Евгений Сергеевич Калачев

Под покровом небес

Под покровом небес

Только те, кто чист сердцем и душой, найдут путь в Китеж.

Из древних преданий

Предисловие

Черный «мерседес» на предельной скорости по укатанной, но без асфальтового покрытия гравийной дороге выскочил на ровное заасфальтированное шоссе.

— Поднажми чуток, — сказал водителю сидевший на переднем пассажирском сиденье пожилой мужчина. Он посмотрел на наручные часы, хотя в торпеду старенького, но все же «мерседеса», были встроены часы, ослабил галстук, оглянулся на заднее сиденье, куда, при посадке, он бросил потрепанный, но все еще прочный кожаный портфель.

— Губернатор не любит, когда опаздывают.

— Конечно, Иван Григорьевич… Хотя у нас АБС барахлит, но дорога сухая.

— Так ремонтировать надо, деньги же есть, — спокойно сказал пассажир.

— Деньги есть, — согласился водитель. — Вот только времени нет. Сами же знаете: то китайцев возил, то юристку с бухгалтером.

— Знаю, — сказал Иван Григорьевич. — Проект большой начинаем. Совместно с китайцами мебельную фабрику будем строить. И не где-нибудь, а в нашем поселке.

Водитель нажал на газ, мощный двигатель взревел и бросил автомобиль вперед, вдавливая водителя и пассажира в кожаные удобные сиденья. Дорога была пустой. Было раннее утро. Лесовозы только вставали под загрузку, а частники еще не выехали из дома. И «мерседес», словно парящий над самой землей болид, несся вперед, в областной центр.

После небольшого пригорка шоссе прямой стрелой уходило вниз, а в двух километрах плавно поворачивало вправо. Впереди замаячила аварийными огнями подержанная праворукая «тойота» без государственных номеров. Она двигалась медленно, но по мере приближения «мерседеса» директора леспромхоза вдруг стала набирать скорость.

Водитель леспромхозовской машины взглянул на спидометр. Сто сорок километров.

«Куда же он разогнался?! Неисправен ведь!» — подумал он и чуть-чуть дожал педаль газа.

«Мерседес» плавно стал обгонять «тойоту».

«Успеваю до поворота», — облегченно подумал водитель директора, когда «мерседес» на полкорпуса вырвался вперед. Он взглянул на водителя «тойоты», рассмотреть его как следует не успел — ясно только было, что он не из местных.

Водитель в черной бейсболке, длинный козырек которой прикрывал лицо, словно сдавшись, немного сбросил скорость и вдруг резко, но не сильно крутнул руль влево.

«Тойота» ударила бампером в заднюю правую дверь «мерседеса». Водитель в бейсболке в это же мгновение вывернул руль обратно и притормозил. Удар в дверь «мерседеса» был не сильным, по касательной, но из-за большой скорости «мерседес» потерял управление, не удержался на дороге и в том месте, где шоссе уходило вправо, полетел вперед, на огромной скорости пронесся над кюветом и, рухнув всеми четырьмя колесами о дернину, подскочил и ударился в ствол березы.

«Тойота» через несколько десятков метров остановилась. Водитель в черной бейсболке вышел из машины — дверь оставив нараспашку, обошел спереди автомобиль, осмотрел повреждения. Покачав недовольно головой, пешком дошел до места столкновения, подобрал с асфальта пластмассовые осколки бампера, вернулся к своей машине. Осколки бампера положил в багажник, сел в машину и, выключив аварийку, не спеша поехал. Метрах в пятистах он остановился у тентованной фуры, стоявшей на обочине. Из кабины фуры вышел бритоголовый крепкий парень, опустили трап, водитель «тойоты» въехал по трапу в кузов, заглушил ее, поставил на ручник и, протиснувшись через приоткрытую дверь, оказался в кузове.

— Порядок, — произнес равнодушно он.

— А что такой смурной? — спросил бритоголовый.

— Да так.

— Если за машину… Не переживай, сейчас в наш сервиз, бампер поменяем и на рынок, в Новосибирск, — уйдет махом.

— А бабло получишь в офисе. И за машину, и за подставу, — засмеялся бритоголовый. — У вас там во Владике все такие?

— В Уссурийске, — поправил водитель «тойоты». — Во Владике тачками торгуют, а мы на дороге работаем.

— Для меня что Владик, что Уссурийск все одно — край света.

— Приезжай, посмотришь.

— За тачкой можно. А кого спросить-то?

— Спросишь, Профи.

— Ну а я — Вася Бритый.

На ясном безоблачном небе вдруг откуда ни возьмись появилась черная туча. Туча, казалось, зависла над безлюдным шоссе, над березовым колком, над разбитым «мерседесом», и из этой тучи хлынул дождь. Крупные капли, как слезы, стекали по черной лакированной крыше автомобиля, по заднему нетреснутому смотровому стеклу, по темно-красным все еще светящимся габаритным огням.

1

Тот октябрьский день был ясным, сухим и теплым. Деревья, стоявшие все в позолоте, чудесным образом подчеркивали сказочность, нереальность осеннего времени. Будто бы и не октябрь на дворе, а театральные декорации в огромном съемочном павильоне. И тишина. Такая звенящая, что слышно, как падают листья с деревьев. И в другой любой такой день Лукич бы наслаждался всем этим, не показывая вида, что ему это по душе, и не спеша готовился бы к самому главному, привычному с детства, любимому своему занятию — охоте.

Охота на белку открывалась двадцатого октября, на соболя, колонка, ласку и горностая — двадцать пятого числа. В запасе было еще несколько дней. За эти дни нужно было закончить все домашние дела, собрать всё необходимое для длительного пребывания в тайге и получить патроны для мелкокалиберной винтовки в охотобществе. По договору охотобщество предоставляло участок для охоты, разрешение, лицензии, патроны, иногда даже колбасу, сгущенное молоко, а взамен получало пушнину по согласованным твердым расценкам, вычитало финансовые средства, потраченные на артель промысловиков. Но даже за вычетом всех расходов и с учетом низких закупочных цен, при удачном сезоне, Лукич получал неплохие деньги, которых хватало ему, его жене и собакам на весь год.

Прошлый год был неудачным: кедрового ореха из-за засушливого лета уродилось мало, и голодная белка, сбивая до крови лапы, кочевала с сопки на сопку, от кедровника к кедровнику в поисках пищи, а за ней и соболёк мигрировал.

И от артели промысловиков, состоящей из двух человек, в тайгу уходил один Лукич. Сын год назад, вскоре после выхода из тайги после сезона, уехал пытать счастье на городских хлебах. С тех пор как сгинул: ни ответа — ни привета. Хоть бы весточку какую скинул, а то совсем мать затосковала.

А сегодня приходила Любаша.

«Любаша наша деревенская девка. Справная, надежная. Отучилась в городе на фельдшера и вернулась, не то что мои старшие, — с легкой горечью думал Лукич. — Дочь, как вышла замуж за своего однокурсника по строительному институту, так и мотается все по Северам: то комбинаты, то дома строят, а второй сын и того хлеще — военный: все по гарнизонам да округам своим военным»…

— Здравствуйте, Сергей Лукич. Как у вас самочувствие? — спросила Любаша.

— А что с моим самочувствием?! Здоров и вам того же желаю, — распахнул калитку Лукич.

— Я проходить не буду. Тут такое дело, — сказала грустно Любаша.

— Неужто замуж собралась, — попытался пошутить Лукич. — А почему такая невеселая?

— За кого замуж-то? Ваш Вовка-то где? — Любаша сгоряча сболтнула сокровенное и покраснела, как рябина в палисаднике у Лукича.

«Ах, Вовка, мало драл тебя ремнем в детстве, — подумал старик. — Ишь как. А я думал, что не нравится он Любаше. Ну, Вовка, появишься. Всыплю», — думал Лукич.

— Ах, я не о том хотела поговорить с вами, Сергей Лукич. Давайте присядем, что ли, на скамейку, — совсем расстроенным голосом произнесла фельдшер.

— Да говори, — почувствовав недоброе, осипшим голосом сказал старик.

— У тети Тани неважные дела, — проговорила Любаша. — Пришли анализы из города. Нужно срочно ехать в городскую клинику, детально обследоваться, возможно, нужна будет операция.

Лукич сглотнул слюну, кадык судорожно метнулся к подбородку, но он быстро овладел собой:

— Когда нужно ехать?

— Тут такое дело, Сергей Лукич. Сейчас прием ведется по записи. Я записалась от имени тети Тани, ее поставили на очередь. Очередь подойдет только через год, — расстроенным голосом сказала Люба. — Но если за деньги — то можно быстрее.

— Та-а-к, — потянул старик. — А большие деньги?

— Большие, — кивнула Люба.

— А когда это нужно? Ну, эти деньги? — спросил старик.

— У тети Тани максимум три-четыре месяца, а потом начнется необратимый процесс… У меня есть немного. Откладывала на всякий случай, но этого слишком мало, — сказала Люба.

— Будем думать, — махнул рукой старик…

Вот после этого разговора и ходил Лукич сам не свой: виду не показывал, но погода не радовала, и валилось все из рук: прошлогоднюю пачку патронов рассыпал — еле собрал. Двух так и не нашел — куда-то закатились. Ствол винтовки хотел очистить от смазки. Чуть не уронил кормилицу — ходил бы с треснутым прикладом, перемотанным синей изолентой. И сухари в духовке проворонил — сгорели.

— Сама насушу. Иди, занимайся делом, — сказала жена.

— Ты того, Таня, много не суши. Одного мешка хватит, — хмуро сказал Лукич.

— Это почему же? Мне не трудно. Сделаю два мешка, как обычно, — ответила жена.

— Да не суши, сказал, — Лукич хотел беззлобно выругаться, но удержался. Любаша посоветовала пока не говорить Татьяне про операцию. И он невольно сдерживал эмоции, чтобы случайно не разболтать. — В этом году уйду на месяц.

— А что так? — напряглась жена.

— Хочу потом, до весны, съездить в город, посмотреть, как там наш Вовка устроился, — соврал Лукич.

— А-а, ну так бы и сказал, — выдохнула жена.

Деревня, где осел, казалось, навсегда Лукич, когда-то, еще до переезда его к Татьяне, было селом. Родоначальники села были дед Татьяны с тремя родными братьями. Потом, когда уже расчистили поляну в глухой девственной тайге и срубили первые дома, за первыми поселенцами потянулись сюда три родные сестры и родители деда. Прадед и прабабушка Татьяны были уже в годах, но еще крепкие, работоспособные. А переселялись в Сибирь из России из большого села Болгуры, что в Воткинском уезде Вятской губернии. Почему так называлось село — точно никто не знал: одна из версий — из-за холмов, которые окружали село и которые называли «бугры»; вторая — по названию речки, протекающей рядом, — Болгарки.

Лукич, в студеные зимние вечера, грея спину у печи, любил поговорить с зашедшим в гости старшим родственником жены о прошлой жизни и в Таежном, и в России, а потом поразмышлять об этом. Он склонялся к последней версии названия «Болгуры», потому что где-то читал, что там, до переселения на реку Дунай, жили болгары — тюркское племя: смуглые, широкоскулые, крепкие. Это уже там, на Дунае, они смешались с белокурыми славянами и стали светлыми, голубоглазыми, пока турки их не покорили.

Лукич, глядя на свою Татьяну, крепкую, смуглую — солнечный загар к ней приставал почти мгновенно и держался долго, всю зиму, с широкими скулами, которые не портили ее красоты, с темно-русыми кудрявыми, особенно по молодости, длинными густыми волосами, но с голубыми, как июньское чистое небо, большими глазами, — склонялся к тому, что его Татьяна и село Болгуры и речка Болгарка имеют непосредственное отношение к жившим когда-то в тех краях болгарам.

Он как-то попытался поговорить с женой на эту интересующею его тему:

— Скажи, Тань, а вот там, у вас в России, на вашей речке, правда, в древности жили болгары?

Жена, немного удивившись вопросу — как глубоко муж копает в прошлое, спокойно отвечала:

— А кто его знает. Может, и правда. Но в Болгурах — бабушка мне рассказывала — жили одни русские, крещеные православные. Имена и фамилии у них тоже были русские. В основном от названия места: мы все из Бобылей. Место — Бобыли. И фамилия у нас Бобылевы.

— А бабка-то откуда знает. Она же здесь замуж выходила? — спорил Лукич.

— Да, здесь. За моего деда Костю Бобылева, но она и сама сюда приехала из Болгур.

— Родственница, что ли? — задавал вопрос Лукич.

— Ну почему родственница. Село-то большое было. Вон сколько народа оттуда в Сибирь переселилось.

Сам Лукич не мог похвастаться такой богатой биографией семьи. Мало знал. Знал только, что его предки испокон веков жили здесь, в этих краях. Охотились, рыбачили, собирали кедровый орех, грибы, ягоды, сеяли рожь, пшеницу, овес, держали скот, лошадей, разводили пчел… Испокон веков, по мнению Лукича, значит еще до Ермака. Выражение «испокон веков» нравилось Лукичу, и он, хотя и редко, чтобы не затрепать тему, любил начинать рассказ, сидя у костра или у буржуйки в избушке, о том, как появились его предки в этих краях:

— Испокон веков мои деды и прадеды здесь жили. Пришли по рекам на легких шустрых таких лодках ушкуях аж с самого Новгорода Великого. Ушкуи перетаскивали из реки в реку через водораздел, через Урал. Весь скарб переносили тоже на руках и катили вниз по течению, а где и надо, и вверх — лодка-то легкая, говорю, глубоко не сидит в воде, да и пассажиры, если течение уж совсем сильное, или там перекат-порог, могут и по берегу прогуляться, а лодку на веревке тянуть, — рассказывал Лукич, прикуривал от головешки новую беломорину. — Здесь женились на местных девушках-остячках. А остяки — это коренные жители Сибири: охотники, рыбаки. И лучший друг у них лайка да олень, — последнее разъяснение вставлялось, если у костра или в избушке вдруг находился гость из города. Свой, конечно. Чужие здесь не водились — тайга не терпит чужаков. Но не местный. — А потом уже, через годы, — продолжал, не торопясь, Лукич, — по протоптанным тропам сюда перегоняли и скот, и лошадей, и семена с плугами и прочими полезными приспособлениями перевозили. Все постепенно. Ведь чтобы пешком или на телеге сюда добраться, требовались годы.

Лукич рассказывал не спеша, с паузами, чтобы слушатели прониклись услышанным, могли мысленно представить картину. Да и спешить было некуда, и никто не отвлекал: кругом тайга, горы, звезды и тишина, разрываемая редким треском горящей древесины да уханьем и гоготанием таежных птиц.

Деревня жены, под названием Таежная, не была для Лукича чужой. И причины было две: первая, что вот уже пятый десяток лет, как женился на Татьяне, так и живет здесь, а вторая — его родная деревня Огневка находилась в пяти километрах от Таежной. Нужно было перейти ручей, впадающий в речку Таежную, потом взобраться на пологий лысый, как говорят в Сибири, пригорок, а потом вниз километра еще три к подножию высокой, но тоже пологой, горы, поросшей тайгой. Вот эта пологость горы и сыграла злую шутку с родовой деревней Лукича. Пришли лесорубы, образовали леспромхоз и начали валить стройные ели, благородные кедры, крепкие лиственницы, а чтоб не мешали, и березы. А рябину и черемуху, росшую у подножия, вдоль ручьев, рубили и бросали под колеса лесовозов, которые буксовали в сырую погоду. Лесовозы оставляли глубокие раны-колеи, уничтожая брусничник, поднимались чуть ли не до половины горы, а к ним гусеничные трактора стальными тросами стаскивали бревна. И хотя после лесорубов оставался молодняк: молодые елочки, кедры и лиственницы, и черемуха отрастала, но требовались годы и годы, чтобы тайга восстановилась, чтобы вернулись и птица, и зверь, и чтобы брусничник затянул нанесенные земле раны.

Несколько лет назад, когда Лукич уже отохотился сезон, сдал пушнину в заготконтору, представитель которой принимал товар тут же в охотобществе, отчитался перед охотобществом и, соответственно, имел приличные деньги, купил щенка восточносибирской лайки. Щенок был с хорошей родословной: родители — золотые медалисты различных соревнований и выставок, а, главное, с отличной репутацией — отец крупный матерый чепрачный кобель, храбрый до отчаянья — не раз сходился в схватке и с медведем, и с кабаном, и лося останавливал. А уж как он однажды отбился от волчьей стаи, рассказывали шрамы на его морде да порванное ухо. Мать, практически белая — только часть уха и головы светло-бежевого цвета, такая же под стать кобелю крупная сука, но с умной, тонкой, как у лисы, мордочкой, — была соболятницей. И охотилась она не так, как большинство собак, по нюху, по ветру, а на слух. И как она могла среди множества таежных звуков, за десятки метров, отличить легчайший цокоток когтей белки, бегущей по веткам высоких деревьев, и охотящегося на нее соболька — никто не знал.

Собаки, что кобель, что сука, были рабочими, вязались редко, и из родившихся десяти-двенадцати обычно щенят оставлялись только самые лучшие пять-семь штук. Слабые, с пятым пальцем или подозрениями на какой-либо другой изъян, безжалостно выбраковывались. Поэтому щенки стоили дорого, но знающие профессиональные охотники не скупились. Знали, что, став взрослой, собака с лихвой отобьет все затраты, и ждали годами своей очереди.

За щенком ездили с двоюродным братом жены — Гришкой. Гришка, моложе Татьяны на двадцать с лишним лет, был большим любителем техники. Своими руками из запчастей он собрал двухмостовый автомобиль-вездеход — «ГАЗ-69».

Хозяин собак загнал родителей в вольер, на полянку, с уже подтаявшим от яркого февральского солнца снегом, выпустил щенят.

— Выбирай, — сказал немногословный хозяин и отошел в сторону.

Месячные щенки, не отвыкшие от заботы матери, сначала робко тыкались мокрыми мордочками друг в друга, опасливо озирались по сторонам. Потом, осмелев, стали разбредаться в разные стороны, дрожа всем телом то ли от страха, то ли от февральского морозца, поскуливали, зовя мать, принюхиваясь к новым запахам. Через пару минут, освоившись с новой обстановкой, один шустрый кобелек, характером, видимо, в отца, отчаянно тявкнул и сделал два прыжка в сторону гостей.

— Вот этого бери, — громко зашептал на ухо Лукичу Гришка.

Лукич внимательно продолжал наблюдать за щенками. Шустрый еще раз тявкнул, подпрыгнул на месте и сделал еще один прыжок в сторону гостей.

— Да бери же его! Он тебя выбрал, — страстно, уже во весь голос, сказал Гришка.

Лукич, словно ничего не слыша, продолжал наблюдать за щенками. Он не спеша рассматривал одного щенка за другим:

«Вот этот симпатичный по окрасу, ровный по темпераменту, но мелковат, скорее всего, — это сука. Вот этот самый крупный, круглый и лохматый, как медвежонок, но, судя по всему, флегматик — лениться будет»… И тут взгляд Лукича задержался на крупном кобельке чепрачного, как у отца, окраса, который спокойно стоял, наблюдая за своими братьями и сестрами.

«Лентяй, что ли?» — подумал про него Лукич, но вдруг поймал щенячий взгляд. — «Да, кажется, ты — умная морда! Умный, но лентяй», — Лукич перевел взгляд на шустрого, который, тявкая, мелкими прыжками уже приближался к Гришке. Гришка присел, вытянул руки навстречу, чтобы схватить щенка, но в этот момент к нему быстрой, но не суетливой походкой решительно подошел чепрачный кобелек, раскрыл пасть с острыми, как иголки, молочными зубами и молча схватил шустрого сверху за шею, прижав его к протаявшей земле.

