их со стороны.

– Ну да, – подруга помолчала, а потом неожиданно призналась: – Женя тоже чудесный. А я, кажется, устала от мыслей, от разговоров о ребенке. Он все чаще предлагает. Видимо, надо забеременеть, чтобы все снова вошло в норму, чтобы от меня отстали.

– Но ты хочешь?

– А, люблю детей. Я просто так сказала, не бери в голову. Справляюсь со страхом. Пока не очень получается, посмотрим, куда мы с Женей и психологом вырулим.

Она отпила кофе.

– Кстати, про жить жизнь. Надо устроить девичник, без детей и мужчин. И вот что я придумала: трехдневная поездка, я, ты, еще пара подруг. По месту пока не знаю, может, Стамбул или Сочи, но это на лыжах надо, поэтому в Турцию лучше. Какой там старый город, рыночки, архитектура, атмосфера и еда. Только представь! У тебя, кстати, есть загран?

– Есть, – Саша вспомнила, сколько лет прошло с момента получения. – Действует еще два года. Но я все равно не смогу, мне не по средствам.

– Брось, ты пока не знаешь сколько, – отмахнулась Инна. – Там не так много. Я же не Бразилию или Африку тебе предлагаю. Найдем хорошие билеты и рванем. Если не будет денег, я оплачу, отдашь постепенно. Самое главное – с твоим папой договориться по Дане. Из нашей четверки у тебя самый маленький ребенок. И если получится, будет просто восторг.

Саша вспомнила свои немногочисленные, но яркие поездки, вспомнила, как Дима уговаривал ее уехать, но она не могла, не могла. Инна пока открыла и показала авиабилеты туда и обратно, отель на трое суток, рассказывала программу прогулок – она ездила уже не раз. И действительно, прикинула Саша, если поднакопить и где-то ужаться, хотя ужиматься особо было негде, то можно отложить половину. А половину отдать Инне с новых заказов, главное, чтобы они были.

Все виделось неопределенным, поначалу расплывчатым, но если действовать, только когда все прозрачно и определено, то можно замереть, застыть в своем коконе, сразу умереть.

да, надо жить по средствам, но молодость проходит, и кто знает, что будет дальше: еще болезнь, катастрофа, нищета, война, и со всем этим еще надо будет справиться, а как же не справиться, если варианта сдаться нет

и тут всего лишь на последние деньги съездить в отпуск

была не была

– А давай попробуем! – улыбнулась Саша. – Поговорю с папой.

* * *

Поговорила не сразу. Узнала, надолго ли он прилетит в январе, и выложила все прямо – про три дня и отпуск, отпуск для себя одной. Только сейчас поняла, как ей до дрожи в руках и голосе хотелось выспаться, сменить обстановку, перевернуть все в голове, отвлечься, какое-то время не видеть и тяжелую коляску, и свой подъезд, и эту улицу из окна.

– Хорошая идея, – просто ответил папа. – Ты хоть отдохнешь. Мы посидим. – И пока Саша думала, кто эти мы и уместно ли интересоваться сейчас, добавил: – С Таней. Мы снова…

И это было еще одно настоящее большое счастье. Саша звонко, несдержанно, как в детстве, рассмеялась.

– Я так рада за вас. После стольких лет. Молодцы!

– Да, сам не ожидал. И так в жизни бывает, – посмеивался папа. – Значит, смотрите билеты, договаривайтесь со своими девчонками. Буду недели две, так что давайте в это время.

– Ох, папа, спасибо, спасибо, папа.

Саша написала Инне, что у них есть определенные даты, когда Даня может остаться с дедушкой. Подруга развела подготовку – со всеми все обсуждала, высылала и такие, и такие варианты. После трех дней переписок Саша поняла, что засыпает легче, не прокручивает в памяти их с Димой последний разговор. Поездка отвлекала уже на этапе планирования. И когда билеты таки выкупили, она даже немного расстроилась – так была приятна вся эта вдохновляющая подготовка.

Итак, они летели двенадцатого января.

* * *

– Мама, мама, сматли, тям чай, мама, хасу чай, хасу пить, пить, пасли…

Мальчик лет двух-трех тянул маму за пуховик, показывая на светящийся ларек с пончиками и напитками. Она недовольно вырвала одежду из его ручки и вздохнула:

– Ну, пошли, пошли, вечно у меня попрошайничаешь.

И Саша видела уже только их спины, как женщина миролюбиво сказала:

– Котя, будешь булочку?

Снег в парке хрустел, отблескивая белым и голубым. Рядом с новой детской площадкой залили несколько горок, и дети, сжимая ледянки, радостно носились между ними. Счастливые, свободно двигающиеся ребята качались на качелях, кружились на каруселях, копали лопатками снег в песочнице, которая зимой уже не имела законных границ, и поэтому лепить куличики можно было везде и повсюду.

