Хайт Аркадий Иосифович

Не надо оваций.Рассказы, короткометражные комедии, монологи, пародии, миниатюры

Аркадий Иосифович Хайт

НЕ НАДО ОВАЦИИ

Рассказы, короткометражные комедии, монологи, пародии, миниатюры

С. Михалков. Об авторе

Как известно, сатира — оружие чрезвычайно острое и пользоваться им надо умело. Сатирик, как никакой другой писатель, должен обладать ясным, точным видением и пониманием действительности. Тогда смех, вызываемый его произведениями (я имею в виду открытый, искренний смех, а не злобное хихиканье), всегда есть проявление нашей жизненной силы, выражение превосходства над всем тем, что мешает нам двигаться вперед.

Мне кажется, что именно этот смех возникает при чтении новой книги писателя-сатирика А. Хайта. Жанры, в которых работает этот писатель, чрезвычайно разнообразны. Это и популярная передача «Радионяня», и всем знакомый мультфильм «Ну, погоди!», и сюжеты сатирического киножурнала «Фитиль», и программы, созданные для известных мастеров эстрады. Но дело, конечно, не в количестве. Сегодня в литературе так же, как и в других видах человеческой деятельности, вопрос прежде всего стоит о качестве. Иными словами, писатель должен постоянно помнить, что даже о плохих явлениях надо писать хорошие рассказы. И я думаю, что в лучших своих сатирических произведениях А. Хайт соблюдает совет, который дал когда-то Н. А. Добролюбов: «…когда сатирик восстает против недостатков, то у него непременно есть стремление исправить недостатки. Но чтобы подобная цель могла достигаться, нужно говорить дельно и договаривать до конца; иначе никакого толку не выйдет».

От себя хочу пожелать, чтобы эта книга была не итогом, не подведением черты, а лишь коротким привалом на сложном и тернистом пути, который избрал себе писатель-сатирик Аркадий Хайт.

От автора

Этой бессмертной фразой великого комбинатора я решил назвать свою книгу. Действительно, НЕ НАДО ОВАЦИЙ.

Сатира не тот жанр. Если автор попал в точку, в самое что ни на есть больное место, стоит ли бить в ладоши? Может быть, лучше этими руками попробовать что-нибудь сделать?

Или по крайней мере не делать того, что мы делали раньше. НЕ НАДО ОВАЦИЙ.

Недостатки не повод для аплодисментов.

Нужно ли радоваться тому, что у кого-то что-то получается хуже, чем у нас?

Давайте не будем считать чужую неудачу своим успехом.

НЕ НАДО ОВАЦИЙ, дорогой читатель.

Конечно, каждому лестно их слышать. Мне как автору, тебе как будущему исполнителю этих произведений.

Но для начала попробуем разобраться спокойно.

Тихо и по-деловому.

Втроем.

Ты, я и эта книга.

СИНУСОИДА

Рассказы

Синусоида

Есть на свете люди, которые родились прямо в рубашке. А вот Семен Мумриков никогда не мог купить рубашку нужного размера. И не потому, что у него была какая-то особенная шея, а просто в том магазине, куда он заходил, никогда не оказывалось его размера. Другие люди переходят улицу в неположенном месте, не завертывают водопроводные краны и, уходя, не выключают электроприборов. Но стоило так поступить Семену, как это неминуемо приводило к штрафу, наводнению или пожару.

Если он приходил в театр — заменяли спектакль, если он намыливался — отключали горячую воду, если он становился в очередь — перед ним непременно кончалось то, что давали.

Одним словом, Мумриков был невезучий человек. Можно сказать, это был чемпион по невезению. Казалось, сама судьба выбрала его в виде показательного объекта своей немилости.

День, о котором мы хотим рассказать, начался как обычно. У троллейбуса, в котором он ехал, соскочили штанги, и Семен почти на десять минут опоздал на работу. Он вошел в отдел под осуждающими взглядами сослуживцев, и только Гусаров, недавно принятый на работу чертежник, заорал со своего места:

— Мумрик! Зайди в кассу! Отделу премию дают…

Семен вежливо поблагодарил и отправился на второй этаж. Кассир долго и внимательно сверлил очками ведомость, а потом сказал:

— Мумриков?.. Вам ничего нет.

— Не может быть! Это, наверное, ошибка…

— Не знаю, — сухо сказал кассир. — За чужие ошибки я не отвечаю.

Семен уныло побрел обратно в отдел.

— Ну, — спросил Гусаров, — получил?

— Нет, — кисло улыбнулся Семен, — что-то в ведомости напутали.

— Ну и что? Иди к главбуху, выясни.

Семен безнадежно махнул рукой:

— Бесполезно. Против судьбы не попрешь.

— Глупости! Что это еще за фатализм такой? Может, ты еще и в бога веришь?

— Нет, — сказал Семен, — мне в бога верить нельзя. Если я в него поверю, сразу окажется, что его нет.

— Слушай, Мумриков, — решительно сказал Гусаров, — я тут человек новый, все к тебе приглядываюсь. Нельзя же быть такой размазней! Думаешь, мне всегда везло? Еще как не везло! Главное — не сдаваться. Один раз надо себя преодолеть — и все. Как в преферансе. Не идет, не идет, а потом на ерундовской карте объявишь шестерную, а в прикупе — два туза. И поперло! Так поперло, что все просто ахнут!

— А шестерная — это много или мало?

— Тебе для начала хватит. Главное — судьбу сломать. Ты пойми: каждый человек живет по закону синусоиды— то вверх, то вниз, то вверх, то вниз.

— А моя синусоида всегда внизу.

— Так не бывает! Просто у тебя период невезения очень длинный. А как синусоида пойдет вверх, только подставляй карманы! Ну, иди, иди к главбуху.

Подталкиваемый в спину, Семен вошел в кабинет. Обреченным голосом, не надеясь на удачу, он изложил суть дела. К его удивлению, главбух все понял. Он разворошил какие-то бумаги — и действительно: фамилия Семена по ошибке оказалась в другой ведомости. Пораженный Семен направился к кассиру, но тот уже уехал в банк сдавать деньги. Так Семен и не понял, пошла синусоида вверх или нет. С одной стороны, правда восторжествовала, с другой — денег все равно не было.

— Неважно, — сказал Гусаров, — почин есть. Главное, продолжай в том же духе.

Уверенность чертежника как-то приятно взбудоражила Мумрикова.

— А что, — думал он, скрипя рейсфедером, — может, действительно есть эта синусоида? А я уж и руки опустил. Вот возьму и попробую сломать судьбу.

Прямо после работы он зашел в первое попавшееся кафе и уселся за свободный столик. Минут через пять подошел официант.

— Столик не обслуживается.

— Извините, — сказал Семен и по привычке поднялся. Но вдруг остановился и сказал почему-то не своим голосом:

— Попросите директора!

Подошел директор.

— Это безобразие! — закричал Мумриков. — Столик свободен, а людей не обслуживают.

И, уже сам себе не веря, добавил:

— Я буду жаловаться.

— Ну зачем жаловаться, — мягко сказал директор. — Сейчас вас обслужат.

Через полчаса Мумриков вышел из кафе, ковыряя спичкой в зубах. Но радости в душе почему-то не было. Хоть он и одержал моральную победу, но покормили его более чем отвратительно. И Семен никак не мог понять: всех в этом кафе так ужасно кормят или только его, за то что поднял скандал. А Гусаров был далеко, и объяснить было некому.

Затем Мумриков ломал судьбу возле автомата с газированной водой. Началось с того, что автомат проглотил его копейку. В другое время он бы плюнул, но сегодня решил бороться. Он подошел к окошечку справочной и за три копейки узнал телефон управления. Затем опустил две копейки в телефон-автомат и позвонил. Через час приехал мастер. Он поковырялся длинной отверткой в испорченном автомате и с кислым лицом протянул Мумрикову копейку. Семен торжественно опустил ее в карман и зашагал прочь. Собственно говоря, он опять не совсем понял, победа это или нет. Копейку вроде ему вернули, но эта копейка обошлась ему в целых пять. А на пять копеек, как известно, можно выпить целых пять стаканов газированной воды.

Время было позднее, но домой идти не хотелось. Там одному в четырех стенах невозможно было определить свою синусоиду. Семен несколько раз обошел вокруг площади, выискивая очередной объект проверки. Объект нашелся. Им оказалась девушка, сидевшая в одиночестве на лавочке. Еще день назад Мумриков не подошел бы к такой красавице на пушечный выстрел, но сегодня был особый день. Семен приблизился к лавочке, зачем-то вытер ботинки о траву и хрипло сказал:

— Вы не скажете, который час?

Вопрос был идиотский. Прямо над девушкой висели огромные электрические часы. Но девушка почему-то улыбнулась:

— Бедненький, у вас нет часов?

— Есть, — честно признался Семен. — Только они все время торопятся или отстают. Потому что я невезучий.

— Совсем не поэтому. Просто у вас сильное магнитное поле, которое действует на стрелки. Я где-то об этом читала.

Мумрикову не захотелось отставать от такой начитанной девушки.

— А вот я читал, что спутники Марса Фобос и Деймос могут быть искусственного происхождения. Представляете, что это значит?..

Но представить девушке не удалось. К тротуару с визгом подлетел синий «жигуленок», и оттуда выскочил высокий парень в кожаном пиджаке.

— Ирочка, ради бога, извини! Большая очередь на заправке.

Ирочка закрыла книгу и поднялась.

— До свидания, — сказала она Семену. — Обязательно проверьте магнитное поле.

Машина уехала, а Мумриков еще долго махал ей вслед. Его опять раздирали сомнения. Девушка, которая так мило пошла на контакт, уехала с другим, не оставив ни адреса, ни телефона. Было совершенно непонятно, состоялось ли знакомство и поползла ли наконец вверх злополучная синусоида.

Только около часа ночи Мумриков прекратил испытывать судьбу. Надо было возвращаться домой, метро уже закрывалось. Ехать Семену было далеко, до самой конечной остановки «Речной вокзал». Поэтому он поудобнее расположился на кожаном сиденье и закинул ногу на ногу.

В этот поздний час пассажиров почти не было. Лишь напротив Семена расположился здоровый, красномордый детина, от которого даже через проход доносились пары спиртного. Мумриков не понравился мужчине с первого взгляда. Он что-то засопел, забурчал и впился взглядом в Семена, явно нарываясь на скандал. Тот на всякий случай отвел глаза и начал внимательно изучать схему Московского метрополитена. Так они проехали целую остановку. Наконец красномордый понял, что к взгляду прицепиться не удастся, и начал оскорбление словами.

— Расселся, — сказал он в пространство. — Ножку на ножку положил. Как у тещи на блинах.

Семен даже не повел ухом, словно в вагоне был кто-то третий, к кому все это относилось.

— Шмендрик, — мрачно сказал красномордый. — Очками закрылся, думает, он умней всех.

Семен молча проглотил и это.

— И откуда вы только такие беретесь на нашу голову! Семен тупо молчал, проклиная себя в душе последними словами:

— Трус! Тряпка! Ничтожество! Чего ты испугался? Ты же судьбу ломаешь!

Поезд подошел к «Соколу». Мужчина нехотя встал.

— Твое счастье, что я сегодня добрый, — сказал он. — А то бы я тебе повернул глаза на затылок.

И, смачно сплюнув, он направился к открытой двери. Но тут какая-то неведомая сила приподняла Семена и понесла по проходу. Он догнал красномордого у самой двери и со всей силы двинул его ботинком пониже могучей спины. Детина пулей вылетел из вагона. В ярости он развернулся, но двери уже захлопнулись, и Семен сплющил о стекло свое счастливое лицо.

И в этот момент под мраморными сводами метрополитена раздался бесстрастный женский голос:

— Станция «Сокол»! Поезд дальше не пойдет.

Двери снова раскрылись, и красномордый с ревом ворвался в вагон.

…На другое утро в больницу к Семену пришел Гусаров. Семен лежал на кровати, прижимая к груди забинтованную руку и глядя на мир заплывшим глазом.

— Вот видишь, — печально улыбнулся он. — Я хотел судьбу сломать, а она мне сама что-то сломала.

— Ничего, — сказал Гусаров, — не дрейфь! Мы еще промчимся на вороных! На-ка вот, поешь…

Он положил на столик пакет с апельсинами и погладил Семена по взъерошенной макушке. И тут Семен не выдержал. Его лицо как-то странно скривилось, и он громко заревел, размазывая слезы здоровой рукой. Гусаров опешил.

— Мумрик, милый, ну не надо… Тебе больно, да?

Семену было действительно больно, но плакал он не из-за этого. Просто давно уже никто не приносил ему апельсинов и не гладил по голове так, как это в детстве делала мама. Он поднял на Гусарова свое заплаканное лицо и вдруг засмеялся коротким, всхлипывающим смехом.

— Ты что? — спросил Гусаров. — Тебе плохо?

— Нет, — сказал Семен, — мне хорошо.

Он почувствовал, что его синусоида медленно поползла вверх.

Театр одного актера

Когда я слышу, что какой-то актер блестяще сыграл свою роль, мне становится смешно. Подумаешь, сыграл роль! Да я каждый день каждый час изображаю десятки персонажей, а обо мне даже никто не слышал. Вот, взгляните сами. Перед вами список моих ролей:

Любящий муж.

Заботливый отец.

Талантливый инженер.

Активный общественник.

Это только мои главные роли. Есть еще и второстепенные:

Остроумный собеседник.

Заядлый болельщик.

Коллекционер марок.

Телевизионный зритель.

Я уже не говорю о различных эпизодических ролях:

Человек в очереди.

Посетитель музея.

Пассажир в автобусе. И т. д.

Как видите, ролей у меня больше, чем у любой театральной знаменитости. Неудивительно, что последнее время я начал их путать. Впрочем, этого никто не замечает. Недаром старая театральная истина гласит: не важно — что играешь, а важно — как!

Но, извините, мне пора. Скоро мой выход. Занавес открывается…

Утро. Косые лучи солнца пробиваются в окна уютной квартиры. Негромко звучит радио. По нему уже кто-то с утра исполняет роль березового сока. В кровати спит человек лет тридцати. Это я. У стены — «Хельга», у двери — Ольга, моя Ж е н а.

— Кушать подано! — говорит она и исчезает.

В моей пьесе Ж е н а играет эпизодическую роль. Одна-две реплики, не больше.

Я иду в кухню и сажусь за стол. Но едва начинаю есть яичницу, как чувствую на зубах хруст соли. В ту же минуту я невольно вхожу в роль Посетителя столовой.

— Что такое? — строго спрашиваю я. — Почему яичница пересолена?

— Не знаю, — говорит Ж е н а, — это случайность.

— Почему из-за ваших случайностей должны страдать люди?! Кто это готовил?.. Позовите!

Дверь на кухню открывается, и входит мать жены в белом переднике. В старых комедиях ее называли тещей. — Что ты кричишь? — говорит она. — Не с той ноги встал?

— А почему вы, собственно говоря, называете меня на «ты»? Я вам пока еще не сын. Дочку свою этим кормите!

— Коля, — тихо говорит Ж е н а, — может, творожку поешь?

— Ешьте сами! — говорю я.

Эта реплика — на уход. Я иду на работу.

День. Большая светлая комната, уставленная столами и чертежными досками. За одним из столов склонился человек. Это опять я. Передо мной груда бумаг. Я составляю графики отпусков, вывожу кривую опозданий, пишу списки лиц, не уплативших профвзносы. Работа эта настолько бессмысленна, что я даже не понимаю, какую сейчас играю роль.

К середине дня я все это заканчиваю и тащу к начальнику. У него в кабинете уже полно бумаг: на столе, на полках, в шкафу. Я сразу чувствую себя в роли Человека, сдающего макулатуру.

— Принимайте, — говорю я первую реплику.

— Спасибо, — говорит начальник.

— Как — спасибо? А талон?

— Какой талон?

— За макулатуру.

Начальник озирается по сторонам и, понизив голос, говорит — Голубчик, я понимаю, что это не инженерная работа, но что делать, должен же кто-то этим заниматься. Потерпите, в следующий раз другому поручим.

— Безобразие! Человека с высшим образованием заставляют заниматься какой-то писаниной! До каких пор это будет продолжаться?!

Но это уже внутренний монолог, который я произношу по дороге в отдел. Комната пуста, все ушли обедать. Лишь у моего стола стоит Леночка, студентка пятого курса, проходящая у нас преддипломную практику. Мне предстоит играть роль Консультанта по проекту. Но когда я вижу ее стройную фигуру и нежные щеки, чуть тронутые загаром, я беру на себя амплуа Героя-любовника. — Ну, солнышко, как дела? — спрашиваю я. — Почему такие грустные глазки? Устала?..

— Немножко, — говорит она. — Чертила всю ночь.

Я беру ее за руку и смотрю прямо в глаза:

— А может, тебе отдохнуть день-другой, переключиться на что-нибудь… живое…

Она почему-то краснеет и выдергивает руку.

— Что с вами, Николай Алексеевич?

— Что со мной? Кто это знает? Быть может, небо, что тебя послало. На радость или горе, сам не знаю…

— Я позову кого-нибудь, — испуганно говорит она.

Вот этого делать не надо. Это я знаю точно.

— Постой! Остановись хоть на мгновенье…

Но в этот момент все возвращаются с обеда, и сцена прерывается на самом интересном месте. Я еще долго не могу выйти из образа и весь оставшийся день играю роль Героя-любовника — с нашими сотрудницами и секретаршей директора Генриеттой Павловной.

Вечер. Та же декорация, что и утром. В окна падает свет уличных фонарей. В комнате полумрак. Посреди комнаты в мягких креслах сидят супруги. Это я и Ольга. Сейчас самое время играть Любящего мужа, но я с головой ушел в роль Человека, читающего газету.

— Кофточку сегодня видела, — робко говорит Ж е н а.

— Все больше товаров выпускает наша легкая промышленность, — читаю я вслух.

— Нет, не нашу. Венгерскую.

— В этом году в два раза вырос товарооборот стран — участниц СЭВа, — продолжаю я, — Купить хотела, да денег нет.

— Помощь странам, пострадавшим от землетрясения, — читаю я следующий заголовок.

— Коля, — говорит Ж е н а, — ты мне не дашь сорок рублей?..

Я откладываю газету, и во мне просыпается Председатель кассы взаимопомощи.

— Откуда?! Откуда у меня сорок рублей? Я деньги не печатаю!

— Но я же не так много прошу.

— Ну и что? Тебе дай, другой дай, третьей… Так нам, дорогой товарищ, никаких денег не хватит.

Ж е н а уходит на кухню, и оттуда слышится ее плач. Кажется, я немного пережал. Неудивительно, ведь сегодня было сотое представление этой сцены. Я иду на кухню, чтобы ее успокоить.

— Вот, — всхлипывая, говорит Ольга, — говорила мне мама, чтобы я за тебя нс выходила.

Как только я это слышу, я сразу становлюсь Руководителем группы.

— Между прочим, мы здесь никого не держим. Хотите уходить — скатертью дорога. Другую найдем на ваше место. Помоложе и поспособней.

Я возвращаюсь в комнату и включаю телевизор. Сейчас начнется мой любимый хоккей. Но как только на экране появляются переполненные трибуны, открывается дверь и входит мальчик лет двенадцати или четырнадцати. Это мой сын. Надо бы взять роль Заботливого отца, но я не могу, Я занят в эпизоде «Человек у телевизора».

— Папа, — говорит мальчик, — я тебе одну вещь хочу сказать. Только ты не расстраивайся.

— Чего расстраиваться, — бодро отзываюсь я, не отрываясь от экрана. — Ведь после второго периода счет 3:1 в пользу «Спартака».

— Папа, ты послушай. Я сегодня подрался на уроке… Это все Валька. Он в меня первый плюнул.

— Плюнул? Это не по правилам. Его надо удалить из класса на две минуты.

— Не знаю… Только тебя завтра к директору вызывают. — Безобразие! — говорю я. — Возмутительно! Он же коньком шайбу забил, а судья засчитал.

Сын пытается еще что-то сказать, но я не слышу, потому что весь стадион хором скандирует: «Шай-бу! Шай-бу!» — На уроках надо заниматься, — говорю я, когда на экране возникает пауза. — А то кончишь школу и с двух метров в ворота не попадешь. Ну все, иди спать. На сегодня разговор окончен, вел репортаж твой папа.

Часы бьют одиннадцать. Сцена пустеет. Я смываю грим и ложусь в постель. Все тело блаженно ноет от прикосновения прохладной простыни. Господи, до чего же я устал! И кто только сказал, что у артистов легкая жизнь…

Инопланетянин

Почти фантастика

В восемь часов сорок пять минут в предместье города Н. приземлился небольшой межпланетный корабль. Из космического звездолета, имеющего форму удлиненной эллиптической тарелки, спрыгнуло на землю существо, внешне-ничем не отличающееся от обитателей города Н. Только по лихорадочному блеску глаз и выражению откровенного любопытства в нем можно было обнаружить пришельца. Это был, действительно, пришелец. Гуманоид с планеты Сириус, посланный на Землю для установления контакта. Ровно в девять часов гуманоид вышел на центральную улицу города. Несмотря на раннее время, улица была заполнена людьми. Объектов для контакта было более чем достаточно.

Несколько секунд инопланетянин стоял в нерешительности, а затем уверенно двинулся к человеку с большим портфелем в руках. Но едва он приблизился на два шага, как человек сорвался с места и с криком: «Иван Кузьмич, вы мне срочно нужны по делу!» — кинулся догонять какого-то прохожего.

Гуманоид остановился, потоптался на месте и переключил свое внимание на женщину с двумя Хозяйственными сумками. Но в это время открылись двери какого-то магазина, и женщина, распихивая толпу людей, устремилась внутрь, бурно работая локтями.

Следующий землянин, заинтересовавший пришельца, прямо перед его носом нырнул в телефонную будку и через застекленную дверь до инопланетянина донеслись его возбужденные слова: «Сидорчук! Вы нам даете болты, а мы вам присылаем олифу!.. Нет-нет, кроме болтов, меня ничего не интересует!» Пришелец тихо отошел от будки. Трудно было установить контакт с существом, которого абсолютно ничего не интересует, кроме болтов.

Одним словом, люди все время были рядом, но они все тек безостановочно двигались, что пришельцу на секунду показалось, что их вроде и нет.

Спустя несколько минут гуманоид наконец-то обнаружил человека, неподвижно стоящего у газетного стенда. Человек что-то читал, беззвучно шевеля губами. Инопланетянин тихо дотронулся до его плеча: — Простите, я бы хотел вступить с вами в контакт.

Человек слегка побледнел: — Почему со мной?

— Потому что нас, — стараясьговорить как можно мягче, произнес гуманоид, — нас интересуют ваши люди. Лицо человека стало совершенно белого цвета: — Кого это — нас? Вы откуда будете? — С другой планеты.

— Из Америки, что ль?

— Нет, что вы, гораздо дальше.

— Ах, еще дальше… А что ты у нас делаешь?

— Выполняю специальное задание.

— Ах, вот оно что — задание! Я тебе сейчас такой контакт установлю, шпион проклятый!

Гуманоид выставил вперед руки:

— Что вы, что вы! Это ошибка. Я не шпион, я с планеты Сириус.

— Ну и что, — сказал человек, немного успокаиваясь, — хотя бы даже из Сирии. Все равно не имеешь права на улице к людям приставать. Приводи свою делегацию к нам на завод, устроим вечер дружбы — будет контакт. «Какой странный человек, — подумал гуманоид, — при чем здесь завод? Какая делегация?.. Непонятно. Ясно только одно: мужчины здесь не очень контактны. Возможно, следует подойти к женщине».

Он выбрал молодую симпатичную девушку, разглядывающую какую-то витрину, и взял ее за рукав.

— Девушка, я бы хотел вступить с вами в контакт.

Девушка вспыхнула и резко сбросила его руку со своего рукава.

— Нахал!

А какая-то старушка, наблюдавшая за этой сценой, заохала, обращаясь к прохожим:

— Ну и молодежь пошла! Совсем обнаглели. Уже прямо на улице хотят в контакт вступать.

«Ах вот оно что, — подумал пришелец, — очевидно, здесь не принято вступать в контакт на улице. Ну что ж, тогда зайдем в помещение». Он обвел взглядом улицу: «Универсам»… «Янтарь»… «Комиссионный»… «Книги». «Вот это подходит, —решил гуманоид. — Где книги — там всегда мыслящие существа».

Он зашел в магазин и поднялся в кабинет к главному мыслящему существу — директору. Распахнул дверь и прямо с порога сказал:

— Я бы хотел вступить с вами в контакт.

Директор поднялся с места и поплотнее прикрыл дверь. — А вы от кого?

— Я сам от себя.

— Это я понимаю. Кто вас сюда послал?

— Меня?.. Сириус.

Директор огляделся по сторонам и на всякий случай закрыл форточку.

— Сириус?.. Он что, уже вышел?

— Конечно, — удивился пришелец. — Наш Сириус давно вышел на орбиту.

— Тогда передайте ему, что сейчас не до контактов.

— Но почему?

— Потому что не до Сириуса. Кругом ОБХСС.

И, подталкиваемый в спину крепкими руками директора, пришелец покинул кабинет. Он зашел в маленький безлюдный садик, уселся на лавочку и принялся думать: «Ну почему, почему с людьми так трудно вступить в контакт? Что происходит? Конечно, я понимаю: у каждого своя жизнь, свои дела, свои заботы. Но неужели милые, симпатичные существа не могут найти друг для друга пару минут? Чтобы не устраивать никаких дел, ничего не выбивать, ничего не доставать. Просто пообщаться. Или просто так это уже невозможно?..»

Его размышления прервали двое людей, выросших как из-под земли.

— Скинемся? — спросил один.

— Что?

— Ну, сбросимся? — спросил другой.

— Не понимаю.

Приятели переглянулись.

— Ты что, с луны свалился?

— Нет, — сказал пришелец, — я не с Луны.

— Так в чем дело? Давай законтачим.

— Конечно, конечно, законтачим, — обрадовался гуманоид. — А что для этого нужно?

— Рубль нужно. Чтоб контакты промыть.

Они взяли рубль и принесли какой-то жидкости, которая показалась пришельцу крайне мерзкой на вкус. Однако для контакта он отпил треть стакана.

— Скажите, — весь передергиваясь, спросил он, — почему у вас так трудно войти в контакт? Я сегодня ищу контактов с девяти утра.

— С девяти — рано, — сказал один. — Компанию надо с одиннадцати искать.

— А просто так, без компании, можно? Вдвоем?

— Вдвоем?.. Ну, если в получку. А так — дорого.

— Получка? А что это такое?

Приятели снова переглянулись.

— Бедняга, никогда получки не видел. Видно, все Ж е н а отбирает.

— Да, жаль человека.

— Но я не человек, — возразил инопланетянин. — Я гуманоид.

— Какой еще гуманоид? В ГУМе, что ль, работаешь?

— Нет, я вообще пришелец с другой планеты.

— Все, Федя, — сказал один, — пришельцу больше не наливай.

— Но я правда с другой планеты. Я могу доказать. Хотите, я поменяю свой цвет? Стану фиолетовым, синим, лиловым?..

— Подумаешь, — сказали приятели, — ты бы видел, какие мы в понедельник на работу выходим. Такого цвета вообще не бывает.

— Ну, я не знаю… Хотите, я угадаю, о чем вы думаете? — Валяй.

— Вы думаете о том… где бы достать еще этой горькой жидкости.

— Верно. Мы всегда об этом думаем. Повторим?

— Спасибо, — сказал гуманоид, — я больше не могу.

— Да, — сказали друзья, — не боец. Тогда будь здоров, не кашляй. У нас обеденный перерыв кончается.

— Постойте, а как же наши контакты?

— Никак. Пить научишься — будут контакты.

«Пить научишься — будут контакты, будут контакты, будут контакты», — повторял про себя пришелец, фиксируя эти слова в блоке памяти.

С тех пор прошло немало времени, но он все еще ищет контакты. И если вы случайно встретите на улице небритого человека в жеваных брюках, давно не чищенной обуви, с мятым рублем, зажатым в кулаке, — знайте, что это он, гуманоид с планеты Сириус. Только опустившийся. Опустившийся к нам на землю.

Однофамилец

Вот скажите, какая фамилия, повашему, лучше: Пантелеев или Бархударов?.. Думаете, одинаковые?.. Я тоже так раньше думал. Но жизнь мне подсказала, какая лучше. Это еще год назад случилось. Как-то в воскресенье решил я себе на завтрак картошки поджарить. Стою на кухне, орудую ножом. Вдруг телефонный звонок.

— Пантелеев, говорят, ты чего на воскресник не выходишь? Все жильцы уже собрались.

Я стою молчу. Так хотелось картошечки жареной — и вот на тебе! А они свое:

— Ты что молчишь? Может, думаешь, что ты лучше всех, а, Пантелеев?

А я ни с того ни с сего возьми да брякни:

— А я вам не Пантелеев.

— А кто же ты?

Действительно, кто я?.. Огляделся по сторонам, а у меня под ножкой стола лежит старый учебник русского языка. Автор — Бархударов. Я и говорю: — Бархударов я, вот кто!

— ии, говорят, товарищ ьархударов, извините. А где Пантелеев?

— Занят он, говорю, картошку мне чистит.

— А когда освободится?

— Когда освободится — посуду за мной вымоет и помойное ведро вынесет.

— Понятно. Простите за беспокойство, товарищ генерал. И трубочку — бряк. Вот это да, думаю, как фамилия подействовала. Какого-то совершенно неизвестного Бархударова за генерала приняли. Ну, позавтракал я и забыл об этой истории. Но жизнь мне сама про эту фамилию напомнила.

С тещей моей небольшая неприятность случилась. Померла она. Ну, померла и померла, но надо ж хоронить. А где? Проблема. Ж е н а весь город обегала — нет мест. Ну, тут я про Бархударова и вспомнил. Снимаю трубку и звоню на самое лучшее кладбище.

— Категорически приветствую, — говорю. — Бархударов беспокоит.

— Товарищ Бархударов, здравствуйте! Что можем для вас сделать?

— Для меня, говорю, слава богу, пока ничего не нужно. А вот теще моей вы, действительно, нужны.

— О чем разговор! Теще товарища Бархударова, отца советского дирижабля, непременно поможем. Пусть завтра зайдет.

— Вообще-то, говорю, завтра она не сможет. Мы ее завтра похоронить хотели.

Они говорят:

— Ах, в этом смысле… Ну что за вопрос — сделаем.

— Но я слышал, что у вас с местами туго.

— Трудновато, конечно, но для вас сделаем.

Я говорю:

— Для меня не надо! Вы для нее сделайте.

— Конечно, конечно. Самое лучшее место для нее выделим. Солнечная сторона, метро рядом, на следующий год «Универсам» откроют. И окружение хорошее, много интеллигенции.

И что вы думаете?.. Для тещи Бархударова и место нашлось, и цветы, и духовой оркестр. Ансамбль дома пионеров два часа песню пел: «Лучше нету того свету…» Представляете, что это за фамилия? Вроде бы ничего не говорит, а что-то напоминает. Вроде бы никто и в то же время кто-то. И, главное, в самой фамилии что-то мощное есть. Будто камни с горы катятся: Барху-даров! Одним словом, начал я потихоньку этой фамилией пользоваться. То в магазин позвоню, то в аптеку, то в кассу железнодорожную. Совсем другая жизнь пошла. Картошку на завтрак уже не ем, рыбкой дефицитной балуюсь, водочку пью только с винтом, и учебник Бархударова у меня уже под ножкой стола не лежит — новый стол привезли.

Но ведь у нас не бывает, чтоб все время хорошо. Обязательно что-нибудь приключится. И приключилось. Выхожу я как-то из одного магазина. Естественно, с черного хода. Сапоги я там для жены взял. Тут подходит ко мне товарищ в штатском:

— Будьте добры, ваши документы.

Ну, я предъявил.

— Так, говорит, товарищ Пантелеев, следуйте за мной. Заводит меня обратно к директору и говорит:

— Товарищ директор, на каком основании вы продали ему сапоги?

Тот говорит:

— Как? Это же товарищ Бархударов! Сын министра землетрясений.

— Если бы! Это же какой-то Пантелеев.

Тот даже с места вскочил:

— Как — Пантелеев? Какой Пантелеев? А на каком же основании вы у нас сапоги купили?

— А на основании того, говорю, что у моей жены сапоги каши просят!

Ну, конечно, скандал! Отобрали сапоги да еще говорят: — Еще раз с черного хода придешь — света белого не увидишь!

Вот, думаю, беда. А что, если они теперь возле каждого магазина станут дежурить? Ведь это мало сказать, что ты Бархударов, надо еще документ иметь. Одним словом, понял я, что надо срочно менять фамилию: Пантелеев на Бархударов. Написал заявление и прямым ходом в паспортный стол. Прочла паспортистка мое заявление и говорит:

— Товарищи, вы что все, с ума сошли? Седьмой человек хочет Бархударовым стать. Возьмите другую фамилию. Я говорю:

— Другая у меня уже есть. Мне эту надо.