Гришка замер от легкого удивления, Лукич, еле заметно улыбнулся, сделал пару шагов и занес ладонь над чепрачным. Тот без страха продолжал удерживать шустрого, но взгляд перевел на Лукича. Не на руку, занесенную над ним, а в глаза.

— А ну-ка иди сюда, умная морда, — ласково сказал Лукич и, взяв бережно за холку, поднял щенка. — Кобелек, — удовлетворенно произнес Лукич, еще раз внимательно осмотрел щенка с головы до лап, расстегнул две пуговицы овчинного полушубка и засунул его за пазуху.

— Выбрал, значит? — спросил по-деловому хозяин.

Лукич молча отсчитал обговоренную сумму денег, протянул хозяину. Тот пересчитал деньги, сходил в дом, принес родословную на щенка.

— Имя впишешь сам. За щенка не благодари сейчас. Вспомнишь добрым словом, если вырастет хороший помощник… Ну все, покедова, — и хозяин принялся собирать разбежавшихся щенков.

К дому Гришка подвез Лукича уже вечером, когда яркие звезды, как дорогие бриллианты, рассыпались на черном небе и к которым от земли устремился нагретый за день солнцем воздух. И на землю опустился ледяной, возможно, из самой стратосферы, воздух, от которого трещал лед на реке и на озере и от которого трещали замершие деревья.

Но у Лукича за пазухой было тепло, и теплый живой комочек крепко спал, набираясь сил для будущей суровой жизни, лишь изредка вздрагивал и поскуливал, тоскуя по матери и братьям, еще не понимая, что для него начинается новая жизнь. И для Лукича и его семьи тоже начиналась новая жизнь, с новым членом семьи.

Собак у Лукича до этого щенка было много. Они были разные и по окрасу, и по темпераменту, смелые и трусливые, кобели и суки, любящие охоту и не очень. В основном лайки, но были и две овчарки. Хорошие были собаки, но какие-то, что ли, временные, не приходившиеся ко двору: одна лайка — чисто белая, красивая, сильная, как лань, соболятница, угодила под грузовик; две или три, в том числе немецкая овчарка, погибли от чумки; одного молодого кобелька в тайге порвали волки. Одним словом, не везло Лукичу с собаками. А к этому маленькому теплому комочку за пазухой у Лукича почему-то сразу прикипело сердце.

«Старею, наверное», — подумал Лукич. Он шел по очищенной дорожке к дому, бережно прижимая рукой полушубок под сердцем. Так, чтобы щенок не соскользнул вниз, не выпал на мороз. Также аккуратно, стараясь не топать на крыльце, он открыл дверь дома и вместе с белыми клубами морозного воздуха вошел внутрь.

Жена из кухни выглянула в коридор, хотела что-то сказать, но Лукич поднес палец к губам: «Тихо».

— Что такое? — шепотом спросила жена, выйдя в коридор.

В коридоре зависла загадочная тишина — обычно, если кто-то заходил в дом с улицы, начиналась суета, оживленные разговоры. На эту загадочную тишину из комнаты вышел младший сын Вовка и по молчаливому, но счастливому выражению лица отца понял, что-то сейчас произойдет интересное, и он прямо босиком по прохладному в коридоре полу пошел к родителям.

— Что? — улыбаясь, спросил Вовка.

— Тс-с, — шепотом произнес Лукич, — он спит.

— Кто?! — уже не в силах сдерживаться от любопытства, воскликнул Вовка.

Оттопыренный на груди Лукича полушубок зашевелился, раздалось поскуливание, и через расстегнутое отверстие просунулась мордочка.

— Папа! Это наш?! Как его зовут? — затараторил от радости Вовка, одновременно пытаясь погладить щенка.

— Ну, а это мы сейчас и решим, — сказал Лукич, расстегнул полушубок и опустил щенка на пол. Щенок заскулил еще сильнее, тут же присел и напрудил на пол лужу.

Щенку дали имя — «Самур». То ли потому, что так звали овчарку, служившую на погранзаставе, о которой было написано в книжке, которую читали всей семьей, то ли от слова «самурай» — черные брови щенка очень напоминали брови самурая из японского фильма. Про книжного героя вскоре все забыли и звали щенка, когда хотели похвалить, уважительно: «Самурай».

Охотничий участок промыслово-охотничьей артели Лукича с Вовкой находился в пятнадцати километрах от Таежной. Гришка уверенно и с наслаждением вел свой восьмиместный «ГАЗ-69», собранный из запчастей. Каждую деталь автомобиля он держал в руках, отмывал бензином, смазывал, если была необходимость, покрывал суриком в несколько слоев, а потом красил в жаркий день на солнце вертолетной краской. Гришка был уверен в своем старом, выпущенном еще в далеком шестьдесят третьем году прошлого столетия, «Бобике», как он ласково называл свой автомобиль. Впрочем, старой была лишь рама, часть двигателя, который он уже дважды перебирал, да часть обшивки: капот, передние крылья, да две передние двери. Уверен, как в себе самом, и знал, что «бобик» не подведет: двухмостовой; все колеса ведущие. Для него не страшны ни бездорожье, ни ручьи, ни пологие горы, ни грязь, ни слякоть. И рессоры Гришка поставил на него от грузовика, чтобы смело можно было грузить тушу, пусть и разделанную, и марала, и лося. А уж сколько в «бобик» входило горных коз или кедрового ореха, ягод, грибов? Благо, что впереди было два полноценных сиденья: водительское и пассажирское, а остальные — узкие откидные — вдоль бортов. И вся середина салона была свободна для груза.

Гришка, как пилот большого воздушного лайнера, с высоты своего маленького вездехода посматривал на окружающие лысые горы, сбрасывал газ, когда машина катилась под гору, и давил на газ, когда «бобик» медленно, но уверенно взбирался на очередной перевал.

Лукич молча смотрел в боковое окно и думал о том, что здесь когда-то, еще не так давно, стояла вековая тайга. Дед Татьяны с крыльца своего дома стрелял летевших на юг гусей, а за околицей, в каких-то ста метрах, можно было встретить и лося, и кабана, а чуть подальше, метрах в пятистах, у деда с братьями были оборудованы солонцы, где стреляли маралов да горных коз. А потом рубили лес на дома, березы на топку печей, расчищали участки под пшеницу, картошку. Новой поросли не давал взрасти скот, который выпасали на пригорках, а когда скотину перегоняли на луга вдоль рек, здесь пасли домашних коз и овец. А потом в его Огневке появился лесхоз, который и здесь поработал на славу.

— А что Вовка, в этом году не пойдет в тайгу? — прервав молчание, спросил Гришка.

— Ты у него спроси, — сделав паузу, ответил Лукич. И чтобы не показывать расстроенное лицо, обернулся назад. Собаки, лежавшие на полу рядом со скарбом, как по команде сразу вскочили на лапы, заскулили от нетерпения, от предчувствия праздника, наступающего для них. — Да цыть вы! — прикрикнул на них Лукич.

— Спрошу, обязательно спрошу, когда поеду в город, — пригрозил Гришка.

«Бобик» в очередной раз надсадно загудел, поднимаясь в гору. Лукич начал считать мешки с провизией, теплыми и сменными вещами, другими необходимыми для длительного проживания в тайге вещами, посмотрел на зачехленные, лежащие поверх мешков, винтовки, большой нож с наборной ручкой, больше похожий на спартанский меч, которым можно и толстые ветки рубить и медведя, при случае, насквозь пропороть.

«В этом году мешков меньше», — подумал с горечью Лукич и повернулся вперед.

Впереди, уже совсем близко, вставали высокие горы с крутыми склонами, поросшими вековой тайгой.

«Бобик», надрывно гудя, медленно, но упорно полз по старой колее, пробитой большими колесами трех мостовых лесовозов. Машину бросало из стороны в сторону, но до определенной амплитуды — колея не давала съехать под крутой уклон в лог, где текла горная речка. «Бобик» местами проваливался хоть и в подмерзшую ночью, но все равно рыхлую изъезженную в прошлом почву, садился на мосты. Тогда Гришка сдавал назад и с разбегу пытался выскочить на возвышенное межколейное пространство. Когда это удавалось сделать, он медленно, на пониженном дифференциале, боясь, что машина может опрокинуться в лог, вел автомобиль колесами по обочине, а потом, для безопасности, опять спускал «бобика» в колею.

Лукич жилистой рукой крепко держался за металлический поручень, расположенный перед ним на панели под лобовым стеклом и внимательно, словно мог этим помочь Гришке, смотрел на дорогу.

«Кажется, кроме наших летних следов, когда мы завозили непортящиеся продукты: сахар, крупы, муку; да заготавливал дрова на зиму для избушки, чужих следов нет», — думал он. А сердце уже радостно, от предвкушения предстоящего охотничьего сезона, начинало учащенно биться, гоня ко всем клеткам тела насыщенную таежным кислородом кровь.

— Ну все, дальше не пройдет, — сказал Гришка. На небольшой ровной площадке он развернул автомобиль, заглушил двигатель. Наступило звенящее тишиной мгновение. Оно после часового монотонного надрывного рычания трудяги-«бобика» казалось вечным, как сама вселенная. И даже собаки замерли, не скуля и не просясь наружу. И тайга стояла притихшая, в ожидании чего-то.

И вдруг все пришло в движение: щелкнул дверной замок, второй; скрипнув, распахнулись обе передние двери; через наклоненное вперед пассажирское сидение собаки выпрыгнули из машины и, радостно лая, бросились в тайгу. И тайга сразу откликнулась голосами затрещавшей сороки, предупреждающим карканьем серой вороны, далеким телеграфным переливом дятла.

Гришка потянулся, хрустя уставшим позвоночником, вдохнул полной грудью таежный воздух, оглянулся — куда же эти нетерпеливые шайтаны рванули, и не спеша подошел к задней дверце машины, открыл ее и начал вытаскивать мешки, складывать на чистую пожухлую траву.

Лукич, тоже посмотревший вслед убежавшим собакам, начал помогать ему вытаскивать из машины мешки, нож и винтовки.

— И зачем тебе столько собак, Лукич? — завел старый разговор Гришка. — Отдал бы одну мне.

Лукич не хотел спорить с Гришкой перед расставанием, молча складывал мешки один на другой.

— Ну вот, кажись, ничего не забыли, — сказал Гришка, заглянув в салон автомашины. — А теперь, самое главное! Когда тебя, Лукич, забирать?

Лукич расстегнул верхнюю пуговицу черной телогрейки, через растягивающийся шерстяной воротник свитера просунул руку под свитер, из нагрудного кармана рубашки достал целлофановый пакетик, в котором лежали разрешения на винтовки, охотничий билет, лицензия на охоту, договор между артелью и охотобществом. Он аккуратно развернул целлофан, достал из пакета четыре листка от отрывного календаря, снял колпачок с шариковой ручки.

— Вот, это твой календарь, — сказал Лукич, протягивая Гришке два листка.

— А зачем два-то? — не сообразил Гришка.

— Один — за октябрь, второй — за ноябрь. Отмечаем кружочком сегодняшнее число — девятнадцатое октября, — Лукич ручкой обвел число. — Это прибытие. А теперь убытие — двадцатое ноября, — Лукич опять обвел кружочком число, а рядом поставил восклицательный знак.

— Я не понял, Сергей Лукич! Ты что, уходишь в тайгу всего на месяц?

— Да, в этом году так. Дела кой-какие надо будет решать. В город ехать. Не до охоты, — вздохнул Лукич.

Гришка внимательно посмотрел на Лукича, сделал паузу:

— Ты же знаешь, я в любое время могу приехать. Завтра Семена заброшу, а потом свободен.

Лукич молчал.

— На охоту я не иду. Как без собак охотиться? На капканы? Неинтересно. Да и страшно одному, без собак-то, — сказал Гришка.

У Лукича с того дня, как он узнал о болезни жены, копилась обида и раздражение на этот несправедливый, по его мнению, мир, на Вовку, который бросил и родителей, и Любашу, и охоту ради сладкой городской жизни, и на Гришку, который каждый раз, когда они оставались одни, заводил разговор о собаке, и он сорвался:

— Ну кто тебе, Гришка, что-то должен?! За то, что ты меня привез-увез, получаешь два соболька! Знаешь, сколько стоит соболёк?!

— Знаю. Я же их продаю в городе, — проболтался Гришка. — Покупаю запчасти, бензин…

— И с Семена возьмешь: привез-увез — два, и поклажу поможешь перетащить к избушке — еще один. А он же инвалид!

— Кто? — тупо переспросил Гришка.

— Пыхто! У Семена ног же нет.

Наступила пауза. Слышно было, как где-то вдалеке лаяли собаки: «Загнали кого-то», — отвлеченно подумал Лукич.

— А, что с тобой говорить, — махнул рукой Лукич. — Хорошую собаку нужно самому растить. Брать щенка и растить.

— Я же брал, ты знаешь.

— И где он?

— Повез в тайгу, когда ему было полгода, хотел натаскать его на белку, другого зверя, выстрелил — он от страха сгинул в тайге. Аж сучья трещали, — огорченно сказал Гришка.

— Вот, — уже успокаиваясь, сказал Лукич. — Бить не надо собак, чтобы страха у них не было.

— Я и не бил. Пару раз огрел прутом, когда он мои туфли, едри-твою-мать, сгрыз.

— Не разбрасывай обувь где попало. Разговаривать надо со щенком, учить, защищать, — Лукич уже почти успокоился, — на — ручку, отмечай календарь.

2

Вовка с Любашей были знакомы с рождения. Татьяна, жена Сергея Лукича, и Полина, почтальонша Таежной, были доставлены в роддом на одной «буханке» — так называли пассажирский на десять мест «УАЗ». И лежали Татьяна с Полиной в одной предродовой палате. Правда, рожать увезли Татьяну на три дня раньше.

Через три дня родила и Полина, но ее почему-то после родов перевели в другую палату, поэтому Татьяна и Полина встретились через пару дней, когда разрешили им уже вставать с кровати и выходить в коридор. Вот тогда-то Вовка первый раз и увидел Любашу.

— Ну, как там наша невеста? — улыбаясь, спросила Татьяна.

Полина откинула пеленку с личика малышки, гордясь своей первой дочкой, улыбнулась.

— Красавица! Тфу! Тфу! Тфу! — шутливо, чтобы не сглазить, поплевала Татьяна.

— А как наш женишок? — полюбопытствовала Полина.

— А женишок недавно умял целую титю, сейчас спит, — Татьяна показала своего сынишку…

Вовка, конечно, этого не помнил, да и вообще не замечал Любашу. Росли и росли рядом, в одной деревне, на одной улице, потом ходили в одну школу — тогда еще в деревне была школа-восьмилетка. Но все это было как бы в параллельных, не пересекающихся мирах. Но однажды произошел незначительный на первый взгляд случай, который их параллельные миры соединил.

В начале летних каникул, когда, как всегда неожиданно после школьных занятий и домашних заданий, вдруг появилась уйма свободного времени, деревенские мальчишки и девчонки собирались в стайки где-нибудь подальше от глаз родителей. Вот и в этот раз после фильма про индейцев, который смотрели накануне всей деревней на большом экране в старом клубе, кому-то пришла идея посоревноваться: кто лучше метает томагавк, по-местному топор, в дерево.

Мерген и Вовка притащили из дома настоящие топоры с березовыми топорищами, Торба же вытащил из-под рубашки, скрываемый до поры до времени, небольшой металлический туристический топорик. Туристический топорик больше походил на индейский томагавк, и зрители — младшие по возрасту мальчишки и девчонки, рассевшиеся на большом старом бревне, восхищенно зашептались.

— Я буду болеть за Торбу.

— И я! И я! — доносились до Вовки голоса.

Бросили, по-честному, жребий. Мерген вытянул длинную спичку, Вовка — среднюю, Торба — короткую. Значит, первым будет бросать топор — Мерген, второй — Вовка, Торба — последним. Отмерили десять шагов от толстой лиственницы, одиноко стоящей на границе поймы реки.

Мерген картинно, на публику, прицелился, выждал паузу и метнул топор со всего маху. Топор в воздухе несколько раз перевернулся и с силой ударился обухом о кору дерева.

Раздался взрыв смеха.

— Он бы обухом пришиб бы бледнолицего, — кто-то заступился за Мергена.

Пока Мерген ходил за своим топором, публика немного успокоилась.

Вовка встал на исходный рубеж. Топор привычно лежал в руке. Вовка этим небольшим топором уже пользовался несколько лет: рубил сухие поленья на лучину для растопки печи, брал в тайгу, где срубал молодые деревца на колья для палатки, рогатки для тагана. Он был уверен, что его проверенный топор не подведет, и спокойно посмотрел на публику — готова ли она к продолжению соревнования. И лучше бы не смотрел. Потому что зацепился за взгляд Любаши. Он был каким-то особенным, отличающимся от взглядов других девчонок и мальчишек. И пока Вовкина голова непроизвольно начала обдумывать это, его рука запустила в полёт топор. Топор дважды перевернулся в воздухе и ударил лезвием в лиственницу. Но не по центру ствола, а сместившись правее, к самому краю. Сбив кору, топор отрикошетил в сторону. Публика эмоционально ахнула.

— Не считается, — сказал Торба.

Вовка не стал спорить, пошел за топором.

Торба важно выгнул грудь, как индюк, встал на исходную позицию. Все сегодняшнее утро у себя в огороде он метал свой топорик в чурку, потом на шлифовальном станке заточил лезвие, и сейчас он был уверен, что его дефицитный топорик — такого не было ни у кого в деревне — не подведет.

— А дашь потом попробовать? — кто-то из зрителей крикнул Торбе.

Торба посмотрел на зрителей, снисходительно кивнул.

— Один раз.

— Мы за Торбу! — закричал счастливый обладатель обещания.

Торба долго примерялся-прицеливался. Потом зачем-то ногтем построгал по лезвию топорика, проверяя его остроту. Потом еще раз прицелился и бросил. Топорик плавно развернулся один раз в воздухе и острием коснулся прямо середины ствола.

Торба все правильно рассчитал, только не учел одного, что древесина лиственницы очень твердая. Топорик, не удержавшись на стволе, упал.

— Не считается, — сказал Вовка.

Торба зло посмотрел на Вовку.

— Продолжим?

— Продолжим, — спокойно подтвердил Вовка.

Мерген, Вовка и Торба бросили топоры по второму разу. Все топоры попали в ствол дерева. Была ничья. Бросили еще раз. И опять ничья. Публика визжала, улюлюкала, соскакивала с трибуны-бревна, когда чей-то топор попадал в ствол лиственницы. И затихала перед новым броском.

Тогда Торба сделал хитрый ход. Он вынул из-под рубашки навыпуск заткнутый за пояс нож в ножнах.

— А давайте на ножах? — он сделал паузу, прежде чем продолжить фразу: «Участники соревнования Мерген и Вовка дисквалифицированы из-за отсутствия у них ножей. Победа присуждается Торбе!»

Но, к его удивлению, Вовка задрал штанину и из высокого носка достал узкую легкую финку с наборной разноцветной рукояткой, которая была вставлена в мягкий кожаный чехол.

Торба знал эту финку, сделанную из японского штыка. Знал, что она заточена как бритва, потому что металл, из которого она сделана, был очень мягким и потому точилась очень легко, знал, что Вовка таскает ее с собой и в тайгу, и на рыбалку. И еще он знал, что эту финку Вовкин дед привез с японской войны и по наследству передал Вовкиному отцу.

— А у тебя нож есть? — спросил Торба у Мергена.

— Конечно, дома. Я мухой, — ответил Мерген.