весь мир состоял из песочного снега

и попадал ей в глаза

Они с Даней приехали сюда первый раз. На новеньких санках, со спинкой и накидкой на ноги, Сашин мальчик выглядел как все полуторагодовалые дети – раз, вскочит и побежит. А она поставила важную цель – показать сыну других детей, не отрывать его от доступных по возрасту развлечений. Покачаться на скрипучих. Поваляться в белом. Скатиться по ледяной. Вот – простые действия для каждого ребенка. И если он может – а сидеть как минимум он может, – то ничего не мешает ему тут повеселиться. Как можно раньше посмотреть и увидеть реальный мир.

Толстый комбинезон защищал попу от холодных качелей. Когда дошла их очередь, Саша придерживала мальчика и тихонько, еле движимо качала. Но новый аттракцион не вызвал у Дани никаких эмоций.

– Даня, Даня, здорово же качаться, смотри, кач-кач, кач-кач, – попробовала расшевелить его Саша.

– Ну мама, почему мальчик так катается, – недовольно прокричала девочка за спиной. – Отойдите, пожалуйста. Давайте я его раскачаю.

Саша чуть повернулась к ней и улыбнулась:

– Он пока маленький и не может держаться ручками. Я помогаю ему.

Но девочка быстро куда-то убежала, а ее мама пошла следом, стараясь не смотреть на Сашу.

Ну и ладно. Она же все равно продолжит, попробует еще и еще.

на самом деле она привезла Даню сюда, потому что знала

Знала же. Придет однажды сын а может, подъедет, подползет пусть даже позже, чем обычные дети, и спросит: «Мама, а что со мной не так? Почему, мама, почему?»

И тогда она ответит:

– Как хорошо, что мы вместе.

потому что больше не придумает, что сказать

И возьмет паузу. И будет искать ответ на вопрос, потому что его, ответа, пока не знает а может, его, ответа, нет, и его, ответа, никогда у нее не будет

На ледяную, очень небольшую горку Саша решалась долго. Носила Даню вокруг, вместе они смотрели, как скатываются ребята, а потом поднимаются по округлым лесенкам, на вершину, опять. Но раз пришли, надо испытать.

Варежкой она стряхнула пару снежинок, посадила Даню наверх горки, придерживая за бока, а руки, вот руки отцепить так и не смогла. Держала крепко, так, что ребенка не вырвать и при желании. Сзади толпились папы, мамы, бабушки других детей, шумели, хотели замкнуть круг, продолжать катать малышей и малышек и ронять их в хрусткий снег, и кружиться, и смеяться уже там, в снежном кружении Девочка лет двух от нетерпения уже почти подталкивала Даню руками «иди-иди».

– Отпусти и лови, – мягко сказал кто-то а может, и никто

надо отпускать, давай, отпусти отпусти

И Саша отпустила. Две секунды свободного падения и – обратно в руки, поймала, сразу выдернула ребенка, потому что бойкая девочка катилась следом, а за ней ехали еще и еще. И лишь потом, сделав два шага назад, заметила, что мальчик улыбается. Мама-мама-мама, – захлебывался смехом Даня.

мама мама

Они продолжили кататься. Но теперь Саша уже не боялась отпускать, а когда отпускала – не отрывала взгляд от сверкающих щелочек-глаз и раскрытого в восторге рта, от всего смеющегося Даниного лица.

вот ради чего в том числе, вот ради чего стоит бороться

Она уронила своего мальчика в снег, рядом упала сама, и вместе они барахтались, смеялись, так, словно отыскалась какая-то важная кнопочка, кнопочка счастья, и можно было нажимать и нажимать ее без остановки и теперь уже кто откажется, да, конечно, никто И она все нажимала и нажимала.

Из парка ушли, укатились, усталые. Дома сняли мокрую одежду, Даня выкупался, хорошо поел и быстро уснул. Саша налила себе бокал вина и включила какое-то развлекательное видео. Работать сегодня не моглось. Спина болела, мальчик становился все тяжелее, особенно после таких зимних развлечений, и хотелось просто глядеть в экран, просто лежать и отпивать по вязкому глоточку, задерживая, перекатывая сухое вино во рту.

Но мысли все утекали, просачивались в другом направлении. А если, думала Саша, а если. И опять вспоминались летние закаты, осенние пейзажи и снежные метели, и вся эта природа бросалась в нее воспоминаниями, и вновь, и вновь дышала настоящей, невыдуманной красотой.

И сидела, зудела мысль – правильная, здравая, и откладывать уже было некуда, некогда, и вообще, почему бы и нет, если да.

Ведь жизнь – не Данина горка. Жизнь не похожа на горку, но, может, немного похожа на ряд горок, поставленных по двое, скатом друг к другу, с примитивным спуском-подъемом и повторить так сто тысяч раз Иногда она лишь бодрое движение вверх (вперед и вперед); или напряженное, долгое ожидание перед падением; или медленное, неосознаваемое скатывание; или еще ряд промежуточных и выматывающих состояний.