— Ничего не могу сделать. Звонил товарищ Бархударов, велел свою фамилию никому не давать.

— Что значит — звонил? Надо еще проверить, кто звонил. Настоящий Бархударов или такой же Пантелеев, как и я.

— Ничего не понимаю, — говорит. — Вы можете объяснить? А что тут объяснять? Понял я, что надо срочно другую фамилию искать. Чтоб была звучная, чтоб люди ее знали, но не помнили откуда. Неделю сидел, все учебники перерыл, но нашел. Во, фамилия! Багратион!..

Я ее уже проверил. Позвонил в писчебумажный магазин: — Категорически приветствую, Багратион беспокоит!

И порядок. Обслужили по первому разряду. Десять рулонов туалетной бумаги из директорского фонда. Так что сомнений нет. Завтра же пойду в паспортный стол фамилию менять.

Только уж, чур, эту фамилию никому не брать! Это моя.

А вы, если хотите, берите другие.

Главное — чтоб фамилия известной была. Пусть даже неизвестно откуда. Потому что если ты Бархударов, то у тебя все, а если Пантелеев, то у тебя одна фамилия.

Когда я смотрюсь в зеркало…

Сколько я себя помню, меня всегда за кого-то принимают. За кого — не знаю, но только не за меня. Видно, есть в моем лице что-то настолько банальное и ординарное, что оно напоминает все лица сразу. Даже у меня, когда я смотрюсь в зеркало, возникает ощущение, что этого человека я уже встречал. Только не помню где: в автобусе, булочной или на службе.

Раньше, когда я был молодым и наивным, я часто спорил, горячился, даже документы предъявлял. Но с годами смирился. Понял, что все равно ничего не докажешь, только людей против себя настроишь. Вот так и хожу по улицам, похожий на других. Прикрываю ладошкой свое чужое лицо.

— Володя!

Это, наверное, меня. Хотя вообще мое имя Петр. Оглядываюсь: через улицу бежит ко мне невысокая полная женщина в брючном костюме. Женщина не- в моем вкусе, но ее это, кажется, не смущает.

— Вовочка, — кричит она издали, — милый! Куда ж ты пропал, бессовестный? Не звонишь, не заходишь…

— Да закрутился, — осторожно говорю я, — дел полно. — Ладно уж, — грозит она пальчиком, — знаю я твои дела. Не первый год знакомы.

Не первый. Понятно. Значит, это у нас длится давно. Женщина берет меня за руку.

— Слушай, может, зайдешь ко мне, а? Хоть на минуточку?..

Я не могу отказать, когда на меня смотрят такими глазами.

— Ладно. Только ненадолго.

Я сижу с неизвестной мне женщиной в незнакомой квартире. Мы пьем сухое вино, которое я терпеть не могу, и вспоминаем Пицунду, в которой я никогда не был. Постепенно разговор истощается. Несколько минут мы сидим молча.

— Ну, — наконец не выдерживает женщина.

— Что — ну?

— Ты что, может, нездоров?

— Нет, я здоров.

Женщина обиженно поджимает губы.

— Понимаю: другую завел.

Другой у меня нет. Вернее, она есть, но другая — это моя Ж е н а, с которой я прожил десять лет. Только как это объяснить?..

— Эх ты, — говорит моя знакомая, — я из-за тебя на все иду, мужа обманываю.

Во мне просыпается мужская солидарность:

— Вот это нехорошо. Мужа обманывать — последнее дело.

— Подлец ты, — устало говорит женщина. — Нотации мне читаешь после всего? Да ты, да ты… Знаешь, кто ты?

Узнать я не успеваю, потому что хлопает входная дверь. — Муж, — испуганно говорит женщина, — муж пришел. И запахивает на груди халатик.

Я быстро оглядываю комнату: стол с недопитыми бокалами вина, пепельница, полная окурков, женщина в домашнем халате… Не хватает только мужа, вернувшегося из командировки.

А вот и он! В дверь заглядывает лысоватый мужчина с густыми, как у пуделя, бакенбардами. Он внимательно смотрит на меня и многозначительно произносит:

— Та-ак…

Затем решительно направляется ко мне. Я закрываю глаза и поглубже вжимаюсь в кресло. Я не люблю, когда меня бьют. Мне всегда кажется, что это плохая примета. — Та-ак, — повторяет муж, — пожаловали наконец.

— Это не я… Это недоразумение!

— Какое там недоразумение! Постыдились бы, Семен Борисович! Взяли деньги на две недели, а сами полгода не отдаете.

Час от часу не легче. И этот меня с кем-то пута. ет. Хотя уж лучше быть пойманным должником, чем застигнутым любовником.

— А я, собственно, как раз пришел отдавать… Сколько я вам должен?

— А вы уже и забыли?.. Пятьдесят рубликов, как одна копеечка.

— Сколько?!

Я испуганно смотрю на женщину, но она молчит. Ей моих денег не жалко. Честь дороже.

— У меня с собой только тридцать, — жалко улыбаюсь я. — Если не возражаете, двадцатку я завтра поднесу. Муж вырывает деньги у меня из рук.

— Давайте уж! Только смотрите, завтра — непременно. Я выскакиваю из квартиры, забыв попрощаться с моей возлюбленной. Заметая следы, кружу какими-то переулками и проходными дворами и, только убедившись, что погони за мной нет, спокойно выхожу на улицу, небрежно прикусив сигарету.

На улице меня поджидает какой-то широкоплечий мужчина.

— Валерий? — полувопросительно говорит он.

На всякий случай я киваю.

— Долго же я ждал этой минуты, — радостно говорит мужчина и с размаху бьет меня по лицу.

— За что? — кричу я. — За что?!

— За то. За это самое. Мне Кульчицкий все рассказал. — Какой Кульчицкий? Не знаю я никакого Кульчицкого!

— Да?.. Может, ты и Тарасова не знаешь? — говорит он и снова надвигается на меня.

Я чувствую, что лучше согласиться.

— Тарасова знаю. Кого знаю — того знаю.

— Ну вот что: завтра сам явишься к Ивану Матвеичу и все расскажешь, как было.

— Расскажу, — охотно соглашаюсь я.

— Смотри, я проверю.

— Обязательно, — говорю я. — Доверяй, но проверяй. Несколько секунд он смотрит на меня, прикидывая, не добавить ли еще. Затем поворачивается и не спеша уходит в глубь улицы. Интересно, за что этот Валерий получил по морде? Что он такого натворил?

Я иду по бульвару, погруженный в мысли о неизвестных мне Кульчицком, Тарасове и многих, многих других, о которых я никогда не узнаю.

— Гражданин, — окликает меня пожилая женщина с коляской, — что же это вы? Сказали — на минутку, а сами на полчаса ушли.

— Извините, — по привычке говорю я, — задержался немного.

— Задержался! Будто у меня других дел нет, как за вашим ребенком смотреть.

И она решительным движением катит ко мне коляску. Это уже слишком. Даже для меня.

— Простите, — говорю я, — но это не мой ребенок.

— Как — не ваш? Вы же сами просили за ним поглядеть.

— Вы ошиблись. Вас просил другой человек.

Женщина внимательно меня разглядывает:

— Странно… И внешность такая же и одежда.

— Одежда — может быть, но не ребенок. Это не мой ребенок, понимаете? У меня вообще нет детей. И не может быть. Если хотите, я справку могу принести.

— Странно, очень странно.

От наших голосов ребенок просыпается. Он высовывается из коляски, протягивает ко мне ручки и произносит: — Папа, папа!

— Чудовище! — говорит женщина. — Это же надо: отказаться от своего ребенка.

Она с презрением отворачивается и, размахивая хозяйственной сумкой, скрывается в темной аллее.

Мы остаемся вдвоем. Я и чужой ребенок. Подождем. Должен же за ним прийти настоящий отец. Проходит пять минут… Десять… Пятнадцать. Никого.

Начинается дождь. Мелкий, противный. Мимо нас бегут люди, похожие на меня, но настоящего отца все нет. Ребенок начинает хныкать. Наверное, он замерз или хочет есть. Я заглядываю в коляску. Симпатичный мальчик, даже чем-то на меня похож. Может, действительно пойти с ним домой? Посидим, обогреемся, а потом вернемся. Я иду по улице, толкая перед собой коляску с чужим ребенком. Холодные капли дождя падают мне за шиворот, но я не обращаю внимания. Мне хорошо. Сейчас улицы пустынны, и я хоть несколько минут могу побыть самим собой. А мне это очень нужно. Ведь день не окончен, впереди еще встреча с женой. Интересно, за кого она меня примет сегодня?..

Дуэль

Экономист Глухов в присутствии трех свидетелей назвал плановика Мухина дураком.

Это рядовое событие вызвало совершенно необычные последствия. Плановик Мухин в присутствии тех же свидетелей вызвал Глухова на дуэль и гордой походкой удалился к себе в отдел.

Весть о дуэли в несколько минут облетела все учреждение. В коридорах, курилках, на лестничных площадках все разговоры были только о дуэли.

— Это же надо: взял и вызвал! Я его просто уважать начала.

— Оставьте! Какая может быть дуэль в наше время? Поговорят и разойдутся.

— Не скажите. Он упорный. Пока своего не добьется…

— Добьется он. Строгача с занесением.

Разговоры не стихали до обеда. А в обед к Мухину поднялся сам председатель месткома Петренко.

— Послушай, Мухин, — сказал он. — Тут разные глупости болтают. Будто ты Глухова на дуэль вызвал.

— Это не глупости, — спокойно ответил плановик. — Это правда.

— Ладно тебе, — усмехнулся Петренко. — Взрослый человек, с инженерным дипломом…

— Именно с дипломом. И оскорблять себя никому не позволю.

— Хорошо-хорошо. Если ты настаиваешь, давай мы его на местком вызовем, проработаем.

— Местком здесь ни при чем. Он же не его дураком назвал, а меня. Тут задето мое достоинство.

— Слушай, какое может быть достоинство в нашем учреждении? И какая дуэль? На арифмометрах, что ли? — Условия дуэли я изложу письменно, — сказал плановик и гордо отвернулся к окну, показывая, что разговор закончен.

К концу рабочего дня условия дуэли были выработаны и подписаны обоими участниками. Выглядели они так: в девять часов вечера в квартире Мухина противники занимают места. Каждые пять минут секунданты наливают, а противники выпивают по стакану чистой воды. Первый, кто откажется продолжать дуэль, считается проигравшим и должен подать заявление об уходе. Условия окончательные, примирение невозможно.

В девять часов вечера в доме Мухина противники заняли места на. кухне. Один из секундантов взял стакан и открыл кран. В трубе что-то засвистело, забулькало, и вместо воды кран испустил тяжелый, продолжительный вздох.

— Нет воды, — констатировали секунданты.

— Позвольте, позвольте, — забеспокоился хозяин, — это недоразумение. Я сейчас все выясню.

Он снял трубку и набрал номер котельной.

— Дежурный слесарь у телефона, — сказали с того конца трубки.

— Здравствуйте… Это из двадцать шестой квартиры говорят. У меня воды нет.

— Ну и что? Во всем доме воды нет.

— Почему? — наивно спросил Мухин.

— А я откуда знаю? Звоните в диспетчерскую.

— Но вы же слесарь!

— Именно что слесарь, а не справочное бюро! Отчего, да почему…

— Вы мне не грубите, — строго сказал плановик. — Я требую, чтобы вы устранили повреждение.

— Слушай, — не выдержал слесарь, — ты что, дурак? Что ты ко мне привязался?

— Как вы меня назвали? — взвился Мухин. — Я вас вызываю!

— Ну и вызывай. А я все равно не приду.

В трубке раздались короткие гудки. Мухин глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и набрал телефон диспетчерской.

— Говорят из дома номер четыре. Воды нет.

— Знаем.

— Знаете?.. А что же вы людей не предупреждаете?

— Гражданин, что вы нервничаете? К утру исправят.

— А если я не могу ждать до утра? Может, мне надо срочно ванну принять!

— Ванну? — удивилась дежурная. — Во вторник? Знаете что, гражданин, мне некогда глупости слушать. Я на работе.

Мухин тихо опустил трубку на рычаг.

— Ну что, — мрачно спросил Глухов, — отменяется?

— Нет-нет, — встрепенулся плановик. — Подождите, я сейчас.

Он схватил два эмалированных ведра, спустился вниз и позвонил в первую попавшуюся дверь соседнего дома. Послышалось шарканье домашних тапочек, дверь приоткрылась, и оттуда выглянул заспанный мужчина в тренировочном костюме.

— Извините, пожалуйста, — сердечно сказал Мухин. — Вы мне водички не дадите?

— Да что же это такое! — возмутился мужчина. — Ходят и ходят! Покоя человеку не дают.

— Вы простите. Но мне очень нужно. Всего два ведра.

— Ну да, тебе — ведро, другому — бочку.

— Слушайте, вы человек или нет?

— Я-то человек. А вот у тебя, я вижу, с головой не все в порядке.

— Что? — оскорбился Мухин. — Да я…

Дверь захлопнулась перед его носом.

— Откройте! — забарабанил Мухин. — Я вас вызываю!

— А я милицию вызываю, — сказали из-за двери. — Чтоб тебя, хулигана, в чувство привели.

Позвякивая ведрами, Мухин вышел на улицу.

— Что же это такое? — думал он. — Не могу же я всех подряд на дуэль вызывать.

За углом что-то затарахтело, и на середину улицы выехала поливальная машина.

— Стойте! — закричал Мухин и кинулся наперерез. — Остановитесь!

Машина затормозила.

— Ты что, рехнулся?! — набросился на него шофер.

Но Мухин уже не обращал внимания на слова.

— Прошу вас, налейте мне два ведра.

— Ты что, думаешь, у меня здесь водопровод?

— Неужели вам жалко обыкновенной воды? Может, мне плохо!

— Плохо ему, — процедил шофер. — Ходит тут в галстучке, дурью мается. А я вкалываю до ночи. А ну, отойди!

Машина взревела мотором и двинулась по асфальту, разбрызгивая драгоценную воду.

Плановик медленно поднялся наверх и открыл дверь квартиры.

— Глухов, — тихо сказал он, — я все понял. Я был не прав. Ты уж извини меня, дурака…

В водопроводном кране что-то засвистело, и оттуда с шумом ударила тугая струя воды. Но это уже никого не интересовало.

Кот в президиуме

Отчетно-выборное собрание было в самом разгаре. Вернее, ни какого разгара не было. Это уж так принято говорить — в разгаре. На самом деле все было тихо, мирно, почти по-семейному. Как и бывает нередко на самых обыкновенных профсоюзных собраниях.

Председатель месткома, не отрываясь от бумажки, бубнил свой доклад, члены месткома, сидящие в президиуме, дружно рисовали на листочках какие-то каракули, а заполнившие зал рядовые члены профсоюза мирно дремали на своих местах.

В тот момент, когда председатель перешел к восьмой странице доклада, рассказывающей о славных делах кассы взаимопомощи, из-за кулис неожиданно показался огромный рыжий кот. Он вышел на середину сцены, зажмурился под ярким светом прожекторов, задумчиво посмотрел в зал, а затем одним движением вспрыгнул на стул и уселся среди членов президиума. В зале засмеялись. Докладчик на секунду оторвался от бумаги. В этом месте доклада смех не был предусмотрен. Он внимательно посмотрел по сторонам и вдруг заметил рыжего кота, с достоинством восседающего среди членов президиума.

— Брысь! — сказал докладчик.

Это было первое слово, которое он сказал не по бумажке. Кот повел ухом, но даже не шевельнулся.

— Брысь, тебе говорят! — повторил председатель и махнул на кота рукой.

Кот посмотрел на председателя и принялся чесать за ухом. Зал оживился. Наконец-то публика почувствовала интерес к происходящему.

Председатель вышел из-за стола, подошел к коту и шлепнул его докладом по спине. Кот лениво спрыгнул со стула, обошел вокруг стола и взобрался на освободившееся место председателя. Тот со всех ног кинулся обратно. Тогда кот обошел стол с другой стороны и уселся на прежнее место. Публика захохотала.

— Посерьезней, товарищи, посерьезней, — сказал председатель. — Все-таки важные вопросы решаем. Чей это кот?

— Да это же Васька, — сказали из зала. — Сторожа нашего кот.

— Понятно. Сторож здесь присутствует?

— Тут я, — поднялся со своего места сторож.

— Я вас попрошу немедленно вывести животное.

— Нет, — махнул рукой сторож, — не пойдет.

— Как это — не пойдет?

— А так. За сценой-то вон холодище какой. Вторую неделю не топят. А тут лампы, прожектора. Да и люди надышали. Так что не пойдет. Очень он тепло уважает.

— Ну, товарищи, — развел руками председатель, — я не понимаю. Что же мы, из-за кота будем собрание отменять?

— А чего его отменять? — сказали из зала. — Сидит себе— и пусть сидит. Он же никого не трогает.

— Верно! Пускай погреется.

— Ав зале, между прочим, топить надо. А то у вас в докладе про это ничего не сказано.

— При чем здесь я? — быстро сказал председатель. — Вопросами клуба у нас занимается культмассовый сектор.

С места вскочил культмассовый сектор с коричневой от загара лысиной.

— Я, товарищи, об этом ничего не знал. Мы примем меры. В самое ближайшее…

— Не знал он, — громко сказали в зале. — Конечно, ему не холодно. Целый месяц в Сочи просидел по тридцатипроцентной путевке.

— Точно! А я третий месяц в желудочный санаторий прошусь — так путевок нет.

— Товарищи, товарищи! — закричал председатель, пытаясь вернуть собрание в прежнее русло. — Не будем переходить на личности. Это же частный случай. Выясним, разберемся… Давайте продолжим.

Но собрание уже пробудилось от спячки и никак не желало погружаться в нее обратно.

— Хватит нам бумажки зачитывать. Надоело!

— Пусть лучше соцстрах скажет, куда он путевки девает!

Из-за стола поднялся маленький, тщедушный соцстрах. Он не привык выступать, особенно на таких многолюдных собраниях. От волнения руки у него тряслись, подбородок дрожал… Это был уже не соцстрах, а, скорее, соцужас.

— Я того… Не виноват. Я — как большинство… Сам я ничего не решаю.

— А не решаешь — так нечего место занимать! — Нам такие нужны, которые решают!

— Ну товарищи, — плаксивым голосом сказал председатель, — я не понимаю, почему такой шум из-за этого кота. Он даже не член нашего профсоюза… Кыш, ты! — снова замахал он руками. — Кыш, проклятый!

— Не тронь кота! — загудели в зале. — Пусть сидит. Ему, может, тоже в президиум хочется. А то у вас туда не пробьешься.

— Верно. Привыкли, понимаешь, к почету, а на дело им наплевать!

— Ты нам лучше скажи, когда очередникам квартиры дадут? Пятый год обещаете.

— И с премиями, с премиями надо решать! — перекрывая всех, кричал чей-то бас. — А то работают одни, а получают другие!

Собрание продолжалось. Люди вскакивали со своих мест. Они кричали, шумели и топали ногами. А рыжий кот, свернувшись в клубок, сладко спал на стуле. И никто не обращал на него внимания. Ведь люди давно уже привыкли к тому, что на собрании у них обязательно кто-нибудь спит.

Кто!

Нас в отделе четверо: Сергей Сергеич, Федя, Любовь Петровна и я. Работаем, как говорится, не первый год, отношения сложились, прямо скажем, отличные. На высоком уровне. Вместе за грибами ездим, на газеты подписываемся, друг к другу на именины ходим. Одним словом, как говорится, все путем.

Но есть одна вещь, которая меня просто из себя выводит. Откуда наше начальство все про нас знает? И кто куда ходит, и кто о чем говорит, и кто кому долги не отдает. Значит, есть среди нас, как говорится, паршивая овца, которая портит все наше стадо. Но кто? Кто? Знал бы — своими руками придушил!

Честно говоря, я сначала на Сергей Сергеича думал. Он вообще человек скрытный, себе на уме. Вроде застенчивый, а глазки так и шныряют: зырк-зырк… Ему, как говорится, сам бог велел.

Одним словом, раз я его застукал. Прихожу я с обеда, а он в моем столе роется.

— Сергей Сергеич, говорю, что это вы в моем столе копаетесь?

Он сразу смутился, весь красный стал.

— Да справочник, говорит, ищу. Помните, вы у меня брали?

— Нет, говорю, уважаемый, не помню. У вас скрепки канцелярской не допросишься, не то что справочника. — Ну, извините, говорит, значит, перепутал.

И бочком из комнаты.

Ах ты, думаю, негодяй! Выслужиться хочешь. Начальству сообщить, что у меня в столе детективы лежат. Вот, значит, кто у нас главный ябедник. Ну, думаю, надо срочно проверить. Зайти к начальству, прощупать, как оно к нему относится.

Прихожу к начальству: так, мол, и так. Есть у нас такой Сергей Сергеич. Работник, может, и неплохой, но своими разговорами разлагает коллектив.

— Какими же это разговорами? — спрашивают.

— Да разными. Что передачи по телевизору неинтересные, что путевку на юг не достанешь, что автомобили у нас дорогие…

— А что, спрашивают, разве дешевые у нас автомобили?

— Нет, конечно, дорогие. Но зачем же слухи распускать про то, что и так все знают?

А они мне так сухо говорят: — Ясно. Ну, идите, работайте.

Ну, думаю, раз они так сухо со мной говорили — сомневаться нечего. Он, Сергей Сергеич. Больше некому.

Тут как раз от работы начали квартиры выделять. У нас в отделе два претендента было: Сергей Сергеич и Федя. Так представляете, Федьке дают, а Сергею Сергеичу отказывают. Ну, думаю, что-то здесь не так. Не станут они своего человека обижать, когда вокруг несвоих полно. Выходит, я на Сергея Сергеича думал, а это совсем наоборот — Федька.

Ладно, думаю, зайду к начальству. Погляжу, как оно на него среагирует. Захожу в кабинет и прямо с порога говорю:

— Вот вы, товарищи, Федору Терехину квартиру выделили, а он своим приятелям ключи от нее дает.

Спрашивают:

— А вы откуда знаете?

— Как же мне не знать? Я у него вчера с девицей был. Говорят:

— Это нехорошо. Вы ведь, кажется, Ж е н аты?

— Конечно, нехорошо. Некрасиво он себя ведет. Ключ мне дал. А он в эту минуту о моей жене подумал? О семье моей, ячейке общества?

Вроде бы все ясно, да?.. А они его все равно защищают. — Вы ведь, говорят, наверное, сами этот ключ попросили?

— Ну и что?.. Мало я у кого чего попрошу! Вот я у вас путевку в дом отдыха просил, — вы же не дали. И правильно сделали. Подумали о моей семье. Потому что после дома отдыха у нас многие к жене не возвращаются.

— Ладно, говорят, идите. Разберемся.

— Нет, говорю, без меня не разберетесь. Вот вы думаете, он работает хорошо. А он целый день в шахматы играет. Инженер, называется, с высшим образованием. Ни одной партии у меня выиграть не может.

— Не старайтесь, — говорят.-Мы все это давно знаем. Тут меня сразу будто оглоушили. Если они все про это знают, значит, им кто-то уже доложил. Но кто?.. Не сам же Федька. Это каким надо быть подлецом, чтобы на самого себя ябедничать!

И тут на меня, как говорится, озарение нашло. Господи, думаю, если это не Сергей Сергеич и не Федька, значит, остается Любовь Петровна. Ясное дело!

Я сразу начальству говорю:

— Извините, но хочу также сообщить про Любовь Петровну Двинскую…

А мне говорят:

— Ну вот что: нам ваши сообщения надоели. Хотите работать — работайте. А не хотите — скатертью дорога! Вот оно, думаю, как. Завертелись, когда я вашей Любке на хвост наступил. Теперь все ясно. Как говорится, недолго мучилась старушка.

Прибегаю в отдел, а она как раз за своим столом сидит. — Сережа, говорит, вы мне не дадите листок бумаги?

— Что, говорю, писать собрались? Валяй, валяй, пиши. Писатель. Мамин-Сибиряк.

Она говорит:

— А что это вы такой странный? Неприятности у вас?

— Наоборот, говорю, все волнения позади. Полный ажур.

— Ну что ж, говорит, очень рада за вас. Тогда дайте мне листочек, я заявление напишу.

— Заявление? — говорю. — И на кого ж вы сегодня заявляете?

— На директора.

— Ого! Глубоко копаете. А что случилось, если не секрет?

— Да не секрет, — говорит. — Обидели меня, Сережа. Я двадцать лет проработала. Попросила два дня за свой счет, так мне отказали. Вот я и решила уходить.

Ах ты, думаю, мать честная! Неужели опять ошибся?.. Да если б это была Любка, ей бы не то что два дня за свой счет, ей бы месяц дали за счет директора! Выходит, что не она. Но тогда кто?..

Вторую неделю сижу в курилке, не могу работать. От мыслей голова раскалывается. Четыре человека в отделе. Все, можно сказать, проверенные люди. А начальство все про нас знает. Но если не Сергей Сергеич, не Федька и не Любовь Петровна, тогда кто? Кто?.. Знал бы — своими руками придушил!

МАЛЕНЬКИЙ «ГРАНД-ОТЕЛЬ»

Короткометражные комедии

Маленький «Гранд-отель

Действуют: К о м а н д и р о в а н н ы й. Д е ж у р н а я.

Обычный номер гостиницы на одного проживающего. Узкая кровать, тумбочка с телефоном, стол, стулья. Вот только у стены отсутствует шкаф. На том месте, где он стоял, виднеется кусок невыцветших обоев.

Входит человек в плаще и кепке. Это командированный. Он снимает плащ, хочет его повесить, но замечает, что шкафа в комнате нет, а на кровати в беспорядке разбросаны его вещи.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Ну дела! Шкаф забрали, вещи раскидали. Обслуживание, называется! (Бросает плащ на стул, садится на кровать, складывает вещи.)

Резкий телефонный звонок.

Алло!.. Кто вызывает?.. Тюмень?.. Жду… Маш, это ты?.. Это я. Здорово!.. Чего не звоню?.. Да некогда, понимаешь. И денег нет… Де-нег. Дмитрия, Елены, Николая, опять Елены… Да нет, какая Елена? Ты что?.. Нет у меня здесь никакой Елены! Какая может быть Елена, если денег нет… Де-нег. Дмитрия, Евгения, Николая, Евдокима, Галины… То есть, нет, не Галины, Григория. Григория нет, понимаешь? Ни копейки Григория… Вот. Сама знаешь, вторую неделю здесь сижу… Да никак дела! То фондов у них нет, то документацию спутали… Да ни с кем я не спутался. Что тебе все одно чудится?.. Да… Да… Откуда я знаю?.. Не дают они моторов, волынят все. Тут меня с одним познакомили, помочь обещал… Надо бы его угостить, а денег нет… Ага, Григория. Нету Григория. С Григорием — зарез!.. Да ничего я не странный!.. Нормальный я… Один… Один я в номере. Честное слово!.. Маш, алло, Маш! (Дует в трубку.) Алло!.. Разъединили.

Стук в дверь. Не дожидаясь ответа, входит дежурная.

Д е ж у р н а я. Добрый вечер! Вас приветствует коллектив второго этажа гостиницы «Гранд-отель».

К о м а н д и р о в а н н ы й. Здрасте.

Д е ж у р н а я. Хочу вам сообщить, что коллектив второго этажа гостиницы включился в борьбу за звание первого.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Этажа?

Д е ж у р н а я. Я думаю, юмор здесь неуместен. (Подозрительно.) С кем это вы разговаривали?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Когда?

Д е ж у р н а я. Только что.

К о м а н д и р о в а н н ы й. С женой.

Д е ж у р н а я. Пребывание в номере после двадцати трех часов посторонним лицам строго запрещено.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Я по телефону.

Д е ж у р н а я. По талону, в кредит?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Это мне звонили.

Д е ж у р н а я. Хорошо, я проверю. Извините за беспокойство. (Поворачивается к двери, и тут ее взгляд застывает на невыцветших обоях.) Где?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Что?

Д е ж у р н а я. Где он?!

К о м а н д и р о в а н н ы й. Кто — он?

Д е ж у р н а я. Шкаф! Крашеный. Одностворчатый. Семьдесят шесть рублей сорок копеек?..

К о м а н д и р о в а н н ы й. Понятия не имею. Утром был, а сейчас нет.

Д ежу рна я. Так. Будем платить.

К о м а н д и р о в а н н ы й. За что?

Д е ж у р н а я. За шкаф.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Яж его не брал.

Д е ж у р н а я. Не знаю. По инструкции за вещи, находящиеся в номере, отвечает проживающий. Утром шкаф был?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Был.

Д е ж у р н а я. А сейчас нет. Будем платить.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Девушка, вы что, соображаете?.. Разве можно незаметно шкаф вынести?

Д е ж у р н а я. Если по частям — все можно вынести.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Да зачем она мне, эта деревяшка?! У нас в Сибири лесов навалом! Бери — не хочу!

Д е ж у р н а я. Ну и как, берете?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Никогда. У нас с этим делом строго. Старики говорят, раньше за кражу медом мазали и в муравейник сажали.

Д е ж у р н а я. Не беспокойтесь, тут тоже посадят. Только без меда… Жил тут до вас один сибиряк. Геолог. Тоже мне истории рассказывал. На ушко. (Хихикнула и сразу строго.) А сам махровое полотенце увез.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Не может быть! Сибиряки не такие.

Д е ж у р н а я. Увез-увез. Розовое, банное. Володей звали. Высокий такой, с бахромой. Не встречали?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Нет.

Д е ж у р н а я. Писать обещал. А уехал — и след простыл.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Не огорчайтесь. Напишет еще ваш Володя.

Д е ж у р н а я. Плевала я на его письма! Между нами все кончено. Пусть полотенце вернет. (Грубо.) Где графин?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Какой графин?

Д е ж у р н а я. Стеклянный. Емкостью полтора литра, с крышкой.

К о м а н д и р о в а н н ы й. На подоконнике.

Д е ж у р н а я (берет с подоконника графин). Где вода?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Выпил.

Д е ж у р н а я. Что, жажда мучит?.. Жил тут до вас один. Гиви его звали.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Геолог?

Д е ж у р н а я. Грузин. На ликеро-водочный завод приезжал. Тоже его по утрам жажда мучила. Симпатичный такой, усатый. Кепка — во. (Хихикнула.) Он ее и во сне не снимал. Все меня с собой в Сухуми звал. А сам открывалку для пива увез.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Случайно, наверное. Пришлет.

Д е ж у р н а я. Жди. Я, говорит, тебе каждый день буду звонить. А где он? Где она? Как тут добьешься повышения снижения потерь инвентаря?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Чего? Вы по-русски говорите.

Д е ж у р н а я. Я и говорю по-русски. Как тут добьешься повышения снижения?

Резкий телефонный звонок.

(Снимает трубку.) Алло?.. Кого?.. Вас, Тюмень…

К о м а н д и р о в а н н ы й. Алло, Маша, разъединили нас… Что?.. Какая женщина?.. Ты что, опомнись! Это не женщина вовсе, это дежурная… Честное слово. Разрази меня гром!.. Маш, алло, алло!.. (Опускает трубку.)

Д е ж у р н а я. Не поверила?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Нет.

Д е ж у р н а я. Правильно сделала. Все вы, командировочные, — проходимцы.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Вы что?

Д е ж у р н а я. То самое. Из дома вырветесь, суточные в зубы — и в загул. Все по-быстрому норовите, поскорей. Сегодня полюбил, завтра смылся. День свадьбы — день развода считается за один день.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Ну, это вы зря. Люди-то разные бывают.

Д е ж у р н а я. Это вы дома разные, а в командировке все одинаковые. Думаете, не знаю, что у вас на уме?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Что?

Д е ж у р н а я. Все то же. Думаете: женщина молодая, незамужняя. Время позднее, в номере одни… Двери запер, занавески задернул, свет потушил…

К о м а н д и р о в а н н ы й (испуганно). Что вы, что вы, опомнитесь! И в мыслях такого не было.

Д е ж у р н а я. Будто бы?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Клянусь!

Д е ж у р н а я (презрительно). Тюфяк.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Что?

Д е ж у р н а я. Матрас, говорю. Матрас где?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Подо мной.

Д е ж у р н а я (подходит к кровати). Одеяло, покрывало, подушка… Где простыня, наволочка где?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Коридорная взяла. Сказала, постель будет менять.

Д е ж у р н а я. Какой день живете?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Десятый.

Д е ж у р н а я (с сожалением). Верно. В целях комфорта и гигиены смена белья производится каждые десятые сутки.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Девушка, вы меня, конечно, извините… Я человек приезжий, по-вашему плохо понимаю. Лучше толком скажите: чего вам от меня надо?