Вовка протянул финку Мергену:

— Возьми мою.

— Стоп! — громко сказал Торба. — Это финка не твоя, а твоего отца. — Торба торжествующе посмотрел на зрителей. — Все знают, что эта финка Лукича?

— Лукича! — с неохотой подтвердили зрители. Им хотелось дальнейшего представления.

— А, значит, победа присуждается мне! — торжествующе объявил Торба. И, не делая большой паузы, объявил: — Кто хочет покидать настоящий томагавк — за мной!

Вовка сплюнул:

— Ну и хитрожопый ты.

— Зато — чемпион! — усмехнулся Торба.

Торба ушел. За ним увязалось несколько мальчишек. Но Любаша как ни в чем не бывало продолжала сидеть на бревне. Девчонки, которые хотели было уже устремиться за Торбой, посмотрев на Любу, вернулись на свои места.

Мерген, улыбнувшись, сказал оставшейся публике:

— Продолжим соревнование.

Вовка вынул финку из ножен, положил ее боком на вытянутый указательный палец. Лезвие весило столько же, сколько и рукоятка, поэтому финка спокойно висела на пальце. Потом взял финку за лезвие и, замахнувшись из-за головы, резко ее метнул. Финка словно стрела ударила в ствол дерева. Раздались аплодисменты.

Вовка, подойдя к лиственнице, с трудом, раскачивая ее вверх-вниз, вынул ее из дерева.

Потом финку метал Мерген. Делал он это аккуратно, не сильно, чтобы не повредить наборную рукоятку. Но тоже попадал в цель. После трех безуспешных попыток выявить победителя Мерген объявил:

— Победила дружба!

Зрители стали расходиться. Любаша подошла к Вовке:

— Поздравляю!

— А меня? — засмеялся Мерген.

— И тебя, — улыбнулась Любаша.

— А хочешь тоже попробовать? — спросил Вовка.

— Хочу, — на секунду задумавшись, сказала Любаша.

Вовка отмерил шагами от лиственницы пять метров.

— Вот так, держи за лезвие, — начал показывать Вовка.

Любаша осторожно взяла финку и метнула, броском снизу. Финка мягко вошла в цель.

— Ты где этому научилась? — воскликнул Мерген.

Любаша улыбнулась. А Вовка посмотрел на нее с восхищением.

В шестом классе, в конце учебного года, учитель начальных классов и по совместительству директор школы, тетя Клава, которая была замужем за двоюродным братом Вовкиной матери дядей Гришей, объявила на общешкольной линейке:

— Дорогие ребята, мы прощаемся с вами. К сожалению, наша школа закрывается… — тетя Клава не могла сдержать слез.

И хотя эту новость уже обсуждали всей деревней с начала этого учебного года, девочки не могли сдержать слез. Плакала и Любаша.

После линейки Вовка подошел к ней.

— Вы же все равно уезжаете из деревни — чего же слезы-то лить?

— А как же ты? Как Мерген? Так с шестью классами и останетесь?

Вовка задумался. С одной стороны, учиться в школе надоело. А с другой, — Любаша была права: у абсолютного большинства уже есть аттестаты о среднем образовании или дипломы об окончании профтехучилища, или даже техникума, а у него будет только справка об окончании шести классов. Медведь в тайге, конечно, не спросит об аттестате. Но как-то все-таки стыдно перед окружающими: перед старшими парнями, перед Любашей. Смеяться же будут.

И дома, на домашнем совете решили, что осенью Вовка поедет в райцентр, где продолжит учиться в седьмом классе, а жить будет у маминой сестры. Любаша тоже продолжила учебу в той же десятилетке, но в параллельном классе. Ее матери, тете Поле, от почты дали служебную квартиру в двухэтажке, в противоположном конце поселка, и теперь они учились в разных классах и расходились по домам после школы в разные стороны. Виделись редко, только на переменах, да иногда на школьных вечерах, да в доме культуры, куда каждую неделю завозили новые фильмы.

Этим и воспользовалась Вовкина соседка по парте. Она была отличницей, собиралась после школы поступать в институт. Была симпатичной, такой утонченной, что ли: читала взрослые романы, писала стихи. Вовка, несмотря на его деревенскую стеснительность и «необразованность», ей нравился. Она кокетничала с ним, пыталась ему подсовывать книги для чтения, которые на нее произвели «неизгладимые впечатления», угощала его сладостями.

Вовка брал сладости, от книжек отказывался — «мне бы времени хватило на уроки», слушал ее пересказы этих книжек с интересом. Она ему нравилась. Он ее воспринимал как друга, как старшего товарища. Много знающего и много повидавшего — прошлым летом она с родителями ездила на отдых на море, в Египет. А Вовка никогда не видел даже моря, не то что фараоновских пирамид.

Но однажды, на уроке биологии, этой идиллии в их отношениях пришел конец.

Учительница биологии рассказывала о перелетных птицах, как они без всякой навигации безошибочно находят места своего рождения. За тысячи и тысячи километров, перекочевывая осенью кто в Африку, кто в Индию, а кто в Среднюю Азию, а весной возвращаются обратно, туда, где родились.

— А куда улетают глухари? — спросила негромко соседка.

Вовка удивленно посмотрел на отличницу.

— Куда улетают глухари? — повторила она свой вопрос.

Вовка подумал, что над ним издеваются, и задал встречный вопрос:

— Ты, что, дура?!

Соседка покраснела, зажала рот ладонью, сдерживая рыдания. Из ее глаз покатились слезы.

После окончания уроков Вовка на крыльце школы дождался Любашу. Молча, они чувствовали настроение друг друга без слов, пошли в сторону дома Любаши.

— Завтра вечер в школе, ты придешь? — спросил Вовка.

— А ты? — спросила Любаша.

— Ну если ты придешь, то и я.

Любаша взяла Вовку за руку. И что-то такое родное накатило на него, и спокойная радость разлилась по всему телу, и хотелось вот так идти до самого Большого хребта, до Большой реки и дальше вдаль, за горизонт. За белоснежные остроконечные вершины, на которых круглый год играет своими лучами яркая «звезда по имени Солнце».

Школьный вечер должен был начаться в семь часов вечера, но Вовка пришел на полчаса раньше. Классная руководитель, ответственная за этот вечер, давала последние указания нескольким ребятам — активу класса — по украшению танцевального зала. Среди активистов была и Вовкина соседка по парте. Увидев его, она сделала равнодушное выражение лица, как будто вчера на уроке биологии ничего не произошло. И вообще Вовка ее не интересует. В отличие от того дела, которым она занималась — крепила скотчем большие желтые, бордовые, бледно-зеленые листья из ватмана на стены. Одета она была как обычно в джинсы, футболку, белые кроссовки.

Учительница попросила Вовку взять лестницу и прикрепить к потолку леску, к которой крепились желтые, бордовые, бледно-зеленые листья из ватмана. Вовка за полчаса успел прикрепить с десяток листьев, убрать лестницу в чулан под лестницей, поставить стулья для школьного оркестра. Без пяти минут семь он стоял с другими мальчишками у окна, когда мимо него не спеша, словно давая налюбоваться собой, прошла соседка по парте, переодевшаяся в нарядное бальное платье и туфли на высоких каблуках.

Любаша вошла в зал ровно в семь часов, но Вовка подойти к ней не успел, потому что заиграла быстрая музыка и начались танцы. Любаша стояла у противоположной стены, смотрела на танцующих, чуть заметно улыбалась. Одета она была в скромное, но хорошо сидящее на ее стройной фигуре ситцевое в крупный горошек платьице.

Соседка по парте танцевать быстрый танец не пошла, но раскованно прохаживалась вдоль стоявших у стены ребят, притягивая к себе взгляды окружающих. Наконец, она встала рядом с Любой.

Следующий танец был медленным.

— Кавалеры приглашают девочек! — торжественно объявил в микрофон руководитель оркестра.

Зазвучала мелодия группы «Анималс» «Дом восходящего солнца». Вовка от неожиданности замер — это была их любимая песня с Мергеном, и он почему-то думал, что эту песню знают и поют только они. Почему он так думал? Во-первых, потому что эта песня была очень старой, исполнялась американской группой на английском языке. Во-вторых, потому что они с Мергеном когда-то слышали ее в русском самодеятельном исполнении, но запомнили только обрывки из куплетов, поэтому допридумали слова к этой песне. Пусть и немного нескладные:

«Прошло много лет с тех сказочных дней,

Когда я любил и страдал.

И вот опять наш корабль вдаль

Плывет, чтобы солнце догнать.

И вот впереди остров, а за ним —

Солнце встает. Рассвет.

Япония — мать солнечных лучей —

И их не отнять у нее»…

Что больше всего нравилось Вовке с Мергеном в этой песне — мелодия, похожая на песню «По диким степям Забайкалья», романтические ли слова про корабль, про остров, подразумевая — океан или страна Япония, — все было так далеко от их деревни и так потому романтично, — Вовка не мог понять. Но песня нравилась и пелась ими. Поэтому Вовка и замер от неожиданности и не сразу пошел приглашать на танец Любу. А когда в центре зала уже танцевали несколько пар, он спохватился и быстрым шагом направился к девушке. Когда до Любы оставалось два шага, вдруг что-то бело-розовое воздушное слегка перекрыло ему дорогу. Он непроизвольно кинул взгляд в это нечто бело-розовое воздушное, увидел вопросительный взгляд соседки по парте: «Я? Ты выбираешь меня?!»

Вовка еле заметным движением уклонился от этого облака, взял за руку земную и такую родную Любашу. И они пошли танцевать, а вслед им прозвучало злобно-жалобно:

— Деревенщина!

В июне, когда Вовка сдавал экзамены за восьмой класс, стояла обычная сибирская жара. Но если у себя в деревне Вовка ее попросту не замечал — даже кепку не надевал, когда гулял по деревне или шел с мальчишками купаться на реку, то здесь, в районном поселке, ему, казалось, было невероятно душно, особенно когда нужно было готовиться к очередному экзамену. Лучшее место, которое он нашел для этой цели у тети Зины, у которой он жил на квартире, был сеновал. Сена с прошлого года в нем оставалось немного — нового еще не накосили, и было большое пространство между крышей, покрытой рубероидом и сеном. Это пространство сквозь широкие щели между досок продувалось освежающим ветерком.

Вовка брал с собой тонкое одеяло, стелил его на сено, чтобы не кололось, раскрывал учебник алгебры на нужном параграфе, ложился и начинал постигать не постигнутые в школе упражнения, формулы и прочую кладезь знаний, которые, как ему казалось, никогда в жизни не пригодятся. Было сложно сосредоточиться на таких сложных материях, и любая муха, пролетевшая мимо, могла сбить с учебного процесса. Но на сеновале было хорошо. И Вовка вникал в сложный предмет, а когда мозг уставал, просто лежал на спине, смотрел в потолок, осторожно мечтая, что скоро окажется дома. Но эту мечту он гнал от себя прочь, потому что вслед за ней появлялось щемящее чувство — он наскучался по своему дому, по родителям, по Самуру, по Большой реке, по Большому хребту, по тайге. И ему становилось невмоготу, и появлялось еле преодолимое желание — немедленно уехать в Таежную.

Накануне экзамена к тете Зине пришла Любаша. Она добросовестно, как большинство девушек, училась в течение всего учебного года, да и к экзаменам готовилась не в последний день, поэтому немного повторив предмет с утра, она решила развеяться и попроведовать Вовку.

— Он на сеновале, зубрит с утра, — улыбаясь, сказала тетя Зина. Она знала Любу с самого рождения, видела, как она растет. Поэтому, окинув внимательным взглядом гостью, подумала: «Совсем стала взрослой девушка». И, когда Люба уже входила в открытые ворота сеновала, добавила: — Через полчаса будет готов борщ. Я вас позову.

— Спасибо, тетя Зина, но я сыта, — сказала, обернувшись, Люба.

— Зато Вовка от этой алгебры голоден, как волк, наверное, — засмеялась тетя Зина.

Вовка, услышав разговор, откинул учебник, на четвереньках подошел к лестнице на сеновал, протянул Любаше руку. И ему вдруг стало все равно: сдаст он или завалит этот экзамен? И вообще, получит ли он аттестат о восьмилетнем образовании? У него была Любаша! У него будет скорая встреча с тем, что он больше всего любит! И настроение у него от этих мыслей стало веселым.

Он плавным, но сильным движением подхватил Любашу, бережно, но все-таки бросил ее плашмя на одеяло. Засмеялся. Любаша от неожиданности возмутилась:

— Да ты чего?! — шлепнула его ладонью по плечу. И сама непонятно чему рассмеялась. Они начали обмениваться шутливыми шлепками. Вовка поддавался, уворачивался, Любаша схватила его за запястья рук, прижала его своим телом. Сквозь тонкую материю платья Вовка почувствовал упругую девичью грудь, набухшие соски, разгоряченное девичье тело, чувствовал на своем лице ее прерывистое дыхание. Любашины губы были совсем рядом с его губами, и он нежно их поцеловал. И этот поцелуй был уже не таким целомудренным, какими они обменивались по дороге домой из школы. Когда поцелуй, длившийся счастливую вечность, прервался, Любаша сама поцеловала Вовку. И было в этом поцелуе столько доверия, столько откровенной любви, что Вовка полностью растворился в нем, забыв о себе, о времени, обо всем на свете.

— Борщ готов! — вернуло их на грешную землю.

Они спустились с сеновала. Тетя Зина, взглянув на их раскрасневшиеся лица, на лучившиеся любовным светом глаза, деликатно отвела взгляд.

«Вот оно — счастье!» — подумала она и, приотстав, поплевала через плечо, потом незаметно перекрестила Вовку с Любашей.

— Храни вас Господь!

3

Когда гудение отъезжающей машины стихло вдали, на Лукича, словно запоздавший осенний лист, плавно опустилось чувство одиночества. Лукич оглянулся по сторонам, немного постоял, прислушиваясь к тишине, — даже собаки перестали лаять, взглянул на серое небо с низко плывущими облаками — подумал: скоро пойдет первый снег. Пообвыкнув к забытому ощущению — последний раз в тайге он был почти два месяца назад, Лукич подошел к мешкам, взял нож, вытащил его из ножен, взглянул на острый заточенный конец, провел ногтем по лезвию, которое он точил накануне вечером. «Не бритва, конечно, но сойдет», — удовлетворенно подумал Лукич. Опять взглянул на небо и заспешил, засобирался: расстегнул широкий ремень, державший стеганые толстые штаны, продернул его в ножны, застегнул ремень; снял чехол с карабина, сунул чехол в мешок. Достал обойму патронов 7,62 калибра, зарядил карабин. Один патрон загнал затвором в ствол, плавно, придерживая двумя пальцами, спустил ударный механизм — страховка от случайного выстрела, надел карабин за спину, перекинув ремень через голову; расчехлил мелкокалиберную винтовку, из пятидесятиштучной пачки достал один патрон 5,6 калибра, клацнул затвором, вставил патрон, вогнал его затвором в ствол, перекинул ремень винтовки через голову — получилось крест-накрест с карабином. Огнестрельное оружие за спиной стесняло движение, но придавало обычную уверенность.

Собаки опять залаяли где-то вдали. Лукич, сгибая ноги в коленях и немного наклоняясь вперед, взял мешок с сухарями — он был самым легким из всех, — секунду подумав, разместил его под левую мышку. Второй — потяжелее — обхватил правой рукой и мягко, бесшумно ступая по еле заметной тропке, идущей вдоль заросшего, еле различимого следа от гусеничного трактора, зашагал в гору. Гора была пологой, но все же горой, и с непривычки Лукич быстро выдохся. Пройдя шагов сто, он опустил мешки на желтую траву, привычно сунул руку в карман телогрейки за папиросами. Пачка беломора была новой, нераскупоренной, и Лукич вспомнил, что утром обещал себе, что не закурит, пока не доберется до избушки.

Собаки уже лаяли где-то на той стороне речки. Там была влажная низина — кабанье место — кабаны там любили рылами добывать сочные коренья, а чуть повыше, у подножия высокой крутой горы, обитали колонки.

Лукич не стал звать собак, набегаются — сами придут, а пошел назад за оставшимися мешками.

Так, делая ходку за ходкой, перетаскивая все мешки сначала до одного места, потом до другого, примерно за полтора часа Лукич поднялся на пологий перевал, где решил немного передохнуть. На этом перевале когда-то, несколько десятилетий назад, заканчивались лесоразработки, а проще — лесоповал. За десятилетия тайга затянула нанесенные ей раны, земля покрылась молодой ровной и уже высокой порослью из лиственниц, елей и кедров. Густая поросль равномерно покрывала обе стороны пологой горы, сам перевал шириной метров двести в этом месте и по всей длине горы, уходящей к главному хребту, высшей точкой которого была лысая гора. Поросль на перевале росла островками: островок елей, островок жмущихся друг к другу кедров, а между ними — лиственницы. И если бы не лиственницы с поредевшими, полуосыпавшимися желтыми кронами, глазу невозможно было бы проникнуть сквозь густую зеленую в любое время года плотную завесу ельника и кедрача, проникнуть вдаль, чтобы увидеть и лысую вершину, и заболоченную низину, через которую предстояло идти Лукичу к высокому и крутому хребту, вытянувшему с юга на север на десятки километров. Хребет, за исключением лысой горы, сплошь был покрыт коренной многовековой тайгой, нахоженных человеком троп, а тем более дорог на нем не было — были только еле заметные звериные тропы, но почти у самой вершины хребта, с юго-восточной стороны, находилась их с Вовкой избушка.

Лукич сел на старый, но еще крепкий пенек, рядом с которым росла огромная, чудом уцелевшая от бензопил и топоров лиственница, с восхищением метнул свой взгляд по толстому, в два обхвата, стволу ввысь, где крона с золотыми иголками, казалось, подпирала низкое серое небо, по привычке сунул руку в карман телогрейки за папиросами, достал пачку беломора, надорвал угол и, тряхнув пачкой, схватил губами выскочившую папиросу.

В это время на полянку, где отдыхал Лукич, выскочили собаки. От них веяло веселым охотничьим задором, энергией и радостью. Сначала Самур, затем Гроза, последняя Угба поочередно подбегали к хозяину, ласково и с упреком: «Ну, что ты?! Мы тебе столько добычи нашли, лаяли, лаяли, а ты даже не подошел!» — тыкались мордами в руки Лукича, лизали, отбегали к мешкам, нюхали их. Потом Самур и Гроза опять рванули со всех ног в чащу, теперь уже в правую сторону от Лукича, по пологому перевалу, а молодая сука Угба лениво плюхнулась у ног хозяина.

Собаки вернули Лукича с неба на землю. Он сунул папиросину назад в пачку, встал с пенька, взял под мышки два мешка и начал спускаться с перевала в низину. Угба неохотно поднялась с мягкого брусничника и, вихляя высоким крупом, поплелась вслед за Лукичом. Идти под гору с грузом было гораздо легче, и Лукич за несколько ходок, всего за полчаса, перетаскал весь скарб в низину.

Низина была заболочена речкой, которая текла с большого хребта и здесь, разливаясь, теряла свое русло, равномерно распределяя свою воду по большой плоской территории. Воды видно не было, но вся почва была пропитана, как губка, влагой, и стоило лишь наступить — появлялась вода. В низине, кроме кочек и травы с сочными кореньями, росли лишь редкие водолюбивые елочки. Но и для них было слишком много влаги, от переизбытка которой они были низкорослы, искривлены и недолговечны. Стоило только стволам и веткам набрать вес, как они падали — хилые корни, цепляющиеся лишь за ненадежные кочки, не могли удержать их.