жизнь, она вот, на твоей ладони

ты боишься, ждешь, когда снизу кто-то строгий ударит и стряхнет ее с руки, но пока она на месте, то живи ее на полную, живи живи живи

* * *

И сразу, на следующий день откладывать опасно, откладывать – значит прозябать в тени они отправились в новый непростой путь.

В автобусе – туда, в живописную Итаку, можно было добраться только на автобусе – Даня сильно расплакался, неловко пытался вылезти из коляски, и Саша кое-как, неудобно наклонившись, успокаивала мальчика мир ходит по кругу ладони, смотри не стряхни

Перевозбудившись накануне, он плохо спал ночью, она спала еще хуже; и вроде как надо было отказаться от свежей, выпеченной из песка снега идеи, перенести ее совсем ненадолго, на время, но нет, в эту ловушку времени и бытия она больше не попадется. Усталость и завтра, конечно, никуда не денется конечно, а куда ей деваться Но от того, что она для себя сделает сейчас, – сил желания жить станет больше.

В нужном месте Саша долго думала, как поднять коляску на одиннадцать высоких ступенек, к двери. Постояла несколько минут, прохожие не появлялись нет, таким препятствием ее больше не возьмешь Она в два прыжка добралась до двери, распахнула ее, заглянула, сказала куда-то внутрь:

– Здравствуйте, у меня коляска с ребенком, помогите, пожалуйста, поднять.

Продавщица у кассы пролепетала:

– Извините, пожалуйста, к нам с колясками нельзя. Мне то ничего, конечно, а вот камеры стоят, оштрафуют. Извините, я бы рада…

Саша закрыла дверь, оглянулась по сторонам, поставила Данин транспорт к перилам, словно он пристегнут, решительно схватила мальчика и теперь уже медленно, осторожно поднялась наверх.

– Здравствуйте еще раз. Покаж…

– Здравствуйте, – округлая, мягкая, как буква О, продавщица вышла из-за прилавка, шагнула к Саше, ласково предложила:

– Можете отпустить ребенка, у нас не скользко.

– Он не ходит.

– А-а-а, сидеть может?

Саша кивнула. Вес Дани, его сумки и ее сумки увеличивался в геометрической прогрессии, пока продавщица несла из подсобки кресло-стул и расчищала его для мальчика. Когда ребенок устроился, женщина выжидающе посмотрела на замершую, сидящую и поддерживающую сына девушку. Сашу.

– А, да. Спасибо. Мне, знаете, нужны, наверное… я и сама точно не понимаю, что мне нужно, – растерялась она дошла куда надо и растерялась, как и бывает А потом вспомнила советы из видеоуроков для новичков. – Наверное, бумагу, кисти и краски, карандаши простые, хорошие, кохинор.

Это все, что она пока знала.

– С бумагой понятно. А есть куда крепить листы? Нет? Тут нужен мольберт, они разные по цене, можно взять на первое время недорогой, но удобный, я всем его рекомендую. Сейчас все по стоимости скажу. А из гуаши – я бы предложила вот эту, подороже, получше.

Женщина говорила и говорила, улыбаясь, обтирая руки, будто смывая невидимый материал или краски, навечно въевшиеся в клетки.

– Да, хорошо.

– Ой, извините, я даже не спросила. Вам же для себя? Не для ребенка?

– Да, для себя, – просто ответила Саша, – это я, я начинаю рисовать.

Снежинки – снег белой пустыней шел уже третий день подряд – облепили ее волосы,

и в жарком помещении магазина растаяли,

и наконец смочили, омыли ее сухие глаза.

хорошо

Благодарности

Я посвятила книгу нам с С: себе, той, что работала и перерабатывала роман, справлялась и справилась, и моему любимому, удивительно стойкому по духу человеку.

Благодарю Марию Головей, главу собственного бюро, моего личного редактора и сейчас уже друга, за особый подход, за вложенные силы и время в меня, начинающего тогда автора. Спасибо за веру.

Благодарю главного редактора «Альпины. Проза» Татьяну Соловьеву, чей тонкий литературный вкус, высочайший профессионализм вызывают восхищение, а ее самоотдача влюбляет с первого взгляда. Если есть такие люди в книжном бизнесе, значит, все у нас будет хорошо.

Спасибо генеральному директору «Альпины нон-фикшн» Павлу Подкосову и семье издательства «Альпина»; руководителю проекта Марии Ведюшкиной за отлаженную работу и арт-директору Юрию Буге за ту обложку, которой горжусь.

Мы это сделали.

Рекомендуем книги по теме

Это не лечится

Анна Лукиянова

Валсарб

Хелена Побяржина

Холодные глаза

Ислам Ханипаев

Сато

Рагим Джафаров

Content

Маргарита Ронжина
Одиночка

один

два

три

четыре

пять

шесть

семь

восемь

девять

один и ноль

одиннадцать

одиннадцать с 4/4 (одиннадцать с четвертой четвертью)

двенадцать

а потом

Благодарности

Рекомендуем книги по теме