Д е ж у р н а я. Забота о проживающих — главный долг работников гостиницы! Может, вы в чем-нибудь нуждаетесь?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Нет.

Д е ж у р н а я. Может, чего-нибудь не хватает?

К о м а н д и р о в а н н ы й (тоскливо). Всего у меня хватает.

Д е ж у р н а я (быстро). А где платяная щетка?

К о м а н д и р о в а н н ы й. В прихожей, где ж ей быть?

Д е ж у р н а я. Не знаю. Жил тут до вас один журналист. Очерки писал на моральные темы. А сам щетку обувную увез.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Но я-то к нему какое отношение имею? К журналисту этому?

Д е ж у р н а я. Все вы отношения не имеете, а вещи пропадают. Где стакан?

К о м а н д и р о в а н н ы й. В ванной! Зубы полощу.

Д е ж у р н а я. Посмотрим. (Скрывается в ванной, оттуда доносится ее голос.) Зеркало — одно, умывальник — один, смывной бачок — один. (Высовывается.) Где биде?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Кто?

Д е ж у р н а я. Биде где?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Не встречал.

Д е ж у р н а я. Ах да, биде — в люксе. (Скрывается в ванной.)

К о м а н д и р о в а н н ы й (повторяет). Биде — в люксе. Вроде по-нашему говорит, а ничего не понятно.

Из ванной выкатывается рулон туалетной бумаги. Следом за ним шагает дежурная.

Д е ж у р н а я. Бумага «пепифакс»! (Меряет ее большими шагами.) Один, два, три… восемь метров. Сходится! (Убирает ногу, бумага укатывается в ванную.)

К о м а н д и р о в а н н ы й. Что, бумагу тоже крадут?

Д е ж у р н а я. У нас все крадут, что плохо лежит. А что хорошо лежит — то переложат.

К о м а н д и р о в а н н ы й, Да у меня на объекте материальных ценностей — на миллион! И то доверяют.

Д е ж у р н а я. Миллион — деньги большие. Немножко взять — никто и не заметит. (Включает люстру.) Лампочки стосвечовые — три штуки. Что-то горят слабо. Вы лампочки не меняли?

К о м а н д и р о в а н н ы й. И не трудно вам жить-то? Вот так, никому не доверяя?

Д е ж у р н а я. Это мне раньше трудно было, когда верила всем. Теперь полегче стало. (Подходит к репродукции, висящей на стене.) Репродукция с картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». Раз — медведь, два — медведь… А где третий?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Девушка, ты меня не дразни! Я тихий-тихий, а такое могу учудить…

Д е ж у р н а я. Это мы знаем. (Кивает на отсутствующий шкаф.) Уже учудили. На семьдесят шесть рублей.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Ну вот что: мотай отсюда!

Д е ж у р н а я. Что?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Мотай отсюда к едрене бабушке!

Д е ж у р н а я. Понятно. За шкаф сейчас будете платить или утром?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Не буду я за него платить! Ни утром, ни вечером.

Д е ж у р н а я. Ясно. (Подчеркнуто вежливо.) Коллектив гостиницы «Гранд-отель» желает вам спокойной ночи и приятных сновидений. (Уходит.)

К о м а н д и р о в а н н ы й. Чертова кукла! Спокойной ночи желает… Весь сон отшибла. (Встает с кровати, подходит к окну, отдергивает портьеру.)

За портьерой стоит дежурная.

Это вы?!

Д е ж у р н а я. Коллектив нашей гостиницы включился в напряжение двести двадцать вольт вместо прежних ста двадцати семи. Помните об этом, пользуясь электроприборами! (Идет к двери, считая на ходу.) Раз — розетка, два — розетка, три — розетка… (Уходит.)

К о м а н д и р о в а н н ы й. Да что же это такое?.. (Трет лоб, мотает головой, пытаясь прийти в себя. Затем хватает полотенце и кидается в ванную.)

Открывается дверь ванной, оттуда выходит дежурная.

Д е ж у р н а я. Если вы хотите заказать ужин в номер — к вашим услугам ресторан гостиницы. Ужин надо заказывать за двое суток до того, как вы решили поесть! (Идет к дверям, считает.) Раз — стул, два — стул, три — стул… (Уходит.)

К о м а н д и р о в а н н ы й снова остается один, но он уже в это не верит. Заглядывает в угол, выдвигает ящики стола — никого. Облегченно садится на кровать — и тут же вскакивает как ужаленный. С кровати поднимается бдительная дежурная.

Д е ж у р н а я. Если вам негде провести вечер, помните, что на каждом этаже гостиницы работает цветной телевизор в черно-белом изображении. (Направляется к двери.) Раз — лампочка, два — лампочка, три — лампочка…

Дверь широко распахивается. Прямо на дежурную движется шкаф.

Большой, красивый, полированный.

(Шепотом.) Караул!..

Шкаф останавливается, из-за него выходят двое рабочих в комбинезонах.

Это что?

Первый рабочий. Шкаф.

Д е ж у р н а я. Какой еще шкаф?

Второй рабочий. Новый. Мебель сегодня в номерах меняем.

Д е ж у р н а я. Кто велел?

Первый рабочий. Директор. Гостинице нашей высший разряд присвоили. Интурист мы теперь. Вот и меняем.

Второй рабочий. Извините, что не вовремя. Приветик!

Рабочие уходят.

К о м а н д и р о в а н н ы й (радостно). Ну, что я тебе говорил?.. Заладила: «плати», «плати». Да нужен мне этот шкаф, деревяшка паршивая. Пропади он пропадом! (Бьет по шкафу ладонью.)

От резкого толчка шкаф заваливается набок и с грохотом падает на пол, рассыпаясь на груду досок. Пауза.

Д е ж у р н а я. Так. Шкаф импортный, полированный, сто двадцать пять рублей. Будем платить.

К о м а н д и р о в а н н ы й. Девушка, вы поймите, я не нарочно. Он сам упал. Я не хотел. Это вы меня довели.

Д е ж у р н а я. Я?! Я вас что, оскорбляла? Была невежлива?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Нет, этого не было.

Д е ж у р н а я. Так платите. Ничто у нас так не ценится, как вежливость. До свидания. (Уходит.)

К о м а н д и р о в а н н ы й. Платить! А чем?.. Где я возьму? (Ошалело бегает по номеру.) Бежать! Бежать отсюда! Пропади оно пропадом, это обслуживание. Домой! В тайгу! К медведям! (Залезает под кровать, вытаскивает огромный чемодан, резко поднимает его и с криком роняет на пол.)

Открывается крышка чемодана, оттуда во весь рост встает дежурная.

Открывается крышка чемодана, оттуда во весь рост встает дежурная.

Д е ж у р н а я. Гуд ивнинг! Зе гестс оф хотел хэв приорити ин сервис.

К о м а н д и р о в а н н ы й (с ужасом). Чего?!

Д е ж у р н а я. Я, по-моему, ясно говорю: приорити ин сервис. Интурист мы теперь, понял?

К о м а н д и р о в а н н ы й. Понял.

Д е ж у р н а я. А понял, так плати. Уан хандрид твенти файв в нашей валюте!

Человек в шкафу

Действуют:

Ж е н а.

М у ж. М у ж ч и н а.

Уютная однокомнатная квартира. Широкая кровать, кресла, телевизор, на столике — магнитофон со стопочкой кассет. На одной стене— фотография бородатого Хемингуэя. У другой стены — ореховый двустворчатый шкаф.

Ж е н а в халате, читает. Входит муж.

М у ж (нарочито устало проходит по комнате, опускается в кресло). Ох, устал…

Ж е н а молчит.

(Громче.) Охо-хо, ну и устал.

Ж е н а опять молчит.

(Смотрит на нее искоса, отчетливо.) Я устал.

Ж е н а (равнодушно). Устал — отдыхай.

М у ж. Я с работы пришел.

Ж е н а. Я тоже.

М у ж (капризно). Я есть хочу!

Ж е н а. Я тоже.

М у ж (изумленно). Что сегодня с тобой?

Ж е н а (первый раз отрывается от книги). А что?

Пауза.

М у ж (с обидой). Дожили. Человек до восьми вечера на работе…

Ж е н а. До десяти.

М у ж (не смущаясь). Человек до десяти вечера на работе. Конец месяца, аврал, штурмовщина, план горит…

Ж е н а. Погоди. (Тянется к магнитофону, вставляет кассету.) Начни сначала.

М у ж. Зачем?

Ж е н а. Начни-начни. Со слов «конец месяца».

М у ж (иронически). Проверяешь? Пожалуйста. (Повторяет.) Конец месяца, аврал, штурмовщина…

Ж е н а включает магнитофон.

Голос (громко). План горит, заказчики стонут, подрядчики плачут. Фондов нет, сырья нет, браку навалом. Начальник— бездарь, заместитель — олух. Все на мне, на мне одном. Фу, устал!

Ж е н а (выключает магнитофон). Достаточно?

М у ж. Кто это?

Ж е н а. Это ты.

М у ж. Это не я.

Ж е н а. История твоя?

М у ж. Вроде моя.

Ж е н а. И голос твой. Продолжать?

М у ж. Не надо. (Ходит вокруг стола, оглядывает магнитофон.) Хм, интересно… Занятно. (Решительно.) Если честно… Хочешь знать правду?

Ж е н а. Нет.

М у ж. Почему?

Ж е н а. Я и так знаю.

М у ж. Ничего ты не знаешь. (Мягко.) Не хотел тебя огорчать, но теперь скажу.

Ж е н а. Не надо.

М у ж. Нет, я скажу. Все скажу, как это ни больно. (С надрывом.) У меня… большое несчастье. Очень большое!

Ж е н а (деловито). Несчастье. Очень большое. (Выбирает из стопочки кассету, ставит на магнитофон.)

М у ж (трагически). Сегодня днем… во время обеда… на моего лучшего друга… упал башенный кран.

Ж е н а включает магнитофон.

Голос (с трагизмом, прошедшим через усилитель). Я отвез его в больницу, ждал, мучался, потом поехал к нему домой. Мать в обмороке, Ж е н а в истерике, дети в садике. Кормилец семьи, надежда сослуживцев, опора в старости… Состояние больного крайне тяжелое!

Ж е н а (выключает магнитофон). И так далее.

М у ж (нервно). Это опять я?

Ж е н а. Ты. Повторить?

М у ж (быстро). Не надо.

Ж е н а. Может, ты не все расслышал?

М у ж. Я все расслышал. (Пауза.) Понял… Понял! Ты меня подозреваешь. Да-да, подозреваешь! Ловишь на слове, проверяешь. (Гордо.) Я никогда не вру! Меня в детстве отучили. Мне еще дедушка говорил: если врать, так по-крупному. Хочешь знать правду?

Ж е н а. Нет.

М у ж. А я все равно скажу. (Шепотом.) Тсс… Связано с космосом.

Ж е н а (деловито). Космос. История номер восемь. (Выбирает кассету, ставит на магнитофон.)

М у ж (говорит, оглядываясь). Меня сегодня вызывали. В одно место.

Ж е н а включает магнитофон.

Голос (очень громко). Взяли подписку! Совершенно секретно!

М у ж (машет руками). Тише!

Ж е н а убавляет громкость.

Голос (тише). Вы, говорят, должны нам помочь. Планируется запуск Москва, Венера, далее везде. Ваше дело — топливо. Вернее, тормоза. Вся надежда на вас. Допуск у вас будет, пропуск — тоже, отпуска не обещаем.

М у ж. Хватит!

Ж е н а. Хватит. (Выключает магнитофон.)

Пауза.

М у ж. Что это такое?

Ж е н а. Это магнитофон. То кассеты. В них двенадцать вариантов объяснений, почему ты поздно пришел домой.

М у ж. Почему двенадцать?

Ж е н а. Больше ты не смог придумать. Очевидно, воображения не хватает.

М у ж. Не может быть. Ты выдумываешь.

Ж е н а. Проверь сам.

М у ж. И проверю. (Хватает кассету, ставит ее на магнитофон, включает.)

Магнитофон поет дурным голосом.

Это тоже я?!

Ж е н а. Тоже ты. История четвертая. Торжественный вечер по поводу вступления вашей организации в Красный Крест. После вечера — буфет. (Выключает магнитофон.) Дальше — нецензурно.

М у ж (не зная, что сказать). И в Красный Полумесяц.

Ж е н а. В Полумесяц вы вступали в другой раз. Ты сказал, что эти организации разделились.

М у ж (кричит). Не было такого вечера!

Ж е н а. Был, был.

М у ж. Но я не помню.

Ж е н а. Напьешься — вспомнишь.

М у ж (перебирая кассеты). Зачем ты это записала?

Ж е н а. Для облегчения твоей жизни. Пришел домой, назвал номер, а магнитофон сам объяснит причину твоего опоздания.

М у ж. Ты преувеличиваешь.

Ж е н а. Это ты преувеличиваешь. Между прочим, заведи и на работе магнитофон. Чтобы не врать каждый раз.

М у ж (оскорбленно). Если бы ты видела меня на работе! Начальник — бездарь, заместитель — олух… (Споткнулся.) Это я, кажется, уже говорил.

Ж е н а. И не раз. Звоню на работу, а мне говорят: «У его жены сердечный приступ. Он помчался домой».

М у ж. Сегодня?

Ж е н а. Сегодня.

М у ж. А я это… был в министерстве.

Ж е н а. Я туда тоже звонила.

М у ж. А я был в другом министерстве.

Ж е н а. Каком?

М у ж. Ты не знаешь. Его только что организовали. Министерство планирования внеплановых работ.

Ж е н а. Ну вот что: ходи куда хочешь, делай что хочешь, гуляй, обманывай… Только знай: как ты, так и я. Понял?

М у ж. Нет.

Ж е н а. Сейчас поймешь. (Подходит к шкафу, открывает дверцу.) Викентий, выходи!

Из шкафа выходит усато-бородатый мужчина с пышной шевелюрой и в полосатой пижаме. Крупный, импозантный, грудь колесом. Говорит басом, значительно, жесты грубо актерские, рассчитанные на зрителя.

М у ж ч и н а. Общий привет!

Пауза.

М у ж. Кто это?

Ж е н а (спокойно). Это Викентий. Столяр.

М у ж. Какой столяр?

М у ж ч и н а. Краснодеревщик, с вашего позволения.

М у ж (растерянно). А что он здесь делает?

Ж е н а. Ты же сам говорил, что надо починить шкаф. Вот я и вызвала столяра.

М у ж. Да?.. А почему он сидит в шкафу?

М у ж ч и н а. А я уже снаружи все сделал.

Ж е н а. Да, он уже все сделал.

М у ж. Что он сделал?!

М у ж ч и н а. Все, что полагается. Привел в порядок.

М у ж. А почему он в моей пижаме?

Ж е н а. А ты что, хочешь, чтобы он пришел в своей пижаме?

М у ж ч и н а. Да, действительно, вы этого хотите?

М у ж. Не морочьте мне голову! Он должен быть в своей одежде!

Ж е н а. А он ее облил лаком.

М у ж. Каким лаком?

М у ж ч и н а. Мебельным лаком. НЦ-20.

М у ж. Та-ак! Значит, он облился лаком, надел мою пижаму и залез в шкаф. (Жене.) Ты что, думаешь, я идиот?

Ж е н а. А почему ты думаешь, что я идиотка?

М у ж ч и н а. Действительно, почему вы так думаете? С чего вы решили?

М у ж. Замолчите! Все замолчите! (Бегает по комнате.) Я понял. Все теперь понял. (Кивает на фотографию Хемингуэя.) Вот для чего ты его повесила. Чтоб он напоминал тебе твоего Викентия! Ну и оставайся с ним. С этим столяром, с этим плотником, с этим деревообделочником! Мешать не буду. Наслаждайтесь!

М у ж ч и н а. Друг мой, я вас не понимаю. Что вы так нервничаете из-за какого-то шкафа?

М у ж (подскакивает к нему). Ах, ты еще издеваться?! (Дает мужчине пощечину.) Все! Ноги моей тут не будет! (Убегает.)

М у ж ч и н а (меняется на глазах, становится мельче, проще, говорит уже не басом, а своим голосом). Голубушка, я свободен?

Ж е н а. Да. Большое вам спасибо.

М у ж ч и н а (снимает пижамную куртку, под ней пиджак.) Горяч муженек у вас. Ух горяч.

Ж е н а. Ничего, остынет. (Берет сумочку.) Я должна с вами рассчитаться. Вот, пожалуйста.

М у ж ч и н а. Что это?

Ж е н а. Три рубля.

М у ж ч и н а (оскорбленно). Голубушка, я артист! Вы вон слесарю больше платите.

Ж е н а. Но я на студии узнавала. В массовке платят три рубля.

М у ж ч и н а. Так какая же это массовка? Это целый эпизод. С репликами, с импровизацией. И потом — по физиономии. Насчет этого мы не уговаривались.

Ж е н а. Хорошо, я прибавлю. Хватит?

М у ж ч и н а. Это другое дело. (Снимает пижамные брюки, под ними— брюки от костюма.) Сами видели: старался, тонкой игры подпустил, полного перевоплощения. Сам великий Станиславский сказал бы: «Верю!»

Ж е н а. Я верю, верю.

М у ж ч и н а. Тридцать лет, голубушка, в массовке. У всех режиссеров снимался. Что уж мы, не знаем?

Ж е н а (прячет пижаму в шкаф). Хорошо, хорошо. Можете идти.

М у ж ч и н а (снимает бороду, говорит поучительно). Нет маленьких ролей, голубушка, есть маленькие актеры.

Ж е н а. Конечно, конечно.

М у ж ч и н а (снимает усы). Любите не себя в искусстве, голубушка, а искусство в себе.

Ж е н а. Я понимаю, понимаю.

М у ж ч и н а (снимает парик). Театр, голубушка, всегда начинается с вешалки.

Ж е н а. Да, да. Вы меня извините.

Вбегает муж. Ничего не замечая, достает из-под шкафа чемодан, распахивает его, начинает укладывать вещи.

Ж е н а. Ты что выдумал?

М у ж. Ухожу! Навсегда! Живи счастливо со своим Кешей! (Замечает мужчину в костюме, лысого, без бороды и усов. Останавливается, шепотом.) Кто это?

Ж е н а. Это Викентий. Столяр.

М у ж. Викентий?! Вы что, издеваетесь надо мной? (Подходит вплотную к мужчине.) Ты кто?

М у ж ч и н а (принимает прежнюю позу, говорит басом). Я — Викентий.

М у ж (хватает его за грудки). Врешь!

М у ж ч и н а (испуганно). Вру. Я Степан Кузьмич.

М у ж. Кузьмич?! А где Викентий? (Кричит.) Где Кеша? Куда Кешу подевали?!

М у ж ч и н а. Кеша — тоже я.

Ж е н а. Тоже он.

М у ж (топает ногами). Перестаньте лгать!

Ж е н а. Но это правда. Честное слово. Степан Кузьмич — артист. С киностудии.

М у ж. Артист?.. С такой физиономией?

М у ж ч и н а. Внешность тут ни при чем. Я артист. Во мне одном — тысячи разных людей. От Кеши и до Отелло. Хотя, честно, Отелло мне сыграть не довелось.

М у ж. Врешь! Врете! Это другой мужчина! (Горько.) Второй мужчина за вечер. Это даже не любовь с первого взгляда.

Ж е н а. Что ты болтаешь?!

М у ж ч и н а. Друг мой! История актерского перевоплощения знает тысячи примеров.

М у ж (грозно). Я тебя сейчас так перевоплощу — режиссер не узнает! (Хватает стул.) Ну, Кузьмич, скажешь ты мне правду?..

М у ж ч и н а. Я актер. Клянусь вам.

М у ж. Докажи. (Поднимает стул.)

Ж е н а. Он докажет, докажет.

М у ж ч и н а. Я докажу. (Откашлялся, встал в позу.) Стульчик не опустите?

М у ж. Нет.

М у ж ч и н а. Отвлекает.

М у ж. Ничего. Ты же актер.

М у ж ч и н а. Я актер. (Опять откашлялся.) Можно из моего последнего фильма?

М у ж. Можно.

М у ж ч и н а (встал в позу). Атака юнкеров. Третий слева— я. Извините, близко к тексту. (Кричит.) Урра! Урра!

М у ж (смотрит придирчиво, не опуская стул). Не верю.

М у ж ч и н а (бегает по комнате, кричит по-другому). Ура-а-а! Ура-а-а!

М у ж. Не верю.

М у ж ч и н а. Ура-а-а! (Останавливается.) Хорошо, из другого фильма. Бал в благородном собрании. Восьмая пара с краю — я. (Напевает: «Ум-па-па, ум-па-па», подходит к жене, кладет ей руку на плечо.)

М у ж. Руки!’Прочь руки!

М у ж ч и н а. Но, дорогой мой, я же не могу танцевать вальс без партнерши.

М у ж. Можешь. Настоящий артист все может.

М у ж ч и н а. Как угодно. (Кружится один.) Ум-па-па, ум-па-па…

М у ж. Не верю.

М у ж ч и н а. Ум-па-па, ум-па-па… (Кружится в обратную сторону.)

М у ж. Все равно не верю.

М у ж ч и н а. Третий фильм. Собрание в цехе. Сто пятнадцатый от стены — я. Подайте реплику: «Кто за это предложение, прошу поднять руку».

М у ж. Не буду я ничего подавать.

Ж е н а. Я подам. «Кто за это предложение, прошу поднять руку».

М у ж ч и н а (с энтузиазмом вскидывает кверху руку). Га!

М у ж. Не верю. Никакой ты не артист. (Поднимает стул.)

М у ж ч и н а. Поставьте стул!

М у ж. Нет уж. Если на сцене стоит стул, он обязательно должен выстрелить. Тоже грамотные. (Кричит.) Говори, где Кеша?!

М у ж ч и н а. Я! Я Кеша. Просто я без грима. Дайте время — и он опять будет перед вами.

М у ж. Хорошо, даю тридцать секунд. Если за это время не перевоплотишься — пеняй на себя.

М у ж ч и н а. А где же мне гримироваться?

М у ж. Где и раньше — в шкафу. Даю тридцать секунд. Раз, два, три, четыре…

М у ж ч и н а. Я не успею.

М у ж. Твое дело. (Стоит с поднятым стулом.) Пять, шесть, семь, восемь, девять…

М у ж ч и н а (кидается в шкаф, кричит оттуда). Помедленнее! Считайте помедленнее!

М у ж. Десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Ж е н а. Ну перестань. Что ты пугаешь пожилого человека?

М у ж. Отойди. Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать…

М у ж ч и н а (из шкафа). Пижаму надевать?

М у ж. Все надевай, как было. Девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре…

М у ж ч и н а. Мне бы зеркало…

М у ж. Обойдешься. Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь двадцать девять, тридцать! Выходи.

Открывается дверца шкафа. Из него выходит мужчина в пижамных брюках, пиджаке и при галстуке. В спешке он все перепутал, и борода теперь торчит чубчиком на голове, парик с головы кустится на месте бороды, а усы надеты на брови. Вид у него жуткий, совсем неузнаваемый.

М у ж ч и н а. А вот и я!

М у ж (тихо). Кто это?

Ж е н а. Это он. Викентий Кузьмич.

М у ж (в ужасе). Третий… Третий за вечер! Ну, Кузьмич, ты мне за всех ответишь! (Кидается к мужчине, но тот успевает нырнуть в шкаф. Распахивает дверцу и тоже скрывается внутри.)

Слышится возня, крики и глухие удары. Шкаф скрипит и качается. Внезапно наступает тишина. Дверца открывается, из шкафа выходит мужчина. Гордый, неземной. Таким мы его еще не видели.

Ж е н а. Что? Что с ним?

М у ж ч и н а. С кем? Ах, с этим… Ничего интересного. А вот меня, голубушка, можете поздравить. Только что, за этой дверью, я первый раз в жизни сыграл Отелло.

Вот этими руками. (Гордо, как по воздуху, уплывает из комнаты.)

Ж е н а кидается к шкафу, распахивает дверцу. Оттуда с грохотом вываливается муж

Ж е н а. Милый, что с тобой? (Приподнимает мужа, сажает на пол, трясет за плечи.) Милый, ты жив?.. Ну скажи хоть что-нибудь…

М у ж (хрипло). Ничего. Все в порядке.

Ж е н а. Господи! У тебя вся шея красная. Во изверг!

Я тебе сделаю компресс. (Хватает со стола салфетку.)

М у ж. Постой, я тебе хочу кое-что сказать… Дело в том, что мне… Мне очень стыдно.

Ж е н а молчит.

Мне стыдно, понимаешь?

Ж е н а. Понимаю.

М у ж. Ты знаешь — когда я был в шкафу, я много думал и решил все тебе сказать. В первый раз.

Ж е н а. В первый?

М у ж. Да, именно в первый. Ты, конечно, можешь мне не поверить, но для меня главное в жизни — ты.

Ж е н а незаметно включает магнитофон.

Голос. И где бы я ни был: в командировке, на симпозиуме, на картошке, на юге, — я всегда думал о тебе. Кто бы ни был со мною рядом.

М у ж и Ж е н а сидят на полу, в молчании глядя друг на друга. Эта немая сцена идет под аккомпанемент магнитофонного голоса.

Голос. Ты увидишь: с сегодняшнего дня все пойдет по-другому. Давай забудем все, что было, и начнем сначала.

Пауза.

М у ж. Завтра же продадим этот проклятый магнитофон и начнем все сначала.

Ж е н а (как эхо). Опять все сначала…

Голос. И до конца!

Действуют:

Анонимка

К а с с и р

Г л а в б у х.

Комната кассира. Бумаги, счеты, арифмометр. В углу комнаты — сейф. За столом — кассир. Он что-то пишет, откладывая костяшки на счетах. Входит главбух.

К а с с и р. О-о, какая неожиданность! Сам главный бухгалтер в моей скромной келье.

Г л а в б у х (неестественно). Да вот, понимаете, шел мимо, дай, думаю, к нашему кассиру зайду. Как он там?

К а с с и р. Спасибо, у меня все в порядке.

Г л а в б у х. Да-да, я вижу. (Садится.) Фу-у… Жарко сегодня.

К а с с и р. Жарко.

Г л а в б у х. Ау вас тут ничего. Прохладно.

К а с с и р. У меня прохладно.

Г л а в б у х. Да… Вот такой парадокс.

К а с с и р. Николай Иваныч, я что-то не пойму: у вас дело или вы так просто?

Г л а в б у х. Просто. Просто так. Узнать зашел. Деньги банк еще не сдавали?

К а с с и р. Нет, они в сейфе.

Г л а в б у х. В сейфе. Изумительно. И сколько там?

К а с с и р. Пятьсот двадцать пять рублей, вы же знаете.

Г л а в б у х. Ну конечно. Ну правильно. А откуда я знаю?

К а с с и р. Как? Мы же с вами вчера вместе считали.

Г л а в б у х. Считали, проверяли. Но это было вчера.

К а с с и р (нервно). Я не понимаю: случилось что-нибудь?

Г л а в б у х. Ни в малейшей степени. Просто я подумал: а что если нам еще разок проверить?

К а с с и р. Вы что, мне не доверяете?

Г л а в б у х. Почему? Но знаете, как говорится, доверяй, но проверяй. Это же деньги. Государственная собственность. Обеспечивается золотом, драгоценными металлами и прочими активами государственного банка. Понимаете?

К а с с и р. Нет.

Г л а в б у х. Ладно. Хорошо. Не хотел я говорить, но вы меня сами вынудили. Борис Михалыч, к нам поступил сигнал, что вы берете деньги из кассы.

К а с с и р. От кого же этот сигнал?

Г л а в б у х. Пока не знаем.

К а с с и р. Ясно. Значит, живому человеку вы не верите, а какой-то анонимке…

Г л а в б у х. Борис Михалыч, ну странный вы человек, ей-богу! Конечно, я вам верю. Но поступил сигнал. А что если он по существу? А я не проверю?.. Меня же могут обвинить вместе с вами.

К а с с и р. Понятно! (Бросает ключи на стол.) Проверяйте!

Г л а в б у х (отпирает сейф, достает пачку денег). Вы не обижайтесь. Лучше самим выяснить, без ревизора.

К а с с и р. Давайте, давайте. (Отворачивается, скрестив на груди руки.)

Г л а в б у х. А что вы, как Наполеон, встали? Я же не франки буду считать, а рубли.

К а с с и р. Считайте. У меня все в порядке.

Г л а в б у х. Посмотрим, посмотрим. (Профессиональным жестом rporaet пальцами мокрую губку, начинает считать.) Пятьдесят. Сто… Двести… Четыреста… Пятьсот. (Испуганно.) Здесь пятьсот.

К а с с и р. Не может быть. Должно быть пятьсот двадцать пять.

Г л а в б у х (пересчитывает). Пятьсот. Ровно пятьсот.

К а с с и р. Пересчитайте еще раз.

Г л а в б у х (доверительно). Борис Михалыч, давайте начистоту. Что у вас произошло?

К а с с и р. Ничего.

Г л а в б у х. Женщина, да?.. Рестораны, развлечения, подарки… Все мы были молодыми.

К а с с и р. Нет у меня никакой женщины!

Г л а в б у х. Хорошо, хорошо, нет — и не надо. (С надеждой.) А может, азартные игры?.. Карты, ипподром, крупный проигрыш… С кем не бывает.

К а с с и р. Я в азартные игры не играю.

Г л а в б у х (раздражаясь). Слушайте, давайте откровенно. Вы же получаете девяносто рублей в месяц.

К а с с и р. Девяносто.

Г л а в б у х. Ну разве может человек жить на такие деньги?

К а с с и р. Конечно, может, если получает. Или вы не согласны с нашим штатным расписанием?

Г л а в б у х (испуганно). Вот этого не надо! У нас откровенный разговор, а вы… Не хотите говорить — пожалуйста, ваше дело.

К а с с и р. Николай Иваныч, что вы от меня хотите?

Г л а в б у х. Я хочу, чтобы в кассе был порядок.

К а с с и р. В кассе порядок.

Г л а в б у х. А где двадцать пять рублей?

К а с с и р. Я не брал — понимаете? — не брал!

Г л а в б у х. А кто же их взял? Может, я?

К а с с и р. Не знаю. Может, и вы.

Г л а в б у х. Когда?!

К а с с и р. Только что.

Г л а в б у х. Я же при вас их считал.

К а с с и р. Не знаю, я не смотрел. Может, вы их в карман положили.

Г л а в б у х. Да как вы смеете?!

К а с с и р. Авы как смеете?

Г л а в б у х. Что вы сравниваете? Меня все знают. Я порядочный человек.

К а с с и р. Ох-ох-ох, какой порядочный! А дача у вас откуда?

Г л. а в б у х. Моя дача нажита честным путем.

К а с с и р. Все современные состояния нажиты нечестным путем.

Г л а в б у х. Кто это сказал?

К а с с и р. Бальзак.

Г л а в б у х. Я с ним не согласен.

К а с с и р. С Бальзаком?

Г л а в б у х. Да, с Бальзаком. Откуда ему знать? У него же не было дачи.

К а с с и р. Видите, у Бальзака и то не было, а у вас, у какого-то бухгалтера, есть.

Г л а в б у х. Я купил ее на трудовые деньги.

К а с с и р. Ой ли?

Г л а в б у х. Что вы ойкаете? Вы что, не знаете, сколько я зарабатываю? Сто восемьдесят рублей в месяц! И Ж е н а — сто сорок. Это уже триста двадцать. (Откладывает на счетах.)

К а с с и р. А налоги? (Сбрасывает костяшки.)

Г л а в б у х. А премии? (Набрасывает.)

К а с с и р. А взносы? (Сбрасывает.)

Г л а в б у х. Я же копил — понимаете? — я с детских лет копил. Когда мне было шесть лет, родители мне подарили кошку с дыркой. И всю свою сознательную жизнь я клал туда деньги. Прошло пятьдесят лет — я разбил кошку и купил дачу. Даже не дачу, маленький сарайчик… Не понимаю, почему я все это должен рассказывать.

К а с с и р. Можете не рассказывать.

Г л а в б у х. В конце концов, мне друзья одолжили. (Откладывает.) Мне родственники помогли. (Откладывает.) Я не должен перед вами отчитываться!

К а с с и р. И не отчитывайтесь.

Г л а в б у х. У меня сын — рационализатор. (Откладывает.) У меня дочь — изобретатель!

К а с с и р. У вас нет дочери. (Сбрасывает.)

Г л а в б у х. Я имел в виду жену сына. Она мне как дочь.

Я не обязан вам это рассказывать.

К а с с и р. И не рассказывайте.

Г л а в б у х. Нет, это невозможно! Борис Михалыч, мне пятьдесят девять лет. Дайте мне дожить до пенсии.

К а с с и р. Я вам не мешаю.

Г л а в б у х. Мешаете. Вот выйду на пенсию — делайте что хотите. Пусть другие расхлебывают. А я буду воздухом дышать, на огороде копаться. Пенсия — девяносто рублей, мне хватит.