Лукич смотрел на низину, которую предстояло преодолеть, на круто вздымающийся вверх хребет. Отсюда до избушки оставалось километра четыре — по цивилизованным меркам ходьбы-то всего минут на сорок, а по здешним — часа два, а с учетом того, что за один раз он мог унести всего два мешка, — требовалось в три раза больше времени.

Лукич посмотрел на небо — может, все же распогодится и снега не будет, но по всем признакам скоро посыплет, и Лукич заспешил, схватил мешок, но в это время Угба, ушедшая вихляющей походкой вперед, вдруг тявкнула, потом еще и еще раз.

«Чего это она разлаялась?» — удивленно подумал Лукич про чересчур молчаливую, неудачно-ленивую собаку. Тихо опустил мешок на пожухлую, обильно посыпанную желтой лиственничной хвоей землю, снял из-за спины мелкокалиберную винтовку, вышел из-за деревьев на открытое пространство низины. Угба стояла у искривленной елки. Лукич, глядя внимательно под ноги, стараясь наступать на кочки или полусгнившие стволы деревьев, подошел к елке. Собака, оглянувшись на Лукича, совсем не по-таежному завиляла хвостом, обращая больше внимания на хозяина, а не на добычу.

Лукич стал внимательно осматривать ель, начал с верхушки, куда обычно пытаются подняться, прячась от собак, белки. Никого не увидел, скользнул по стволу дерева вниз — опять никого не увидел. Хотел было уже ругнуть собаку, назвав ее «пустолайкой», но вдруг увидел легкое движение еловой ветки. Вскинув винтовку, Лукич сделал шаг в сторону, в разрез прицела попал глаз-бусинка молодого соболька. Он без абсолютного страха смотрел на Лукича — видимо, человека видел в первый раз. Лукич усмехнулся, опустил винтовку, полюбовался еще с рыжеватой — со временем будет темно-коричневой — шерсткой, умной острой мордочкой соболька, в пасти которого скрываются острые, как бритвы, клыки, которые позволяют такому небольшому и милому с виду зверьку охотиться не только на белку, но и на кабаргу, косулю и горную козу.

— Поживи еще, — миролюбиво сказал Лукич и потрепал за ухом собаку. — А ты у меня, оказывается, соболятница. Молодец!

Угба от радости, что ее похвалили, боком повалилась на хозяина.

Когда Лукич перенес всю свою поклажу через заболоченную низину, из нависших над землей серых туч стали падать первые снежинки. Они медленно кружились, не таяли, долетали до земли и робко — ведь они такие маленькие, а земля и все, что на ней есть, такие большие, стали покрывать все окружающее пространство. День, который катился к вечеру и уже сумрачно потемнел, вдруг из-за этого белого кружения стал светлее, и настроение у Лукича успокоилось. Беспокойство, что придется добираться до избушки в темноте, покинуло его, и тому причиной был не только снег, но и то, что Лукич пересек границу своего охотничьего участка. Граница проходила как раз по заболоченной низине и, конечно, была условной: та территория, где начиналась тайга, по которой они с Гришкой ехали на пониженной передаче, место, где Гришка его выгрузил, пологий перевал и весь левый берег речки, вытекавшей из болота, была ничейной, но так как она была близка именно к его участку, давало фактическое право его артели охотиться и на той территории.

На своем участке Лукич почувствовал себя практически как дома. И действительно, до избушки оставалось каких-то два с половиной километра, а мешки с вещами, если не будет сил, можно оставить до утра, подвесив их на ветку дерева, повыше от земли, чтобы никакой зверь не испортил и не утащил в свою нору.

А снегопад набирал силу, покрывая девственным белым цветом заболоченную низину, скрывая следы Лукича и его собак, как бы отрезая на целый месяц его самого и его помощников от остального суетливого мира, всецело погружая в иной, таежный мир.

К избушке Лукич добрался уже в полной темноте, и хотя было всего около восьми часов, по цивилизованным меркам — вечер, здесь, в тайге, из-за туч не светили ни звезды, ни луна, а идущий снег скрадывал все звуки, и даже редкий теперь — собаки тоже набегались — лай не тревожил заснувшую глубоким зимним сном тайгу.

Когда Лукич принес к избушке первые два мешка с сухарями и продуктами, у него появилось огромное желание затопить буржуйку, чтобы, пока он перетаскивает оставшиеся четыре мешка, печка нагрела и просушила накопившуюся за два месяца сырость. Желание было таким сильным, что когда он, убрав подпиравшую входную дверь палку, распахнул дверь и, пригнувшись — дверь была невысокой, вошел внутрь, руки непроизвольно начали расстегивать верхнюю пуговицу телогрейки, а тело самопроизвольно удобно разместилось на поперечной доске, которая являлась упором для продольных досок, образующих широкие, во всю ширину избушки, нары, которые Лукич называл, на домашний лад, кроватью, как бы подчеркивая этим, что таежная избушка является его желанным, по-своему уютным, вторым домом.

«Ну нет, — сам себя остановил Лукич. — Рано расслабляться», — он с усилием воли встал, застегнул пуговицу на телогрейке, наклонившись, вышел из избушки, закрыл дверь, опять подперев ее палкой, поднял мешки, которые лежали перед входом на снегу и, откинув матерчатый полог, закрывавший вход в пристройку, где под навесом была поленница из березовых и еловых дров, стояли два больших квадратных бака из оцинкованного железа, которые были закрыты плотными железными крышками, чтобы ни одна мышь, ни одна птица не могли расхитить продуктовые запасы. Мешок с сухарями он целиком подвесил под самую крышу, зацепив за большой, специально вбитый для этой цели, гвоздь. Второй мешок Лукич развязал с трудом, подковырнув ножом, открыл крышку железного ящика и в полной темноте, на ощупь, стал перекладывать из мешка в заполненный только до половины ящик продукты: пару банок сгущенки, большой пакет сухофруктов, две палки полукопченной колбасы, булку белого хрустящего хлеба, пять пачек сливочного масла, две пачки черного индийского чая и две большие плитки прессованного китайского зеленого чая, большой пакет сухого молока. Ощупав рукой края ящика, чтобы крышка не порвала пакеты, аккуратно закрыл ящик крышкой. Полегчавший мешок с остатками продуктов, патронами, свечками, спичками и другими важными для отшельнической жизни вещами также подвесил под самый верх навеса.

Перешагнув широкую доску, отделяющую внутреннее пространство пристройки от тропки, Лукич хотел опустить откинутый полог, но Угба, не отходившая после низины от хозяина, перевалила, словно это был большой перевал, через доску и улеглась на отполированный за годы плоский камень, который являлся полом пристройки.

— Отдыхай, — сказал Лукич, опустил полог и пошел по тропинке из своих же следов назад за мешками. Самур и Гроза, несмотря на усталость, побежали за хозяином, перегнали его и скрылись в темноте. Лукич вспомнил Гришкины слова, что без собак в тайге страшно. Отчасти согласился: не так страшно, как надо все время находиться настороже. А с собаками спокойнее: что зверь, что человек, что пожар, что лавина — предупредят и, если будет необходимость, остановят или задержат и зверя, и человека. Собаки — это и глаза, и уши, и обоняние охотника.

Перетащив все мешки к избушке, Лукич снял из-за спины мелкокалиберную винтовку и карабин. Мелкашку подвесил на сучок дерева — на время, пока он ходит, взял охапку сухих березовых поленьев, занес их в избушку, бросил на каменный пол возле печки. Большим тесаком нащепал лучины, отодрал от полена бересту, положил бересту в печку, а сверху тонкую лучину. Чиркнул о коробок спичкой, поднес загоревшую спичку к бересте, береста вспыхнула, озарив домашним светом избушку, затрещала лучина. Лукич сверху разгорающегося огня положил лучину потолще, но дым, не шедший в холодную металлическую трубу, метнулся через открытую дверцу наружу. Лукич непроизвольно вдохнул, кашлянул, открыл пошире нижнюю заслонку поддувала, сунул в печь еще пару лучин, прикрыл дверцу печки, и огонь, пробив холодную пробку в трубе, оживленно жизнеутверждающе зашумел, словно говоря: «А ну-ка, теперь поддай, хозяин, поленьев!»

И Лукич сунул в печку два тонких поленца.

«Теперь можно заняться другими делами», — удовлетворенно подумал Лукич, встал с кукорок, плавно распрямил натруженное за день тело, вышел через открытую пока настежь дверь, откинул полог пристройки, переступил доску — рядом с Угбой было место еще для одной собаки, снял полупустой мешок, занес его в избушку, где из мешка достал свечку. Зажег свечку и, поставив ее на металлическую крышку из-под банки, предварительно накапав жидкого парафина под основание, чтобы крепко держалась, поставил это нехитрое приспособление на небольшую, специально сделанную для этой цели полку. Полка находилась у левой от входа стены, между печкой и нарами, и свет от свечи достигал всех углов небольшого, но становящегося из-за тепла, идущего от печки и от света свечи все уютней и уютней, помещения.

После этого Лукич свернул ватный стеганый матрас, лежавший на нарах, положил на него два шерстяных одеяла, две небольшие пуховые подушки и вынес постельные принадлежности на улицу, бросил на снег. Взял палку, которой подпиралась дверь, выбил от пыли матрас, подушки, вытряхнул одеяла и все, занеся в избушку, расстелил на досках, поближе к печке, сушиться. В печку подбросил уже толстых поленьев, печка оживленно трещала, а горячий воздух поднимался к низкому потолку. Лукич опять вышел из избушки, окончательно снял маскировочную материю с избушки, свернул ее и положил под навес на поленницу. Взял пригоршню снега и стал тереть им стекло маленького оконца. Снег то ли из-за тепла рук, то ли из-за того, что в избушке становилось тепло, стал таять, размазывая пыль по стеклу. Лукич достал из мешка газету для самокруток, оторвал аккуратно полстраницы и вычистил оконце до блеска, но мятую бумагу выбрасывать не стал — пригодится для внутренней стороны стекла.

Закончив возиться со стеклом, Лукич надел через голову мелкокалиберную винтовку, с чурки, стоявшей у входа в избушку, взял большое оцинкованное ведро с ковшиком, в пристройке отыскал топор, закрыл дверь избушки и пошел в перпендикулярном направлении от избушки, протаптывая тропку в рыхлом снегу. Самур, отдыхавший с Грозой прямо на снегу, вскочил и побежал вместе с хозяином. В пятнадцати метрах от избушки, там, где пологий склон хребта резко уходил вниз и над которым росла лиственница с кривым стволом, Лукич остановился, поставил ведро на снег, взглянул на лиственницу, к которой подбежал Самур и молча втягивал широким носом воздух, почти упираясь мордой в кору.

«Ушла, почуяв нас, еще до снега. Вот зверь, на таком расстоянии слышит и чувствует!» — подумал Лукич про рысь, которая уже несколько лет обитала недалеко от избушки, посмотрел на небо, с которого сыпать снег перестал и на котором, сквозь растворяющиеся к морозу облака, проявлялась желтая луна. Потом глянул себе под ноги: «Кажись, здесь!» Ногой разгреб снег, нагнулся и ударил топором по льду. Тонкий лед раскололся и наружу хлынула чистая темная, в тусклом лунном свете, вода.

Лукич ковшом начерпал ведро воды и пошел обратно к избушке. Лунный свет отражался от белого снега, и было светло, почти как на деревенской улице с фонарями, и окно светилось приветливым свечным светом: «Хорошо! — невольно подумал Лукич. — Теперь приготовить еду для себя и собак, выпить чая, надеть на подушки, одеяла и матрас чистое, выглаженное женой постельное белье и спать, спать, спать. Пока не потускнеют звезды, которые наверняка появятся на небе вслед за луной».

Утром Лукич проспал из-за зари тускнеющие звезды, а проснулся лишь когда совсем рассвело. Самур, который спал на отполированном ногами каменном полу избушки, набегавшись накануне по тайге, тоже не спешил просыпаться, уютно свернувшись в клубок. Собаки Гроза и Угба, спавшие в пристройке, тоже не спешили ставать — не было слышно ни их лая, ни поскуливания, ни какого-либо движения.

— Как на курорте, — без возмущения в голосе сказал Лукич, откинул шерстяное одеяло в домашнем пододеяльнике, сел, свесив ноги с дощатой кровати, огляделся.

Через небольшое, но достаточное для такого маленького помещения оконце светил яркий дневной свет, освещая всю внутренность. Избушка в длину три с половиной метра, в ширину — два с половиной, с низким, не более двухметровым у входа потолком вмещала в себя все необходимое: место для сна — настил из досок шириной от стены до стены — два с половиной метра, длиной два метра; здесь же хранились мешки с одеждой и другими вещами. Дальние концы досок лежали прямо на каменном склоне горы, а потолок в том месте в метре нависал над головой. Другими концами доски лежали на поперечной доске, на которой сейчас сидел Лукич. Справа, к опорному для потолочной лаги столбу, была прибита маленькая полка, на которой стояла свечка, а за ней, прямо к стене кнопкой с желтым пластмассовым наконечником, были пришпилены листки календаря. Рядом на полке лежала шариковая ручка и, на всякий случай, старый огрызок простого карандаша.

От дощатого настила — кровати в сантиметрах семидесяти в углу, под окошком, стояла металлическая печка, на которой одновременно помещалось три котелка: два четырехлитровых: один для собак, второй для людей. И двухлитровый — для чая. И хотя у печки было всего два отверстия с убирающимися кругляшами для быстрой готовки еды, было очень удобно, что все три котелка одновременно помещаются на печке — не нужно было куда-то убирать третий котелок, чтобы не ошпариться или не разлить содержимое. Печка с двух сторон, вернее, две стены у печки, были обложены плоскими камнями из песчаника, которые выполняли две функции: противопожарная, чтобы сухие, законопаченные мхом стены не вспыхнули от перегрева или случайной искры; вторая — камни, нагреваясь, потом долго, в отличие от железа, медленно остывали, отдавая тепло, как батареи в квартире.

Над печкой, в углу, вровень с окошком, была большая из цельной доски полка, на которой хранились посуда, чай, приправа, спички, папиросы, металлическая емкость с животным жиром и фитилем — на случай, если свечки закончатся.

И завершала весь этот скромный интерьер — круглая широкая ошкуренная давно просохшая чурка, которая служила подставкой под ведро с водой, а когда в избушке бывали редкие гости — удобным сиденьем. Чурка стояла у двери, у противоположной от печки стены.

Пространство между дверью и настилом, печкой и чуркой с ведром занимал сейчас Самур.

Лукич зябко поежился — за ночь избушка остыла, не настолько, конечно, чтобы шел пар изо рта, но сидеть в одной майке и трусах было прохладно, и он начал быстро одеваться: сначала надел клетчатую рубашку из толстого теплого материала с документами в нагрудном кармане, потом шерстяной свитер, теплые кальсоны, носки, сверху стеганые штаны. Затянул ремень с болтающими ножнами, потянулся, достал с настила тесак, который он всегда на ночь клал рядом с собой — привычка, выработавшаяся с тех пор, когда он услышал рассказ о том, как медведь напал на человека, спавшего в палатке. Натянул на ноги стеганые чулки, сверху них кожаные бродни.

Самур, увидев все эти приготовления, вскочил на лапы и терпеливо стоял у закрытой двери. Лукич не стал надевать телогрейку с шапкой, шагнул к двери, сбросил с петли тяжелый надежный крючок, распахнул дверь. Самур, издав грозный радостный рык, выпрыгнул наружу, вслед за ним из пристройки выскочила Гроза и медленно, переступая доску, отделяющую пристройку от тайги, вышла Угба, по-собачьи улыбаясь, зевнула и стала смотреть на хозяина.

— Гулять, — бросил ей Лукич, откинул материю, прикрывающую вход в пристройку, нырнул под навес, набрал охапку поленьев и вернулся в избушку. Затопил печку, поставил разогревать вчерашнюю рисовую кашу себе, собакам перловую, выплеснул через распахнутую дверь остатки вчерашнего чая, налил ковшиком из ведра свежей воды и, поставив кипятить свежий чай, начал недолгие сборы на охоту: из большого мешка, лежащего на настиле, достал небольшой, видавший виды, выгоревший на солнце брезентовый рюкзак, и в него начал укладывать теплые шерстяные носки, шерстяные рукавицы, спички, завернутые в целлофановый мешочек, положил в отдельный кармашек, пачку патронов к мелкокалиберной винтовке и обойму с пятью патронами к карабину тоже завернул в целлофановый мешочек и положил в отдельный карман рюкзака. В общее отделение положил пачку чая, целлофановый пакет сухарей и палку полукопченой колбасы. Туда же засунул пару пустых целлофановых мешочков. Из большого мешка достал финку с наборной разноцветной ручкой из плексигласа. Финка была сделана из японского штыка. Металл был мягким и затачивался, как бритва о ремень. Лукич вытащил финку из кожаных ножен, взял волос с головы и чиркнул по нему финкой.

«Пойдет, — удовлетворенно подумал Лукич, вставил финку в ножны и засунул ее за голенище бродней — между толстой кожей и стеганым чулком. — Вот, кажется, и все. Теперь быстрый завтрак, остатки теплого сладкого чая перелить в металлическую фляжку, надеть телогрейку, шапку, пристегнуть маленький котелок к ремню, перекинуть через голову ремень карабина, разместив карабин на спине, поверх полупустого рюкзака, надеть рукавицы, взять мелкашку в руки и в путь».

4

Торгово-развлекательный центр находился на пересечении кольцевой и радиальной дорог. Кольцевая шла вокруг всего областного центра, местами уже превращаясь в оживленную городскую улицу, застроенную по обе стороны, а радиальная шла от самого центра города сначала в виде широкого четырехполосного проспекта, переходя после пересечения с Кольцевой в трассу, которая вела в сторону райцентра, из которого до Таежной было рукой подать.

Наверное, поэтому Вовка — все-таки ближе к дому — устроился в этот торговый центр на работу охранником. Директор охранного предприятия при приеме на работу особо бюрократию не разводил, сделал ксерокопию паспорта, задал несколько вопросов:

— Судим?

— В армии служил?

— Откуда?.. Есть где жить?

Вовка, немного волнуясь — все-таки первый раз устраивался на постоянную работу, — отвечал:

— Не судим. В погранвойсках. Из деревни Таежной. Пока остановился у односельчанина — он комнату снимает.

— Ну, значит, так, — подытожил директор. — Бороду сбрить, подстричься, форму выдадим. Постирай, погладь. Сегодня стажировка. Завтра заступаешь в восемь ноль-ноль. Работаешь двое суток через двое. Зарплата сто пятьдесят. Согласен? Если жить негде — можно работать пятнадцать суток подряд, потом едешь в деревню на столько же. Во время работы ночуешь здесь, ешь здесь, моешься, бреешься — все здесь. Ну, как?

— Согласен, — еле сдерживая радость от того, что так легко решился вопрос с работой, сказал Вовка. — Можно пока двое через двое?

— Можно, — сказал директор.

— А сто пятьдесят это в час? — осмелился спросить Вовка.

— В месяц, — улыбнулся директор. — Баксов.

— Что? — не понял Вовка.

— Долларов, — засмеялся директор. — Вот деревня.

Старший смены, которому передал нового сотрудника директор охранного предприятия, по дороге в служебное помещение предупредил Вовку:

— Все вопросы будешь решать со мной или с моим сменщиком. А к директору не лезь — он у нас человек суровый — мастер спорта по борьбе. Может и прием применить.

— А я думаю, почему у него одно плечо выше другого и шея — во, — Вовка простодушно показал широкий обхват кистями рук.

Старший смены, сдерживая улыбку, исподволь наблюдал за новичком.

— А ты сам-то как? Есть разряд какой-нибудь? Или только по литроболу?

— Да какой разряд? С кем у нас в деревне тягаться. Кругом тайга. С медведем только лишь?

— А с этим делом как? — старшой щелкнул пальцем по горлу.

— Не пью, не курю, — ответил Вовка.

Старший смены внимательно посмотрел на Вовку:

— Кержак, что ли?

— Не кержак, но их уважаю.

— Ну тем, более не лезь к директору, — улыбнулся старшой.

Старший смены подвел Вовку к салону красоты.

— Девочки, заходить не буду — не положено, а клиента вам нового подгоню. Подстричь, побрить. Если денег у него нет, то в долг. Это наш новый боец.

— Почему нет? — сказал Вовка. — Есть деньги.

— Богатый? Зачем тогда работать? — улыбнулся старшой. — Ну, ладно, решай сам. Когда закончишь процедуру, подойдешь к любому охраннику, пускай вызовет меня.

Вовка сделал шаг в салон. Яркий теплый свет ударил в глаза, влажный, пропитанный приятными ароматами, воздух, зеркала, молодые и не очень, но в нарядных розовых халатиках, женщины, негромкое жужжание машинок, цокот ножниц — этот новый мир манил его, обещал что-то новое, необычное, яркое и, наверное, счастливое. И Вовка смело ринулся вперед.

— Катя, подстриги клиента, — сказала администратор салона.

Новая реальность, новая жизнь уже затягивала, оставляя в прошлом и таежные, деревенские запахи, и звуки, и неспешный ритм.

Он как во сне отвечал на нелепые вопросы:

— Давно ли подстригался? Давно ли брился? Что, у вас там в деревне и салона красоты нет?

А когда, очнувшись, посмотрел в зеркало, он не узнал себя — на него смотрел совсем другой человек: молодой, с чуть впалыми щеками, с чувственными припухшими губами, с большими глазами синего цвета и сильной, словно у спортсмена, широкоплечей фигурой.

Длинные неухоженные волосы и нестриженная несколько лет рыжая борода скрывали все те черты, которые сейчас проявились наружу. И парикмахерша Катя, увидев эти перемены, была так поражена, что инстинктивно не хотела отпускать Вовку — бесшумно все ходила и ходила вокруг, подравнивая то там, то здесь выбившийся из прически волосок, то смахивала щеточкой волосы с воротника Вовкиной рубашки.

— Может, вам голову помыть? — спросила она. — Если у вас денег нет, я заплачу, а вы мне с получки занесете? — опять сказала она.

Вовка с непривычки от такого внимания чувствовал себя немного скованно, но ему была приятна такая забота, тем более девушка была красивой, стройной. Только немного худоватой, да и волосы были какого-то неестественного крашеного цвета.

Потом Вовка с охранником два часа ходил по торговому центру, постигая немудреные азы своей новой работы, а после этого со старшим смены подбирал себе черную форму с желтыми буквами на спине «охрана», после чего поехал на квартиру, чтобы постирать форму. Постирав, он повесил ее сушиться, а сам пошел в комнату. Комната была сегодня пустой — односельчанин заступил на суточное дежурство — и потому недолго думая Вовка лег спать пораньше. Но уснуть долго не мог, ворочался с боку на бок, несколько раз ходил на цыпочках в ванную, щупал форму — сохнет ли? Смотрел на себя в зеркало, привыкая к новой внешности, а перед самым сном вспомнил, что на новом месте можно загадать желание, чтобы приснилась невеста. И он загадал. И ночью приснился сон. Правда, не о том, о чем он загадывал. Но сон был ярким, как наяву.

Отец широко распахнул двери, чтобы можно было пройти с двумя ведрами. За ним вместе с клубами морозного воздуха прокралась собака. Она, виновато опустив хвост, быстро шмыгнула в боковую комнату, где спал Вовка.

— Смотри, что делает, паршивка, — незло заворчала мать.

Отец, поставив на железо у печи ведра с углем, тоже обернулся.

— У, зверюга, успела, — шагнув к двери, взялся за ручку. — А ну… — угрожающе начал он.

— Погоди, — смеясь, перебила мать. — Пусть поздравит.

Собака тихонько подошла к постели и осторожно сунула длинную, как у лисы, мордочку под одеяло. Вовка, почувствовав влажное прикосновение собачьего носа, улыбнулся в полусне и протянул руку.

— Белочка.

Собака от удовольствия открыла пасть, часто задышала и лизнула его в лицо. От этого Вовка окончательно проснулся и, упираясь локтем в подушку, утерся ладонью.

— Ну разве так можно, Бе?.. — и замер на полуслове. Из кухни падал свет, который освещал часть письменного стола. На нем, на расстеленной газете, стоял, отсвечивая свежей краской каркаса, большой аквариум. Вовка, откинув одеяло, перескочил через собаку и оказался у стола. Осторожно, будто боясь развеять сон, он протянул руки. И, только почувствовав ладонями прохладу толстого стекла, восхищенно перевел дыхание.

— Вот это да!

В комнате зажегся свет. Вовка обернулся. В дверях стояли родители. Отец в телогрейке, загнутых валенках, стянул с головы шапку с оторванным козырьком и закашлял привычным кашлем заядлого курильщика. Мать в новом платье что-то прятала в фартуке.

— Ну-ка, посторонись, отец, — и, пройдя в комнату, сказала: — С днем рождения, Володя!

Она наклонилась, поцеловала Вовку в белобрысую голову и протянула банку, в которой плавали красные рыбки. Вовка чуть не вскрикнул от восторга.

— Это наш с отцом подарок. — Она обняла его, обдав запахом новой материи и мытой посуды. Подошла собака и, вильнув хвостом, боком привалилась к ногам.

— Пошла, зверюга, — заругался отец. — На место! — Он открыл дверь, и собака, прижав уши, неохотно вышла на улицу.

После завтрака мать ушла на работу, а отец полез в подполье, откуда, кряхтя, вытащил ведро с мелкой галькой.

— Папа, а ты врун, оказывается. Летом говорил — чтоб коты ходили, — догадливо улыбаясь, сказал Вовка. Отец засмеялся, обнажая желтые прокуренные зубы.

— Ну, если б аквариум не вышел, то коты бы и ходили. — Он снова закашлял и, вытряхнув из надорванной пачки «беломорину», сунул ее гармошкой в рот.

В дверь постучали.

— Да-да. — Отец, чиркая спичкой, пошел к двери.

Заслоняя дверной проем, на пороге возникла толстая с добрым широким лицом женщина, одетая в синее пальто с металлическими пуговицами.

— А, это ты, Полина, заходи, заходи, погрейся чайком с морозца.

— Здрасте, Сергей Лукич. На работе я. Некогда. — Она порылась в большой кожаной сумке, висевшей через плечо, и, держа перед собой открытку, громко спросила:

— Здесь живет Петров Володя?

Вовка, выглядывавший из-за косяка, вышел.

— Здрасте, тетя Поля.

— С днем рождения, Володя! Поздравляет тебя бабушка из Новосибирска — от нее открытка. И я, — почтальонша протянула ему конфету и большой красной от мороза рукой погладила по голове.

— Может, все же чайку, Полина? — еще раз предложил отец.

— Нет-нет, спасибо. Спешу. — Она толкнула спиной дверь и выкатилась — большая, румяная, с тяжелой сумкой на боку.

Вовка, прочитав открытку, начал осторожно, чтобы не разбить стекло, накладывать гальку в аквариум. Она была чистой, промытой отцом еще летом. Вовка брал горстями разноцветные камешки и равномерно рассыпал по дну. Отец молча наблюдал за ним. Когда Вовка закончил укладку, отец стал одеваться.

— Ты куда? — спросил Вовка.

— За водой.

— А откуда лучше брать: из колодца или речки?

Отец задумался.

— Гм… В колодце она, конечно, чище, но рыба живет в реке. Опять же с колодца ближе таскать, да и чище.

Вовка натянул свитер, надел валенки.

— А ты чего? — спросил отец.

— За водой, — ответил Вовка.

Отец надел шапку.

— Вообще-то вдвоем сподручнее, — и довольный, потрепал Вовку по шее. — В тайгу уйду — матери помогай.

— Ладно, — сказал Вовка и, намотав на тонкую шею шарф, вслед за отцом вышел на улицу.

— Елки-палки-моталки, — ругался отец, гремя ведрами. — Опять Полина калитку не закрыла.

— Я счас, — Вовка выбежал со двора.

— Белка, Белка! — закричал он. Лайка, не слыша его, неслась вдоль дороги под гору прочь. Вдруг из проулка, газуя и разбрасывая колесами снег, вылетел грузовик. Набрав скорость, он понесся по дороге и, поравнявшись с собакой, резко качнул вбок. Вовка сначала не понял, что произошло.

— Белка! — крикнул он, и в груди защемило. Он побежал.

Собака поднялась на передние лапы и потянула ставшее чужим и непослушным тело. Вовка, подбегая к ней, споткнулся. Шапка слетела с головы.

— Белочка, — он обхватил собаку за шею. — Потерпи… Папа! — закричал он.

Отец был уже здесь. Он растерянно посмотрел на дорогу, вслед скрывшемуся грузовику, и наклонился над собакой. Та взвизгнула и потянула мордочку к нему. Из живота, цепляясь за комки снега, полезли синие парящие внутренности. Отец сглотнул слюну, задумчиво надел шапку на голову Вовки и странно, по-мальчишески, побежал к дому.

Из проулка, отдуваясь, выкатила тетя Поля.

— Володя, ты не видел… — она все поняла. Лицо ее стало пунцовым. — Ах, подлец этот Генка! Что натворил! — запричитала она. — Мало жену побил… Ах, эти пьяницы!

Собака, высвободив голову из рук Вовки, попыталась лизнуть живот, но не дотянулась и, повизгивая, легла.

— Белочка, — Вовка опять взял собаку за голову. Та, раскрыв пасть, часто задышала, обдавая его паром.

Вернулся отец. В руках у него было ружье.

— Полина, — выдохнул он. — Уведи Вовку.

Почтальонша обхватила большой рукой Вовку.

— Пойдем.

Он упирался:

— Нет, нет, тетя Поля… Пусти!

Выстрел гулко прокатился в морозной тишине улицы, стегнув по замершим окнам, и, рассыпаясь в уснувшем березняке, сгинул.

Вовка, вырвавшись, подбежал к трупу собаки. Отец медленно переломил ружье, вытащил гильзу. Из ствола метнулся едкий дымок. Вовка, побледнев, закричал:

— Зачем убил?! Белочка! Гад!..

Почтальонша схватила ревущего Вовку.

— Успокойся.

Отец, опираясь на ружье, как на палку, медленно пошел к дому. От разгоряченного тела ватник на спине покрылся белыми волосками инея. Во дворе он поднял брошенные ведра, поставил их на крыльцо. Потом взял санки, старую матрасовку и лом. Медленно, словно во сне, он вернулся к собаке. Она лежала на боку, вытянувшись, как в последнем прыжке.

«С тайгой придется повременить», — механически подумал отец, завертывая труп собаки в тряпку. Стараясь не испачкаться в крови, положил собаку на санки и повез в березовый колок.

Вовка, прижавшись к тете Поле, всхлипывая, наблюдал. Та похлопывала его по спине.

— Ну, успокойся. Твой отец здесь ни при чем. Она бы все равно не выжила. Только бы мучилась. Это Генка, подлец. Ну подлец, так подлец…

Глядя на сгорбленную спину отца, Вовка вдруг отстранился от почтальонши.

— Ладно… Я пойду, тетя Поля.

— Иди, иди, Володя. — Она досадливо закачала головой. — Ах, Генка, подлец, что натворил…

Вовка зашел во двор, в угольнике взял лопату и пошел в березовый колок, чтобы помочь отцу…

Проснувшись, Вовка некоторое время не мог понять, где он находится, сколько ему лет? Потом, сообразив, что ему приснился случай из его детства, который он все эти годы старался не вспоминать, Вовка облегченно вздохнул, но тяжелый осадок все равно остался. И чтобы его окончательно растворить, он вскочил с кровати, подошел к окну и три раза произнес:

— Ночь прочь — сон прочь! — сжав пальцами обеих рук фиги.

Стало немного полегче на душе, и Вовка начал собираться на работу.

Торгово-развлекательный центр поражал своими размерами: два надземных этажа и три подземных. На минус втором и минус третьем этажах была подземная стоянка, на минус первом располагались огромные по площади магазины: спортивных товаров — «Спортмастер», электроники — «Эльдорадо», товаров для дома — «ХОФФ», и с десяток относительно небольших по площади магазинов, торгующих дверями, светильниками, мебелью. На первом этаже был огромный гипермаркет «Ашан», в котором продавались не только продукты питания, но и всякая необходимая для городской жизни мелочовка, начиная от канцелярских принадлежностей и кончая мелкой бытовой техникой. И очень много магазинов с обувью, одеждой, салонов связи, ювелирных, кафе, «Макдоналдс», ресторан, небольших мелких мастерских по изготовлению ключей, замены батареек, ремонту телефонов, компьютеров и ювелирных изделий. Была даже химчистка и фотография. На втором этаже располагались девятизальный кинотеатр, фитнес-клуб, фут корд с «Теремком», «Крошкой-картошкой», «Бургер кингом» и еще десятком точек общепита, магазины для детей, включая «Детский мир», «Лего», «Школьный автобус», детскими развлекательными центрами и салоном красоты, в котором Вовка в день своей стажировки подстригся и сбрил бороду. И народу работало в этом торговом центре столько, сколько было, наверное, всего жителей в их районе. А уж сколько было посетителей, особенно в выходные дни?! Вовка такую толпу людей раньше никогда и не видел.

Придя на работу, а шел Вовка по деревенской привычке пешком, благо арендованная комната находилась всего в пяти автобусных остановках от торгового центра, он переоделся в форму.

Старший смены взглянул на него оценивающе, сказал:

— Сегодня походишь с напарником, а завтра будешь работать один. Тогда и получишь рацию и фурнитуру к ней.

В восемь сорок пять старший смены и десять охранников собрались на первом этаже возле гипермаркета «Ашан». Весь торговый центр начинал работу ровно в десять часов утра. Но две организации имели исключение. Это «Макдоналдс», АвтоМак которого начинал работу с восьми утра, и «Ашан» — с девяти. У АвтоМака, у которого подъезд для автомобилей клиентов был с торца здания, и бургеры, кола и прочая удобная для перекуса на ходу или в автомобиле, но не здешняя, еда выдавались через окошки. А вот для работы «Ашана» необходимо было открывать центральную дверь торгового центра. Дверь открывалась ровно в девять одновременно с началом работы гипермаркета, но, чтобы посетители не расходились по всем этажам торгового центра, магазины которого открывались ровно в десять, на каждом проходе вставали по два охранника.

Вовка встал с пожилым, но крепким охранником, у эскалатора. Охранник был одет в хороший темно-синий костюм и белую рубашку и был похож на солидного директора леспромхоза. Эскалатор пока не был включен, но к нему уже после девяти часов стали подходить продавцы из магазинов второго этажа. Пожилой охранник решительно преграждал им путь. Тогда продавцы доставали пропуск с фотографией, фамилией, именем-отчеством, названием организации и печатью торгового центра и предъявляли ему. Охранник внимательно смотрел и только после этого благосклонно пропускал.

В паузах пожилой охранник инструктировал Вовку:

— Никого без пропуска не пропускай. Даже если ты знаешь, что человек работает в таком-то магазине… За нами наблюдают камеры. Будет нарушение — останешься без премии, еще одно нарушение — оштрафуют, третье — поедешь домой без выходного пособия. Да, кстати, откуда ты?

— Из деревни.

— Вижу, что не из города. Как деревня называется?

— Таежная.

— Издалека. И как к нам тебя занесло?.. Но ничего, освоишься. Тут даже из соседних областей есть — зарплата у нас неплохая. Главное — дисциплина. А меня зови Иван Иванычем. Вот на бейджике прочитать можешь.

— Где-где? — переспросил Вовка.

— Да вот на карточке, — Иван Иванович показал на пристегнутую к нагрудному карману металлической прищепкой визитную карточку в целлофане.

В десять часов, сразу после открытия всего торгового центра, старший смены направил Вовку вместе с тем же пожилым охранником в дальний конец первого этажа, в торце которого находился «Макдоналдс». Вовка не спеша шел рядом с Иван Ивановичем, с восхищением смотрел на ярко подсвеченные украшенные витрины. На манекенов, которые были наряжены, так казалось Вовке, в дорогие костюмы, платья, рубашки, наконец, — Вовка от смущения даже отвернулся — нижнее кружевное женское белье. Все вокруг блестело чистотой, пахло чудесными ароматами духов, дорогой кожи, шоколада. И продавщицы, почти все как на подбор, были красивыми, нарядными. Все это было так необычно для Вовки, что в какой-то момент он почувствовал, что жизнь его удалась, что он взлетел на неведомый для него Олимп, о котором он и представления раньше никакого не имел.

Посредине длинного широкого коридора с высоченным в два уровня потолком стояли продолговатые, обклеенные изумрудной кафельной плиткой клумбы, в которых росли высокие пальмы и другие экзотические ярко-зеленые растения, названия которых Вовка не знал. А за ними, впереди по ходу, Вовка увидел огромный аквариум с огромными желтыми, красными, синими рыбами. И вода в аквариуме была кристально чистой, несмотря на струю воздушных пузырьков, поднимающихся из-за огромной, в пол-аквариума, коряги. Вовка непроизвольно замедлил шаг, протянул руку к аквариуму и, ощутив холодную гладкость толстого стекла, вдруг вспомнил сон. И настроение в какой-то части Вовкиного «я» — казалось, что происходит его раздвоение — вдруг испортилось. Он мысленно произнес: «Ночь — прочь, сон — прочь!» Но даже ему в этой обстановке показалось это так нелепо, что он лишь усмехнулся и тронулся расслабленной походкой вслед за старшим товарищем в новой своей работе.

Получив первый аванс, Вовка в свой двухчасовой дневной отдых сначала поднялся на первый этаж, где была операционная касса банка, в которой можно было проводить любые доступные банковские операции, обменял пятидесятидолларовую купюру на рубли, потом поднялся на второй этаж, в салон красоты.

Парикмахерша Катя заканчивала стричь клиента, вернее брить голову клиенту.

Вовка решил немного подождать, а когда клиент, блестя смазанной лосьоном головой, направился к администратору, чтобы заплатить за стрижку, он подошел к Кате.

Девушка, увидев его, радостно улыбнулась, непроизвольно окинула профессиональным взглядом его прическу.

— Здравствуйте, подстригаться? — спросила она.

— Здрасьте, пока вроде рано. Сколько я вам остался тогда должен? — смущенно улыбнулся Вовка.

Улыбка сошла с лица парикмахерши:

— Ничего, — произнесла она, но взгляд от него оторвать не могла.

Вовка почувствовал себя еще более неловко, когда бритый клиент, подойдя к девушке, непринужденно поцеловал ее в щечку.

— Пока, Вася, — сказала парикмахерша. А когда бритоголовый вышел из салона, добавила: — Это мой брат.

— Ну все же, сколько? — спросил Вовка.

Парикмахерша повернулась к нему спиной и стала раскладывать на тумбочке инструменты.

Ее соседка, подстригавшая клиента за соседним креслом и слышавшая разговор, проходя мимо Вовки, негромко сказала:

— Купил бы лучше девушке цветы. Она любит розочки. Такие желтенькие.