К а с с и р. Вы же сказали, что на девяносто рублей нельзя жить.

Г л а в б у х. Так я буду не жить, а доживать. Это разные вещи.

К а с с и р. Николай Иваныч, я еще раз повторяю: я эти/ денег не брал. Не верите — можете меня уволить.

Г л а в б у х. Милый, я бы с удовольствием, но нет осно ваний. Вот если бы вы на работе кому-нибудь по физио номии дали… (С надеждой.) Вам не хочется?

К а с с и р. Сейчас посмотрим. (Открывает дверь, заглядывает в соседнюю комнату.) Нет, не хочется.

Г л а в б у х. Счастливый! А мне хочется, и многим.

К а с с и р. Хочется — так дайте.

Г л а в б у х. Вы с ума сошли! Столько лет терпеть и сорваться за восемь месяцев до пенсии… Борис Михалыч, ну так как? Вернете?

К а с с и р. Я не желаю больше разговаривать на эту тему.

Г л а в б у х. К нам поступает сигнал, в кассе обнаруживается недостача — странное совпадение.

К а с с и р. Вы покупаете дачу, в кассе обнаруживается недостача — странное совпадение.

Г л а в б у х. Вы не смеете со мной так разговаривать! Я честный человек! Понимаете? Честный!

К а с с и р. Докажите.

Г л а в б у х. Человек не должен доказывать, что он честный. Это ему должны доказать, что он нечестный.

К а с с и р. Тогда докажите, что я нечестный.

Г л а в б у х. Пожалуйста… Про вас говорят… что вы — темная лошадка.

К а с с и р. Кто говорит?

Г л а в б у х. Коллектив.

К а с с и р. А может, он ошибается?

Г л а в б у х. Коллектив не может ошибаться. Ошибаться могут только члены коллектива.

К а с с и р. Кто это сказал? Бальзак?

Г л а в б у х. Это я.

К а с с и р. Не согласен. Вызывайте милицию, пусть разбираются.

Г л а в б у х. Зачем же сразу милицию?

К а с с и р. Боитесь — не вызывайте.

Г л а в б у х. Ничего я не боюсь.

К а с с и р. Боитесь, боитесь.

Г л а в б у х. Ну и боюсь, боюсь, если хотите знать! Тридцать лет в финансовых органах и каждый день рядом со страхом. Ревизии, проверки, инспекции — чего только я не пережил. И все эти годы один и тот же сон: будто все ушли, а сейф оставили открытым. Просыпаюсь в холодном поту, мучаюсь всю ночь, а только закрою глаза — опять он, проклятый. Потому что не спички там, не пуговички— деньги! Деньги, будь они трижды неладны!

К а с с и р. Да, ничто так не иссушает человеческую душу, как деньги.

Г л а в б у х. Кто это сказал?

К а с с и р. Не помню. Кажется, Кант.

Г л а в б у х. Кто?

К а с с и р. Кант. Иммануил Кант.

Г л а в б у х. Иммануил? Не согласен! (Резко встал, отодвинул стол. Деньги разлетелись по комнате.)

К а с с и р. Не сорите деньгами.

Г л а в б у х. Случайно. Честное благородное, не нарочно. (Ползает по полу, собирает деньги. Снова складывает их в стопку.) Надо бы снова пересчитать. Как бы меньше не стало. (Считает.) Сто… Двести… Четыреста… Борис Михалыч, тут пятьсот двадцать пять.

К а с с и р. Неужели? Может, еще раз пересчитать?

Г л а в б у х. Зачем? Чтобы опять стало пятьсот? Прячьте в сейф, пока все сходится. Нет, лучше я сам. (Кладет деньги в сейф.) А что это у вас за мешок?

К а с с и р (спохватывается). Мелочь! Как же я забыл?.. У меня мелочи на двадцать пять рублей!

Г л а в б у х (радостно). Тогда все сходится. Пятьсот и двадцать пять — пятьсот двадцать пять.

К а с с и р. Ничего не сходится. Пятьсот двадцать пять и двадцать пять — пятьсот пятьдесят. (Пересчитывает деньги, говорит растерянно.) Лишних у меня не было… Я утром проверял.

Г л а в б у х (подходит к двери, закрывает ее поплотнее и возвращается к столу). Дорогой мой, должен вам признаться: это я подложил двадцать пять рублей.

К а с с и р. Зачем?

Г л а в б у х. Знаете, я подумал: обнаружится недостача— будет скандал… Черт с ними, с двадцатью пятью рублями, покой дороже. Ну а раз все в порядке, я свои деньги возьму назад.

К а с с и р. Минуточку. Деньги не ваши, а государственные.

Г л а в б у х. Но я вам объясняю. Я их подложил. Когда подбирал с пола.

К а с с и р. Не знаю. Я не видел.

Г л а в б у х. Вы что, мне не доверяете?

К а с с и р. Доверяю. Но проверяю. Это же деньги. Государственная собственность. Обеспечиваются золотом, драгоценными металлами и прочими активами государственного банка.

Г л а в б у х. Но там лишние! Лишние двадцать пять рублей.

К а с с и р. Ну и что? По инструкции все лишние деньги, обнаруженные в кассе, приходуются и поступают на счет государства. Или вы не знаете инструкции?

Г л а в б у х. Да знаю, знаю. Получше вашего. Но деньги-то мои. Кровные. Я возьму, а?

К а с с и р (твердо). Не дам государство обкрадывать!

Г л а в б у х. При чем тут государство? У него как было пятьсот двадцать пять, так и будет.

К а с с и р. А может, это я ошибся при выдаче? Или в банке просчитались? А вы хотите присвоить?

Г л а в б у х. Мальчишка! Я тридцать лет в финансовых органах — и ни одного замечания! Ни одного случая! (Жалобно.) Отдайте мои деньги. Я честный человек.

К а с с и р. Вы — честный, а я кто?

Г л а в б у х. И вы честный.

К а с с и р. А вслух вы можете это сказать?

Г л а в б у х. Могу.

К а с с и р (открывает дверь). Говорите.

Г л а в б у х (отшатнулся). Кому?

К а с с и р. Коллективу. Чтобы коллектив знал про меня правду.

Г л а в б у х. И что тогда?

К а с с и р. Тогда вы получите свои деньги.

Г л а в б у х. Это вымогательство.

К а с с и р. Как угодно. (Закрывает сейф.)

Г л а в б у х (подходит к двери). Но я еще никого не называл честным человеком. Вот так, во всеуслышание.

К а с с и р. А меня назовите. Несмотря на анонимку.

Г л а в б у х. А если потом что случится? Скажут, главбух ошибся в человеке.

К а с с и р. А что может случиться?

Г л а в б у х. Откуда я знаю?.. Вы кассир, у вас деньги…

К а с с и р. Значит, вы мне не верите. (Запирает сейф.)

Г л а в б у х. Голубчик, ну зачем вы меня мучаете?.. Мне и так плохо. У меня дача. (Двигается к двери.) Мне крышу перестилать. Забор чинить. Печь перекладывать… Двадцать пять рублей как еще пригодятся!

К а с с и р. Тогда говорите.

Г л а в б у х (собирается с силами). Завтра. Можно завтра? Мне надо сформулировать.

К а с с и р. Нет. Мне сейчас их в банк сдавать.

Г л а в б у х (укоризненно). Постыдились бы. (В дверь.) Товарищи! (Торопливо.) Нет-нет, ничего… Продолжайте работать. (Кассиру.) Это мне будет стоить пять лет жизни.

К а с с и р. Нет, это вам будет стоить ровно двадцать пять рублей.

Г л а в б у х (в дверь). Товарищи! Наш Борис Михалыч… (Быстро.) Довольно-таки честный человек. (Облегченно.) Давайте, я сказал.

К а с с и р. Повторите медленно.

Г л а в б у х. Зачем? Они все поняли.

К а с с и р (твердо). Повторите медленно.

Г л а в б у х. Не буду.

К а с с и р. Не надо.

Г л а в б у х (кричит в дверь). Товарищи! Наш Борис Михалыч…

К а с с и р (подсказывает). Кассир.

Г л а в б у х. Кассир…

К а с с и р. Кристально честный человек.

Г л а в б у х. Это вы преувеличиваете.

К а с с и р. Как угодно. (Запирает сейф.)

Г л а в б у х (громко и отчаянно). Наш Борис Михалыч, кассир, кристально честный человек! Как стеклышко! (Захлопывает дверь.) Ну, добились своего?

К а с с и р (отдает деньги). Насчет «стеклышка» — это отсебятина. Доплачивать не буду.

Г л а в б у х (садится за стол). Фу… Такие муки — и за свои деньги!

К а с с и р вынимает деньги из сейфа, кладет в портфель.

(Беспокойно.) Вы куда?

К а с с и р. В банк. Деньги сдавать.

Г л а в б у х. Яс вами!

К а с с и р. Зачем? Я же честный человек. Честный или нет?

Г л а в б у х (с усилием). Честный.

К а с с и р. Тогда прощайте.

Г л а в б у х. Прощайте?!

К а с с и р. В смысле — до свидания. До завтра. (Уходит.)

Г л а в б у х. До завтра… (После паузы.) Что-то он мне не нравится сегодня. (Снимает трубку, набирает номер.) Милиция?.. Добрый день!.. Это с химзавода говорят. Тут, понимаете, от нас кассир ушел. С деньгами… Ну что вы. Кристально честный человек… Я на всякий случай звоню. Люди, знаете ли, гибнут за металл… Кто это говорит? Мефистофель это говорит. Как говорится, сигнализирует. Так себе и зафиксируйте. Мефи-стофель!

Завещание

Действуют:

Д е д. М о н т е р. С т а р ш и н а.

Комната. В центре — колченогий стол без скатерти, сундук с коваными углами. Под потолком горит лампочка без абажура. Вдоль стены — огромный, во всю комнату, шкаф. На двери — множество засовов.

На сундуке возле стола сидит дед. Он что-то пишет, царапая пером бумагу.

Д е д. Находясь в здравом уме и доброй памяти, завещаю сынам моим Егору, Николаю и Прохору… (после паузы) шиш с маслом! Дочерям моим Ольге, Елене и Степаниде… (после паузы) дулю под нос! Внукам моим Василию, Павлу, Петру, Вере, Эльвире — тьфу! — Софье, а также всем еще не родившимся… (после паузы) фигу с маслом! Все свое имущество, и одежду, и мебель, и кухонные принадлежности завещаю… (После паузы.) Как дойду до этого Ареста, так никого не остается. (Встает из-за стола, подходит к шкафу, обнимает его руками.) Кому завещать? Кому оставить накопленное? Копейка к копейке. Гвоздок к гвоздку. Хоть соседям отдавай. Хоть первому встречному родственнику. (Достает из кармана записную книжку, листает.) Антошкин… (после паузы) не заслужил. Борисов — обойдется. Васильев… А он мне оставил? (Лихорадочно листает книжку.) Не дам. Не получит. Перебьется. Не дождетесь у меня! (Захлопывает книжку, бегает по комнате.) Народу-то на земле! Народу! По радио говорили — три мильярда. А завещать некому! (Горько.) Дожили…

Стук в дверь.

(Испуганно.) Кто там?

Голос монтера. Монтер.

Дед (подозрительно). Какой еще монтер?

Голос монтера. Из жэка. Вызывали?

Д е д. Номер?

Голос монтера. Чего?

Д е д. Номер жэка?

Голос монтера. Шестнадцать.

Д е д. Фамилия управляющего?

Голос монтера. Дед! Ты меня не дразни — уйду.

Д е д. Опять вызову.

Голос монтера. А я не приду.

Д е д. Придешь. Куда ты у меня денешься. Фамилия?

Голос монтера. Чья?

Д е д. Техника-смотрителя.

Голос монтера. Степанов.

Дед (неохотно). Верно. (Начинает отодвигать засовы и при этом задает вопросы — по одному на каждый засов.) Как он выглядит?

Голос монтера. Низенький, толстенький, с усами.

Д е д. Блондин, брюнет?

Голос монтера. Лысый.

Д е д (в щель). Когда я тебя вызывал?

Голос монтера. Утром.

Д е д. Чего сразу не пришел?

Голос монтера. В милиции задержали.

Дед (перепугавшись, старается закрыть дверь). Где?!

Монтер (поставил ногу в щель). В милиции. (Входит, оттирая деда от двери.) Здорово, дед! Чего вызывал?

Д е д. Я не звал.

М о н т е р. Как не звал? В жэк звонил?

Д е д. Звонил.

М о н т е р. А чего звонил?

Д е д. Поздоровкаться.

М о н т е р. Дед, ты меня не дразни. Я сегодня от милиции дерганый.

Д е д. А ты, сынок, иди домой. Ляг, поспи.

М о н т е р. Я, дед, не умею — поспи. Я, дед, умею — проспись. А не с чего. Не заработал. Целый день в милиции. Ну, говори, что чинить?

Дед (робко). Утюжок.

М о н т е р. Утюжок?

Д е д. Ага. Как воткну — искры сыплются.

М о н т е р. Тащи!

Д е д. А он в шкафу.

М о н т е р. Тащи из шкафа.

Дед (мнется). Тебе, сынок, никуда не надо? А то возьми да сходи.

М о н т е р. Никуда мне не надо. Не с чего. Не заработал.

Д е д. Тогда стой вот тут, у двери. Стой — с места не сходи. Понял?

Монтер (не понимая). Понял…

Д е д. А я мигом. (Достает связку ключей, открывает шкаф, ныряет с головой — и сразу обратно.) Стоишь?

М о н т е р. Стою.

Д е д. И стой. (Ныряет опять, кричит оттуда.) Стоишь?

М о н т е р. Стою-стою. Во пужливый!

Дед (выныривает с утюгом в руках). Вот он!

М о н т е р. Хороший утюг. Где покупал?

Д е д. Подарок, сынок. Как на пенсию спровадили, утюг подарили, сволочи. Сиди дома, гладь штаны.

М о н т е р. Что ж ты их ругаешь?

Д е д. Да он электричества жрет — денег не напасешься. Нарочно подсунули. Для издевательства.

М о н т е р. Ну-ка дай.

Дед (отдает с неохотой). Смотри не поломай.

М о н т е р. Здрасте! Он итак ломаный. Во, вилка болтается. Это мы мигом. (Чинит.) А я, дед, нынче страху натерпелся. Привели в милицию, говорят — вор!

Дед (отпрыгивает). Кто?

М о н т е р. Да я. Кто же еще? Понимаешь, зашел к нам с утра жилец один. А ему ребята дрель ручную продали. За рупь.

Д е д. Дрель — за рупь? Она ж десятку стоит!

М о н т е р. У нас совесть есть или нет? Ему ж не свою продали, а жэковскую. А они говорят: ты продал! Да я чихал на этот руль. Мне вон, к кому ни приду, все целковый суют. Ты небось тоже не обидишь.

Дед (под нос). Жди больше.

М о н т е р. Чего?

Д е д. Ничего. Проехало.

М о н т е р. Ну вот. А они — вор! Да если б я красть хотел, разве б я в жэк полез? Вон у тебя небось не в пример больше…

Дед (торопливо). Да у меня и нет ничего. И не было. Голытьба. Штаны драные.

М о н т е р. А в шкафу, а?.. Потрясти — так наберется. Дед (с готовностью). Да уж трясли, сынок. Не один раз. До крошки вытрясли.

М о н т е р. Ништо. Тряхануть — еще посыплется. Ну, все, дед, починили. Теперь проверять будем. (Втыкает вилку в розетку — треск, искры, полнея темнота.)

Д е д. Сынок, ты где? Сынок? Эй! Ты чего там делаешь? Стой! Стой, говорю! Караул! Грабют!

Монтер зажигает карманный фонарь. В его луче — дед прижался к шкафу, раскинув руки.

М о н т е р. Дед, ты чего?

Дед (шепотом). Грабют…

М о н т е р. Кого?

Д е д. Меня.

М о н т е р. Ну, дед, весельчак. Да на кой мне тебя грабить?

Д е д. А чего свет потушил?

М о н т е р. «Чего», «чего»… Замыкание — вот чего!

Д е д. Замыкание… Так я тебе и поверил. (Кричит.) Дай фонарь! Я держать буду. (Вырывает фонарь, светит монтеру в лицо.) Чини! Чтоб сейчас свет был.

Монтер встает на стул, ковыряется в щитке с приборами. Зажигается лампочка.

(Радостно.) Все, сынок, починил. Беги домой.

М о н т е р. Чего починил?

Д е д. Свет. Горит. Хорошо. Ярко. Ух и руки у тебя… Большое спасибо. (Подталкивает монтера к двери.)

Монтер (удивленно). А утюг?

Д е д. Плюнь. Забудь. Он и не стоит того, чтоб его чинили.

М о н т е р. Как знаешь. (Протягивает руку.) Ну, давай!

Дед (подозрительно). Чего давай?

М о н т е р. Давай пять!

Д е д. Старыми или новыми?

М о н т е р. Руку давай. Прощаться будем.

Дед (радостно). Руку? Руку на! Хоть всю. (Трясет монтеру руку, подводит его к дверям.)

Монтер (смотрит на свою ладонь, потом на деда, потом опять на ладонь; чуть растерянно). Мне вон, к кому ни приду, целковый все суют. Аж неудобно…

Д е д. Неудобно! Ой как неудобно, сынок. И не говори. Стыдно!

Монтер (в дверях). Не, дед. Не могу уйти, утюг нечиненый оставить. Совесть рабочая не позволяет. Человек меня звал, надо человеку помочь.

Дед (быстро). Не надо. (Хочет закрыть дверь.)

Монтер (решительно оттирает деда). Надо! (Берет утюг.) Во. Провод у него голый. Тут и замыкает. Это мы, дед, враз. Чихнуть не успеешь. (Чинит.) Представляешь, целый день продержали, сорвали весь заработок. Я им говорю: чего в жэке брать-то? Трубу ржавую, кран ломаный? Вот у тебя, дед, другое дело. Шкаф вон красного дерева.

Дед (быстро). Фанера крашеная.

М о н т е р. Сундук с барахлом.

Д е д. Газеты. Одни газеты. Подшивки за многие годы.

М о н т е р. Не, дед, зря они меня обижали, зря! У тебя хоть резон есть: свези да продай. (Мечтательно.) Тут на хорошую гулянку потянет… Ну все, дед, починили. Будем пробовать.

Д е д. Может, не надо?

М о н т е р. Как— не надо? А проверить?.. (Включает вилку в розетку — искры, треск, полная темнота.)

Д е д. Сынок? Ты где?.. Ой, кто это? Стой! Не пущу! Грабют!

Зажигается лампочка. Монтер стоит на стуле, дед лежит поперек сундука, обхватив его руками.

М о н т е р. Дед, ты чего?

Дед (моргая). Лежу.

М о н т е р. Чего лежишь?

Д е д. После обеда. Врач велел.

Монтер (слезая со стула). Одурел, дед? Ишь, обхватил. Боишься за добро-то?

Дед (независимо). Газеты у меня там. Вся история наша в цифрах и фотографиях. Ну, все, сынок. Свет есть. Молодец, иди домой.

М о н т е р. Не, дед, мне домой рано. Меня дружки ждут, понимаешь?

Д е д. Не-а.

М о н т е р. Тогда будем чинить.

Д е д. Не будем. (Тянет утюг к себе.)

М о н т е р. А я говорю — будем! (Вырывает утюг, угрожающе им помахивает.) Ну, чего у тебя с ним?

Дед (боязливо). А ничего. Гладит. Только деньги, зараза, жрет. Я уж его через раз в розетку втыкаю. Раз так, раз на газу.

М о н т е р. Чего?

Д е д. На газу. Он накалится, красный весь, — я и глажу.

М о н т е р. Дед!

Д е д. Ой?

М о н т е р. Ты ж его испортил. Кто же на газ электрический утюг ставит?

Д е д. А я через раз, через раз.

Монтер (садится на стул). Ну, дед, порадовал ты меня. (Потряс утюг, там что-то бренчит.) Все равно починю. Я не я буду. (Чинит.) А ты, дед, дал бы воды попить. В горле сухость одна. Слышь, принеси с кухни.

Дед (наивно). Кто?

М о н т е р. Ты.

Д е д. А нету. Нету воды.

М о н т е р. А где она?

Д е д. Отключили. С утра еще. Тоже чинят. Лифт чинят, газ чинят, воду чинят — за что только деньги берут, дьяволы. Иди, сынок, домой. Там и напьешься.

Монтер (грустно). Дома не напьешься. жена не даст. (Весело.) Ну, вот и починили утюжок. У нас это мигом. Дед (загораживает розетку). Не включай!

М о н т е р. Почему?

Д е д. Запрещаю!

М о н т е р. С чего это?

Д е д. С того. Знаю я тебя: опять свет погасишь.

М о н т е р. Плохо ты меня знаешь. Работа — на века. (Включает вилку в розетку — треск, искры, полная темнота.)

Д е д. Стой! Ты куда? Зачем? Не позволю! Караул! Помогите!

Зажигается лампочка. Монтер, стоя на стуле, оглядывается вокруг. Деда в комнате нет.

М о н т е р. Дед, ты где? Дедусь! Вот старый хрыч, смылся куда-то. Ну и ладно, не больно нужен. (Слезает со стула, собирает чемоданчик, толкает дверь. Дверь не открывается.) Ты гляди — дверь запер. Ну не паразит? Ты ему добро делаешь, а он тебе — пакости. (Отходит от двери, прохаживается по комнате.) И чего он так боится? Что у него тут, миллионы? (Останавливается у шкафа.) Нешто взглянуть, а?.. И взгляну! Не будет в следующий раз из дома убегать. (Берет отвертку, ковыряется в замке, дверца открывается. Монтер заглядывает внутрь.) Батюшки, что делается! Чистый «Эрмитаж». (Достает из шкафа большую фарфоровую вазу, разглядывает, ставит в угол. Вытаскивает картину в позолоченной раме, вешает на стенку.)

Постепенно комната приобретает совершенно другой вид. Стол покрывается синей бархатной скатертью, возле стола появляются два старинных кресла. На стене — овальное зеркало, на потолке — хрустальная люстра. Монтер с восхищением оглядывает дело своих рук, садится на стул и снова начинает чинить утюг. С наружной стороны в замке елозит ключ, дверь открывается.

Д е д. Вот он, старшина, бери его… (Внезапно осекается, с удивлением разглядывает свою комнату.)

С т а р ш и н а. Участковый уполномоченный Крутов. Ваши документы…

Монтер протягивает паспорт.

Та-ак… Тишкин Сергей Фомич. Что-то фамилия знакомая. Это не вас утром в милицию приводили?

Монтер (нехотя). Меня.

С т а р ш и н а. Понятненько. А теперь, значит, по квартирам пошли шуровать?

М о н т е р. Никуда я не пошел. Меня вот этот стрючок старый вызвал.

С т а р ш и н а. Тишкин, выбирайте выражения!

М о н т е р. Я выбираю. Когда не выбираю, я не так выражаюсь.

Старшина (деду). Вы его вызывали?

Дед (еще не придя в себя.) Угу.

С т а р ш и н а. Какие имеете претензии? Что-нибудь исчезло?

Д е д. Никак нет, не исчезло. Появилось.

С т а р ш и н а. Вы что, шутки шутите? Зачем меня пригласили?

Д е д. Того… Испугался… Что пропадет. Больно личность подозрительная.

С т а р ш и н а. Пропадет — будем искать. А раньше времени паниковать нечего. Счастливо оставаться. (Козырнув, направляется к двери.)

Д е д. Сынок, погоди! Посиди тут, покуда он не ушел. Покури.

С т а р ш и н а. Гражданин, я к вам не курить пришел. Я на службе. А в следующий раз за ложный вызов будете нести ответственность. (Молодцевато разворачивается, уходит.)

М о н т е р. Эх ты, сквалыга! Утюг на газу. Да с таким богатством десяток утюгов можно купить.

Д е д. Ишь разлетелся, десяток!

М о н т е р. А то?.. Сидишь на добре, как Кощей. Куда копишь-то? В гробу карманов нет.

Д е д. А ты откуда знаешь? На экскурсии там был?

М о н т е р. Я и без экскурсии тебе скажу: на том свете деньги отменили. Так что не жалей, трать на этом.

Д е д. Ага, сейчас начну. Обуваться побежал.

М о н т е р. Глупый ты человек. Сам посуди: сколько тебе годков осталось? От силы пяток.

Д е д. Это никто не знает. Может, и десять.

М о н т е р. Да хоть двадцать! Мне не жалко. Спал бы на мягком, ел бы вкусно, картину вон смотрел…

Д е д. Нельзя. У нее от света краски тускнеют.

М о н т е р. Ну и черт с ней! Реставрируют потом. Человек от жизни должен получать удовольствие.

Д е д. Вроде тебя, что ли?

М о н т е р. Хотя бы. У меня рупь есть — вот и доволен, трешник есть — я и счастлив. А ты вон помирать будешь — никто и не вспомнит.

Дед (грустно). Так уж и никто?

М о н т е р. Никто.

Д е д. А ежели я, к примеру конечно, тебе эту люстру завещаю, вспомнишь меня?

М о н т е р. Мне, дед, завещать бесполезно. Все одно пропью.

Д е д. И кресла?

М о н т е р. И кресла.

Д е д. И картину?

М о н т е р. Все пропью, что продать можно.

Дед (неожиданно). Ну и черт с тобой! Больно нужны мне твои воспоминания. Ты мне лучше скажи: утюг мой починил?

М о н т е р. А как же? Золотые руки. Сто лет не сломается. Гляди! (Втыкает вилку в розетку — треск, искры, полная темнота.)

Д е д. Стой! Погоди! Стой, говорю! Сынок, сынок, ты где? Грабют!

Зажигается лампочка. Монтер, стоя на стуле, оглядывает комнату. Люстры нет, кресел нет, картины нет — ничего нет. Сундук придвинут к дверце шкафа. На сундуке сидит дед, болтает ногами.

Монтер (со стула). Дед, а где люстра?

Д е д. Какая люстра?

М о н т е р. Хрустальная.

Д е д. Да что ты! Откуда хрустальная? Стекляшки.

Тьфу — и только.

М о н т е р. Ну и где они?

Д е д. Разбились.

М о н т е р. Когда?

Д е д. Давно. В войну еще. Фугаской садануло.

Монтер (обалдело). В эту войну?

Д е д. В империалистическую.

М о н т е р. Тогда еще фугасок не было.

Д е д. Фугасок не было — люстры были.

Монтер (слезает со стула). А ваза?

Д е д. Какая ваза? Не было вазы.

М о н т е р. Ну а картина-то, картина была?

Д е д. Да что ты, сынок, опомнись. Тебя, видать, током стукнуло — вот и мерещится.

Стук в дверь.

Кто там?

С т а р ш и н а. Откройте, милиция.

Монтер поспешно открывает. Входит старшина.

С т а р ш и н а. Извините, планшет у вас забыл. (Осекается, с недоумением разглядывает пустую комнату.) Та-ак… Вот теперь пропало.

М о н т е р. Вот и я говорю: пропало.

С т а р ш и н а. Вас пока не спрашивают. (Деду.) Кого подозреваете?

Д е д. В чем?

С т а р ш и н а. В краже вещей.

Д е д. Каких вещей?

С т а р ш и н а. Ваших вещей!

Д е д. А ничего и не было. На полу сплю, на полу и ем. Голытьба.

С т а р ш и н а. Постойте! А когда я приходил, тоже ничего не было?

Д е д. А ты когда приходил?

С т а р ш и н а. Пять минут назад.

Д е д. Не было. Годков сорок назад все было. Тогда бы и приходил.

Старшина (растерянно). Значит, жалоб никаких не имеете?

Д е д. Что ты, милый, какие жалобы? Жизнь-то замечательная!

С т а р ш и н а. Тогда счастливо оставаться. (Берет планшет, идет к двери.)

Д е д. Не туда, сынок. Там туалет.

С т а р ш и н а. Извините. (Неловко поворачивается, уходит.)

М о н т е р. Дед, а где утюг?

Д е д. Какой утюг? Не было никакого утюга.

М о н т е р. Врешь! Тут стоял. Только что. Раз так, раз на газу.

Д е д. Померещилось. Не было у меня утюга.

М о н т е р (резко). Врешь ты все, скупердяй! Я этот утюг на всю жизнь запомню! Его ни починить, ни продать. (Берет чемоданчик.) Эх ты, рабочему человеку рупь пожалел. (Подходит к двери.) Вот увидишь, дед: помрешь — никто и не вспомнит! (Уходит.)

Д е д (поспешно задвигает на двери асе засовы). Фу-у… Ну и денек выдался. Столько лет таился — и на тебе, всему свету открылся. А все из-за него, из-за утюга проклятого! (Достает утюг из сундука, трясет, там что-то бренчит.) Ну нет, шалишь! Ты меня еще вспомнишь, непременно вспомнишь! (Садится к столу, берется за перо.) Находясь в здравом уме и доброй памяти, завещаю свой утюг поломанный монтеру Тишкину из жэка номер шестнадцать. (Откладывает перо, торжественно.) Чтобы жил и помнил!

БЕГ В МЕШКЕ

Монологи

Бег в мешке

На сцену выпрыгивает человек в мешке. Оглядывается.

Никого не видать… Все отстали. Красота! Ух, люблю наперегонки в мешках бегать. Что ты! Самая умственная вещь после перетягивания каната. Жалко, сухо сегодня. Когда дождь пройдет, еще смешней. Ты как по луже чесанешь, а оттуда брызги заднему в физию. Он глаза зажмурит и сослепу в дерево головушкой. Ну, ржачка! Одно слово — ржачка!

Вот ты говоришь: скучно, деть себя некуда. А ты пробовал съесть торт без помощи рук? Я в доме отдыха видел. Ух, сильная вещь! Представляешь, тортина — килограмма на два! Сам бисквитный, кругом крем, розочки разные. Ну, который без привычки, с ходу — раз туда башкой. Во рту — бисквит, в глазах — крем, в ушах — розы. «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». Укатайка! Я те честно говорю — укатайка!

Смерть как не люблю серьезные рожи! Все они думают, думают… А чего думать-то? Ну чего? Когда все давно придумали. Вон сколько в жизни удовольствий! Не сосчитать. Хочешь — пивка выпей, хочешь — козла забей, хочешь — радио включи на полную громкость. Развлекись, одним словом. А если уж совсем делать нечего, так поспорь на что-нибудь. На «Спартачка», на погоду или кто дальше плюнет. Это же не важно, на что спор. Важно, чтоб интересно было. Чтоб не просто так жить, а ждать чего-то. Понимаешь? Ждать!

Вот мы с дружком каждый день спорим. Такие споры интересные — закачаешься! Помню, сидим мы с ним во дворе, разговор ведем, кого на свете больше: мужиков или баб. Он за мужиков был, а я, как всегда, за баб. Спорили, спорили, наконец мне это дело надоело, тут я и говорю:

— Примажем на рупь, кто к нам первый во двор войдет: мужик или баба!

Пошло! Сидим, ждем. Целый вечер на лавочке просидели — никого. Темнеть уж начало. Вдруг кто-то идет. Пригляделись — а это собака. Ну, мы за ней. Два часа ее по улицам гоняли: надо же было выяснить, мужик или баба. Зато вечер мы какой провели! И поспорили, и побегали. Не вечер — сплошная смехотура!

У меня натура такая: не могу без шутки минуты прожить. Делать нечего — наберу какой-нибудь телефон и сообщаю:

— Говорят с телефонной станции. На линии авария. Срочно выньте штепсель из розетки и суньте себе в ухо!..

Ну, тот, конечно, орать начинает, грозиться. А я трубочку положу и минут через пять снова тот же телефон набираю. И тоненьким голосом спрашиваю:

— Вам только что хулиганы не звонили?

— Да-да, звонили. Такое безобразие!

— Не велели вам штепсель в ухо сунуть?

— Да, а что?

— Можете вынимать!

Что ты! Веселый я человек. Всегда чего-нибудь придумаю. За мной не заржавеет. Потому что весело надо жить, весело! Если ко всему серьезно относиться — раньше времени сопьешься. Да разве у нас кто это понимает? Одни козлы кругом!

Вот, помню, сижу я на работе. Скукота такая, аж зубы ломит. Нет, думаю, надо чего-нибудь сотворить. И сотворил. Поднимаюсь наверх, в бухгалтерию, захожу к главбуху. Мусорный такой мужичонка. Ничего в нем хорошего. Крыса язвенная. Я ему и говорю:

— Слыхал — слесарь наш Терехин с ума сошел? Взял кувалду, ходит по заводу, бьет всех по голове.

Он от страху чуть промокашкой не подавился.

— Надо, говорит, «скорую» вызвать. Пусть его увезут, куда полагается.

Я говорю:

— А мне-то что? Мое дело — тебя предупредить. Спустился вниз, нашел этого слесаря и говорю:

— Терехин, тебе велели в бухгалтерию подняться, кронштейн забить. Возьми кувалдочку и поднимись.

Ну, Терехин-то не знал, в чем дело. Взял кувалду и пошел. А бухгалтер увидел его с кувалдой — как чесанет по коридору:

— Караул! Помогите!

Ну, смеху было! Врача даже вызывали, чтоб бухгалтера в чувство привести. А что с него возьмешь? Арифмометр! Разве он шутки понимает?

Меня после этого директор к себе вызывал. Говорит: — Веселый ты человек, Круглов.

— Что ты!.. Меня хлебом не корми, дай чего-нибудь отчебучить!

Вот так наржешься за день, нахохочешься, присядешь вечером на минуточку — и чего-то так тоскливо станет. Чего ж, думаю, мне так весело? Ну, чего? На работе меня не любит никто, Ж е н а со мной неделями не разговаривает, сын растет дурак дураком. Так посмотришь вокруг — елки-палки! А потом посидишь, подумаешь: ну и черт с ним!

Как в мешок залезешь, как чесанешь по аллейке — только пыль столбом! А ну, догони меня, попробуй! Разойдись, народ! Э-гей!..

Друг «радионяни»

Дорогие мои! Любимые! Вы не энаете, где мне найти этот «Радионяня»? Этот замечательный женщина с мужским голосом? Я с Кавказа приехал, чтобы лично ей руку пожать, немножко фруктов подарить от всей души, от всего сердца.

Ты знаешь, сколько лет я для своих детей няня искал?.. Чтобы культурный был, воспитанный, чтобы не воровал. Очень много. А теперь этот няня пришел в каждый дом, где есть радио.

Чудесный няня! Она не просто русский язык учит, она сама жизнь учит! Помнишь этот урок: склонение числительных полтора — полтори?.. Иду по улице, лежит — кто, что? — полтори трубы. Иду обратно, нет — кого, чего? — полторей трубей. Слушай, как верно! Как правильно! У нас что ни положишь, идешь обратно — уже нет. И что хорошо: дальше уже склонять не надо. Дальше — искать надо.

Молодец няня! Правильно учит. У нас много передач, которые учат. Все учат, учат, учат… Только не так, как нужно. Вот, например, этот… по телевизору… для детишки. ЕКЛМНейка! Вроде тоже учит, но не так!

А «Радионяня» всем людям дает образование. Вот у меня Ж е н а, культурный человек, работает в научно-исследовательский институт. Официанткой. Не слушает «Радионяня», результат — серый. Серый женщина. Я ей говорю:

— Вот тебе простая задача. Ты пришел на званый обед. Перед тобой три вилки: большой, средний и маленький.

Какой из этих вилок надо открывать бутылку с нарзаном?

Она говорит:

— Средней.

— Неправильно! «Радионяня» учит: маленькая — для фруктов, средний — для рыбы, большой — для мяса. А бутылки надо открывать, как делают культурные люди, наши московские гости, — об край стола!

Не знает. Очень много людей, которые ничего не знают. Я прошлый год в Москве был, думал, там уже все знают. Тоже не знают. Не слушают «Радионяня».

Утром в гостинице захожу в буфет. Буфетчица меня спрашивает:

— Что будете кушать?

Я ей говорю:

— Варони яйца.

Она говорит:

— Слушай, не шути, некогда. Что будешь кушать?

— Я тебе русским языком говорю: варони яйца.

Она говорит:

— Ты что, с ума сошел? Какие варони яйца? Я тебе что, ворона?

— Нет, дорогая, ты не ворона. Только очень много каркаешь. Ты мне лучше сделай варони яйца.

Тогда она мне показывает на дверь:

— Уходи отсюда, хулиган!

— Что? Я хулиган? Хорошо. Зови директор.

Приходит директор.

— В чем дело? Что ви хотите?

— Я хочу варони яйца.

— Гражданин, вы что, вполне нормальный? Мало ли кто тут чего захочет!

Я говорю:

— Слушай, дорогой, я тебя что прошу: звезды с неба, птичье молоко, парную осетрину? Я тебя прошу обыкновенные варони яйца.

— Нет у нас варони яйца!

— Как это — нету? Занавески в номерах нету, горячей воды нету, варони яйца — тоже нету?

— Нету, понимаешь? Нету варони! Есть только куриные!

— А я тебя что прошу? Куриные варони яйца.

Он. говорит:

— Я тебе что, Мичурин, курица с вороной скрещивать? — Слушай, не надо скрещивать. Сделай просто варони. Он говорит:

— Мама! Меня сейчас удар хватит. Упрямый человек, что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты взял два яйца, положил в кастрюлька, вскипятил. Тогда сирые яйца станут варони. Понимаешь, варони!

Веришь-нет, два часа сидел, ждал, пока поел обикновенные варони яйца. А буфетчица мне же еще говорит: — Ходют тут всякие, сами не знают, что хотят.

— Мы знаем, мы все знаем. А тебе, — это я ей сказал, — надо «Радионяня» слушать. Тогда будешь знать, что каждый народ имеет свой язык, свой обычай. У меня в языке «р» — твердый, а у тебя — мягкий. Зато у нас сулугуни мягкий, а у тебя такой сыр — человеку можно голову пробить!

Дорогие мои! Любимые! Я это дело как понимаю: не важно, на какой язык человек говорит, какой акцент делает. Важно, чтоб один человек хотел понять другой человек. А то, бывает, люди на одном языке говорят, а понять друг друга не хотят. А вот когда все-все люди захотят понять друг друга, тогда будет, как у «Радионяни» в песенка поется: — Чтоб всем ребятам, чтобы всем трулялятам, — понятия не имею, кто это такие, — жилось веселей!

Пыль в глаза

На сцену выходит человек в уродливо сшитом костюме.

Браточки, милые! Что же это происходит?.. На выставке — и фасон, и ткань, и расцветка. А что в продаже?.. Побачьте! А? Гарный костюмчик? Фасон — я встретил вас и стал заикой. Между прочим, называется — вечерний костюм. И правильно называется. При дневном свете в таком костюме показаться страшно.

Вот я вас и спрашиваю: почему на людях одно, а на выставке другое? Что это, за мода такая пошла — пыль в глаза пускать? Вы извиняйте, что я ваше время занимаю. Очень уж накипело. Побалакать треба.

Вот у нас в районе тоже любят пыль в глаза пускать. Недавно фундамент заложили, решили баню строить. Самую крупную в Европе. На пять тысяч голов. Ну, я вас спрашиваю: зачем нам баня на пять тысяч голов? Да у нас в районе столько голов нет вместе с крупным рогатым скотом. И не надо нам самую большую. Пусть будет махонькая. Лишь бы там горячая вода был? И не на Первое мая, а каждый день.

Громадяне, меньше шуметь надо, больше дело делать. А то сделаем иной раз на копейку, а шумим, трещим аж на рупь. У нас вон в колхозе корову вырастили, рекордистку. Шестнадцать тысяч литров молока дает. А что толку, если мы на эту корову всем колхозом работали? Я на собрании говорю:

— Что ж мы пыль в глаза людям пускаем?

Знаешь, как на меня набросились!

— Что еще за пыль? Мы обязательство дали теку корову вырастить? Мы обязательство выполнили!

— Верно, выполнили. Одна корова молоко дает, а другие коровы его выпивают. А нам треба, чтоб каждый человек себе кашу на молоке варил, а не на обязательствах. Меня жинка моя все время пилит:

— Что ты все лезешь? Что ты все критикуешь?

Она меня так и называет этим именем… который всех критикует… Критик, во как! А разве я критик, если хочу, чтоб лучше было?

Меня председатель, как огня, боится. Недавно заходит ко мне и говорит:

— Микола! Тут до нас иностранцы в село приезжают. Христом-богом тебя прошу: не мели языком.

— В каком смысле?

— В прямом. Они будут жизнью нашей интересоваться, вопросы разные задавать, каверзные.

— Нехай, говорю, интересуются. Нам стесняться нечего. У нас и дома каменные, и ферма новая, и клуб хороший.

Он говорит:

— Это я без тебя знаю. Я о другом прошу. Ты уж того, не критикуй. Скажи, что у тебя все в порядке, все есть. Абсолютно все. Такая моя личная просьба.

Ну, я думаю: как председателя не уважить?

— Ладно, говорю, нехай идут. Погутарим.

Через два дня, действительно, приезжает до нас делегация. По селу ходят, в хаты заглядывают. Зашли и ко мне. Один говорит:

— Это есть ваша вилла?

Я говорю:

— А як же? У меня все есть: и вилы, и грабли, и коса вок в сарае стоит.

Тут вин показывает пальцем на собачью конуру и спрашивает:

— А шо це такое?

А я думаю: брехать так брехать!

— Это, говорю, есть гараж для мого личного автомобиля. Редкая марка. Называется «Со-ба-рожец». Что интересно: бензин не жрет, костяшку бросишь — весь день носится как угорелый. А ночью еще дом сторожит.

Он говорит:

— А где же этот автомобиль?

— А на нем моя жинка в город уехала за покупками.

Тут они сразу загалдели:

— Ага! В город! Значит, в деревне купить нечего? Вы это хотите сказать?

— Ошибаетесь, говорю, господа хорошие. Я вам совсем не это хотел сказать. Жинка моя уехала в город покупать…

А сам думаю, чего бы им такое назвать. Гляжу, а председатель руками машет, знаки делает. Я и говорю: — Покупать… вертолет.

Сказал, а сам от натуги аж весь мокрый стал. А они снова:

— Зачем вам вертолет?

Тут уж я не выдержал:

— «Зачем», «зачем»! Навоз с него разбрасывать! А то наш колхоз никак из отстающих выбиться не может.

А вони прицепились:

Как отстающий? А ваш председатель сказал, что ваш колхоз миллионер.

— Верно, говорю, миллионер. Он должен государству два миллиона.

Председатель красный стал, как буряк. В угол меня завел:

— Микола, говорит, бисова детина! Ты что мелешь, кто тебя за язык тянет?

— Так це ж правда.

— Мало ли что! Не всяку правду говорить можно. И не всякому встречному!

А я думаю — можно. Можно и нужно. Потому ежели они люди хорошие, то поймут. А ежели плохие, так на кой черт мы их в гости зовем?

А брехати не можу я. Не научился, и все. И потому для меня, браточки милые, что хорошо, то хорошо, а что плохо, то погано. И не надо нам плохое за хорошее выдавать. Чтоб, как говорится, было поменьше пыли на душу нашего населения!

Откуда люди!.

В прошлом месяце оказался я в Москве по делам службы. И вот что меня поразило: время три часа, разгар рабочего дня, а народу на улице — тьма. Сотни, чтоб не сказать — тыщи. Кто с портфелем, кто с сумкой, кто просто так. Стал я посреди улицы, головой верчу, понять не могу: откуда люди?

Постоял я так минут десять, поглядел, а народ не уменьшается. Даже еще больше стало. И такой меня интерес разобрал, такое любопытство… Дай, думаю, спрошу. Чего стесняться? Все равно я нездешний.

Выбрал я одного гражданина покультурней на вид и спрашиваю:

— Товарищ, вы меня, конечно, извините, но почему вы не на работе?

Посмотрел он на меня через очки и говорит:

— А я на работе. Я в главк иду.

— Как же, говорю, вы идете, когда вы стоите?

— Я же не просто так стою. А за апельсинами.

— А при чем тогда главк?

— Главк ни при чем. Там апельсинов нет. У нас главк рыбной промышленности.

— Скажите, а нельзя стоять за апельсинами, когда рабочий день кончится?

— Стоять можно. Купить нельзя. Когда работа кончится, тогда и апельсины кончатся. Понятно?

— Понятно, — говорю.

Хотя мне совсем непонятно. Ведь, если весь главк рыбной промышленности в рабочее время будет стоять за апельсинами, тогда у нас не только апельсинов, но и рыбы не будет.

Нет, думаю, с интеллигенцией не договоришься. Она только все дело запутает. Надо кого попроще выбрать, в ком еще рабочая гордость есть.

Тут как раз выходит из-за угла парень. Грудь нараспашку, щеки румяные, чуб по ветру… Просто кровь с молоком!

— Слушай, говорю, парень. Ты почему не на работе?

А он говорит:

— Болен я, папаша. Тяжело болен.

— А что у тебя?

— Бюллетень у меня. Верхних дыхательных путей. Видишь, как физиономию раздуло?

— Вижу, говорю, сынок. Только, я думал, она у тебя от рождения такая.

— Нет, отвечает, вследствие тяжелой болезни.

— А что ж ты дома не лежишь, если такой больной?

— А чего мне лежать? Врач-то уже приходил.

— Эх ты, — говорю. — Врач тебе для того и дал бюллетень, чтобы ты лежал, набирался сил.

— Скажешь тоже. Бюллетень для того придуман, чтобы по нему гулять. А набраться и лежать я и на работе могу. Понял?

— Понял, говорю, все понял.

Хотя сам только одно понял: хорошо, что у нас бесплатное здравоохранение. Больным хорошо. А здоровым еще лучше!

Нет, думаю, мужики — люди нахальные. У них на все ответ готов. Надо лучше к женщине подойти. Они и приветливее и соображают получше.

Выбрал я одну такую пухленькую, с кудряшками и спрашиваю:

— Гражданочка, вы куда это спешите?

— А вы кто такой?

— Я?.. Командировочный.

— Нет-нет, — говорит она, — ни в коем случае. У меня муж есть.

— Муж тут ни при чем. Меня другое интересует: почему вы не на работе?

Тут она, по-моему, даже немножко огорчилась:

— А я, говорит, в парикмахерскую отпросилась.

— А после работы что, нельзя?

— Можно. Только после работы народу много.

— Ясно. Значит, вы сделаете себе маникюр, а потом этими ручками ни за что зарплату будете получать. Так это понимать?

— А вам-то, — говорит она, — какое дело? Вы сами почему не на работе?

— Я в командировке.

— Ну и что? Чего вы по улицам шляетесь?

— А чего мне не шляться? Я все дела уже сделал. Через пару деньков домой поеду.

— А почему не сегодня?

— А я Москву хочу посмотреть! ГУМ, ЦУМ и прочие исторические памятники.

— Вот приезжайте себе в отпуск и смотрите. За свой счет, а не за государственный Фыркнула она в мою сторону, тряхнула кудряшками и дальше пошла.

А я стою, смотрю ей вслед и думаю: три часа, разгар рабочего дня, а они все по улицам разгуливают. Да если б те деньги, за которые они по городу ходят, в дело пустить, то нам, командировочным, можно в сутки не по два шестьдесят платить, а по целой пятерке. Если не больше.

Эх, наука…

Граждане, хочу я с вами поговорить об науке. Вернее, не об науке, а об тех ученых, которые нам, простым людям, голову морочат.

Или, говоря по-научному, мозги пудрят.

Возьмем, к примеру, электричество. Что это за штука такая?.. Никто не знает. А ученые что говорят?.. Невидимый поток электронов. Ладно, невидимый. А за что ж тогда десять рублей за свет дерут?.. Откуда они знают, что десять, если он невидимый?.. То, что им надо, они видят. А что в результате получается? С монтером примешь, с сантехником посидишь, газовщика угостишь… А от получки?.. Один невидимый поток электронов.

Или вот недавно по радио говорили, что земля вращается. Может, кто слышал?.. Нет?.. Ну, я расскажу. Они говорят: наш земной шар вращается. Все, что на нем стоит, тоже вращается. За двадцать четыре часа совершает полный оборот, и какая вещь где была, обратно на свое место становится. Дом какой, учреждение или очередь за чем — как стояла, так и стоит. Это, конечно, так, но тут, по-моему, все зависит от вещи. Вот, скажем, консерватория. Она, конечно, стоит. Кому она нужна? А вот кружку с пивом на секунду оставишь — вернешься, а его уже нет. И что интересно: кружка на месте, а пива нет. Может наука этот факт объяснить?.. Ни в жисть! Потому, что ни один ученый кружку с пивом от себя не отпустит. На то он и ученый.

Так им, дармоедам, мало, что они старых наук не могут объяснить, они еще новые начали придумывать. На нашу голову. Вот недавно у них эта появилась, генетика. Кому чего по наследству досталось. Может, кто слышал?.. Нет?.. Ну, я опять объясню. Они говорят, что детям все признаки от родителей в точности передаются по наследству. Это на бумаге передаются. А на деле?.. Вот я, к примеру, из себя брунет. И жена у меня тоже брунетка. Значит, сын у меня кто должен быть?.. Тоже брунет. А у меня не то что сын брунет, у меня вообще дочь. И к тому же рыжая. Как этот факт произошел?.. Я в институт ихней генетики обращался, так они мне говорят: «Возможно, у вас рыжина была в третьем колене». Каком колене?.. От чьей ноги?! Загадка. Сейчас я ее разгадываю. Если разгадаю — жене несдобровать!

Я уже про эту генетику некоторые загадки разгадал. К примеру, про эскимосов. Вот у них там вечные льды, так?.. Так. Родители им свою морозоустойчивость по наследству передают?.. Передают. Зачем же тогда эти эскимосы холодильники приобретают?.. Не знаете?.. А я знаю. У них там на улице — минус тридцать, а в холодильнике — всего минус пять. Они в холодильниках греются. И вся генетика!

А что они про дельфинов написали? Это же курам на смех. Будто они — мыслящие существа. Вроде студентов. Что они не только мыслят, но и вообще, соображают. Я извиняюсь, с кем там под водой соображать? С дельфинами, что ли?.. Так они же все на одно лицо. Ты ему говоришь: «Ты уже пил». А он тебе: «Нет, я только что подошел». И не проверишь.

В общем, есть у меня к этой науке большие подозрения. Особенно в смысле происхождения человека. Вот они говорят, что человек произошел от обезьяны. А кто это видел?.. Вот пусть встанет тот, кто от обезьяны произошел. Стесняетесь. А я вас другое спрошу. Если человек произошел от обезьяны, чего ж тогда те обезьяны, из зоопарка, людьми не становятся?.. Не знаете?.. А я догадался. Живут они в тепле, кормят их три раза в сутки, и на работу ходить не надо. Какая обезьяна после этого захочет человеком стать?..

Лично у меня к науке другой вопрос: может ли человек стать обезьяной? Если да — пусть срочно сообщат. Не знаю, как вы, лично я — с большим удовольствием!

Полный покой

Обещали солнце, а идет дождь. Ну и что? Мало ли кто кому чего обещал. Что ж теперь, кричать, нервничать, писать жалобы?..

А на кого жаловаться? На бога? Так его нет. На бюро прогнозов?.. Оно, конечно, есть. Но бога на них, к сожалению, нет.

Так что спокойно надо жить, без напряжения. Это правда, что у человека от рождения два миллиона нервных клеток. Но это только на первый взгляд много. Ну, давай разберемся. В магазин зашел — клетки как не бывало, с женой поговорил — еще сто клеток долой. Ремонт сделал — тысяча. Пятьсот рублей — пятьсот клеток. А между прочим, нервные клетки не восстанавливаются. Даже за деньги. Которых у тебя, кстати сказать, тоже нет. Поэтому выход такой: полный покой. Каждый вечер — десять капель валерьянки, а по утрам — стаканчик обезжиренного кефира. Очень успокаивает.

Ты пойми: у человека в жизни одна задача — дожить до пенсии. Поэтому ничего не надо принимать близко к сердцу. Ну, тебя плохо покормили в столовой. Ну и что? Жив остался — и слава богу! Зачем сердиться на повара? Повар не виноват. Нельзя приготовить хорошую еду из плохих продуктов. А хороших продуктов у него нет. Он их давно домой унес. Потому что повар — тоже человек. Он не может есть то, что нам с тобой приготовил. Он тоже хочет дожить до пенсии.

Или на тебя кричит твой начальник. Ну и что? Он кричит, а ты себе считай. Раз, два, три… Он кричит — а ты спокоен, у него сердечный приступ — а ты считаешь. Досчитаешь до миллиона — у тебя уже другой начальник.

Так что в любой, даже самой безнадежной, ситуации всегда есть минимум два выхода. Надо только найти правильный. В этом все дело. Объясню на конкретном примере. Ты после работы с пачкой пельменей заходишь в троллейбус. Ну, обстановку в троллейбусе в час пик ты знаешь: люди слиплись, как пельмени в пачке. Ты берешь за четыре копейки билет, троллейбус дергается и ты случайно, не нарочно, наступаешь кому-то на ногу. И не то чтоб на левую и не то чтоб на правую — на обе сразу. Ну, тот, кому ты ножки отдавил, говорит тебе, что ты дурак. Вот у тебя уже два выхода: сразу сойти или ехать дальше. Я бы, например, сразу сошел, но ты богатый, тебе нервных клеток не жалко, поэтому ты едешь дальше. Уже как дурак. Но у тебя опять два выхода: смолчать или сказать ему что-нибудь более интеллигентное. Например, что он сам дегенерат. Дегенерат — то же самое, что дурак, только с высшим образованием. Молчать ты не можешь, говоришь, что он дегенерат. Теперь уже у него два выхода: дать тебе по морде или съездить по физиономии. Выбор небогатый. Но, как говорится, чем богаты, тем и бьем. Теперь уже у тебя в последний раз два выхода: потерпеть и сойти на следующей или стукнуть его чем-нибудь тяжелым. Например, пельменями. Терпеть ты не можешь, бьешь. Поднимается крик, шум, приходит милиция. И вот уже за драку в общественном месте с тебя берут штраф двадцать пять рублей.

Теперь вспомни, с чего все началось. С того, что тебя назвали дураком. Если б ты меня послушался и сразу сошел, это бы тебе стоило четыре копейки. Теперь это стоит двадцать пять рублей. Так что ты обижаешься? Тебя правильно дураком назвали. Умный давно сидит дома и кушает пельмени.

Так что не надо, не надо биться головонькой об стенку. Наши стенки на это не рассчитаны. Будешь биться головой о стену — разбудишь соседа в другом подъезде. То есть, ты можешь со мной не соглашаться. И спорить, и жаловаться, и туда ходить, и сюда. Я ведь не возражаю: правду ты найдешь. Но не одну, а с нагрузкой. С таким маленьким обширным инфарктом. А хочешь жить спокойно — рецепт простой: десять капель валерьянки и стакан обезжиренного кефира.

Будешь, как я, сидеть на лавочке, наслаждаться жизнью. Ты посмотри, как вокруг хорошо, если ни на что не обращать внимания. Травка зеленеет, солнышко блестит, ласточка… (Замечает, что птичка капнула ему на голову.) Ну и что? Подумаешь, какое дело. Слава богу, птичка— не корова. Можно и потерпеть. Главное, что я спокоен и в полном… порядке!

Мечта

У каждого человека в жизни мечта есть. Один хочет машину купить, другой — на гитаре играть научиться, третий — в начальники выбиться. А вот у меня мечта особая, ни на кого не похожая. Мечтаю я… мечтаю я… в метро прокатиться. Вы только погодите, не хмыкайте. Мечта эта вроде простая, но для меня как бы неосуществимая. Метро-то у нас в городе на каждом углу, а внутрь меня не пускают. Придумал какой-то бюрократ дурацкое правило: чтобы, значит, человека в нетрезвом виде туда не пускали. А если человек всегда в таком виде? Что ему делать? Ну сами посудите, не глупость, а? В троллейбус — можно, в трамвай— можно, на работу — добро пожаловать! А в метро — нельзя.

Так что с этим метро у меня целая трагедия. Когда я веселый, меня туда не пускают, а когда просплюсь, в себя приду — у меня пятачка нет на проезд. А просить совестно. На выпивку — еще туда-сюда, а на мечту — язык не поворачивается.

Иной раз смотрю по телику «Клуб кинопутешествий». А там Северный полюс показывают или какую-нибудь Южную Бразилию. А я гляжу и думаю: ну зачем это мне, на кой черт? Ведь это все неизвестно где, за тридевять земель. Показали бы лучше метро. Как там, что там? Хоть бы одним глазком взглянуть.

Вот у меня дружок есть, Серега. Так он, верите-нет, два раза в метро был. Рассказывает — прямо чудеса. Кругом мрамор, люстры хрустальные, каждую минуту поезда ходят И лестница такая специальная, забыл название. Ты на ней стоишь, а тебя ведет Прямо не верится. Другой раз идешь вечером и видишь это здание: красивое, современное, в темном небе над ним буква «М» горит. Метро, значит. А ты стоишь и думаешь: «Ну почему? Другим можно, а мне нельзя? Неужто я хуже всех?»

Ведь за всю жизнь только один раз внутри был. И то не дали на поезде прокатиться Я этот день как сейчас помню. Шел я тогда, как всегда, веселый. От Петрухи возвращался. Какая-то у него радость была. То ли он в отпуск ушел, то ли от него Ж е н а ушла. Не помню. Но не в этом суть. Подошел я к этому зданию с буквой «М», и то ли они не разобрали, что я хорош, то ли контролер куда-то отлучился, но, в общем, проскочил я. Удалось. Ну, скажу вам, внутри этой «М» действительно картинка. Кругом зеркала, кафель белый, полотенца чистые висят И что интересно: пассажиры — одни мужики. Женщины — ни одной. Ну я, чтоб не застукали, кинулся в какую-то кабинку, дверь на задвижку закрыл. Сижу, жду поезда. Полчаса жду, час жду — нету. А пассажиры — они же склочники, — в дверь начали барабанить:

— Гражданин! Выходите! Вы здесь не один!

Я дверь открыл и говорю:

— Куда выходить? Я ж поезда жду. Хочешь вместе ждать — садись, я подвинусь.

Да разве они понимают? Слово за слово, крик, скандал, кому-то я рубашку порвал… Выкинули меня на улицу, не дали на поезде прокатиться.

Мне дружки иной раз говорят: «Толяныч, ты бы завязал на время. Сходил в метро, прокатился, раз у тебя мечта такая». А я боюсь. Нет, завязать я не боюсь. Денек-то я выдержу. Я другого боюсь: а вдруг в этом метро не так хорошо, как я думаю? Вдруг там в люстрах хрусталь не настоящий? А колонны не из мрамора, а из кирпича крашеного? Выходит, я столько лет мечтал, и все зря?

Нет, ребята, пусть мечта так мечтой и останется. Вот помру я, опустят меня под землю. А рядом метро будет ходить. И так мне будет хорошо, так сладостно… Выходит, не зря столько лет мечтал, не зря человек на свете жил. Потому что не может человек жить без мечты.

Попугаи

Здрравствуйте! Здрравствуйте! Вы меня узнали?.. Кто сказал — попка-дурак?.. Неправильно. Я не дурак. Я — кретин. Идиот! А знаете почему? Потому что разговаривать умею. Вот рыбу кто-нибудь называет дурой? Никогда. Потому что молчит всегда. Ее ловят — она молчит, ее жарят — она молчит. Рыбный день ей сделали — все равно молчит. А я всегда болтаю. Причем не то, что нужно. Режу правду-матку, когда меня не просят. Триста лет живу на свете, нигде больше двух недель не задерживаюсь. Сколько я хозяев сменил — пересчитать невозможно.

Помню, жил я в одной семье. Обстановка царская: ковры финские, мебель арабская, от хрусталя звон, как в церкви. Кормили меня пять раз в день. Миндалем в шоколаде. Казалось бы, чего еще желать? Сиди — молчи. Так нет, не удержался. Пришла к ним в гости одна пара. Милейшие люди. Профессор с женой. Усадили их за стол, а меня такое зло взяло — миндаль в горло не лезет. Я как заору:

— Вы чего пришли?! Вас сейчас охмурять будут. Чтобы дочку свою мордастую в институт устроить!

Что тут поднялось…

Хозяйка кричит:

— Не верьте ему! Он провокатор!

Гости пальто в охапку — и бежать! А хозяин ко мне подошел:

— Петух ты, говорит, крашеный. Если б ты двести рублей не стоил, я б из тебя суп сварил!

Двести-двести, а сам, между прочим, продал за триста. Правда, в очень приличную семью. Отец — врач, мать— учительница, сын — оболтус. Пятнадцать лет парню, а уже полный обалдуй. Но мне-то что? Не мой же сын. Так нет, не выдержал. Два дня молчал, а на третий говорю:

— Папаша, вот вы врач, а сынок у вас, между прочим, курит!

Он говорит:

— Та-ак. И часто?

— Нет, говорю, не часто. Только когда выпьет.

Мамаша как закричит:

— Как? Разве он пьет?

— Иногда, — говорю. — Когда в карты много проигрывает.

Ну, тут мама с папой забыли, что они интеллигентные люди, взяли ремень и всыпали ему по первое число. Двадцать восьмого начали — первого кончили. А второго он меня взял в охапку — и на птичий рынок. Продал какому-то забулдыге за червонец. Тот обрадовался:

— Скажу жене, что сотню уплатил, а остальные пропью. Рано обрадовался. Я его жене все раньше успел рассказать. Так что там я тоже не задержался. Я нигде не задерживаюсь. Кому охота про себя правду знать да еще платить за это двести рублей?

Про меня уже по городу слух пошел, что я несчастье приношу. До того дошло — задаром никто брать не хочет. Последний хозяин со мной мыкался-мыкался, да и сдал сюда. В зоопарк.

Теперь сижу один. Чтоб ничего не видел, ничего не слышал, ничего про людей сказать не мог. Но я и здесь молчать не буду:

— Товарищи! В зоопарке тигру недокладывают мяса! Пока не поздно, спасайте хищника!

Если спросят, откуда знаете, ссылайтесь на меня. Я ничего не боюсь. Потому что я попка-дурак, попка-кретин, попка — полный идиот!

Лифт

Появляется человек, подходит к двери лифта.

Та-ак, что это там написано?.. «Лифт не работает». Понятно. Не работает — и не надо. Без него даже лучше.

Мы сейчас мигом на двенадцатый этаж взлетим. Не такие высоты брали. (Имитирует подъем по лестнице.) Это даже хорошо, что не работает. Пройдемся, жирок разгоним. Время ведь какое — не двигаемся совсем. Дома сидим, в гостях сидим, на работе сидим… Не жизнь, а сплошное сидение.

Во! Уже и второй этаж. Хорошо! А то есть у нас еще скептики разные, сатирики, понимаешь, юмарики. По каждому поводу готовы шум поднимать:- «Ах, лифт не работает!», «Ах, газ отключили!», «Ах, воды горячей нет!» Ну нет. Ты что, холодной не можешь помыться? Да если разобраться, холодная вода все равно что горячая. Только она остывшая. А эти не понимают. Им лишь бы шум поднять. А мне нравится. Я человек простой. Могу вообще не мыться. (Останавливается.) Гляди, за разговорами еще два этажа проскочил. Главное— спокойствие. Не надо шум поднимать. Задачи у нас большие, можно сказать, огромные. Если мы на каждый лифт будем внимание обращать, у нас на главное сил не останется. (Снова идет.) А этим нытикам лишь бы побрюзжать. Забыли, как за керосином сутками в очереди стояли. Заелись! Что дом двенадцатиэтажный построили — они молчат. А что лифт паршивый не работает — на весь свет готовы шум поднять.

Фу-у… Какой там этаж?.. Пятый? Уже недолго осталось. Всего семь. Не так уж и много. А что это на стенке написано? Не разберу… Вот хулиганство! Кто ж такие вещи на стенках пишет?.. «Петька — дурак!» Главное дело, Петька! Почему это Петька? Что у меня, отчества нет?.. Вот она, современная молодежь! Мы их грамоте учим, а они что хотят, то и пишут. *А родители… Нет чтобы всыпать ему по одному месту. Нет, они в другие места жалобы пишут, что лифт не работает.

А зачем нам лифт, когда вон уж восьмой этаж? Или это седьмой? (Останавливается.) Фу, что-то дышится тяжело. Видно, годы свое берут. Сколько сил в молодости было, вспомнить страшно. По сто килограмм мешки поднимал — и ничего. А сейчас сто грамм поднимаю — руки дрожат. (Идет.) Ничего, доберемся. Лестницы у нас широкие, перила крепкие — выдержат!

Какой там этаж?.. Опять восьмой?.. Восьмой же вроде был… Ну и строить стали: два восьмых этажа в одном доме. Вообще-то, конечно, это непорядок. Я же квартплату вовремя плачу. Чего ж тогда лифт не работает?.. То лифт не работает, то газ отключат, то воду перекроют. А мыться чем прикажете?.. Кефиром, что ли? Или, может, ряженкой? (Останавливается.) Где это я?.. Кажется, между девятым и десятым. Что-то голова кружится. Передохнуть надо.

Сядем на ступенечку, поглядим «Вечерочку». Та-ак… Это неинтересно… Это я уже по радио слышал. Во! Видали?.. Электростанцию новую пустили на полмиллиона киловатт!.. Интересно, куда эти киловатты деваются, если на простой лифт току не хватает. Все энергетика, кибернетика, новая эра!.. А я как был двести рублей должен, так и должен.