Вовка вспомнил, что на первом этаже торгового центра есть магазин «Цветы». Он с детства не имел такой привычки — что-то у кого-то просить, даже у родителей, и тем более не мог быть кому-то что-то должен. Поэтому он без всякой далеко идущей цели спустился по эскалатору в цветочный магазин, выбрал розы ярко-желтого цвета с красным ободком по краям лепестков, рассчитался и, вернувшись в салон красоты, вручил букет парикмахерше.

Девушка от такого подарка, казалось, воспарит от счастья. На ее щечках выступил румянец, она заговорила радостным негромким нежным языком. И эта нежность, и радость была направлена на него и только на него. На Вовку. А он стоял и не знал, что делать. Ему хотелось уйти, но вместе с этим желанием было и другое, более потаенное, в котором он не смел себе признаться. Его тянуло к ней. Тянуло физически.

— Володя, ты меня сегодня вечером проводишь? — спросила Катя, глядя ему в глаза.

И он, как кролик, загипнотизированный взглядом удава, кивнул головой. Потом спохватился:

— Я же работаю. Еще двое суток.

Взгляд девушки задумчиво остановился. Потом она сказала:

— Дрянь у тебя, а не работа. Хочешь, я поговорю с братом? Он работает в солидной фирме.

— Нет, нет, — мне пока здесь нравится, — сказал Вовка.

А в следующую смену произошло событие, которое изменило многое в его жизни. А, главное, изменило и его самого.

5

В первый день охоты Лукич решил пройти вдоль заболоченной низины по подножию хребта параллельно дороге, по которой они с Гришкой ехали сюда. Особой разницы не было — в какую сторону идти, потому что от избушки было всего четыре главных направления, по которым обычно ходил охотиться Лукич: первое, по которому он пошел сегодня; второе — параллельное этому, но по самому хребту, уходящему в южную сторону; третье — по хребту, уходящему на север; четвертое — по юго-восточному склону уходящего на север хребта. Все маршруты по протяженности, если просто по ним идти никуда не отклоняясь, были относительно короткими — километра 4–5 в один конец и столько же, но уже по другой тропе, обратно. Было еще столько же больших маршрутов, по которым Лукич ходил для разнообразия — увидеть, что такое там происходит, какой зверь там обитает, и по делам. К примеру, избушка его друга Семена находилась в семи километрах, и идти к нему было легко, потому что она располагалась на севере за пологим перевалом в широкой, низкой относительно главного хребта долине. Идти к Семену нужно было, чтобы не переваливать через пологий перевал, сначала по хребту, а потом по его восточному склону спуститься в долину, где располагался охотничий участок Семена. Туда легко, а вот обратно — надо подниматься на вершину хребта или идти в обход, через пологий перевал, а это почти на три километра дальше.

По одному короткому маршруту Лукич, как правило, ходил охотиться раз в неделю: четыре коротких плюс один день выходной плюс один или два длинных маршрута. За неделю распуганный выстрелами и собаками зверь успокаивался, человеческие и собачьи запахи выветривались, и зверь возвращался обратно к привычным для него местам обитания.

Выйдя из избушки, Лукич подпер палкой дверь, зажал мелкокалиберную винтовку подмышкой, придерживая ствол согнутой в локте рукой, и, крикнув собакам:

— Ко мне! — пошел по вчерашним, припорошенным снегом, своим следам, вниз по склону. На небе сияло солнце, и первый снег, укрывший землю и ветви елей, кедров и лиственниц, искрился в его лучах. И воздух, прозрачный до такой степени, что, если бы смотреть с Лысой горы, можно было бы увидеть и русло Большой реки, над которой стояла легкая дымка тумана. А Большая река текла почти в тридцати километрах отсюда. Здесь в горах лежал снег и было морозно, а там, у Большой реки, и у деревни снега еще не было, а лишь тянуло к ним с гор морозный воздух, пахнущий первым снегом.

Яркое солнце чуть подтаивало лежащий на хвойных ветках снег, и он бесшумно падал. Ветви, освобожденные от груза, приходили в легкое движение — распрямлялись, и собаки поначалу бросались на эти движения. Лукич тоже пару раз сбрасывал большие теплые рукавицы, хватая голыми руками винтовку. Но вскоре все успокоились, подавив охотничий азарт. Собаки Самур и Гроза ушли вперед, в чащу. Угба быстрым шагом шла по тропке впереди хозяина, а сам Лукич шел не спеша, размеренно расходуя силы, с удовольствием рассматривая окружающий его мир, вслушиваясь в таежные звуки, вдыхая таежный воздух с едва уловимыми запахами древесной смолы, снега, подгнивших колодин, брусничника, мхов…

Но эта идиллия вскоре закончилась — впереди, левее от тропы, залаял Самур, потом там же гавкнула Гроза — начиналась тяжелая, на износ, работа. Лукич свернул с тропы и на лай, по прямой, через колодины, камни, раздвигая рукой, головой, телом колючие ветки, побежал, держа в правой руке наперевес винтовку.

Лай, который в таежной тишине звучал звонко и казался близким, исходил с противоположного склона небольшого лога, которыми был испещрен весь склон главного хребта. Лукич, благо, что снега было пока мало, быстро спустился в лог, но вот крутой подъем отнял много сил и, добежав до лиственницы, под которой «танцевали» собаки, облаивая добычу, почти совсем задохнулся, а сердце в груди колотилось так, что, казалось, слышно было по всей таежной округе, и руки, от нехватки кислорода в мышцах, тряслись так, что, целясь, Лукич был вынужден прислонить цевье винтовки к соседней молодой совсем уже голой от иголок лиственнички. Целился пока Лукич лишь в вершину старой лиственницы, возле которой прыгали в охотничьем азарте собаки. Лиственница возвышалась метров на двадцать пять над землей, а Лукич стоял на склоне лога, метра на два еще ниже, и среди остатков желтой хвои не сразу рассмотрел красный, почти огненный на солнце беличий хвост.

«Редкий цвет!» — подумал Лукич, прицелился белке в глаз, плавно нажал на спусковой крючок.

— Б-з-з-ж-у-у! — звук выстрела хлестнул по таежной тишине. По полету падающей с вершины белки Лукич понял, что промахнулся — белка была ранена и падала, растопырив лапки, в надежде зацепиться за спасительную ветку. Но спасения не было. У земли Самур лишь на секунду сжал челюсти, хрустнув беличьим черепом, и выпустил добычу на снег.

Подошел Лукич, похвалил собак, поднял белку — пуля вместо глаза угодила вскользь белке в шею, сбив ее с дерева.

«Не высший сорт, но на первый, пожалуй, потянет», — по-деловому думал Лукич, снимая шкурку со зверька. Для этого он достал из-за голенища бродень финку, обрезал по суставам лапки, сделал, как бритвой, надрез под хвостом, аккуратно, чтобы не повредить шкурку, финкой отделил позвонки спины от хвостовых позвонков, пальцами, ухватив за позвонки хвоста, вытащил из меховой шкурки хвоста, а потом стянул шкурку чулком с тельца. Из рюкзака достал два целлофановых мешочка: в один положил шкурку, во второй — тушку. Сложил добычу в рюкзак, и, хотя вся эта процедура заняла не больше пяти минут, Лукич успел отдышаться, унять сердцебиение. Но тут со стороны тропинки, откуда Лукич побежал на лай собак, затявкала Угба. Ничего не оставалось, как через лог бежать назад.

Место для обеда Лукич мысленно наметил себе еще выходя утром из избушки, — у подножия Главного хребта, к которому он, охотясь на белку, подошел, свернув со вчерашней тропинки, по которой он добирался до избушки, вправо, пройдя примерно полтора километра. Место это было открыто от высоких деревьев, потому что подросшие деревья, утратившие способность быть гибкими, срезал февральский наст, образованный из снега, который накапливался всю зиму на склоне, затвердевая от яркого февральского солнца и холодного ветра, дувшего, когда солнце уходило на другую сторону хребта, а ближе к марту наст, под своей тяжестью, начинал медленно двигаться вниз. Кустарник и молодые деревца сгибались под навалившейся тяжестью и после таяния снега продолжали расти, пока не затвердевали. Это место в этот час было освещено ярким солнцем, что придавало ему уютный защищенный вид.

Лукич ногой расчистил от снега небольшую ровную площадку, образовав из снега своеобразный бруствер. Снега накануне выпало не так много, но здесь, у подножия хребта, его скапливалось всегда больше, чем в других местах, и Лукич вспомнил, как несколько лет назад — Вовке тогда было лет шестнадцать, а он, Лукич, тогда еще не изучил как следует свой новый охотничий участок, — они попали в серьезную историю, которая могла закончиться печально. В тот декабрьский день они охотились на вершине Главного хребта, идя от избушки в южную сторону. Белки было мало, соболя не было вообще, и Вовка предложил спуститься с хребта к месту, где обитают колонки, напрямую по склону, по непроверенному, нехоженому пути. Такое желание у него возникло из-за ощущения молодой силы и нежелания тратить время на обходной, проверенный путь. А Лукич согласился из-за незнания всех нюансов нового участка, из-за того, что была середина солнечного, как сегодня, дня, поддавшись Вовкиному молодому азарту. И они пошли напрямую вниз. Сверху, казалось, до нижней тропы всего ничего — метров семьсот-девятьсот. Что-то неладное они начали понимать, когда прошли половину пути, спустившись на две трети склона, и Самур, проваливавшийся уже почти по холку в снег, начал повизгивать, отскакивать назад, как бы говоря: «Может, вернемся, пока не поздно!» В этом месте снег был уже по пояс. Они остановились. Посмотрели назад, вперед. Назад, в гору, идти не хотелось, и до нижней тропы вроде бы рукой подать.

— Ладно, идем, — сказал тогда Лукич, видя торчащие из-под снега верхушки кустарника и потрогав рукой рыхлый еще снег. — Поди, не засыпет. — И они пошли след в след. Сначала впереди шел Лукич, потом Вовка, а по их следам — Самур. Их не засыпало, но снег становился все глубже и глубже, приходилось его расталкивать сначала туловищем, а потом, когда глубина снега дошла до подбородка, пришлось разгребать руками, как пловцам, гребущим воду. Устав, отдыхали стоя. А устать было от чего: шедший впереди пробивал снег, а шедший сзади нес на руках собаку, потому что их след сразу же засыпался снегом, и Самур, пытавшийся поначалу выпрыгивать из этого снега, быстро выбился из сил. Но самое трудное место для прохода к нижней тропе оказалось внизу, у подножия хребта. И даже не потому, что здесь снега было больше — ну, примерно, до глаз, а потому, что место было ровное и сила притяжения, которая на склоне помогала двигаться вперед, здесь тянула только вниз. Последние двести метров до нижней тропы они стоя ползли — по-другому это движение не назовешь — около часа, выбившись из сил, взмокнув от едкого пота так, что пришлось, когда они выбрались на нижнюю тропу, срочно разжигать костер, чтобы обсохнуть и набраться сил на обратную дорогу к избушке.

«Да, где-то здесь и разжигали», — подумал Лукич, ломая тонкие сухие ветки.

Костер принялся с одной спички. Сначала загорелся легким синеватым пламенем мох, высушенный морозом, потом весело защелкали сухие веточки, а за ними — заполыхали ветви потолще, выбрасывая сначала только красноватое пламя, почти без дыма, а потом, когда уже в сердцевине костра стали накапливаться обгоревшие угли, потянуло живительным теплом.

Лукич, притащив к костру толстый ствол поваленного сухого дерева, стал готовиться к обеду: снял из-за спины карабин, повесил его на обломанный сучок стоявшего рядом дерева, на котором уже висела мелкокалиберная винтовка, расстегнул белый маскхалат, с поясного ремня отстегнул котелок, набрал в него чистого снега, подвесил его над костром, из-за спины снял рюкзак, присел на ствол сухого дерева у костра, расстегнул пару верхних пуговиц на телогрейке, стал доставать из рюкзака припасы.

Из чащи выскочили Самур с Грозой, потянули ноздрями воздух, чувствуя вкусный запах колбасы.

— Место, — скомандовал Лукич, и собаки послушно легли прямо на снег, недалеко от Угбы, делая вид, что их совсем не интересует ни колбаса, ни другая еда, которая была у хозяина.

Лукич вынул из ножен тесак, заточил ветку, наткнул на нее порубленные большие куски колбасы, сунул в огонь. Вскоре колбаса, оттаяв, зашипела, теряя капли выступившего жира в костер, и Лукич начал есть горячую колбасу, закусывая сухарями. Закипел кипяток в котелке, Лукич кинул в него щепотку чая, через минуту снял котелок с огня. Сладкий чай во фляжке он решил поберечь, пил чай из котелка и смотрел на склон хребта, где они тогда с Вовкой попали в снежный плен.

«И хорошо, что были вдвоем, и хорошо, что был декабрь, а не февраль, — думал, вспоминая прошлое, Лукич. — И ведь с виду не скажешь, что это гиблое место и что здесь зимой даже зверь не ходит».

С вечера Лукич крепко уснул, но посреди ночи проснулся — на душе было тревожно. Он не мог понять от чего. Кое-как подавив тревогу — ведь явных поводов для беспокойства не было, — он начал засыпать, но в это время раздался вой волка.

Лукич резко сел, рука потянулась к карабину. Самур, ощетинившись, стоял мордой к двери, оскалив клыки, но звуков не издавал. За стеной, под навесом, тявкнула Угба. И опять тишина. Лукич долго прислушивался — волчьего воя больше слышно не было, но Самур, улегшийся было на пол, опять вскочил и молча занял оборонительную стойку у двери. Лукич пододвинул поближе к себе карабин, постарался заснуть. С трудом ему это удалось, и снились ему какие-то обрывки снов, которые он не мог ни запомнить, ни осознать, но звук — чуть слышное поскуливание то ли чужой собаки — голос своих он знал и мог отличить, — то ли волка, он запомнил отчетливо и первым делом, которым он занялся встав утром, был осмотр следов возле избушки. Причем Самура на улицу он не выпускал, подперев дверь палкой, а пошел сам с карабином наперевес. Гроза и Угба увязались за ним, Лукич их не прогонял, потому что знал, что суки в отличие от кобеля не рванут к волчьей стае, чтобы вступить в смертельный бой.

Сделав небольшой кружок вокруг избушки и не обнаружив волчьих следов, Лукич успокоился:

«Приснилось, наверное».

Позавтракав и накормив собак, Лукич двинулся по маршруту, по которому он ходил неделю назад, в первый день охоты. Было три причины для этого: прошла неделя, и зверь успокоился, вернувшись в привычное место обитания, где у него были припрятаны запасы пищи, были гнезда, норы, вершины с густыми кронами, с удобными ветками для отдыха; вторая причина — рядом с этим маршрутом, на болоте, Угба облаяла тогда соболька; и третья — колонки, которые обитали на краю участка между кабаньим местом и подножием Главного хребта, на открытом пространстве, где в трухлявых колодинах жила огромная колония полевых мышей — любимого лакомства колонков, горностаев, ласок. Горностаев и ласок Лукич добывал не часто, а вот колонков и часто, и много.

Выйдя из избушки, с полкилометра идя под уклон по тропе, Лукич вел Самура на поводке, внимательно осматривая следы и оглядываясь по сторонам. Гроза нашла белку, облаяла, но как-то без особого азарта. Лукич сбил белку метким выстрелом в глаз. Подумав, отпустил с поводка Самура. Тот сразу ломанулся по тропе, и пока Лукич снимал шкурку, залаял. Лукич еще с детства научился понимать язык собак и знал, что Самур облаивает белку. Примерно метрах в восьмидесяти, чуть в стороне от тропы, с высокого кедра Лукич сбил еще пару белок.

— Молодец, — похвалил Самура Лукич, но тот, вильнув в ответ хвостом, умчался вниз по склону.

Лукич минут пятнадцать потратил на снятие шкурок с белок и вдруг поймал себя на мысли: «Почему так тихо? Почему не тявкнет ни одна собака?» Он вернулся на тропу — собачьи следы шли вдоль тропы, дальше вниз по склону. Лукич ускорил шаг, придерживая левой рукой приклад карабина. Это прикосновение его успокаивало — он знал, что в доли секунды он скинет карабин через голову и готов будет стрелять. Собак он нагнать не мог, и в тайге по-прежнему стояла тишина. В данном случае для Лукича — настороженная. Лукич еще ускорил шаг, основная тропа, по которой он шел от машины к избушке, уходила вниз, а вправо уходил припорошенный снегом его старый след и свежие собачьи следы. Лукич пошел по ним и тут услышал тявканье Угбы. Звук раздавался по направлению тропы, и метров через сто он увидел собак: Угба стояла у ствола лиственницы, сунув нос в следы, которые были натоптаны в снегу, Гроза — странное дело — лежала на снегу, хлопая хвостом по снегу, приветствуя хозяина.

Лукич подскочил к лиственнице, глянул на крупный след, похожий на собачий, на желтый спрыск на снег и на основание дерева, и крикнул во весь голос:

— Самур, ко мне!.. Самур! Самур!

Лукич все понял, он сорвал со спины карабин, закинув на его место мелкокалиберную винтовку, и побежал по тропе по свежим собачьим следам. Выскочив на открытое пространство, где неделю назад он кипятил чай, вскинул к глазам бинокль. Взгляд уперся в небольшую заснеженную возвышенность, но кроме следов Лукич ничего не увидел.

— Самур! — еще раз крикнул Лукич, понимая, что кобель его не услышит, и побежал по тропе на возвышенность. Добежав до возвышенности, Лукич скинул рукавицы и шапку на снег, рукавом маскхалата смахнул пот с лица, поднес к глазам бинокль и в полукилометре, примерно, увидел то, чего так боялся. Молодой крупный волк для устойчивости чуть расставил длинные серые лапы, ощерив пасть, приготовился встречать несущегося к нему со скоростью автомобиля Самура. Времени не было ни секунды. Лукич отпустил бинокль, который ударился о грудь, повиснув на кожаном ремешке, вскинул карабин, прицелился через оптический прицел. Уже через мгновение, когда два самца вцепятся друг в друга в смертельной схватке, он бы стрелять не смог, но опередив это мгновение, Лукич нажал на спусковой крючок. Винтовочный выстрел, как громкий удар по гвоздю, расколол тишину, эхом прокатился вдоль крутого склона Главного хребта, ударился о дальний выступ, и вслед за отдачей в плечо повторно ударил, но уже не так сильно по барабанным перепонкам.

Семимиллиметровая пуля ударила в грудь, чуть пониже шеи. Волк от удара упал, но тут же, в горячке, не поняв, что получил смертельное ранение, вскочил на лапы.

Подлетевший Самур ударил его всем своим телом. Волк неуклюже завалился на бок, уже, наверное, ничего не понимая, что происходит, и Самур сжал свои стальные челюсти на его шейных позвонках, чуть пониже крупной волчьей головы.

Лукич опустил карабин, зажал его под мышкой, а освободившейся левой рукой поднес к глазам бинокль и стал внимательно осматривать местность — в такое время года волк редко ходит один.

На выстрел прибежали Гроза и Угба, и Лукич увидел каплю крови, которую уронила на снег Гроза.

«Вот так дела! — расстроенно покачал головой он. — Но почему в этом году так рано?» — и, подняв шапку с рукавицами, пошел к убитому волку, чтобы снять шкуру и взять волчьего мяса на корм собакам.

Сделав дело, Лукич развел костер, чтобы вскипятить чай и подсушить одежду, которая намокла от пота. Когда от костра пошел жар, Лукич расстегнул маскировочный халат, телогрейку и, придвинувшись к костру, стал сушить мокрый шарф, свитер, ворот телогрейки. Жар быстро испарял влагу, Лукич вытянул из-за пояса штанов свитер, задрал его к подбородку, подставил костру мокрую рубаху — сначала грудь с животом, потом по очереди бока. Когда рубаха на груди и боках просохла, он снял маскхалат, повернулся спиной к костру, задрал телогрейку, просушил рубаху и свитер на спине, потом, спустив телогрейку к пояснице, высушил одежду на лопатках.