Ну что, тронемся потихоньку?.. (Идет.) Какой там этаж, десятый или одиннадцатый?.. Черт, и лампочка, как назло, не горит. Безобразие! Простую лампочку ввернуть не могут. Конечно, для них это мелочь. А если кто в темноте сорвется, ногу сломает? Тоже мелочь?.. Кто это вообще может определить, где мелочь, а где крупное? Для меня, например, лучше сто рублей мелочью, чем червонец крупными.

Ой, не могу, как сердце колотится… Вот беда: лифт стоит, а давление поднимается. Так в любой момент кондрашка может хватить. (Перегибается через перила, кричит вниз.) Эй! На первом этаже есть кто?.. «Скорую» вызови на одиннадцатый!.. Нет никого… А все лифтерша, мымра старая. Никогда ее на месте нет. Вместо того чтобы за порядком смотреть, она в замочные скважины смотрит. Вот про кого надо на стенках писать. Это не Петька дурак, это лифтерша дура! И не постесняюсь, напишу. (Достает карандаш.) Прямо здесь накорябаю. (Пишет на стенке.) Лифтер-ша ду… Стой, кажись, кто-то идет. (Прислушивается.) Ой, это же лифт идет! Точно, лифт! (Сразу преображается.) Пустили! А что я с самого начала говорил? Главное — надежду не терять. Сознание я могу потерять, а сознательность — никогда! Да что лифт! Если скажут, я и без лестницы могу обойтись. Вверх буду подниматься по водосточной трубе, а спускаться — по мусоропроводу. (Становится в дверях подошедшей кабины лифта.) Ждать надо уметь! Ждать и надеяться. Как я. И если все у нас будут такие, как я, — все будет в порядке.

Дверцы лифта захлопываются, зажимая ему шею.

В полном порядке!

Школьные годы

Эх, школа, школа! Родная школа! Сколько ты нам знаний дала — вспомнить страшно. Бином Ньютона, теорема Пифагора, кислота со щелочью, инфузория-туфелька. Тьфу! Пакость. Ну зачем, зачем нормальному человеку все это нужно? Кому-нибудь в жизни эта туфелька пригодилась? Ни-ко-му. Потому, что школа — это одно, а жизнь — совсем другое.

Возьмем, к примеру, физику. Закон этого самого Архимеда. На тело, погруженное в жидкость или газ… Ну, погруженное, ну и что? Да если у тебя ванна засорилась, ты кого вызываешь? Архимеда? Нет, водопроводчика из жэка. А он этот закон по-своему толкует: ты к нему — с жидкостью, и он к тебе — всем телом. Потому, что всякий сантехник стремится быть под газом.

Вот, с физикой разобрались. Теперь возьмем ботанику. Объясните: кому она нужна, кроме Мичурина? Дети, это тычинка, дети, это пестик. Все растения вырабатывают хлорофилл. А на рынок придешь — что тычинка, что пестик меньше трешника не стоят. И правильно. Потому, что сегодня задаром никто хлорофилл вырабатывать не хочет.

Теперь пару слов о зоологии. Пушных зверей все проходили?.. А вот когда мимо магазина проходили, меховые шапки видели?.. То-то и оно! Как говорится, чижик-пыжик, где ты был, я твой внешний вид забыл. Куда эти шапки деваются?.. Этого нам в школе не объясняли. Да и что наш зоолог в этом понимает, если он сам всю зиму ходит в тюбетейке из искусственной Чебурашки.

Ну, про математику вообще разговор особый. Алгебра там, геометрия — это все ерунда. Но хуже всего — тригонометрия. Этот предмет специально придумали для головной боли. Синус, косинус, тангенс, котангенс… Учите, детки, без этого потом не станешь ни инженером, ни строителем. А в жизни? Вот я на стройке работаю. Ну, дают нам проект. Там этих тангенсов-котангенсов столько, что без стакангенса не разберешься. А нам и не надо. Мы строим по своей науке — на глазок. Быстро, дешево и сердито! Ну, конечно, стена дает небольшой косинус, в дверях легкий незакрывангенс, окна слегка продувангенс. Ну, унитангенс забыли поставить. Ну и что? Куда ты денешься? Все равно там будешь жить. Ведь это в школе нас учили, что надо строить хорошо, а жизнь меня научила, что надо строить досрочно. Тогда под духовой оркестр всё примут.

Я вот тут двенадцатиэтажную жилую башню сдавал, так итальянцы приезжали учиться.

— Потрясающе! — говорят. — У нас в Пизе башня за двести лет вот так наклонилась, а вы этого сумели добиться за две недели.

А как же! Не зря в школе учился. Ведь школа для того и нужна, чтобы вовремя ее забыть.

Да, мужики, много у нас ненужного преподают. Одна литература чего стоит. Кто такой был Евгений Онегин и почему Аня Каренина попала под электричку?.. Ну, хорошо, не помню я этого. Что я, хуже других жив'у? Ты посмотри у меня дома — цельная библиотека. Всех на полку поставил: и Гюгу, и Дюму, и Муму. Читай — не хочу! А что читать? Читать у нас любой дурак умеет. Ты попробуй достать. Вот тогда я скажу, что ты культурный человек.

А вы говорите — школа. Да как на вечер встречи придешь— сразу все видать: кто как учился и кто чего добился. Если двоечник был — у него всего две вещи: квартира и машина. Если троечник — уже три вещи: квартира, машина, дача. Ну а если отличник — у него целых пять вещей: лысина, очки, долги, головная боль и золотая медаль из нержавеющей стали!

Свои люди — сочтемся

На сцену выходит человек в большой кепке, в пиджаке, снизу до пояса замотанный в скатерть.

Товарищи, вы меня, пожалуйста, простите, что я к вам не целиком вышел. Меня частично ограбили. Вы только не пугайтесь, я вам все объясню. Вышел я из гостиницы погулять, свежим воздухом подышать, смотрю — парень идет. Такой авторитетный, в джинсах. Красивые, вельветовые. Словом, фирменные. Я ему скромно сказал:

— Парень, продай джинсы. Я тебе двести рублей даю. Он говорит:

— Что я тебе, с себя, что ль, продавать буду? В чем домой пойду?

— Я тебе свои брюки отдам. Совершим культурный обмен.

Ну, договорились, пошли в подъезд переодеваться. Я ему двести рублей дал, брюки снял, он все взял, в лифт побежал, наверх поехал. Я по лестнице бегу, кричу: «Что? Почему?» Пока я наверх добежал, он на лифте вниз поехал. Я вниз спустился, его след простыл. Прохвост несчастный! Аферист проклятый! Ничего, мы с ним еще встретимся.

Слушай, что дальше было. Думаю, нельзя в таком виде на улицу идти. Надо в какую-нибудь квартиру позвонить, у мужчины брюки попросить. Звоню, дверь открывает женщина. Я говорю:

— Дорогая, у тебя муж есть?

Она говорит:

— Есть, а что?

— Он сейчас дома?

— Нет, на работе. А что случилось?

— Несчастье случилось.

Она как закричит:

— С ним?!

— Если бы! Со мной несчастье. Меня в твоем подъезде ограбили.

Она говорит:

— Заходи. Чем могу тебе помочь?

Я говорю:

— Дай мне брюки твоего мужа. Я тебе завтра отдам.

— Мне не жалко, говорит, но, боюсь, они тебе не подойдут.

Тут дверь открывается, муж входит. Я как на него посмотрел, сразу понял, что не подойдут. У него один кулак как две мои головы. Он на жену посмотрел, на мой внешний вид посмотрел и говорит:

— Так. Очень приятно.

Я говорю:

— Мне тоже приятно. Будем знакомиться.

Он кричит:

— Молчи, а то убью!

— За что?

— За то, что в чужом доме мужа без штанов встречаешь.

— Кто тебя встречает? Мы тебя с женой вообще не ждали. Она сказала, что ты на работе.

Она кричит:

— Коля, не слушай! Я тебе все объясню.

Он кричит:

— Слушать не хочу. Забирай вещи — вон отсюда!

Я говорю:

— Дорогая, вещи будешь собирать, — не забудь для меня пару брюк положить.

Он говорит:

— Тебе чужой жены мало? Ты еще чужие брюки хочешь? — А как же? Не могу же я в таком виде отсюда выйти. — А ты отсюда не выйдешь. Тебя вынесут.

— За что?

— За ноги.

Бандит проклятый! Хулиган несчастный! Так ударить за то, что пару брюк попросил. Ничего, с ним тоже еще встретимся.

Слушай, что дальше было. Выскочил на улицу, слава богу, живой, стою, такси ловлю. Холодно, поддувает. На улице минус шесть, в кармане минус двести. Наконец поймал.

— Дорогой, говорю, выручи. Довези до гостиницы.

Он говорит:

— Я тебя не повезу. Ты пьяный.

— Что? Почему я пьяный?

— Что, не вижу? Последние штаны пропил.

— Я не пропил. Меня ограбили.

— Тогда тем более не повезу. Тебе платить нечем.

— Деньги есть. У меня только брюк нет. Выручи, пожалуйста.

— Выручу, если двадцать пять рублей дашь.

— У тебя совесть есть? За что двадцать пять? Тут два шага.

— Правильно. Каждый шаг по десять рублей.

— А еще пять за что?

— За включение счетчика.

Взяточник несчастный! Вымогатель проклятый! Ничего, мы с ним еще встретимся.

Слушай, чем закончилось. Подъезжаю к гостинице, думаю, как мне внутрь пройти, в свой номер. Вдруг, вижу: автобус останавливается, делегация выходит. Все смуглые и внизу белые штаны, которые у нас зимой под брюки надевают, чтобы коленки не замерзали. Я к ним пристроился, прохожу, меня швейцар за руку хватает, кричит:

— Что? Почему? Куда прешься в черных трусах?

— Что? — говорю. — В черных трусах нельзя, в белых подштанниках можно?

— Им можно. Они интурист.

— Подумаешь! Сто рублей администратору дашь — тоже интурист будешь. Пойми ты, бюрократ проклятый, вышибала несчастный: у человека несчастье! Меня ограбили.

— Тебя ограбили — иди в милицию.

Но я с ума не сошел: в таком виде в милицию идти. Я к вам пришел. Товарищи дорогие, одолжите мне пару брюк. Пожалуйста. Больше мне ничего не надо. Никого не надо искать, ничего не надо выяснять: кто? что? почему? Я сам с ними разберусь. И этот прохвост, и этот бандит, и взяточник, и вышибала — они все ко мне на рынок придут виноград покупать. Там посмотрим, кто из нас без штанов останется.

Жонглер

Звучит цирковой марш. На сцену выходит артист с разноцветными шариками.

Я по профессии — жонглер. Ну, иной, конечно, может сказать: «Подумаешь, профессия — шарики подкидывать». А мне нравится. Я этой специальности три года учился в цирковом училище и ни на какую другую ее не сменяю.

После окончания училища меня сюда распределили, в цирк шапито. Знаете, такой старенький, с шатром. Оклад дали, как положено: сто рублей, с вычетами — девяносто два. Но это ж не главное. Главное, чтобы работа нравилась, по душе была. А вот с этой работой как-то странно получилось.

У нас в цирке по штатному расписанию — пять жонглеров. Пять жонглеров на пять шариков. Представляете?.. На каждом представлении выходят пять жонглеров, и каждый подбрасывает один шарик. Вот так. (Подбрасывает.) А я бросал и думал: «Неужели я для этого четыре года учился? Я ж на большее способен». Ведь это всегда чувствуешь, когда можешь больше, чем делаешь.

Как-то раз во время выступления смотрю, а мой сосед так нехотя бросает, еле-еле. До пенсии дорабатывает. Я и говорю: «Слушай, дай мне твой шарик, я двумя попробую». Он говорит: «Пожалуйста». И стал я подбрасывать два. (Подбрасывает два шарика.)

Работать, конечно, немного сложнее, но зато интереснее. Так мы и выступали. Оригинальный номер: я — два шарика, трое — по одному, один — ничего. Оклад, правда, у всех одинаковый: сто, с вычетами — девяносто два. Но мне уже и это неинтересно, мне большего хочется. Попросил я шарик у другого соседа. Он дал, без звука. И начал я жонглировать тремя. (Подбрасывает три шарика.) Тремя, конечно, еще сложнее Зато и номер стал намного интереснее. Дирекция заметила. «Молодец, говорят, старайся, мы поможем. Может, просьбы какие есть?» Я говорю: «Нельзя ли мне немного оклад прибавить? Я все-таки за троих работаю». «Извини, говорят, штатное расписание. Жонглер, он и есть жонглер. Его ни укротителем, ни хищником не оформишь».

Ну, нельзя так нельзя. Я дальше бросаю. А мой сосед и говорит: «На месте топчешься. Все три да три. На-ка, возьми у меня четвертый». Я и взял. Интересно же попробовать, получится или нет. (Жонглирует четырьмя шариками.) И знаете, получилось. Сложно, конечно, ужасно. С утра до вечера репетировал. Зато и успех у номера стал большой, настоящий. Мне дирекция говорит: «Молодец! Проси что хочешь». Я и говорю: «Нельзя ли мне квартиру дать? А то трудно в общежитии репетировать». «Милый, говорят, а у тебя квартиры нет? Что ж ты заявление не написал?» — «А как же я напишу? У меня все время руки заняты». — «Ну, сам не можешь, товарищей своих попросил бы». — «А я их и не вижу совсем. Куда-то они подевались». — «Верно, говорят, мы их за границу послали, на конгресс жонглеров. Они там о тебе рассказывают». — «А что ж меня самого не послали?» — «Здравствуйте! А кто работать будет? Нет уж, давай трудись. Ты — наша гордость, наша надежда. С вычетами — девяносто два».

Ну, я спорить не умею. Я о другом подумал: если все в командировке, значит, пятый шарик освободился. А что, если попробовать? Вот будет номер так номер! И стал я жонглировать пятью. (Жонглирует пятью шариками.) Конечно, с непривычки совсем трудно. Сколько ни репетируй, а иной раз шарик на выступлении уронишь. Бывает. Тут как раз премии начали давать. Я смотрю: всем дают, а мне — нет. «Как же так?» — спрашиваю. А мне дирекция отвечает: «Не заслуживаешь. Работаешь плохо, шарики роняешь». — «А другие? Они же вообще не бросают!» — «Правильно, не бросают. Но зато и не роняют. Так что репетируй, старайся. А пока по-прежнему — с вычетами девяносто два». (Снова жонглирует.) Вот так и работаю. С утра до вечера. Как заводной. (Останавливается.) И знаете, о чем я думаю?.. Может, это все потому, что я в таком цирке работаю, старом. А сейчас уже повсюду новые построили. Может, там все по-другому?..

Я бы сходил, поглядел. Да нельзя мне отойти, у нас больше работать некому. Так что у меня к вам огромная просьба. Будете рядом — узнайте, как там дела обстоят. А узнаете — скажите мне. Я вам за это сто раз в ножки поклонюсь. Сто раз. С вычетами — девяносто два.

Не понимаю

Читал я в одной книжке, не помню в какой, что каждому человеку мозгового вещества отпущено поровну: по килограмму серого и килограмму белого. В одни руки. А вот у меня, не сочтите за нескромность, кило белого, кило серого и еще грамм двести бородинского. И, наверное, из-за этой добавки голова у меня как-то странно работает. Сложные вещи я сразу понимаю, а вот простые — никак. Не понимаю — хоть убей.

Вот, например, все мы знаем, что человек у нас дороже всего. Действительно, для человека и дома новые строят, и лечение бесплатное, и пенсии повышают. Это все я понимаю. Я другого не могу понять: если человек дороже всего, почему тогда в автобусе за человека надо пять копеек платить, а за чемодан — десять? Неужели паршивый чемодан нам в два раза дороже человека? Или, может, считается, что чемодан в два раза больше места занимает? Но это смотря какой чемодан. И какой человек. Иной чемодан скромненько в уголке стоит, а человек разлегся и весь проход занимает. Почему бы в данном случае не сделать наоборот: за чемодан взять пять копеек, а за человека — десять? И не копеек, а рублей. Чтобы он чемоданом не прикидывался. И почему так не делают, не понимаю!

Но это еще что! Я и в более простых вещах разобраться не могу. Например, в общественном питании. Там для меня — все загадка. Вот, предположим, человек в столовой поел суп и ему понравилось. Ну, бывает, это я еще понимаю. Но он поел и говорит: «Вкусно, как дома». Вот это я уже не понимаю. Что значит «как дома»? Дома же хуже должно быть. В столовой готовят повара, специалисты, а дома — Ж е н а, самоучка. Вот если она поступит в кулинарный техникум, три года проучится, сдаст все экзамены — вот тогда она такой суп сварит, как из водопровода. Вот я и не понимаю, чему их там три года учат? Тому, что в суп класть или что из него вынимать? Загадка! И ни одна ревизия до сих пор разгадать ее не может.

Ну хорошо, оставим суп. Возьмем второе. К примеру, бифштекс. Простая вещь, а я не понимаю: чем его резать? Ведь ни в одной уважающей себя столовой ножей не бывает. Одни вилки. И те с молочными зубами: растут в разные стороны и все время выпадают. Вот мне и непонятно, почему ножей нет? Может, боятся, что мы за такой бифштекс повара зарежем? Напрасно. Зачем нам его резать, там один жир. Или в столовой думают, что мы эти ножи домой унесем? Тогда я опять не понимаю, почему мы все говорим о доверии. Если нет доверия <— не надо говорить. А если есть — надо доверять людям хотя бы этот маленький кусочек тупого железа.

Только вы не подумайте, что у меня на этой столовой свет клином сошелся. Меня культурные вопросы тоже интересуют. Например, английский язык. Вот посмотрите, его у нас шесть лет в школе учат, пять лет в институте, а никто по-английски слова сказать не может. А вот ругательные слова… Их нигде не учат: ни в школе, ни в институте, ни в университете Культуры. А ты любого ночью разбуди — он все эти слова сразу тебе скажет. Вот я и думаю: неужели без них обойтись нельзя? Я у одного ученого спрашивал, он говорит: «Лично я не пробовал». А, между прочим, крупный филолог, диссертацию написал: «Сборник ругательств нечерноземной полосы России». Только никак защититься не может. Как до второй страницы дойдет, ему сразу пятнадцать суток дают. Ну, за что дают — это понятно. Непонятно другое: почему всем остальным это с рук сходит?

Хотелось бы, конечно, посоветоваться, письмо в какую-нибудь газету написать. В «Неделю», например. Очень она мне нравится. Только тут я опять не понимаю: почему на эту газету подписаться нельзя? На «Водное хозяйство»— можно, на «Грызуны и суслики» — пожалуйста, а на «Неделю» — нельзя. Мне говорят: у нас с бумагой плохо. Это я понимаю. Я только не понимаю, почему плохо. Вон у нас сколько лесов! Мы по количеству леса занимаем первое место в мире. А по количеству макулатуры мы так оторвались, что нас уже и не видно. Вот я и думаю: может, нам пока новую макулатуру не выпускать? Мы еще на старой продержимся лет двадцать. По крайней мере я это так понимаю.

Вот вам хорошо: вы смеетесь, значит, понимаете. Сейчас такой народ пошел, что все всё понимают. А вот я никак не пойму: если все всё понимают, то откуда же вокруг столько непонятного?

ПО ПЕРВОЙ ПРОГРАММЕ

Пародии

Следствие ведут знахари

Серия сто двадцать четвертая

Плевое дело

СЦЕНА ПЕРВАЯ

В кабинете — два следователя: З н а м е н с к и й и Т о м и н.

Т о м и н. О чем задумался, Пал Палыч?

З н а м е н с к и й. Да, понимаешь, Шурик, не дает мне покоя это ограбление в винном отделе.

Т о м и н. Ограбление как ограбление. Подумаешь, ящик портвейна!

З н а м е н с к и й. Не скажи. Тут есть интересный момент. Вот как ты думаешь, почему преступник взял ящик нашего портвейна, когда рядом стоял ящик французского коньяка? О чем это говорит? О том, что преступник…

Т о м и н. Слепой!

З н а м е н с к и й. Нет.

Т о м и н. Ненормальный?

З н а м е н с к и й. Опять не то. Это говорит о том, что преступник брал спиртное не для продажи, а для личных целей.

Т о м и н. Колоссально! Слушай, Пал Палыч, есть интересное предложение. Мы мобилизуем всех наших сотрудников, они ходят по городу и принюхиваются, от кого пахнет портвейном.

З н а м е н с к и й. Увлекаешься, Шурик. Для такого дела у нас никаких сотрудников не хватит. К тому же преступник может быть из другого города.

Т о м и н. Да, об этом я как-то не подумал. Ну и дельце нам начальство подсунуло: ни одной улики.

З н а м е н с к и й. Опять ошибаешься. Вспомни, нам еще в институте говорили: нельзя совершить преступление и не оставить ни одной улики. Вот и преступник по рассеянности плюнул в угол рядом с местом преступления.

Т о м и н. А почему ты решил, что это преступник? Может, в угол плюнул продавец?

З н а м е н с к и й. Да нет, в этом магазине продавцы обычно плюют на покупателей. Это преступник, больше некому. Сейчас Зиночка орудует в лаборатории над анализом слюны.

Т о м и н. Не верю я в эту криминалистику. Интуиция верней. Я бы лучше пощупал директора магазина.

З н а м е н с к и й. Зачем?

Т о м и н. Внушает подозрения. Уж очень у него сизый нос.

З н а м е н с к и й. Ладно, попробуй. Только поаккуратней, чтоб не спугнуть.

СЦЕНА ВТОРАЯ

В кабинете — Т о м и н и Д и р е к т о р магазина.

Т о м и н. Да, Сергей Захарович, нехорошо вы живете.

Д и р е к т о р. Почему нехорошо? Я хорошо живу.

Т о м и н. Вот и плохо. Как вы можете хорошо жить при вашей зарплате?

Д и р е к т о р. Сам не знаю. Кручусь.

Т о м и н. Вижу, что крутитесь, только не в ту сторону. Вы ведь получаете сто сорок рублей. Откуда же у вас «Волга»?

Д и р е к т о р. Я объясню. Дело в том, что раньше у меня были «Жигули». Я их продал, немножко доложил и купил «Волгу».

Т о м и н. Прекрасно. Но мне непонятно, как с вашим окладом можно купить «Жигули».

Д и р е к т о р. Очень просто. Раньше у меня был «Запорожец». Я его продал, немножко доложил и купил «Жигули».

Т о м и н. А «Запорожец» вы как приобрели?

Д и р е к т о р. Так же. У меня был мотоцикл, я его продал и купил «Запорожец».

Т о м и н. Ну а мотоцикл у вас откуда?

Д и р е к т о р. А у меня был велосипед. Но за это я уже сидел у вас в тринадцатой серии.

Т о м и н. Да-да, припоминаю. Ну что ж, Сергей Захарович, пока можете быть свободным. Только убедительная просьба: из города на своей «Волге» никуда не выезжать.

Д и р е к т о р. Даже на свою дачу?

Т о м и н. На дачу — пожалуйста! Там уже все равно живут наши сотрудники.

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

В кабинете — З н а м е н с к и й и Т о м и н.

З н а м е н с к и й. Нет, Шурик, директор не виноват.

Т о м и н. Как — не виноват?! А машина, дача, фарфор, хрусталь?

З н а м е н с к и й. Ну и что? Время не стоит на месте. Сегодня директора магазинов стали жить гораздо лучше.

Входит криминалист З и н о ч к а Кибрит.

З и н о ч к а. Мальчики, танцуйте!

Т о м и н. Зиночка, с тобой — всегда! (Обнимает ее за плечи, собирается танцевать.)

З н а м е н с к и й. Погоди, Шурик, сейчас не до юмора.

З и н о ч к а. Мне — особенно. Всю ночь в лаборатории просидела.

З н а м е н с к и й. Зиночка, не томи! Что показал анализ слюны?

З и н о ч к а. Значит, так. Слюна принадлежит мужчине шестидесяти семи лет. Его фамилия Сухов Сергей Фомич. Не женат. Нигде не работает. Проживает в Горбатьевском переулке, дом один, квартира шесть.

Т о м и н. Зинуля, ты гений!

З и н о ч к а. На том стоим. А ты, Шурик, в следующий раз будешь с большим уважением относиться к криминалистике.

З н а м е н с к и й. Поразительно! И все это показал анализ слюны?

З и н о ч к а. Конечно. К тому же преступник выронил в магазине паспорт, который подтвердил все наши предположения.

Т о м и н. Ну что ж, Пал Палыч, думаю, надо брать Сухова.

СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ

В кабинете — З н а м е н с к и й, Т о м и н, З и н о ч к а и преступник С у х о в.

З н а м е н с к и й. Ну что, Сухов, думаю, отпираться бессмысленно. Мы вас узнали по почерку.

С у х о в. На пушку берешь, начальник? Какой может быть почерк, когда я неграмотный.

З и н о ч к а. Не лгите, Сухов: у нас неграмотность давно ликвидирована.

С у х о в. Не знаю, я про это не читал.

З и н о ч к а. Почему не читали?

С у х о в. Потому что неграмотный.

Т о м и н (Знаменскому). Крепкий орешек. Придется с ним повозиться. (Резко вскидывает паспорт.) А это что?

С у х о в (пораженно). Паспорт.

Т о м и н. Откуда вы знаете, если не умеете читать?

С у х о в. А, начальник, твоя взяла! Пиши протокол. Значит, пришел я в магазин к восьми, хотел бутылочку портвейна взять, а продавщица мне так нагло говорит: «После восьми не продаем». Ах, думаю, вы так? Тогда и я так! Стащил ящик портвейна, иду, а у дверей этот гад стоит, директор. Давай, говорит, половину, а то скажу. Не выдержал я и плюнул в него. Только промахнулся. Это меня и погубило.

Т о м и н. А где портвейн?

С у х о в. «Где», «где»!.. Выпил.

З и н о ч к а (с ужасом). Один? Целый ящик?

С у х о в. Долго ли, умеючи.

З и н о ч к а. И даже не закусывали?

С у х о в. Милая! После этого портвейна не то что закусывать, жить не хочется.

З н а м е н с к и й. Сухов, Сухов, ближе к делу. Что можете сказать в свое оправдание?

С у х о в. Слушай, начальник: а если я пустую посуду сдам, мне срок скостят?

З н а м е н с к и й. Не торгуйтесь. Здесь следствие, а не суд. Лучше подумайте о своей судьбе. Ведь вам только шестьдесят семь. Еще не поздно начать жизнь сначала.

С у х о в. Эх, начальник, душу ты мне разбередил своими словами. Брошу, погоди, дай только срок.

Т о м и н. Срок мы вам дадим, не волнуйтесь.

С у х о в. Вот отсижу его — и брошу.

З и н о ч к а. Пить?

С у х о в. Воровать брошу. А пить буду всю жизнь.

З н а м е н с к и й. Ладно, Сухов. Не знаю почему, но мы вам верим.

СЦЕНА ПЯТАЯ

В кабинете — З н а м е н с к и й, Т о м и н, З и н о ч к а.

З н а м е н с к и й. Вот мы и раскрыли еще одно дело.

Т о м и н. Плевое дело.

З н а м е н с к и й. Что ж, кому-то оно может показаться плевым, но нам оно стоило немало бессонных ночей.

З и н о ч к а. Мальчики, постойте, мы забыли про самое главное. А ведь главное в нашей профессии — это спеть.

Т о м и н. Правильно, Зинуля, запевай!

Наша служба и опасна, и трудна,

И, конечно, для здоровья вредна.

Если кто-то кое-где у нас порой

Честно жить не хочет,

То, конечно, кой-когда мы кой-кому

Дать готовы кое-чем по кой-чему

Так, что жить нечестно этот кое-кто

Больше не захочет.

Наши соседушки

Ведущая. Соседи — какое большое и ёмкое слово! Соседи — это не просто люди, которые живут с нами рядом, дверь в дверь, стенка в стенку. Нет это нечто большее! Наши соседи — это большая семья, живущая под одной крышей. Их радости — это наши радости, их заботы — это наши заботы, их день рождения — это наш день рождения. Одним словом, все, что есть у них, — это наше.

Так пусть каждый наш сосед живет спокойно и знает, что мы его не покинем. Что в трудную минуту наша дружеская рука ляжет на звонок его двери.

Об этом и рассказывается в триста шестой передаче из цикла «Наши соседушки». Она называется:

НА ОДНОЙ КЛЕТКЕ

Уютная современная квартира. За столом — вся семья: отец, мать, сын и дочь. Они пьют чай в теплой атмосфере взаимопонимания. Отец допивает шестой стакан чая и тяжело вздыхает.

Мать. Что, дорогой, неприятности по службе?

Отец. Да нет, у меня все хорошо.

Дочь. А у кого плохо?

Отец. Понимаешь, дочка, беспокоит меня наш сосед.

Мать. А что с ним?

Отец. Сам не знаю, только чувствую — не то. Мрачный он какой-то, угрюмый. Сердцем понимаю — не ладится у него.

С ы н. Ничего, сам разберется.

Отец. Что значит — сам? А мы на что? Ведь это близкий нам человек, очень близкий. Твой друг, брат, отец, может быть.

Мать. Как — отец?! В каком смысле?

Отец. В моральном, разумеется. Человеку надо помочь, утешить, побеседовать.

Мать. А удобно ли? Все-таки начало двенадцатого.

Отец. Хорошее дело сделать никогда не поздно. Вот что, мать, у нас там печенка от ужина осталась?

Мать. Немножко есть.

Отец. Вот и отнеси человеку. Небось голодный сидит. Ну давай, давай!

Мать берет тарелку с печенкой и выходит на лестничную клетку. Звонит в соседнюю дверь. Никто не открывает. Она звонит настойчивее. Слышно шарканье тапочек. Дверь открывает заспанный сосед в пижаме.

Мать. Здравствуйте, я ваша тетя!

Сосед. В каком смысле?

Мать. В моральном, разумеется.

Сосед. Очень приятно. А что случилось?

Мать. Ничего. Просто вы у нас в доме полгода живете. Я решила: пора бы познакомиться.

Сосед (смотрит на часы). Да, самое время. Прошу вас!

Мать с тарелкой входит в квартиру соседа. Сосед надевает халат.

Мать (ставит тарелку на стол). Это вам.

Сосед. Простите, что это?

Мать. Печенка. От всего сердца.

Сосед. Спасибо, я уже поужинал.

Мать. Что вы там ужинали? Знаю я ужин холостяка: сырок плавленый да чай пустой. Вон вы какой бледненький.

Сосед. Я просто устал.

Мать. А может, творожку со сметанкой?

Сосед. Благодарю, не хочется.

Мать. Тогда котлетку.

Сосед. Вы простите, но я не привык ночью есть.

Мать. Вот и напрасно. Поешьте, сразу все мысли уйдут.

Сосед. Какие мысли?

Мать. Дурные.

Сосед. Да нет у меня никаких мыслей!

Мать. Вообще нет?

Сосед. Вообще есть. Но сейчас не время и не место об этом говорить.

Мать. Хорошо-хорошо, не хотите со мной говорить — и не надо. Я к вам утречком загляну, кофейку принесу со сливками. (Берет тарелку, сосед провожает ее до двери. Входит к себе.) Да, плохо дело.

Отец (встревоженно). А что?

Мать. Печенки не хочет, котлет не хочет…

Отец. А чего же он хочет?

Мать. Поговорить хочет. По-мужски. Ты бы сходил к нему, отец. Побеседовал.

Отец (надевает пиджак). Ладно! Раз хочет — нельзя отказывать. (Выходит, звонит в соседнюю дверь.)

Длинная пауза. Сосед открывает.

Вечер добрый! А вот и я.

Сосед. Кто — я?

Отец. Сосед ваш, муж Марьи Гавриловны.

Сосед. Понятно. А что вам угодно?

Отец (нарочито весело). А что вы так официально? Ничего не угодно. Просто зашел побеседовать, поговорить, пообщаться по-соседски. (Без приглашения проходит в квартиру.)

Сосед. Вы меня извините, может быть, завтра? Скоро полночь, а мне вставать рано.

Отец. Вы не беспокойтесь, я ненадолго. Посидим, поговорим, музыку послушаем.

Сосед. У меня нет музыки.

Отец. Что так? Не любите?

Сосед. Люблю. Просто не приобрел пока.

Отец. Может, у вас с деньгами плохо? Я одолжу, вы не стесняйтесь.

Сосед. Я в долг не беру. Мне отдавать нечем.

Отец. Ну и что? Мне ведь тоже нечего одалживать. Не миллионер какой-нибудь.

Сосед. Вы извините, у меня был очень тяжелый день. Я так устал. Если можно, давайте отложим наш разговор до завтра.

Отец. Пожалуйста. Вы только продержитесь. Завтра будет лучше, чем вчера.

Усталый сосед провожает отца до двери. Отец входит в свою квартиру, сбрасывает пиджак.

Мать }

Дочь | Ну как?

Сын }

Отец. Что-то у него не в порядке.

Сын. А что?

Отец. Понятия не имею. Только плохо ему. Слушай, дочка, зайди к нему, поиграй на виолончели.

Дочь. Папа, это неудобно.

Отец. Удобно. Он знаешь как музыку любит. Сам мне сказал.

Дочь. Хорошо, папа, если так надо… (Берет виолончель, выходит на площадку, звонит.)

Долгая пауза. Дочь снова звонит. Измученный сосед распахивает дверь.

Дочь. Здравствуйте, я дочь Петра Сергеевича.

Сосед. Кто это?

Дочь. Ваш сосед.

Сосед. А это у вас что?

Дочь. Виолончель. Я учусь в музыкальной школе. Вы разрешите?

Сосед (уныло). Разумеется.

Дочь входит в квартиру, устраивается в кресле с инструментом.

Дочь. Вы любите Гайдна?

Сое ед. Обожаю.

Дочь. Тогда слушайте. Соната си-минор! (Долго и нудно водит смычком по струнам.)

Сосед, обхватив голову руками, раскачивается на стуле.

(Останавливается.) Вам нравится?

Сосед. Очень. Только я думал, что эта соната гораздо короче.

Дочь. Что вы, это только первая часть. Часть вторая — аллегро модерато!

Сосед. Девушка, постойте! Может, это не совсем удобно? Все-таки полночь, соседи могут возражать.

Дочь. Нет, наши соседи очень любят Гайдна. Они с ним сроднились.

Сосед. Верю. Но, может, нам лучше сыграть в какие-нибудь тихие игры? В шахматы, например.

Дочь. В шахматы я не играю.

Сосед. Какая жалость! Знаете что, приходите завтра, я вас научу.

Дочь. Как хотите. Значит, вторую часть не будете слушать?

Сосед. Тоже завтра. Куда торопиться? Гайдн подождет.

Дочь. Тогда до свидания. (Берет в охапку виолончель, возвращается к себе.)

Мать. Ну как он?

Дочь. Не знаю. Хочет в шахматы играть.

Отец. Чудно, уже появились желания. Коля, бери шахматы — и к нему.

Сын. Какие шахматы? У меня завтра курсовая.

Отец. Стыдись! Человек мучается в одиночестве, ему так нужно человеческое тепло… Ступай немедленно!

Сын берет шахматы, выходит, звонит к соседу. Звонит долго, настойчиво. Наконец дверь открывается.

Сын. Аяк вам. С шахматами, как вы просили.

Сосед. Товарищ дорогой! Какие шахматы? Час ночи. С ы н. Это ничего. Я могу хоть всю ночь не спать. Я привычный.

Сосед. Послушайте, что же это такое? Человек устал, измучился. Только принял снотворное — приходит какой-то любитель шахмат…

Сын (обиженно). Я не любитель. Если хотите знать, у меня первый разряд. Я могу играть, не глядя на доску.

Сосед. Но почему именно со мной!? У вас столько соседей.

С ы н. Не спорьте! Сейчас вам нужно человеческое тепло.

Сосед. Да не нужно мне никакое тепло! Мне не холодно.

С ы н. Вы не волнуйтесь, мало ли что в жизни бывает. Пройдет. Вам белые или черные?

Сосед. Зеленые! Оранжевые! Серо-буро-малиновые в крапинку! Вы меня оставите в покое или нет?!

Сын. Конечно. Вот сыграем пару партий — и все.

Сосед. Вон отсюда! (Хватает пригоршню фигур, кидает их в стенку.) Мучители! Изверги! Злодеи! (Держится рукой за сердце.) Воды… Скорее… Мне плохо.

Сын (кидается к телефону). «Скорая»? Немедленно приезжайте! Человеку плохо!

Слышен рев сирены. Вся семья в полном составе сидит в квартире соседа. Сосед лежит на кровати, возле него хлопочет врач. Наконец больной засыпает, врач отходит от постели.

Отец. Ну что, доктор? Что с ним?

Врач. Страшное позади. Главное, что вовремя нам позвонили. Он вам кто?

Мать. Сосед.

Врач. Просто сосед?

Отец. Что значит — просто? Прошло то время, когда рядом с нами жили просто соседи.

Мать. Теперь это близкие нам люди.

Дочь. Дорогие нам существа.

Сын. Одним словом — наши соседи!

За вас, родители

Ведущая. В эфире — передача «За вас, родители». Ее ведет тележурналист Сергей Бездетных.

Бездетных. Да, дорогие товарищи родители, дети растут быстро. Быстрее, чем нам хотелось бы. И у них возникает масса вопросов. Вопросов глубоких, интересных. Уж не знаю, в кого, но дети сейчас пошли умные.

Так что с вопросами дело обстоит хорошо. А вот с ответами пока царит полная неразбериха. Каждый родитель — сам себе Макаренко, сам себе Ушинский. С этим, безусловно, мириться нельзя. Для того мы и собираемся у голубого экрана, чтобы все родители вели себя одинаково.

Вот, например, передо мной лежит взволнованное письмо одного отца. «Дорогая редакция, помоги! Мой сын все время задает мне провокационный вопрос: откуда берутся дети? Что ему отвечать?»

Да, вопрос, конечно, сложный. Сколько лет существуют дети — столько лет существует и этот вопрос. Педагогике точно известно, что ответа на этот вопрос нет. Хотя дети все равно есть. И им надо что-то отвечать.

Конечно, не следует на эту тему выдумывать и фантазировать, вроде того, что детей приносит аист. В наш век кибернетики и телемеханики, автоматики и космоса детям надо отвечать сообразно духу времени. Детей приносит не аист. Их приносит спутник. Только таким ответом мы отвлечем детей от нездорового любопытства и пробудим интерес к изучению космического пространства.

Но, как говорится, маленькие дети — маленькие проблемы, большие дети — большие проблемы. Об этих больших проблемах мы и поведем сегодня откровенный разговор. Для этого мы пригласили к нам на передачу опытных родителей.

Товарища Квочкину, которая так воспитала своих детей, что они доверили ей воспитание внуков, и товарища Крутова, имеющего восьмерых детей. Троих — от первого брака и пятерых — от второго.

Камера показывает двух родителей, напряженно сидящих перед объективом.

Бездетных. Ну что ж, дорогие родители! Давайте разберем несколько сложных вопросов, где мы с вами пока не имеем готовых рецептов. Но обязаны их найти. Итак, представьте себе. Дочь-старшеклассница приходит домой и честно говорит: «Дорогие папа и мама! Я сегодня в первый раз в жизни поцеловалась». Как быть? Что ей сказать?

Крутов. А что тут говорить? Возраст такой, время пришло. Поцеловалась — и на здоровье.

Бездетных. Вы думаете? Но девочка может сделать такой вывод, что, чем больше целуешься, тем больше здоровья.

Крутов. А что, меньше?

Бездетных. Я не знаю. Мы же с вами спорим. Матрена Филипповна, а что сказали бы вы?

Квочкина. Я бы сказала так: «Рано тебе целоваться! Лучше бы об учебе подумала».

Бездетных. А если она отличница?

Квочкина. Тогда другое дело. Пусть целуются. Но только он тоже должен быть отличником.

Бездетных. Прекрасно сказано! Вот мы и подошли к решению этого вопроса. Итак, если юноша спрашивает девушку: «Можно я вас поцелую?», она должна ответить: «Сначала покажи дневник». И если отметки в нем хорошие, мы, родители, должны понять это первое, чистое чувство. Так, дорогие телезрители, и запишите в своих конспектах.

А вот другая проблема: сына-старшеклассника поздно вечером двое приятелей приводят домой под руки. У них была вечеринка по поводу успешного окончания первой половины третьей четверти. Что с ним делать?

Крутов. Ясно что — врезать!

Бездетных. Минуточку! Он же в этом состоянии даже не поймет — за что.

Крутов. Тогда пусть проспится.

Бездетных. Допустим — проспался. Что дальше?

Крутов. Врезать!

Бездетных. Погодите. Он же спросонок ничего не помнит.

Крутов. Ничего. Врезать — сразу вспомнит.

К в очк и н а. Нет, я с вами не согласна. С мальчиком надо серьезно поговорить. Надо спросить его: «Ты видел когда-нибудь, чтобы папу приводили домой под руки?» Нет, лучше так: «Ты видел когда-нибудь, чтобы маму приводили домой под руки?» Ребенку сразу станет стыдно. А стыд — наш лучший помощник.

Бездетных. Полностью с вами согласен. Главное — не подавать ребенку дурного примера. И если так случилось, что отец слегка злоупотребил по случаю защиты докторской диссертации или внедрения новой техники, лучше вообще не приходить домой, а переночевать в другом месте. Уверен, что мальчик вас поймет.

Крутов. А Ж е н а?

Бездетных. Тоже поймет, если хочет счастья своему ребенку. Как видите, дорогие телезрители, из самого сложного положения всегда можно найти достойный выход. Даже из такого, о котором пишет нам один телезритель. Вот это письмо: «Мы всегда говорим детям: учись, учись! Кончишь институт — станешь образованным человеком».

Крутов. Правильно говорим!

Бездетных. Конечно. Но вот что он пишет дальше: «А мой парень пришел и говорит: «Зачем учиться? Я в троллейбусе видел объявление — требуются водители. Оклад двести пятьдесят рублей, срок обучения — три месяца». Что мне ему сказать?..»

Крутов. Сказать, что все правильно. Водитель троллейбуса — работа сложная. Целый день под напряжением. Это тебе не какой-нибудь хирург или астроботаник.

Бездетных. Это верно. Но как объяснить сыну: зачем надо учиться шесть лет вместо трех месяцев, чтобы получать сто двадцать вместо двухсот пятидесяти?

Крутов. Мда… Тут без высшего образования не разберешься.

Квочкина. А я думаю, надо нам, взрослым, раз и навсегда договориться, как этот вопрос объяснять детям.

Учиться надо не для зарплаты, а чтобы овладеть интересной профессией, получать радость.

Крутов. Верно! А про деньги — ни слова. А то мало того, что мы сами запутались, еще и детей запутаем. Бездетных. Вот видите, дорогие друзья, сколько интересных вопросов! И на все вы сегодня получили исчерпывающие ответы. К сожалению, все проблемы за один раз мы решить не успеем, но одно можно сказать твердо: если вы всегда будете следовать нашим советам, ваши дети вырастут хорошими людьми. Они станут такими же прекрасными, как наша передача!

ЛЮДИ ДОБРЫЕ

Миниатюры, интермедии, сказки

Все равны

Покупатель. Простите меня, пожалуйста, вы директор магазина?

Директор. Да. А что вы хотите?

Покупатель. Видите ли, я недавно квартиру получил. Вот я и хотел узнать, нельзя ли мне гарнитур приобрести, в порядке исключения…

Директор. А почему мы для вас должны делать исключение? У нас, дорогой товарищ, все равны. Возьмите открытку, запишитесь и ждите в порядке общей очереди. Покупатель. Это я знаю. Но Сергей Андреевич говорил, что вы можете помочь.

Директор. Так вы от Сергея Андреевича?.. Что ж вы сразу не сказали? Ладно, что-нибудь придумаем. Румынский вам подойдет?

Покупатель. Я бы хотел югославский.

Директор. Нет, это никак нельзя. У нас, кто от Сергея Андреевича, все равны. Только румынский.

Покупатель. Странно. Серафима Юрьевна ясно намекала, что у вас есть югославские.

Директор. Серафима Юрьевна, говорите?.. Это другое дело. Серафима Юрьевна — это не Сергей Андреевич. Сделаем вам югославский, в порядке исключения. Полированный, со светлой обивкой.

Покупатель. Видите ли, мы с женой хотели неполированный. И с темной обивкой.

Директор. Ничего не могу сделать. У нас, кто от Серафимы Юрьевны, все равны. Все со светлой. И полированные.

Покупатель. Вы меня просто удивляете! Иван Кузьмич же твердо обещал, что будет неполированный.

Директор. Сам Иван Кузьмич?.. Голубчик, ну что же вы все ходите вокруг до около. Раз Иван Кузьмич — тогда конечно. Неполированный, с темной обивкой. У нас, кто от Ивана Кузьмича, все равны. Вот вам квитанция, идите в кассу. Ну что вы на меня смотрите? Оплачивайте! Покупатель. Эх вы… Все равны. И не стыдно вам?

Директор. Что? Не понял.

Покупатель. А что тут понимать? Безобразие. Самое обыкновенное безобразие.

Директор. Слушайте, не морочьте голову. Вы берете гарнитур или нет?

Покупатель. Не нужен мне никакой гарнитур.

Директор. А зачем же вы тогда пришли?

Покупатель. Познакомиться. Статью я пишу о продаже мебели в магазинах.

Директор. Постойте, вы что же, журналист?

Покупатель. Вот именно, журналист. Из областной газеты.

Директор. Так вы, значит, из газеты? От Петра Петровича?! Что же вы сразу не сказали? Тогда вам еще полагается столик под телевизор.

Покупатель. Не нужен мне никакой столик!

Директор. Нет-нет, голубчик, и не спорьте. Гарнитур и столик.

У нас, кто от Петра Петровича, все равны!

Дирижер

Фонограмма: звук настраивающегося оркестра. Появляется дирижер. Стук палочки — тишина. Взмах палочки — звучит музыка. Бессмертная музыка Бетховена…

Дирижер (замечает что-то на рукаве своего фрака, хочет незаметно стряхнуть — не получается: пытается не обращать на это внимания, но невольно снова возвращается к своему рукаву; говорит, как бы сам себе, тихо; музыка в эти моменты микшируется). Что такое! Если в доме ремонт, обязательно надо все залить, закапать, замызгать… Нет, все-таки ремонт — это несчастье. Большое несчастье… Интересно, Бетховен когда-нибудь делал ремонт?.. А где он доставал цветной кафель?.. Наверное, через Мендельсона. (Продолжает дирижировать. Но взгляд его снова и снова возвращается к рукаву, незаметно достает платок. Замечает на нем узелок. Несколько секунд вспоминает, затем достает из кармана какую-то бумажку. Читает вслух, продолжая дирижировать.) Тридцать шестой размер, на высоком каблуке… Счастливый человек Бетховен! У него не было дочери. Ему не надо было доставать югославские сапоги. Да еще чтоб обязательно под цвет сумки. Что я, гений, в конце концов? Где я их возьму? Я единственно что могу, так это… (Дирижирует с особой энергией. В тихом месте музыки опускает голову, взгляд его задерживается на полу.) Дубовый паркет… Конечно, он и через сто лет как новый. А у меня буковый. Рассыхается, и трещины с палец толщиной. (Начинает дирижировать этим пальцем; руки его взлетают вверх, глаза на несколько секунд задерживаются на потолке.)

Шпаклевка — вот что главное! Чтоб не сыпалось на голову. Мне один дирижер говорил, что щели надо обязательно проклеить марлей. И сверху — водоэмульсионной краской. (Делает рукой красящие движения.)

Музыка усиливается.

Вступают медные инструменты.

Во, второй тромбон опять опоздал! В гастроном он не опаздывает. А здесь всегда. Уволить его надо, и все! Но как? Он все-таки член месткома. Интересно, Бетховен тоже выпускал стенгазету?.. (Дирижирует, внимательно вглядываясь в оркестр.) Интересно, где это наш скрипач такой галстук достал?.. И рубашечка модная, с маленьким воротничком. Талант! Из-под земли все может достать… Надо будет у него цейлонский чай попросить. (Дирижирует, незаметно поглядывая на часы. Снова смотрит на циферблат.) До чего ж все-таки медленная музыка!.. Конечно, девятнадцатый век — никто не торопился. А вот мне спешить надо. Мне в магазине обещали линолеум оставить. Индийский, на мягкой прокладке…

Музыка крепнет.

(Первый раз внимательно вслушивается в нее.) Впрочем, о чем это я?.. У Бетховена и глухота, и нищета, и несчастная любовь… А я?.. О каком-то линолеуме… Простите… Простите, маэстро!..

Палочка дирижера взлетает с новой силой. Музыка звучит всепобеждающим гимном человеческому гению. Лицо дирижера озарено улыбкой торжества человека над житейской суетой. Он творит вместе с Бетховеном. Финал. Дирижер поднимает оркестр и уходит со сцены с гордо поднятой головой.

Что дают!.

Простите, что вы сказали?.. Кто последний?.. Куда последний?.. Нет, бабушка, вы ошиблись. Это не очередь. Я просто так стою. Жду свою жену. Мы здесь встретиться договорились. Под часами.

Да нет же, я вам честно говорю. Ничего тут давать не будут. Просто человек ждет свою жену. Вам что, моя Ж е н а нужна?.. Ну так что вы стоите?

Бабуля, милая, с чего вы это взяли? Сами посмотрите: тут же пустое место. Никакого магазина нет. Какой лоток? Нет здесь никакого лотка. Мало ли что вчера привозили. А сегодня не привезут. Не будет здесь никакого лотка. И палатку не поставят. И цистерну с квасом не подвезут.

Вот, ей-богу, упрямая какая! Ну хорошо, если вы мне не верите, я могу отойти. Вот сюда встать. Выйти из очереди. Да нет же, никакой очереди нет! Это вы говорите, что очередь. А я вам русским языком объясняю: я жду свою жену. Супругу свою. Законную. Вам понятно?.. — А если я вот сюда встану, вам будет совсем понятно?.. Вот и прекрасно!

Послушайте, бабуся, что вы ко мне прицепились? Я не стою в очереди. Я просто так стою. Сам по себе. Какой номер на руке? 1948-й? Это не номер. Это татуировка. Родился я в 1948-м. Молодой был, глупый, вот и сделал. Да, и на другой руке тоже татуировка. Нет, там не написано «семга». «Сёмка» там написано, Семён. Зовут меня так. Понятно?..

Ну вот что, если вам делать нечего, так стойте. Только не приставайте ко мне. Вы сами по себе, я сам по себе. Вот и хорошо. И чудесно. И замечательно. (Насвистывает.)

Товарищ, а вы зачем за бабушкой пристраиваетесь?.. С чего вы взяли, что это очередь? Лично я жду свою жену. Вам она что, тоже нужна?.. Своя есть. Сочувствую. Ей сочувствую, что так неудачно замуж вышла. Да я вам не грублю, я вам объясняю. Это не очередь. Тут ничего давать не будут. Понимаете? Нечего давать.

Да я не распускаю никаких слухов. Вы к словам не цепляйтесь. Я и без вас прекрасно знаю. Да, правильно, у нас все есть. Но давать ничего не будут. Здесь не будут. В этом месте.

Товарищи, товарищи! Куда вы все становитесь? Не теряйте времени, тут ничего не будет. Поверьте мне. Гражданочка, милая, я к вам обращаюсь! Объясните, зачем вы заняли очередь?.. Какие ковры? С чего вы взяли, что здесь будут давать ковры?.. Вы кого-нибудь видите здесь в тюбетейках?.. Да, верно, конец месяца. Ну и что? Да хоть бы конец света был, ковры все равно не появятся. Для ковров нужна не очередь, а шерсть. Понимаете?!

Дедуля, родной! Ты-то зачем сюда приполз? Чего тебе в этой жизни не хватает?.. Зачем?.. Зачем тебе джинсовый костюм в мелкий цветочек?.. Ты лучше посмотри на себя в зеркало. Какой ты цветочек? Ты же завял давно.

Юноша, молодой человек! Вы что, не слышите, что я говорю? Тут не будет никаких костюмов. Какая подписка? При чем тут Достоевский?! Нет, с ума с ними можно сойти. Достоевского он хочет. Ты «Идиот» читал? Все понял?.. Ну тогда стой, стой, пока не поумнеешь.

Мужик, мужик! Что ты толкаешься? Здесь не принимают пустую посуду! Посмотри вокруг: ты у кого-нибудь видишь бутылки?.. У какой бабушки?.. Эта бабушка здесь по другому делу. Она стоит анализ сдавать.

Граждане, люди! Не устраивайте давку. Вы же транспорту мешаете. Не надо, не надо писать фамилии. Здесь не записывают на садовые участки. Здесь я жду свою жену. Поверьте мне: ничего в ней нет хорошего. Не может быть, чтобы за ней была такая очередь.

Надя, Надя! Черт тебя подери! Где ты шляешься? Я уже полчаса тебя жду. Где ты стояла? В какой очереди?.. Ты что, с ума сошла? Это не очередь. Это я тебя ждал, а они пристроились. Ни с того ни с сего. Что привезут? С чего ты взяла?.. Да мало ли что они стоят. Ты уверена?.. Именно в этом месте?.. Нет, я не спорю. Все может быть. Я на всякий случай занял. Вон, первым стою. Разрешите, разрешите, товарищи. Кто не стоял? Я не стоял? Здравствуйте, еще как стоял. Вон у бабушки можете спросить. Правильно, за своей женой. Ж е н а первая, а я — за ней.

Мало ли что я говорил. Раз люди стоят — значит, чего-нибудь выбросят. Не знаю. Мне лично — все равно. Время такое. Мы все возьмем. Подряд. Лишь бы выбросили. Наденем джинсовые костюмы, подпишемся на Достоевского, завернемся в ковры и поползем на садовые участки дружно сдавать анализы в пустую посуду!

Идиот

Врач. Следующий!..

Входит пациент.

Ну, на что жалуетесь?

Пациент. Понимаете, доктор, меня посылают на овощную базу. А мне туда нельзя. Я огурца от помидора не могу отличить.

Врач. У вас что, со зрением плохо?

Пациент. Со зрением нормально. У меня с головой плохо.

Врач. В каком смысле?

Пациент. В прямом. Понимаете, доктор, я — идиот.

Самый настоящий идиот.

Врач. Ну-ну, бросьте! Идиоты такие не бывают. Они наоборот: всегда думают, что они самые умные.

Пациент. А вот у меня такой тяжелый случай: я мало что идиот, я еще это признаю.

Врач. Признаете?

Пациент. Ага.

Врач. Ну что ж, проверим. Давайте с вами, голубчик, проведем небольшой опыт. Я буду говорить какие-нибудь слова, а вы — их противоположные понятия. Например: зима — лето, жара — холод… Поняли?

Пациент. Конечно.

Врач. Тогда начнем. Значит, день — ночь, сестра — брат, Ж е н а?..

Пациент. Дура.

Врач. Нет, ошибаетесь.

Пациент. Ничего не ошибаюсь. Что я, своей жены не знаю?

Врач. Голубчик, речь не идет о вашей жене. Надо назвать противоположное понятие. Ну, напрягитесь. Ж е н а— му-у… му-у…

Пациент. Корова.

Врач. Да мне безразлично, какая у вас Ж е н а. Я спрашиваю о другом. Если она Ж е н а, то он?..

Пациент. В командировке.

Врач. Постойте, вы опять ничего не поняли. Давайте зайдем с другого конца. Вот вы — муж. Значит, в доме у вас кто?..

Пациент. Теща.

Врач. Какая теща?

Пациент. Мать жены.

Врач. Да меня не интересует ваша теща! У вас она живет или не у вас!

Пациент. Вот именно, что у меня. Не хочет она к себе в деревню ехать.

Врач. Ладно, оставим тещу в покое. Возьмем какое-нибудь нейтральное понятие. Суша — вода, небо — земля, чердак — подвал, потолок… Ну, потолок?..

Пациент. Протекает.

Врач. Где?

Пациент. У меня. Второй год починить не могут.

Врач. Ну и что?! Плевать, что он протекает!

Пациент. И куда ни обратишься — всем плевать.

Врач. Послушайте, вы понимаете, о чем я вас спрашиваю? Если вверху потолок, то внизу?..

Пациент. Лужа.

Врач. Да черт с ней, с этой лужей! Пропади она пропадом! Давайте наоборот. Внизу у вас пол. Значит, пол… пол…

Пациент. Литра.

Врач. Какие пол-литра? Они тут совершенно ни к месту!

Пациент. Пол-литра всегда к месту.

Врач. Логично. Но сейчас речь не об этом. Я вас спрашиваю противоположные понятия. Ну, давайте еще разок, с разгона. Продавец — покупатель, водитель — пассажир, врач… Врач?..

Пациент. Не принимает.

Врач. Почему, почему не принимает?

Пациент. Не знаю. Говорят, талонов нет. Я уже третий раз прихожу.

Врач. Но я же вас принял, принял! И спрашиваю только об одном: враач?..

Пациент. Принял.

Врач. Что — принял?

Пациент. Не знаю. Вы тут все около спиртов третесь.

Врач. Ну вот что: вы это прекратите! Мне некогда, меня больные ждут. Или отвечайте, или подите вон! Последний раз спрашиваю: утро?!..

П а ц и е н т. Вечер.

Врач. Та-ак. Зима?..

Пациент. Лето.

Врач. Та-ак. Мужчина?..

Пациент. Женщина.

Врач. Ну вот, прекрасно.

Пациент. Отвратительно.

Врач. Нет, вы не поняли. Я говорю, хорошо.

Пациент. Плохо.

Врач. Я сказал: достаточно.

Пациент. Продолжайте.

Врач. Вы что, смеетесь?

Пациент. Плачете.

Врач. Да что же это такое?.. Сестра!

Пациент. Брат!

Врач. Молчать!

Пациент. Кричать!

Врач. Послушайте, что вы ко мне прицепились? Что я вам сделал?.. Я — старый…

Пациент. Молодой.

Врач. Лысый…

Пациент. Волосатый.

Врач. Целый день на ногах.

Пациент. На бровях.

Врач. Вы не смеете со мной так разговаривать! Я — врач!

Пациент. Коновал.

Врач. Доктор медицинских наук!

Пациент. Профессор кислых щей.

Врач. Кретин!

Пациент. Академик!

Врач. Тупица!

Пациент. Капица!

Врач. Идиот!.. Вы меня поняли? Вы — самый настоящий идиот!

Пациент. Так я вам с самого начала говорил, что я идиот.

Врач. Правильно говорили! Вот вам справка, и чтоб я вас больше не видел!

Пациент (берет справку). Ну вот, другое дело. Раз я идиот — пойду домой. А был бы умный — сидел бы целый день на овощной базе.

Умирающий лебедь

Где-то в глубине, за сценой, звучит музыка П. И. Чайковского к балету «Лебединое озеро». На сцене появляется человек. Несколько секунд вслушивается в музыку.

Ну, слава богу, кажется, сегодня все в порядке. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить! Каждую минуту только и жди какой-нибудь неприятности.

Музыка за сценой обрывается.

Что такое? Почему оркестр замолчал?.. (Смотрит на часы.) Фу, это же антракт, первое действие кончилось. А я уж думал — дирижер куда-то ушел. К зубному, к ушному, к глазному, к черту-дьяволу!

Не знаю, может, я не гожусь для этой должности, может, я плохой директор, но я просто не понимаю, что делать. Уж вроде и театр новый построили, и костюмы прекрасные, и декорации, а работать никто не хочет. Никто: от простого вахтера до главного дирижера. Главное, у всех причина, и у всех уважительная. Мы все уважаем, кроме работы. Вот буфетчица наша, у нее одна задача: кормить вечером актеров. А она каждый вечер отпрашивается за ребенком в детский сад. Ну как не отпустить? Все-таки ребенок. Я раз отпустил, другой, а потом случайно узнаю, что у нее вообще нет детей. Я ей говорю:

— Как же вам не стыдно? Вы каждый вечер уходите, а у вас никакого ребенка нет!

А она мне так нагло отвечает:

— А, может, я для того и ухожу, чтоб он был.

Ну, я ее на три месяца понизил, перевел в билетерши. Так она теперь прямо в театр кавалеров пропускает. Бесплатно.

А что делать? Мужчину, что ли, буфетчицей ставить? Так мужчины у нас еще хуже. Вон радист — дня не проходит, чтоб на работу не опоздал. И всегда по уважительной причине. Я спрашиваю:

— Почему вы на целый час опоздали?

Он говорит:

— А что я мог сделать? Сломался троллейбус, я ждал, пока его починят.

— А зачем ждать? Вышел бы, сел на другой.

— А я не мог выйти. Он не просто сломался, он упал. Да еще дверью вниз.

Ну видно, что врет. А что сделаешь? За вранье же у нас не увольняют. За правду — еще бывает, а за вранье — статьи нет.

Ну хорошо, ладно еще работники службы! Но актеры, им-то как не стыдно? Мы тут и оперные спектакли ставим, и балетные, и драматические. Пожалуйста, твори! Вот они и творят, кто что хочет.

Представляете — даем мы «Отелло». Отыграли первый акт, а второй никак не начинают. Я спрашиваю: — В чем дело?

Мне говорят:

— Отелло нет. Схватил в антракте авоську и куда-то убежал.

А публика в зале, все ждут. Мы еще минут десять подождали, вызвали дублера, загримировали — и на сцену. Ну, думаю, пронесло.

Только дублер спрашивает: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» — тут на сцену выскакивает первый Отелло. Явился! Никого не спросил, ни о чем не узнал, а сразу как заорет: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?» Дездемона, естественно, растерялась, говорит:

— Меня уже спрашивали.

— Кто спрашивал?

— Мой муж, Отелло.

Тот оборачивается и видит второго Отелло. Кошмар! Правда, дублер, парень молодой, находчивый, говорит: — Познакомься, Дездемонушка, это мой брат.

Так мало того, что тот опоздал, он еще спорить начинает:

— Кто брат? Это ты брат, а я Отелло!

Дездемона головой вертит, не знает, кто ее душить будет, в зале хохот, а в нашей областной газете статья: «Издевательство над Шекспиром». Шекспира им жалко, а что меня всю ночь валерьянкой отпаивали — всем плевать. А все из-за чего? Отелло поехал в антракте поезд встречать. Ему дыню из Ташкента прислали. А поезд опоздал. Ну и что? Публика-то здесь при чем? Она же пришла смотреть «Отелло» Шекспира, а не дыню из Ташкента. Кого на ковер вызывают? Меня!

— Что у тебя творится? До чего ты театр довел?

Я довел. Это меня довели. Шагу без валидола не делаю.

— Значит, не справляюсь, — говорю. — Освобождайте меня.

— Ишь ты, отвечают, легких путей ищешь? На то ты и директор. Думай, крутись, воспитывай, ищи скрытые резервы.

Скрытые резервы… Что искать, когда у них на все один ответ: «Как они нам платят — так мы им и работаем». А может, один раз наоборот сказать: «Как мы им работаем — так они нам и платят». Надо еще разобраться, где причина, а где следствие…

Снова вступает музыка. По селектору звучит голос: «Михал Петрович, маленького лебедя нет! Что делать? Через две минуты выход!»

Во, слыхали?.. Маленький лебедь исчез, а я — думай, крутись. Что делать?.. Искать скрытые резервы! Не отменять же спектакль! (Убегает за кулисы.)

Музыка усиливается, открывается занавес. На сцену выбегают четыре лебедя: три девушки и директоре пачке, на пуантах, с белой лентой на лбу. Старательно исполняют танец. Занавес закрывается, директор выходит вперед.

Ну, я уже маленький лебедь. Просто курам на смех! А что поделаешь, когда всем только давай! Премию — давай, дисциплину — давай, высокий художественный уровень — давай! Нет, это невозможно. Если так дальше работать, мне остается только одно. (Объявляет «филармоническим» голосом.) Сен-Санс! «Умирающий лебедь»! (В сопровождении мелодии Сен-Санса тихо опускается на сцену, складывает над головой руки-крылья. Застывает.)

Организация труда

Буфетная стойка. На фоне плаката «Научную организацию труда — а сферу обслуживания» стоит буфетчица.

Входит посетитель.

Посетитель. Будьте любезны, стакан чая и булочку. Буфетчица. Чай и булочку?.. (Направляется влево, говорит в зал.) Это я пошла за стаканом. (Возвращается.) Вы что хотели?

Посетитель. Чай и булочку.

Буфетчица (направляется вправо). Это я пошла наливать чай. (Возвращается.) Вам чай и что?

Посетитель. Булочку.

Буфетчица (в зал). Это я пошла за чем?.. Правильно. За булочкой. (Возвращается.) Булочки кончились. Бутерброд будете?

Посетитель. Давайте.

Буфетчица. Вам с чем: с колбасой, с ветчиной?

Посетитель. Все равно.

Буфетчица. Тогда с сыром. (В зал.) Это я пошла за сыром. (Возвращается, идет в другую сторону.) Это я пошла за ножом — резать сыр. (Возвращается с бутербродом.) Пожалуйста, с вас двадцать восемь копеек.

Посетитель. Послушайте, а чай-то уже холодный.

Буфетчица. А я при чем? Надо было сразу пить.

Посетитель. Но я ждал, пока вы принесете бутерброд.

Буфетчица. Подумаешь, он ждал. У меня всего две руки. Нечего здесь, давайте платите.

Посетитель. Ладно, я вам заплачу. (Идет влево.)

Буфетчица. Вы куда?

Посетитель. Это я пошел за деньгами. Они у меня в пальто. (Возвращается.) Вот, пожалуйста, сто рублей. Буфетчица. Вы что? У меня сдачи нет.