Занимаясь своей привычной работой, Лукич удрученно думал о той большой проблеме, которая может сорвать охотничий сезон. Проблема — сука по имени Гроза, вихляя задом, почти как ленивая Угба, томно не спеша шагом ходила между костром, хозяином и разделанным волком, а за нею, как привязанный, ходил Самур, тыча свой широкий в шрамах нос то в снег, куда роняла капли крови Гроза, то ей под хвост.

В другой бы раз Лукич бы вышел из тайги на недельку, оставил бы Грозу дома, в вольере, а сам бы вернулся в тайгу, но сейчас на этот вынужденный отпуск времени не было.

Придя в избушку, Лукич посчитал трофеи, которые он сумел добыть за неделю: пару собольков, которые он должен отдать Гришке, сорок две белки, ну и за волчью шкуру он получит премию. И все. Не хватит ни на лечение Татьяны, ни на жизнь. Жить-то надо на промысловые деньги целый год.

«И обидно то, что этот сезон обещает быть удачным: в этом году был хороший урожай кедровой шишки, а когда есть орех, то и зверь плодится и не кочует по тайге в поисках пищи, а значит, и добыча будет стабильной, — Лукич провел пальцами по меху собольей шкурки: качество хорошее, и все шкурки, кроме первых двух беличьих, подпадают под высшую категорию — самую дорогую. — И что делать? — опять крутилось в голове Лукича. — Выходить из тайги? Идти до дороги, где можно сесть на попутку, нужно будет идти пешком либо по кромке тайги, либо через стойбища чабанов — а это дополнительные пятнадцать километров. Напрямки, через голые пригорки, за день можно, конечно, отмахать, но по ночам попутные машины практически не ездят, и придется ночевать в поле без костра — поле не тайга, дров там нет. А без костра зимой ночевать нельзя — замерзнешь»…

Лукич сложил шкурки пушных зверьков назад в целлофановые пакеты, волчью шкуру, свернув мехом внутрь, засунул в брезентовый мешок из-под продуктов. Целлофановые пакеты сложил в железный ящик, в неотапливаемой пристройке, плотно закрыв его железной крышкой, а мешок с волчьей шкурой подвесил там же, под крышу.

Взяв ведро и топор, Лукич сходил на родник за водой, ковшом налил воду в котелки и стал готовить ужин: себе и собакам. Себе он решил сварить рисовую кашу из сухого молока с добавлением соли и столовой ложки сахара, а собакам поставил варить волчью заднюю часть бедра, которую в пристройке он разрубил на три равные части. Беличьи тушки, добытые сегодня, он положил в большой пакет, в котором уже лежали замороженные, ранее добытые и не съеденные собаками излишки беличьих тушек, опять подвесил пакет.

Ужинал Лукич уже в темноте — свечку почему-то зажигать не хотелось. Может, он так интуитивно пытался спрятаться от навалившихся на него проблем?

Каша была очень вкусной, и Лукич, с двойным аппетитом от домашнего, съел две глубокие алюминиевые тарелки. На утро в котелке оставалась почти такая же порция. Но, чтобы компенсировать все энергозатраты организма — постоянное, в течение светового дня, движение и нахождение на морозе, — требовалось мясо, но белку и, тем более, волчье мясо Лукич не ел, хотя в юности они со своим другом Ламой перепробовали всякого мяса — от этого воспоминания Лукич улыбнулся.

«Но завтра, наверное, придется идти на охоту за глухарями», — подумал Лукич.

На ночь Лукич отправил спать Самура в пристройку, а Грозу завел в избушку. Накинув крючок в петлю, сказал:

— Вот и будешь сидеть здесь, пока течка не закончится.

6

Следующая Вовкина смена выпала на субботу и воскресенье — самые хлопотные для охраны дни. Начиная с вечера пятницы толпы отдыхающих, устав от будничных проблем, устремлялись в кинотеатры, рестораны, многочисленные кафе, фуд-корт, детские кафе и игровые зоны. Тысячи покупателей шли, ехали на бесплатных маршрутках, на автомобилях — все парковки, и подземные, и уличные, были забиты до отказа — за продуктами, за одеждой, за обувью…

Продукты покупали целыми тележками, запасаясь на неделю. И так целый день — с открытия торгового центра и до закрытия.

В десять часов вечера, когда закрыли магазины и другие заведения на минус первом и втором этажах, Вовка вместе с другими охранниками спустился для усиления на первый этаж, где продолжал работать ресторан и гипермаркет «Ашан». Ресторан имел второй вход с улицы и поэтому с ним особых проблем не было — вход из торгового центра ровно в десять закрыли. А вот в «Ашане» были большие очереди в кассы, да и новые покупатели все еще подъезжали.

Вовка с Иваном Ивановичем стояли у эскалатора на второй этаж, не пропуская наверх опоздавших покупателей. Со второго этажа по отключенному эскалатору спускались сотрудники закрывающихся магазинов, зрители окончившегося сеанса, доедающие свои бутерброды клиенты фуд-корта.

Минут пятнадцать одиннадцатого, когда массовые попытки прорваться наверх были отбиты, Иван Иванович сказал:

— Все, теперь сам справлюсь. Иди отдыхай — тебе ведь через два часа опять заступать на пост.

Вовка пошел в служебное помещение охраны, которое находилось на минус первом этаже, в дальнем конце здания. Пройдя мимо гипермаркета «Ашан», он встретил другого охранника, с которым начал поддерживать приятельские отношения. Этот охранник был ненамного старше его, был родом из соседнего района, звали его Виктор.

— Пойдем курнем, — сказал он.

— Не курю, но подышать воздухом можно, — согласился Вовка.

Они из центрального входа вышли на улицу и буквально в двух шагах остановились. Мимо проходили толпы людей с тележками, забитыми доверху продуктами, с сумками, с детьми, которые в руках держали игрушки, разноцветные шарики. Люди шли на остановку, которая была в десяти метрах от входа, к своим автомобилям, стоявшим на большой уличной парковке, раскинувшейся на всей большой площади вдоль длинного здания торгового центра. По проезжей части, вдоль узкого тротуара медленно двигалась масса автомобилей, отъезжающих посетителей, таксистов, развозящих сотрудников торгового центра. Такси останавливались, включая аварийки, чтобы загрузить пассажиров. Этим создавали пробки. Были слышны звуки клаксонов, мигали желтые поворотники, слепили красные стоп-сигналы. Был обычный торгово-развлекательный час пик.

Вовка с интересом смотрел на этот невероятный хаос, удивлялся тому терпеливому отношению сограждан друг к другу. Ведь поводов поругаться и даже подраться было предостаточно.

Виктор прикурил сигарету:

— Будешь?

— Нет. И так дышать нечем, — улыбнулся Вовка. Он оглянулся по сторонам и чуть в стороне увидел парикмахершу Катю. Она была в коротком легком плаще, и когда подняла руку, останавливая такси, плащ приподнялся вслед за рукой, оголяя еще выше стройные ноги.

Виктор перехватил Вовкин взгляд:

— Краса! Только у нее брат есть. А пацан он не простой.

Вовка ответить не успел. Все произошло в считаные мгновения.

Вовка даже не заметил этих совсем молодых парней, которые вышли из торгового центра. Он увидел только стайку таких же молодых худых, но высоких парней в спортивных костюмах, кроссовках, легких ветровках, которые с автомобильной стоянки легким быстрым шагом подлетели к этим двум — Вовке даже показалось, что они из одной компании. Но он ошибся. Началась драка. Эти двое пытались сопротивляться, но были мгновенно повержены точными резкими ударами. Особенно выделялся один из нападавших — он бил высоко вскинутой ногой прямо в голову.

У Вовки мелькнула в голове мысль: «Ну, надо же, красиво, как в кино», но в следующее мгновение нападавшие начали запинывать упавших. И Вовка, ни о чем не думая, чисто инстинктивно рванулся вперед.

Для него все стало происходить, как в замедленном кино. Он плечом ударил в спину одного пинающего, оттолкнул рукой второго. Двое других, которые были лицом к нему, уже среагировали. Один ударил его кулаком. Удар должен был получиться хлестким, нокаутирующим, но нападавший не учел одного — Вовкиной ловкости. Вовка поднырнул под руку и ударил по касательной локтем по печени. Удар был не сильным, но, учитывая встречное движение, резким. Парень, скрючившись, упал на асфальт. Вовка на мгновение отвлекся, глядя, как он падает, и пропустил жесткий боковой удар ногой в скулу. Большинству бы хватило одного этого удара, чтобы быть сбитым с ног. Но Вовка лишь отшатнулся, сделав три коротких шажочка в сторону и на разворот, повел шеей в ту сторону, откуда пришелся удар, услышав легкий хруст хрящей, и был готов к новой атаке.

Нападавший на миг был удивлен — от такого удара никто бы не устоял, но в следующее мгновение нанес еще один, отвлекающий удар рукой, а потом в прыжке попытался ударить опять ногой, вложив для этого все силы.

Вовка успел отступить в сторону и, когда тело-пружина пролетало мимо, ладонью добавил ускорения, изменив траекторию полета. Нападавший со всего маха ударился об асфальт. Он больше не двигался. Одна рука и нога его лежали на проезжей части, другая нога и рука на тротуаре. Лишь некоторое время спустя Вовка сообразил, что тело и голова нападавшего лежали на бордюре. Двое других нападавших отскочили подальше в сторону, начали кому-то названивать по мобильным телефонам.

Подбежал Виктор.

— Ну ты, Вовка, даешь, — произнес он и начал вызывать по рации старшего смены.

Вскоре приехала «Скорая помощь» и полиция.

Старший смены, прежде чем вызвать медиков и правоохранителей, позвонил директору охранного предприятия, потом сказал Вовке:

— Иди сейчас переоденься в свою одежду, скажешь полиции, что сегодня с охраны уволился — зашел попрощаться. Понял? А потом разберемся, что к чему. А то наш ЧОП затаскают, еще разрешения лишат.

— Это ты сделал? — кивнув на лежащего на асфальте парня, спросил полицейский.

— Я, — бесхитростно ответил Вовка.

— Вытяни руки, — скомандовал полицейский.

Вовка послушно вытянул руки. Полицейский защелкнул на них наручники. Стал его обыскивать.

— Что вы делаете?! — подбежала парикмахерша Катя. — На него напали, а вы его арестовываете.

— А вы кто? — оглядывая с головы до ног, спросил полицейский.

— Невеста, — выпалила Катя.

— Ну тогда поезжайте за нами в отделение — будем там разбираться.

Парикмахерша отошла в сторону, достала из сумки мобильный телефон.

В отделении полиции Вовку еще раз обыскали, заставили снять ремень, вытащить шнурки из кроссовок, закрыли в клетку с прочной металлической решеткой. Часа через два повели к дежурному оперу. Тот окинул его цепким взглядом, сказал:

— Я старший оперуполномоченный Блинов, — немного помолчал, внимательно рассматривая сидящего перед ним парня, потом спросил:

— Откуда, ты?

— Из Таежной, — ответил Вовка.

— Расскажешь?

— Расскажу. — И Вовка подробно рассказал все, что произошло, умолчав только то, что он был действующим сотрудником охраны.

Опер ничего записывать не стал, спросил:

— Служил в армии?

— В погранвойсках.

— Спецподготовку там проходил?

— Нет. Там только учат бегать да стрелять.

— На секцию, что ли, ходил?

— Какие у нас в деревне секции? Только если с медведем потренироваться.

— А где так драться научился?

— Да старший брательник немного кое-что показал… Да когда это было-то?!

— А он кто?

— Десантник. Рязанское заканчивал. Сейчас уже майор.

Старший оперуполномоченный замолчал, внимательно продолжая рассматривать сидящего перед ним человека. Он знал таких не пуганных честных дураков, как Вовка. И ему стало жаль его. Может быть потому, что и он был родом из таежной деревни, и был таким же наивно-прямолинейным, рубил в глаза правду-матку, пока не поступил учиться в полицейскую академию. И он сказал:

— Адвокат тебе нужен. Я тебя сейчас отведу к дознавателю. Ты ей ничего не рассказывай. Скажи, плохо себя чувствуешь. Голова от удара болит. Дашь показания утром. А утром попроси адвоката… Не говори, что я тебя научил, а то с меня погоны снимут. Понял?

Вовка в очередной раз удивился городским нравам, но вопросов задавать не стал.

— Понял, — только и сказал он.

От дознавателя его опять увели в дежурную часть, где опять поместили в клетку. Из клетки просматривалась часть коридора, и в какой-то момент ему показалось, что по коридору быстро прошел гражданский с бритой головой. На его лице Вовка успел рассмотреть недовольство. И этот гражданский ему кого-то сильно напоминал. Вовка из-за того, что у него действительно начала побаливать голова, не сразу вспомнил, что это был Вася — брат парикмахерши.

А утром в отделении полиции появился помощник районного прокурора. К кому, в какой кабинет он заходил, неизвестно, но Вовке вскоре вернули паспорт, ремень, шнурки от кроссовок и отпустили.

Когда Вовка вышел из отделения полиции и пошел по тротуару в сторону автобусной остановки, возле него притормозил черный блестящий на ярком утреннем солнце «мерседес». Водитель, не выходя из-за руля, открыл дверцу.

— Садись, бандит, подвезу, — сказал, смеясь, он.

Вовка узнал брата парикмахерши, сел на переднее сиденье.

— Ну какой же я бандит?

— Самый настоящий — столько людей ни за что покалечил. И оперу ничего не рассказал. И правильно. А то с этим мусором договориться невозможно. На, держи свое дело на память, — засмеялся водитель. — Да, кстати, я — Вася Бритый… А ты — Вован Костолом.

Вовке не понравилась шутка с его именем, но он промолчал, начиная понимать, что из полиции его вытащила парикмахерша Катя, попросив об этом брата.

— А что мне с этим делом делать? — наконец, спросил он.

— Можешь съесть, можешь сжечь, — опять засмеялся Бритый. — Это твое же Дело. А сейчас закрой дверцу, поедем на новую твою работу.

Корпорация «Сибирские лесные системы» занимала целый этаж в новом бизнес-центре, на набережной. Бритый взял у Вовки паспорт, заказал пропуск, и когда вошли в большой никелированный лифт, нажал на двадцатый этаж. В лифте Бритый вернул паспорт, сказал:

— Сейчас к шефу, на собеседование, потом пообедаем и поедем в твой торговый центр. Там купишь себе нормальную одежду, обувь, подстрижешься. Как я, — улыбнулся Бритый.

— Подожди, — прервал его Вовка. — На какие деньги? Еще даже не устроился! А уже бриться налысо.

— Зато бороду можешь снова отрастить, — засмеялся Бритый. — У нас это поощряется.

Почему в корпорации «Сибирские лесные системы» поощрялось ношение бороды, Вовка понял, когда оказался в огромном кабинете шефа. Кабинет был размером с теннисный корт. Справа вся стена была из толстого стекла. Слева на стене висела подробная карта области. У противоположной стены от входа, у застекленных шкафов, стоял огромный офисный стол из дорогого красного дерева. К нему перпендикулярно примыкал стол поуже, у которого с обеих сторон стояло по пять дорогих под цвет столов стульев. За главным столом в высоком кожаном, под цвет мебели, коричневом кресле с последней моделью самого дорогого айфона в руке полулежал шеф.

Вовка, несмотря на весь этот немыслимый для него антураж и измененную внешность — лысый череп и большую окладистую бороду, — сразу узнал Торбу.

Торба, когда-то, будучи еще подростком, долгое время вместе с родителями жил в Вовкиной родной деревне. В Таежной.

Торба метнул на Вовку оценивающий взгляд, кивнул на стулья.

— …Ну, хорошо… За это я тебе сделаю предложение, от которого ты отказаться не сможешь, но это при личной встрече. Ну, пока, — закончил разговор по айфону Торба.

— Иван Геннадьевич, нового сотрудника привел, познакомьтесь, — сказал, улыбаясь, Бритый.

— Это мы его из тюрьмы выручали? — спросил Торба.

— Да, его, — подтвердил Бритый.

— А мы знакомы, правда… — шеф замолчал, думая, как назвать Вовку.

— Вован, — подсказал Бритый.

— А что, мне нравится — «Вован».

— Да, знакомы, — кивнул Вовка.

— Пока будешь работать с Бритым. Потом посмотрим, решим. Оклад пока — тысяча. С тачкой тоже решим. — Торба повернулся на крутящемся кресле, открыл стоящий сбоку сейф, достал пачку долларов, отсчитал десять стодолларовых купюр. Закрыв сейф, Торба повернулся к Вовке.

— А что делать-то буду, Иван? — спросил Вовка, глядя на брошенные перед ним деньги.

— Иван Геннадьевич, — поправил его Торба. — А делать? А что ты делал в торговом центре? И здесь будешь делать то же самое. Я буду заниматься бизнесом, а ты охранять. Авторитет заработаешь, получишь долю, как Бритый и другие авторитетные пацаны.

Выйдя из кабинета шефа, Бритый представил Вовку длинноногой секретарше:

— Людочка, это новый наш сотрудник — Вован. Не обижай его, — засмеялся Бритый.

Секретарша окинула Вовку пристальным взглядом, лицо ее слегка покраснело, она без видимой причины повернула голову, оглянувшись на дверь шефа. Неестественно громко сказала:

— Вас обидишь?! — Девушка встала со стула, продемонстрировав строгое короткое платье, красиво облегавшее фигуру.

— Дай поцелую, пока шеф не видит? — Бритый попытался обнять секретаршу, но она ловко вывернулась, поставив перед Бритым стул.

— Ну раз так, пойдем, Вован, наведем марафет. Слышишь, Людочка, потом не жалей, — засмеялся Бритый.

— Может, вам кофе? — спохватилась секретарша.

— Пацан только из тюрьмы, а ты ему кофе. Ему бы горячую ванну да горячую грелку в постель, — глядя с улыбкой на Вовку, сказал Бритый.

На первом этаже бизнес-центра было два кафе и ресторан. Бритый повел нового сотрудника корпорации «Сибирские лесные системы» в ресторан. Ресторан только что открылся — был прибран, проветрен, пустым от посетителей. Бритый прошел на привычное для себя место — в глубине зала, сел на большой кожаный диван.

— Присаживайся, — кивнул он на место напротив. — Сейчас перекусим, а то я с ночи не жрал. И поедем в торговый центр.

Вовка осторожно опустился на противоположный диван, ощутив приятную мягкую упругость. Так удобно он еще в жизни не сидел. Он оглянулся по сторонам: несмотря на большие размеры, зал был уютным, с красивым интерьером. Недалеко от их столика к потолку был прикреплен плоский телевизор с большим экраном.

Подскочил официант в строгом костюме и белой рубашке. В изгибе руки, словно поленья дров, он держал красивые папки с меню и пульт от телевизора. Официант аккуратно положил пульт на стол, протянул меню сначала Бритому, потом Вовке.

— Заказывайте, господа. Я подожду, — он достал из кармана небольшой блокнот, ручку, отступил от стола на два шага.

Бритый взял пульт, включил телевизор.

— Мне, как обычно, — сказал он официанту. — А ты выбирай, — кивнул он Вовке.

Вовка открыл большую толстую книгу меню с разноцветными фотографиями разнообразных блюд.

По телевизору шли новости.