Посетитель. Ясно. (Направляется вправо.) Это я пошел в сберкассу менять деньги. (Возвращается.) Буфетчица. Разменяли?

Посетитель. Разменял. На две по пятьдесят.

Буфетчица. Вы что, издеваетесь? Будете платить или нет?!

Посетитель. Я вам плачу. Той же монетой.

Буфетчица. Ладно. (Направляется влево.) Это я пошла за милиционером. (Возвращается с милиционером.) Вот, товарищ старшина, гражданин хулиганит — отказывается платить.

Посетитель (направляется влево). Это я пошел от греха подальше.

Буфетчица. Глядите, старшина, глядите! Сбежал!

Милиционер (направляется вправо). Это я пошел за свистком.

Буфетчица (остается одна, берет стакан чая). Это я пошла выливать чай обратно… в кофе.

Мелочь

Операционная. Современное оборудование, яркие рефлекторы, блестящие инструменты. На операционном столе — больной. У стола — профессор с ассистентом. Чуть поодаль — двое студентов в белых халатах, с блокнотами и карандашами.

Профессор. Еще раз повторяю: в нашем деле нет никаких мелочей. Казалось бы, несложная операция — удаление аппендикса, а все должно быть проверено заранее: исправность оборудования, стерильность инструментов, наличие перевязочных средств. Одним словом, порядок и…

Студенты (хором). Никаких мелочей!

Профессор. Правильно. Тогда приступим. (Ассистенту.) Дайте наркоз. (Нагибается к больному.) А вы, голубчик, посчитайте.

Больной. До скольких?

Профессор. До десяти. Больше не потребуется.

Больной (начинает считать). Один, два, три, четыре, пять…

Профессор (студентам). Всего несколько секунд — и больной заснет.

Больной. Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать… двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять…

Студенты переглядываются.

Профессор (ассистенту). Прибавьте дозу.

Больной. Сорок девять, пятьдесят, пятьдесят один, пятьдесят два…

Профессор. Не понимаю. Может, аппарат неисправен?

Ассистент (проверяет). Все в порядке.

Больной. Сто тридцать восемь, сто тридцать девять, сто сорок…

Профессор. Прибавьте еще.

Ассистент прибавляет.

Больной. Четыреста сорок два, четыреста сорок три, четыреста сорок четыре…

Профессор. Не понимаю, какой-то особый случай. (Больному.) Послушайте, голубчик, вас ничего не беспокоит, а? Может, вам что-нибудь нужно?

Больной (слабым голосом). Молоток.

Профессор. Что?!

Больной. Молоток.

Профессор (ассистенту). Дайте больному молоток, и побыстрее.

Ассистент подает молоток. Больной встает со стола — из стола торчит большой гвоздь, который не давал ему уснуть. Больной двумя сильными ударами забивает гвоздь, ложится на стол, произносит: «Девятьсот девяносто девять, тысяча» — и с храпом засыпает.

(Растерянно.) Порядок.

Студенты (хором). И никаких гвоздей!

Смирнов

Моносценка

С фонограммой

На сцену выходит растерянней человек с рейсшиной в руках. Это Смирнов.

Смирнов. Что он ко мне прицепился? Смирнов то, Смирнов се. Во всем Смирнов виноват. Никто ему права не давал голос повышать. Я такой же человек, как и он. А может, даже лучше. Если он директор, так пусть требует работу, дисциплину, а не орет на человека. Да на меня мать с отцом никогда голос не повышали. Только били. А он орет. Оратор нашелся! Видит, что человек тихий, что терпит все, — вот и хамит. А между прочим, кто сказал, что я должен терпеть? Хватит, в конце концов! У меня такие же права. Он мне — слово, а я ему — два. Нет, три. Да что там три — двадцать три! Я ему все выскажу!

Тут главное — только начать. А там за мной весь отдел пойдет. Как один!

Раздается шум марширующих ног.

И не только наш отдел. И плановый!

Шум усиливается.

И снабжения!

Топот ног еще сильнее.

И машинописное бюро!

Стук пишущих машинок, напоминающий стрекот пулемета.

А местком? Я только свистну — весь местком прилетит. Это же не ребята— орлы!

Шум птичьих голосов, хлопанье крыльев, карканье.

Я до него доберусь! Мне никакая секретарша не преграда! Прямо войду к ней и скажу: «К директору!» Что она мне ответит?

Раздается рычание тигра.

Что значит — занят? (Хватает воображаемого тигра за шиворот, тот жалобно мяучит. С треском распахивает воображаемую дверь.) Так, уважаемый директор, чем это вы здесь заняты?.. Кроссворд отгадываете? А посетители ждут? (Комкает воображаемую бумагу, выбрасывает. Шум спускаемой воды.) И не стыдно вам? Люди трудятся, а вы в рабочее время кефир распиваете. Убрать! (Хватает бутылку, выбрасывает в окно — звук разрывающегося снаряда.) И не вздумайте на меня жаловаться! Товарищи из главка меня всегда поддержат.

Дружные крики: «Шайбу!.. Шайбу!»

Вот так-то. А то вцепились в свое кресло, так думаете, вас не свалить? Да я вас — одним щелчком!

Треск дерева, падающего на лесоповале.

Женский голос. Смирнов! Немедленно к директору!

Смирнов (робко). Меня?.. За что?.. Я ничего не сделал… (Звук стучащих зубов, прерывистого, испуганного дыхания.) А что я, собственно, испугался? Я ж не один. Со мной весь коллектив!

Постепенно нарастающий шум марширующих шагов.

Да я!.. (Разглаживает несуществующие усы, с лязгом выхватывает воображаемую саблю, садится верхом на рейсшину и под звуки кавалерийского марша лихо скачет в кабинет директора.)

Три мнения по одному вопросу

Из программы «Дерево жизни»

(В образе Первого.) Я не понимаю: чего кричать, чего шуметь, чего волноваться?.. Ну, сорвал человек с нашего дерева яблочко… ну, килограммчик… ну, пуд… ну, центнер. И что? Обеднеем мы от этого, что ли?

Вы посмотрите внимательно, кто кричит, кто возмущается. Те, кому яблок не досталось. А кому досталось, тот тихо сидит. У него все в порядке. А этих хлебом не корми, только дай поорать: «Жулик! Хапуга! Совести нет!» Я извиняюсь, а при чем тут совесть? Что, разве совесть может заменить яблоки? Есть в ней глюкоза, железо, витамин С? Нет?.. Так чего орать? Совесть ему не нужна. Ему яблочка хочется.

Тихо надо, ласково, бережно. Тогда он сегодня много не возьмет, потому что знает: завтра можно опять прийти. А если всем заорать, человека напугать можно. Он же подумает, что это в последний раз, и с перепугу все дерево вырвет. Вместе с корнем.

Ну, конечно, я понимаю: вы его можете наказать, осудить, даже посадить. Но, извините, если вы его посадите, на нем что, яблоки вырастут?.. Нет? Так чего орать?!

Мягко надо, вежливо, нежно. Вот я же не кричу. Я ему тихо говорю: «Дай половину, а то скажу». И отдает. Куда он денется. Лучше половину — мне, чем все — неизвестно кому.

Ну, горлопаны, конечно, опять могут сказать: «Жулик! Ворюга! Краденым делится!» Но, простите, при чем здесь я? Я же не ворую. А если коньяк за полцены предлагают или шоколад краденый за бесценок, вы что, не возьмете?.. Нет? Потому что вы кричать любите. А я тихо живу. И дома у меня тихо, и машина работает тихо, и Ж е н а у меня ходит тихо вот по такому ковру. И хрусталь у меня звенит тихо. Потому что в нем что?.. Правильно, яблоки. У тебя тоже? Молодец. Только тихо. Тсс… Тшш… Никому.

(В образе Второго.) Во дают! Давайте растить плоды для будущих поколений!.. Только и слышишь: давайте жить для будущего, давайте работать для будущего. А я, между прочим, уже живу в будущем. По сравнению с теми, кто жил сто лет назад. Они о моем будущем позаботились? Дачу мне построили? Квартиру купили? Машину приобрели? Черта лысого! Все надо самому выбить, вырвать, выгрызть и выцарапать!

Конечно, будущее не за горами. Его уже сейчас видать. Справку зайдешь подписать — начальника нет, зайдите на будущей неделе. Рубашку в магазине захочешь купить — вашего размера нет, зайдите в будущем месяце. Путевку на юг попросишь — сейчас нет, будем вас иметь в виду на будущий год. Вот так. Все тебе в будущем и в будущем.

У нас недавно лектор в ЖЭКе выступал, говорит, что в будущем денег не будет. Я говорю:

— Извиняюсь, у кого не будет: у тебя или у меня?

— Вообще, говорит, не будет. Совсем.

Представляете? Так если их потом не будет, надо сейчас набирать, пока не поздно. Так что, если у кого в доме пробки перегорят, я никогда не спешу.

— Мамаша, говорю, маманя! Сейчас не время. После.

— Когда — после?

— Ну опосля, понимаешь? В будущем. У тебя будущее должно быть каким? Светлым. Вот я тебе в будущем свет и починю. А не хочешь ждать будущего — давай рупь в настоящем.

Соображаете?.. Меньше надо думать о чужом будущем, а больше о своем настоящем. Я себе создам такое настоящее, какое вам и в будущем не снилось!

(В образе Третьего.) Вы меня извините, но вы это тут все серьезно, да?.. Дерево, корни, сознательность… У меня к вам один вопрос: сторож, который фруктовые деревья охраняет, вы думаете, где фрукты берет?.. В магазине? Нет, мне нравится ваша наивность.

А повар в ресторане откуда мясо достает?.. Из гастронома?.. Нет, из вашего борща! Вы когда-нибудь на кондитерской фабрике бывали?.. Там же у всех поголовный диабет. А на рыбзаводе, где селедку солят?.. У всех отложение солей. Прямо в авоську.

И с этим спорить бесполезно. Потому что это научный закон: всеобщая теория относительности. Кто где работает, тот это домой и относит.

Так что, если мы хотим, чтобы наше дерево было целым, одного сторожа мало. Надо второго поставить, чтобы следил за первым. А чтоб второй случайно не проморгал, надо взять третьего, чтобы глядел за вторым. А четвертый — за третьим. И так далее… Понимаете мысль?.. Не за деревом надо смотреть, а друг за другом. Тогда будет полный порядок. И пусть на этом дереве не вырастет даже вот такусенького яблочка, зато у нас всех вырастет вот такая большая сознательность!

Дурак

Из пародийного обозрения «Золотой ключик»

(В образе одного из райкинских персонажей.) Ой было, было… Вкалывал я на одном ящике. Электромонтером. Ой вкалывал. Ну, однажды дал не то напряжение. Но я же дал. Я же ничего не взял. Ну, немножко напряжение завысил. Но я же план перевыполнял. У меня по плану — двести двадцать вольт, а я им дал тыщу!

Думаешь, кто-нибудь спасибо сказал?.. Как же, дождешься!.. Кричат только:

— Ты что, дурак? Ты что с нашим ящиком сделал?! Пол-ящика без крыши оставил, пол-ящика — без премии. Иди отсюда! По сойбственному желанию.

Ну и что, я с голоду помер?.. Как же! Да я на такую работку устроился — послаще, чем в ящике. На кондитерской фабрике. Меня на торты поставили. Крем давить! Знаешь торт «Сказка»? Вот я на этих тортах надпись кремом делал.

Ну, возможно, я не писатель, возможно. Но я же писал, что думал. За что же меня оскорблять? Мастер бежит, орет нечеловекческим голосом:

— Ты что, дурак?! Тебя этому в школе учили? Ты что, не знаешь, что «сказка» через «з» пишется?

Ну, я ему показал, какой я дурак! Я на остальных тортах такое написал, что ни в сказке сказать, ни вслух произнесть. А если произнесть, можно на пятнадцать суток сесть.

Ну, выгнали меня. Опять, конечно, по сойбственному. И что я, на улице замерз? Что ты! Я себе такую работу подыскал! Я на этой работе впервые в жизни себя гомо сапиенсом почувствовал. В зоопарке это было. Там тоже однажды случилось. Забыл запереть клетку у льва. Ой, вырвался лев! Стал приставать к одной женщине. А я при чем? Это что, я приставал? Да меня там вообще не было. Я наперегонки с бегемотом плавал.

А то, что он из клетки вырвался, — так он же хичник!.. А то, что он за этой дамочкой погнался, — может, она сама виновата?.. Зачем она пальто из антилопы надела? Надела бы, как все нормальные люди, телогрейку. Лев бы со страху помер!

А они мне говорят:

— Ты что, дурак? Há тебе твою характеристику и иди от нас подальше…

И пойду, пойду, пойду. Подумаешь! У меня же в характеристике не написано, что я дурак. У меня написано — морально устойчив.

Так что вы за меня не переживайте. В голову не берите. Лично я без работы никогда не останусь. Это же про нас народ говорит: «Работа дураков любит!»

Организованный отдых

Лекция

В наш век бурного развития техники и постоянной непрекращающейся беготни человек устал. Вот почему хотя бы раз в год, во время своего отдыха, он хочет отдохнуть. Причем отдохнуть организованно. Он пишет заявление в местком, ходит по инстанциям, звонит знакомым и приятелям только для того, чтобы выбить себе какую-нибудь путевку. Любую. Пусть даже горящую.

Что же такое организованный отдых? Для чего он нужен? И как с ним бороться? Вот круг тех вопросов, которые мы рассмотрим в нашей беседе.

Организованный отдых — это отдых в санаториях и домах отдыха. Дом отдыха от санатория отличается следующим: в санаторий человек приезжает больным, а уезжает здоровым. А в доме отдыха — наоборот. Человек приезжает здоровым, а уезжает выздоравливающим. Комнаты в санаториях и домах отдыха бывают общие и одиночные. Одиночные бывают на двух человек, на трех, на четырех и проходные. Между двумя общими.

Санатории бывают сердечно-сосудистые, желудочно-кишечные и нервные. Кроме того, есть еще и ведомственные санатории, потому что никому не ведомо, кто в них отдыхает.

Санаторий — это лечебное учреждение. Поэтому в нем надо строго соблюдать режим и распорядок дня. Нельзя петь после отбоя и свистеть до подъема.

Нельзя опаздывать на завтрак, обед и ужин.

Нельзя приносить с собой и распивать, уносить с собой и доедать.

Нельзя далеко заплывать и долго загорать.

Нельзя нырять и выныривать.

Нельзя являться на танцы женщинам в брюках, а мужчинам — без.

Нельзя приводить вечером и выводить утром.

Все остальное можно. По разрешению врача.

Соблюдайте режим! Помните, что сегодня в санатории отдыхаете не столько вы, сколько обслуживающий персонал. Если вы усвоили все то, о чем мы здесь говорили, смело начинайте борьбу за путевку. После такого организованного отдыха вы будете способны на любую работу. Даже на умственную.

СКАЗКИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Пойди туда, не знаю куда…

В одном главке был конец года. Вызвал к себе начальник подчиненного и говорит: — Год кончается, а у нас осталась неиспользованная валюта. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…

— Все ясно, — говорит подчиненный.

Поехал он в одну далекую страну и купил там неизвестно что. Но за большие деньги. Привезли это неизвестно что, сгрузили с машины и в главк внесли. Собрался начальник со своими заместителями и стали решать, для чего это неизвестно что предназначено.

— Ребята, — говорит начальник. — За эту машину золотом уплачено. Хорошо бы выяснить, зачем она нам нужна.

— Надо бы инструкцию посмотреть, — говорит один. — Там непременно инструкция есть.

Глянул начальник — верно, есть инструкция. Правда, на английском языке.

— Кто у нас английский знает? — спрашивает он.

— Мы все изучали, — отвечают ему. — И в школе и в институте.

— Понятно, — говорит он. — Значит, никто не знает. Тогда давайте думать.

И стали они рядить да гадать, для чего эта машина предназначена. Для пылесоса — великовата, для холодильника— маловата. Для шкафа — дверцы отсутствуют, для автомобиля — колес нет.

Долго бы они еще гадали, да тут, на счастье, зашел один специалист со знанием языка. Почитал он инструкцию, осмотрел машину и говорит:

— Эта машина очень хорошая и полезная. Предназначена она для сортировки бананов.

Рассердился начальник на подчиненного, ногами затопал:

— Ах ты, такой-сякой! Зачем эту машину купил? У нас бананы вообще не растут!

А тот отвечает:

— Мое дело маленькое. За чем послали, то и привез. На том и разошлись.

Сказка — ложь, да в ней намек. На жизненную правду. То, что люди у нас ездят неясно куда, — это сказка. То, что покупают непонятно что, — тоже, конечно, сказка. А вот что отвечает за это неизвестно кто — это уже чистая быль.

Обыкновенное чудо

Однажды вечером, когда некто Петров возвращался домой, он заметил у подъезда маленькую бездомную собачонку. Шерсть ее свалялась от грязи, глаза слезились на ветру, лапы дрожали от холода. Петров был добрый человек. Взял он эту собачку в дом, накормил, обогрел и спать уложил. Да не куда-нибудь, а в чистую постель. Рядом с собой.

А утром, когда Петров открыл глаза, рядом с ним лежала женщина такой красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И хотя Петров был человек холостой, он все равно задрожал от страха.

— Не бойся, — нежным голосом сказала красавица. — Это злой волшебник заколдовал меня в собаку. Но твоя любовь превратила меня опять в женщину.

И стали они жить, поживать да добра наживать.

Узнал об этом сосед Петрова Сидоров, и в душе его поселилась зависть.

— Неужто я хуже Петрова! И я найду себе красавицу! С этого дня Сидоров лишился покоя. Каждый день он приводил с улицы какую-нибудь бездомную собаку. Кормил, поил, расчесывал гребнем, клал в теплую постель— все напрасно. Утром рядом с ним на подушке лежала та же дворняга, которую он привел накануне.

Отчаялся Сидоров и понял, что не каждому человеку дано в жизни испытать чудо. И поступил он, как все обыкновенные люди. Познакомился с хорошей женщиной, сделал ей предложение, и сыграли они свадьбу. Как водится на свадьбах, пошумели, поскандалили.

Но утром, когда он открыл глаза, рядом с ним на подушке лежала лохматая дворняга.

— Не бойся, — хриплым голосом сказала дворняга. — Злой волшебник заколдовал меня в женщину. Но твое отношение превратило меня опять в собаку.

Верный конь

Вот какие чудеса происходят на белом свете. Так что, если вы услышите, что Сидоров лается с женой, знайте — это не сказка!

У одного инженера закапризничал его верный конь по кличке «Жигули». То мотор не заведется, то зажигание откажет, то скорости не переключатся. Что поделаешь: конь о четырех ногах и то спотыкается, а уж машина тем более.

Одним словом, решил инженер чинить своего верного коня. Встал он ни свет ни заря, приехал на станцию техобслуживания, занял очередь, ждет. Час ждет, другой ждет, а очередь все не движется.

Смотрит он — удивительное дело: с этой стороны очередь стоит, а с черного хода все время какие-то машины на станцию заезжают. А в тех машинах царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной и зав. базой овощной.

Не выдержал инженер такой несправедливости и пошел прямо к начальнику станции. Топнул ногой об пол и говорит:

— Что же это такое? Я тут с шести утра стою, как в землю врос, а с черного хода к вам все время клиенты заезжают. Как вы это объясните?

А начальник ему ласково отвечает:

— Так вы, дорогой товарищ, невнимательно нашу вывеску прочитали. У нас ведь на ней что написано? Станция техобслуживания. Это значит, что тех мы обслуживаем, а этих в очереди держим.

— Как? — говорит инженер. — Но это же непорядок!

— Нет уж, извините, — отвечает начальник. — У нас как раз все в порядке: и вы, и мы. Только вы в порядке живой очереди, а мы в таком порядке, что ни в сказке сказать, ни пером описать!

Три загадки

Один директор искал себе заместителя. Объявили об этом гонцы по всему городу, и в урочный час набилось в приемной претендентов видимо-невидимо. Вышел к ним директор, важный такой, надутый и говорит:

— Поскольку должность эта ответственная, все-таки моя правая рука, желаю я вам устроить проверку. Хочу я вам три загадки загадать, или, по-научному, провести систему тестирования. Кто на мои загадки правильно ответит, тому и быть заместителем.

Затихли претенденты, затаились, ждут директорских вопросов.

— Значит так, — говорит директор, — что это такое: зимой и летом одним цветом?

Встает первый претендент и так уверенно отвечает: — Это елка.

— К сожалению, — говорит директор, — вы нам не подойдете. Банально мыслите, для руководящей работы не годитесь.

Пошушукались претенденты, посовещались, встает второй и говорит:

— Зимой и летом одним цветом — это цветное телевидение.

— И вы нам не подойдете. Очень уж оригинальничаете, в руководящей работе это большой минус.

Совсем растерялись претенденты, не знают, что и сказать. Тут встает один мужичонка, серенький такой, невзрачный

— Разрешите, — говорит, — слово молвить.

— Разрешаю.

— Зимой и летом одним цветом — это вы, товарищ директор.

— Так, — говорит тот, — а почему?

— А потому, что вы как настоящий руководитель умеете сдерживать свои чувства. От гнева не краснеете, от страха не бледнеете, а всегда сохраняете свой естественный цвет.

Улыбнулся директор довольно.

— На первую загадку ты верно ответил. Вот тебе вторая: кто над нами вверх ногами?

— Да тут и думать нечего, — говорит мужичонка. — Это опять вы, дорогой товарищ директор. Над нами вы по должности, а чтобы выполнить план, и на голове стоите, и на пупе крутитесь, не жалея своего драгоценного здоровья.

Директор еще пуще прежнего заулыбался.

— Ну и последний вопрос: красна девица по небу ходит. Это кто?

— Что хотите со мной делайте, — отвечает мужичонка, — но это опять-таки вы. Ходите вы по небу, озаряя своих подчиненных ярким, теплым светом. А мы вас любим от всей души, как самую прекрасную девицу.

— Понятно, — говорит директор. — Ну что ж, с завтрашнего дня можете выходить на работу. Всех остальных не задерживаю.

Вот такая история. А если вы думаете, что это сказка, попробуйте на вопрос своего директора правду-матку сказать. Тогда, будь вы хоть сам Иван-царевич, он на вас начнет глядеть серым волком.

Волшебный камень

В день получки вышел слесарь Мурзиков с родного завода, смотрит, а прямо перед ним лежит на дороге огромный камень. А на камне том крупными буквами написано:

«Налево пойдешь — всю получку пропьешь.

Направо зашагаешь — всю получку прогуляешь.

Пойдешь дорогой прямой — принесешь всю получку домой!»

Обрадовался Мурзиков, даже запрыгал от удовольствия.

— Как хорошо, что все так понятно написано. Тут уж никакой ошибки не сделаешь. Сразу ясно: надо идти прямо. Пошел он прямо домой и отдал получку своей законной жене. Всю до последней копеечки.

Но это, конечно, сказка. На самом деле никакого камня возле завода, где работает Мурзиков, нет. А у проходной стоит как каменная его Ж е н а. Уж кто-кто, а она твердо знает, что слесарь Мурзиков в день получки прямо ходить не может.

Терем-теремок

Надоело кротам под землей жить. Без света сидеть. И решили они построить себе кооперативный домик — «Терем-теремок». С удобными комнатами, высокими потолками, просторными кухнями. Чтобы все было не как у людей.

Три года кроты работали, как звери. И наконец построили свой звериный кооператив. То есть кооператив-то был нормальный, просто первый взнос за него был зверский. Зато дом получился на славу. В самом центре, со всеми удобствами, с детским садиком внизу. И с магазином напротив.

Стоит в центре теремок-теремок,

Он построен точно в срок, точно в срок.

Подошли к нему кроты, все кроты,

Как разинут дружно рты: «Ух ты!..»

— Кто-кто в теремочке живет?

— Кто-кто в кооперативном живет?

— Я, мышка-норушка.

— Я, лягушка-квакушка, одного футболиста подружка.

— Я, лисичка, кой-кого родная сестричка.

— Я, треска, член правления ЖСК.

— Я, пума, завсекцией ГУМа.

— Я, лошадь, с правом на дополнительную площадь.

— А вы кто?

— А мы кроты. Три года ждали этой красоты.

— Вы ждали, а мы дождались.

— Так что, давай, крот. Ползи обратно в свой подземный переход.

Вот, дружок, такая грустная история. И то, что она произошла с кротами, это понятно. Ведь кроты плохо видят. Но ты-то, дружок, видишь хорошо. Вот и смотри сам, какой зверь хочет пролезть в твой кооператив. Чтобы потом никто и нигде не рассказывал тебе сказки.

Люди добрые!

П е р в ы й Скажите честно, вы не устали?.. Нет, я имею в виду, от хамства не устали?.. Есть немножко?.. Нет, правда, что греха таить, сталкиваемся мы с ним еще на работе, в семье, на улице и особенно в сфере обслуживания. Ведь это такая сфера — она как захочет, так и обслужит. Потому что у нее в руках все: магазины, столовые, ателье, почта, вокзалы и телеграф.

И что интересно, мы про эту сферу говорим, пишем, постановления принимаем, а результатов что-то не видать. Вот я и думаю: может, мы себя сами неправильно ведем? Зачем мы возмущаемся, требуем жалобную книгу? Ведь они тоже люди и тоже хотят нормального человеческого тепла. А вы вспомните: кто-нибудь из нас хоть раз обнял официанта, погладил продавца, поцеловал таксиста?.. Так что, я предлагаю не кричать, не требовать, а по-человечески попросить. Тепло и сердечно. В порядке живой очереди. (Зовет.) Товарищи пострадавшие, пожалуйста, идите сюда!

На сцену выходят второй, третий, четвертый и т. д.

Давайте все вместе, дружно, чтобы они нас услышали. Дорогие работники сферы обслуживания! Наши милые кормильцы!

В т о р о й. Поильцы!

Т р е т и й. Обшивальцы!

Ч е т в е р т ы й. И обдиральцы!

П е р в ы й Ну зачем?.. Лаской надо, лаской.

Ч е т в е р т ы й. Все, понял, больше не буду.

П е р в ы й Ладно. Тогда начнем. Уважаемые таксисты!

В т о р о й. Короли шоссейных дорог!

Т р е т и й. Профессора вокзалов и аэропортов!

Ч е т в е р т ы й. Сдачу дайте!

П е р в ы й Уберите его отсюда! Он нам все испортит. Нам потом это годами не расхлебать!

Ч е т в е р т ы й. Все, все, молчу.

П е р в ы й Таксисты! Орлы вы наши. В шашечку. Целый день вы за баранкой, в сидячем положении. Выйдите из машины, разогните поясницу, откройте багажник, помогите бабушке положить туда чемодан. Не бойтесь, это не унизит вашего достоинства. Достоинство унижают только чаевые. Нет-нет, мы не против. Это вы всегда пишете, что вы против. А мы — за! Только остановитесь, когда мы стоим с протянутой рукой, только не сердитесь, что нам надо ехать не туда, куда вам, тогда мы не то что на чай, на кофе дадим.

П е р в ы й, В т о р о й, Т р е т и й, Ч е т в е р т ы й

(одновременно). Вместе со сливками!

П е р в ы й Проводницы поездов дальнего следования!

Каждая из вас…

В т о р о й. Гостеприимная хозяйка вагона!

Т р е т и й. Добрая фея железных дорог!

Ч е т в е р т ы й. Баба Яга на колесах!

П е р в ы й Я вас последний раз предупреждаю!..

Ч е т в е р т ы й закрывает рот руками.

Заботливые вы наши! Вы бережете наш цвет лица — никогда не даете нам крепкого чая. Родненькие, вы же знаете, что на стакан кипятка надо класть чайную ложку чая. Почему ж вы такие рассеянные? Ложку вы кладете, а чай забываете. Проводница! Мамаша! Спасибо, что ты вовремя разбудила пассажира перед его остановкой. Не важно, что это был не тот пассажир, не важно, что он упирался и не хотел выходить, важно, что здесь, на глухом полустанке, он увидит новые просторы нашей необъятной Родины!

П е р в ы й, В т о р о й, Т р е т и й.

(одновременно). В два часа ночи!

Ч е т в е р т ы й.

П е р в ы й Дорогие работники гостиниц! Наши горничные!.. милые

В т о р о й. Коридорные!

Т р е т и й. Этажные!

Ч е т в е р т ы й. И трехэтажные!

П е р в ы й Все! С меня достаточно. Покиньте сцену!

Ч е т в е р т ы й уходит.

Красавицы! Спасибо, что вы следите за нашей моралью. Вы тратите на это столько времени, что вам уже некогда следить за чистотой. Объясните, почему гостям после одиннадцати нельзя находиться в номере, а тараканам можно?.. Голубушки! Почему вы такие подозрительные? Неужели вы думаете, что участники научного симпозиума или передовики производства съехались в ваш прекрасный город только для того, чтобы выкрасть из гостиницы граненый стакан и завернуть его в ваше вафельное полотенце?!

П е р в ы й, В т о р о й, Т р е т и й, Ч е т в е р т ы й.

(одновременно). Второй свежести!

Работники поликлиник!

В т о р о й. Сестрички и братишки милосердия!

Т р е т и й. Целители наши!

Ч е т в е р т ы й (выглядывает). Жачем ждоровый жуб вырвали?!

П е р в ы й Вон отсюда!

Ч е т в е р т ы й исчезает.

Спасители наши! Простите нас, ради бога, что мы заболели. Честное слово, мы не нарочно. Но раз уж так случилось, найдите хотя бы нашу карточку. Милый доктор, что вы там все время пишете? Оторвитесь на минутку, посмотрите на меня — может, вы меня видите в последний раз. Поверьте, не за бюллетенем я пришел, а за советом. Ведь вас шесть лет учили в институте, что не каждый больной — симулянт и не каждая болезнь называется ОРЗ. Доктор, ну вспомните обо мне! Вы же пять минут назад сказали: «Не дышите!» Я уже синею…

П е р в ы й }

В т о р о й |(одновременно). А вы все пишете!

Т р е т и й }

П е р в ы й Начальники жэков, контор и узлов! Завы!

В т о р о й. Замы!

Т р е т и й. И помы!

Ч е т в е р т ы й (с балкона). Почему секретарша без намордника?!

П е р в ы й Чтоб ты пропал!

Ч е т в е р т ы й пропадает.

Голубчики! Мы понимаем, вам трудно. Трудно целый день быть такими важными и гордыми. Пожалуйста, поберегите себя, не кричите на нас так громко. Времена изменились. Теперь умные начальники хамят тихо. Соколики! Если вы устали, так и скажите. Мы других найдем. Это хороших специалистов у нас не хватает, а плохих начальников…

П е р в ы й }

В т о р о й |(одновременно). Больше не надо!

Т р е т и й }

П е р в ы й Люди добрые! Почему ж мы так часто забываем, что мы добрые? Ведь сфера обслуживания на всех одна. Сегодня мы к вам пришли, завтра вы к нам придете. А жизнь коротка. Всех обхамить все равно не успеешь. Так, может, лучше и не стараться? А дать человеку чуточку тепла, немножко доброты, капельку внимания. Не навсегда дать, на время. Это все вернется. Тут важно только начать. А там — само пойдет.

За улыбку — улыбка.

За спасибо — пожалуйста.

За добро — добро.

Content

Хайт Аркадий Иосифович Не надо оваций.Рассказы, короткометражные комедии, монологи, пародии, миниатюры

Аркадий Иосифович Хайт　 НЕ НАДО ОВАЦИИ Рассказы, короткометражные комедии, монологи, пародии, миниатюры

С. Михалков. Об авторе

От автора

СИНУСОИДА Рассказы

Синусоида

Театр одного актера

Инопланетянин Почти фантастика

Однофамилец

Когда я смотрюсь в зеркало…

Дуэль

Кот в президиуме

Кто!

МАЛЕНЬКИЙ «ГРАНД-ОТЕЛЬ» Короткометражные комедии

Маленький «Гранд-отель

Человек в шкафу

Анонимка

Завещание

БЕГ В МЕШКЕ Монологи

Бег в мешке

Друг «радионяни»

Пыль в глаза

Откуда люди!.

Эх, наука…

Полный покой

Мечта

Попугаи

Лифт

Школьные годы

Свои люди — сочтемся

Жонглер

Не понимаю

ПО ПЕРВОЙ ПРОГРАММЕ Пародии

Следствие ведут знахари

Наши соседушки

За вас, родители

ЛЮДИ ДОБРЫЕ Миниатюры, интермедии, сказки

Все равны

Дирижер

Что дают!.

Идиот

Умирающий лебедь

Организация труда

Мелочь

Смирнов Моносценка С фонограммой

Три мнения по одному вопросу Из программы «Дерево жизни»

Дурак Из пародийного обозрения «Золотой ключик»

Организованный отдых Лекция

СКАЗКИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Пойди туда, не знаю куда…

Обыкновенное чудо

Верный конь

Три загадки

Волшебный камень

Терем-теремок

Люди добрые!