— …Несколько дней назад мы уже вам рассказывали, дорогие телезрители, о странном дорожно-транспортном происшествии, унесшем жизнь директора леспромхоза Федорова Ивана Григорьевича и его водителя. Напомним, что между леспромхозом, который возглавлял погибший, и партнерами из Китайской Народной республики, планировалось подписание договора о строительстве крупнейшего в области мебельного комбината. Следствие назначило транспортную экспертизу. И вот готов результат: причиной аварии послужила техническая неисправность автомобиля — не работал АБС…

Бритый отвел взгляд от экрана телевизора, с ухмылкой посмотрел на Вовку.

Вовка, который тоже слушал эту новость, ухмылку воспринял на свой счет:

— Не знаю, что выбрать — тут столько всего…

— Вискарь пьешь? Мясо ешь? Ну и салат. Пойдет? — спросил Бритый.

— Пойдет. Только без вискаря — я не пью, — сказал Вовка.

— И я не пью, но по сто грамм в такой день можно, — сказал Бритый.

Официант записал заказ, забрал меню, исчез, но через минуту появился снова с двумя бутылочками боржоми и колы. Он при клиентах открыл бутылки, налил в вытянутые в виде нераспущенных тюльпанов фужеры напитки: Бритому — колу, Вовке — боржоми.

В это время к их столу подошли два крепких парня в строгих темных костюмах, в белых рубашках с расстегнутыми воротниками, через которые были видны на шеях массивные золотые цепи. Оба были, как и Бритый, с чисто выбритыми головами.

— Знакомьтесь, — сказал Бритый. — Это — Вован.

Вовка приподнялся с дивана, пожал руки.

Один парень показался ему знакомым.

— Вот уж не думал, что так встретимся, — сказал парень. — Узнаешь?

— Андрей?! — полуутвердительно воскликнул Вовка.

— А ты как здесь оказался? — заулыбался Андрей.

— Пацан только из тюрьмы откинулся, — сказал Бритый.

— Как из тюрьмы? За что? — с недоверием в голосе спросил Андрей.

— Да уработал двоих так, что если бы не Торба, то сегодня бы поехал в следственный изолятор, а там и на зону — срок тянуть, — сказал Бритый.

— Правда? — Андрей посмотрел на Вовку.

— Правда, — кивнул Вовка. — Заступился за двух пареньков. А ты вроде бы после погранслужбы хотел поступать в автодорожный, собирался мосты строить? — спросил Вовка.

— Собирался. Да денег не хватило на лапу дать, — сказал Андрей. — Сейчас работаю в корпорации, у Торбы. Денег заработаю — пойду на платное обучение.

— Давай, братва, присаживайтесь, — сказал Бритый.

Андрей сел на диван рядом с Вовкой.

После затянувшегося обеда, часам к четырем, Вовка с Бритым все-таки доехали до торгового центра, в котором, как казалось сейчас Вовке, он когда-то давным-давно работал. Хотя на самом деле не прошло еще и суток. Свой «мерседес» Бритый припарковал недалеко от уличного входа в ресторан. Они прошли через ресторан в торговую галерею первого этажа торгового центра, где располагались магазины-бутики взрослой одежды, и направились в магазин мужской одежды «Канцлер». Вовка, будучи охранником, как-то заскочил в этот бутик — ему очень понравился костюм на манекене. Но когда он увидел ценник на этом костюме, то не поверил своим глазам и переспросил у продавщицы. Та, улыбнувшись высокомерно, снисходительно подтвердила — на этот костюм Вовка должен был работать полгода. При этом не есть, не пить, не платить за квартиру.

— Выбирай сразу костюм, рубашку и ремень. За три вещи — у них скидка, — негромко сказал Бритый. — Если понравятся туфли — то будем торговаться. Если нет, то есть еще один хороший бутик. Туфли возьмешь там.

Лишь только Бритый с Вовкой вошли в магазин, знакомая продавщица откуда ни возьмись появилась перед Бритым.

— Вам помочь? — улыбалась она.

— Да. Костюм, рубашку, ремень, туфли. Все самое лучшее. На этого пацана, — Бритый кивнул на Вовку.

Продавщица взглянула на Вовку, узнала его.

Вовка инстинктивно достал из кармана тысячу долларов.

Продавщицу словно подменили:

— Какой у вас размер? Вам потемнее? А ремень кожаный? А рубашку?.. А туфли?..

Цены были высоки даже для новой Вовкиной зарплаты. Он посматривал на Бритого. Тот развалился в кресле, смотрел на Вовку, когда тот выходил из примерочной, одобрительно кивал головой.

— Иди в новом, — сказал он Вовке. — Девушки, отрежьте бирки. Вот скидочная карта.

— А старую одежду упаковать? — спросила продавщица, глядя то на Вовку, то на Бритого.

— Да выбросьте ее, — ответил за Вовку Бритый.

В салон красоты, на второй этаж, решили подниматься на эскалаторе. Когда проходили мимо магазина «Цветы», Бритый замедлил шаг. Потом сказал:

— Я выберу, а ты оплати. Бабки-то остались?.. Если бы не сеструха, ехал бы ты сейчас в «сизо».

Вовка кивнул:

— Остались.

С красивым дорогим букетом Вовка, подталкиваемый сзади Бритым, вошел в салон красоты.

Все сотрудницы салона оставили все дела, разговоры, кто-то даже выключил негромкую фоновую музыку. Катя, заканчивающая стрижку клиенту, замерла с расческой в руках, увидев в зеркало Вовку с цветами.

Клиент, понимая ситуацию, пошел платить администратору за стрижку.

— Спасибо тебе, Катя, — смущаясь, сказал Вовка.

— Это тебе спасибо, — улыбнулась парикмахерша, взяла цветы, поднесла их к лицу.

Парикмахерша с соседнего кресла бесшумно исчезла в подсобке и через секунду появилась с вазой. Наполнив ее водой, поставила вазу на тумбочку Кати. Катя, полюбовавшись букетом еще раз, поставила его в вазу. Потом оценивающе осмотрела новый Вовкин прикид, понимающе сказала:

— Будем бриться.

— Ты ему щетину на лице не трогай, пусть, если хочет, бороду отращивает, — улыбаясь, сказал Бритый.

— А без бороды ему лучше, но… как скажешь.

Из-за бессонной ночи и от выпитого виски Вовка себя перестал совсем ощущать. В огромных зеркалах ресторана на него смотрело чужое отражение: лицо, с незнакомым выражением, с мутными потухшими глазами, с бритым черепом; уставшее чужое тело, облаченное в дорогую чужую одежду. И усталость была не от физической нагрузки, а от новых непривычных впечатлений и психологической перегрузки.

И чужие люди вокруг. И в ресторане, и в квартире парикмахерши Кати, куда Бритый, Катя и Вовка приехали после ресторана. И хотелось быстрее уснуть и проснуться на завтра опять в привычном своем мире. И Вовка, после того как Бритый уехал, уснул на широкой кровати хозяйки. И сквозь сон ощущал женские поцелуи на губах, на всем теле. И качала, убаюкивая его, женщина, склонившаяся над ним. И плыл он по приятным волнам под ее сладкие стоны.

7

Из-под ног выпорхнула большая серая птица. Она не пыталась спрятаться, а наоборот, привлекала к себе внимание: хлопнув крыльями, останавливалась, оглядывалась, делала несколько шагов, опять хлопала крыльями.

— Ну не нужны мне твои цыплята, — улыбаясь, сказал Семен глухарке.

Птица, словно поняла слова человека, чуть слышно щелкнула клювом и к ней высыпали из укрытий птенцы, не умеющие еще летать, но зато имеющие длинные индюшачьи лапы для быстрого бега.

Отвлекшись на глухарей, Семен пропустил мгновение, когда медведь из засады напал на него. Семен успел сдернуть с плеча карабин, оттянуть боек — патрон уже был в патроннике. Стрелял не целясь, без упора приклада в плечо. Отдача откинула карабин назад, спусковая скоба повредила указательный палец, которым он успел нажать на спусковой крючок. Огромная туша, лишь слегка вздрогнула, получив в упор семимиллиметровую пулю, навалившись в следующее мгновение всей своей звериной силой на Семена, кромсая когтями его тело, дробя клыками его кости, подминая его под себя своей невыносимой тяжестью.

Семен извернулся, выхватил из ножен большой нож, воткнул его в грудь медведю по самую рукоятку…

Потом было небытие. Когда Семен очнулся, в тайге потемнело — день клонился к вечеру. Вместо тела он ощущал одну тяжелую, невыносимо тяжелую липкую боль. В нос бил резкий запах крови и зверя. В ушах стоял монотонный гул и странный чужеродный загробный щелкающий звук. Это черный ворон собирал своих собратьев на пиршество.

Семен открыл глаза. Взгляд уперся в низкий потолок избушки. Ноги ныли жуткой болью.

«Да что с ними?!» — Семен оперся левым локтем о матрас, протянул правую руку, откинул одеяло. И только теперь он проснулся окончательно, глядя на пустое пространство, где должны были быть, где болели его ноги. Ужаснувшись увиденному, он перевел взгляд на культи.

«Опять этот сон — теперь не жди ничего хорошего», — подумал Семен.

Семен, как и Лукич, на ночь запускал своего кобелька в избушку — вдвоем веселее, но главное: случись что ночью рядом с избушкой — ночная птица: сова или филин пролетит и сядет на ветку близко стоящего дерева, или бурундук пробежит, кобелек по молодости и из-за охотничьего инстинкта среагирует, залает, а Семен не может просто вскочить на ноги и выйти из избушки, посмотреть, что случилось — слишком много времени займет у него эта процедура, а ночью надо спать, набираться сил для нового дня.

Вот и приходится кобельку ждать взаперти, пока хозяин утром не откроет дверь, чтобы на свободе выпустить свой охотничий пыл и энергию, накопленную за ночь.

Оправившись от шока, Семен взглянул на кобелька, который уже стоял у двери, дружелюбно помахивая хвостом. Семен перевел взгляд на маленькое, с тетрадный лист, окошко, пальцами обеих рук скрестил две фиги, произнес три раза:

— Ночь прочь — сон прочь!

Этому заклинанию научил его друг Сергей Лукич. Действовало оно или нет — сложно было сказать, но успокаивало точно. Было ли это немудреное действие каким-то языческим заклинанием, судя по улыбке Лукича, когда он учил этому Семена, навряд ли, но после него плохой сон можно было не вспоминать целый день и спокойно заниматься повседневными делами.

Вот и сейчас, успокоившись, Семен приступил к обычным утренним делам: оделся, спустился с нар, выпустил на улицу собаку, растопил металлическую печку, вскипятил чайник, разогрел остатки вчерашнего ужина для себя. Для кобелька наложил в его миску холодной вчерашней каши с беличьим мясом.

— Грай, ко мне! — крикнул Семен в открытую дверь.

Кобелек не заскочил, как обычно, в избушку, не начал с аппетитом жадно поглощать свою еду.

Семен доел свой завтрак, стал пить горячий свежезаваренный чай, переводя взгляд с собачьей миски на пустой проем двери.

— Грай! Ты где?! — еще раз крикнул Семен, прислушался, потом резко отставил дюралевую кружку с недопитым чаем, потянул за приклад короткую мелкокалиберную винтовку, лежавшую на нарах, отталкиваясь от каменного пола левой рукой, в кожаной перчатке с обрезанными пальцами и набойками из толстой кожи на костяшках, а правой — прикладом винтовки, который на торце имел резиновую набойку, и был обмотан в несколько слоев плотной тканью, выбросил свое тело через порог наружу. Здесь Семен внимательно осмотрел собачьи следы — они вели прочь от избушки по тропе, по которой он в этот сезон еще не охотился. Собачьего лая тоже слышно не было.

«Не понял?» — подумал Семен и громко, на всю тайгу, закричал:

— Грай! Ко мне!.. Грай!.. Грай!..

Потом, оттянув боек винтовки — патрон уже был в стволе, выстрелил в воздух.

Ни на голос, ни на звук выстрела кобелек не вернулся. Семен занервничал, тревога всколыхнулась в душе, и он, зажав фигу теперь уже левой рукой, суеверно произнес:

— Ночь прочь — сон прочь. Ночь прочь — сон прочь. Ночь прочь — сон прочь!

Не помогло, и понимая, что никто не может помочь его верному другу, товарищу по охоте, кобельку по кличке Грай, Семен, отталкиваясь от земли руками, бросил свое тело назад в избушку, где двумя большими глотками допил из кружки чай, остатки чая из котелка перелил во фляжку, надел за спину рюкзак со всем необходимым, перекинул через плечо седушку с короткими сорокасантиметровыми лыжами в основании, надел шапку-ушанку, схватил винтовку и выбрался из избушки. Подперев палкой дверь, Семен взгромоздился на самодельный снегокат и, отталкиваясь рукой и прикладом, покатил по тропке по собачьим следам.

Лукич закрыл Грозу в избушке, подперев дверь палкой и чуркой, на которой он колол дрова, выкатив ее из пристройки. Самура, который не хотел уходить от Грозы, прицепил на поводок. Угба в своей манере, не спеша, шла метрах в трех впереди хозяина.

Самур сначала слегка упирался, тянул назад, но потом, смирясь с хозяйской волей, пошел вперед, насколько позволяла длина поводка.

Через полчаса они вышли на гребень хребта и двинулись на юг. Гребень в этом месте представлял собой абсолютно ровное плато шириной метров пятьсот, длиной километра три с еле заметным уклоном в южную сторону. На этом плато росли высокие с толстыми стволами кедры. Между ними были расстояния в три, а то и в пять и больше метров, отчего тайга в этом месте была светлой, прозрачной и, казалась, цивилизованной, словно парк. Белок в этом месте было много, что подтверждали многочисленные округлые гнезда, скрученные из веток. И белка была местной, с хорошим мехом, но добывать ее было сложно из-за высоких густых крон — пока разглядишь, где она прячется!

Самур был явно в нерабочем настроении, нехотя облаял пару белок. Одну Лукич сбил, а вторую, как Лукич ни рассматривал вершину кедра, так и не увидел. Лукич решил пока оставить белку в покое и, идя по плату, принял немного вправо. Скоро сквозь просветы кедровых стволов он увидел легкий уклон на западный склон хребта, с большой поляной, за которой открывался панорамный вид на далекую Енисейскую долину. Зрелище было завораживающим — словно с птичьего полета: под ногами, за поляной, словно изумрудно-зеленый пояс — еловая чаща, тянувшаяся по всему западному склону, за ним на десятки километров белоснежная холмистая долина, разрезаемая стальной лентой реки, а правее, у самого горизонта — могущие дикие пики Восточного Саяна. Воздух прозрачен, и видится все четко, как на ладони, несмотря на расстояния в десятки километров.

Лукич много раз видел эту завораживающую картину, но каждый раз он снова и снова замирал, давая своему взгляду парить, словно беркут, над землей, и в груди у него все замирало, и не мог он словами объяснить ни себе, ни другим, что с ним происходит? И отчего это?..

Лукич отпустил с поводка Самура, тот, обрадовавшись свободе, кинулся на поляну, потом метнулся влево, к кромке кедрача, залаял. Лукич определил по интонации лая — это не белка. Он в бинокль стал рассматривать кедр, возле которого, уже не лая, сел, ожидая хозяина, Самур, сначала ничего не увидел, потом у самой вершины рассмотрел черное пятно. Через какое-то непродолжительное время пятно пришло в движение, и Лукич увидел большого черного с красными бровями глухаря. Глухарь спокойно, с чувством собственного достоинства смотрел на сидящую на снегу собаку.

Лукич убрал от глаз бинокль и, не выходя на поляну, чтобы не вспугнуть птицу, по краю кедрача, прячась за стволами деревьев, подошел к глухарю поближе.

Он опять посмотрел в бинокль — теперь уже рассматривая ветки ниже самца, и увидел на нижних ветках рассевшихся глухарок. Глухарки, словно игрушки на новогодней елке, только серо-коричневого, под цвет ветвей, окраса, спокойно взирали на собаку, целиком доверив свою безопасность и судьбу красавцу-вожаку. Их было не меньше десяти штук, но важно было разглядеть самую нижнюю. Когда Лукич ее нашел, он прицелился и выстрелил. Звук мелкокалиберной винтовки был не громким, словно треск от ломающей сухой палки. Глухарка упала в снег. Самур знал, что делать, — он только чуть взвизгнул, отвлекая на себя внимание глухаря, но остался сидеть на месте.

Лукич выстрелил еще раз — в глухарку, сидевшую повыше первой. Она тоже упала в снег.

— Ну, хватит пока, — сказал сам себе Лукич и крикнул: — Самур, взять!

Кобель рванул с места, глухарь тревожно щелкнул клювом, сорвался с ветки, и весь табун, шумно хлопая крыльями, устремился за ним. Угба, стоявшая рядом с хозяином, не спеша потрусила к подстреленным глухаркам.

Лукич пошел вслед за ней. Самур, словно отчитываясь о проделанной работе, подбежал к нему, виляя радостно хвостом, потом — к добыче, сунул нос в глухариные перья, слизнул кровь, вытекшую из раны, и рванул мимо хозяина, по следу, назад в избушку, к Грозе.

Лукич не сразу сообразил, куда рванул кобель, а когда понял это, начал кричать:

— Ко мне, Самур! — но было поздно.

Лукич дал обнюхать добычу Угбе, дал полизать птичьей крови и, убрав глухарок в рюкзак, тоже пошел назад, в сторону избушки, только не по своим следам, а взял правее, ближе к восточному склону хребта. Несмотря на появившуюся приятную тяжесть в рюкзаке, идти почти по ровному плату было легко. Угба привычно шла метрах в трех впереди.

— Может, все-таки поохотимся? — разговаривая как с человеком, спросил Лукич собаку. Угба остановилась, повернула голову к хозяину, из приоткрытой пасти торчал кончик языка, и казалось, что собака улыбается.

— Отдам я тебя Гришке, — решил Лукич.

Угба, словно испугавшись, что хозяин сдержит слово, ленивой трусцой побежала вперед, скрылась за толстыми кедровыми стволами и вскоре пару раз тявкнула.

— Ну вот, можешь! — Лукич быстрым шагом дошел до собаки, приложил к глазам бинокль, обшарил взглядом кедр, обнаружил белку и, прицелившись ей в глаз, выстрелил. Белка упала к лапам собаки. Угба зарычала незлобно, без азарта, прикусила за голову и, бросив добычу на снег, равнодушно отвернулась.

— Молодец! — похвалил ее Лукич и, подняв белку, стал снимать с нее шкурку.

Через час, когда он окончательно понял, что без Самура и Грозы настоящей охоты на белку не будет, хотя Угба и облаяла еще пару белок — в былые годы на этом месте с Самуром они добывали до десяти-пятнадцати штук за день, — Лукич направился к избушке. И уже на подходе по поведению Угбы — она настороженно высоко поднимала голову, втягивая ноздрями воздух, — Лукич понял: что-то произошло. Он ускорил шаг и уже метров через двести увидел на снегу незнакомые следы: на волчьи не походили — мелковаты; на следы волчицы тоже не походили — слишком размашистые прыжки. Значит, собачьи. Чужого кобеля.

Лукич побежал. Угба едва поспевала за хозяином, лениво переставляя лапы, но, когда до избушки оставалось метров пятьдесят, она бросилась вперед, шерсть на загривке встала дыбом, отчего — крупная от рождения — она стала казаться еще крупней, размером почти с Самура. Лукич сорвал с плеча карабин и наперевес в руке выскочил на небольшую площадку перед избушкой.

Самур спокойно стоял у закрытой двери, лишь изредка, молча, оскаливая клыки, показывая всем: кто здесь хозяин. Невдалеке расположились два чужих кобеля: один миролюбиво перекатывался с боку на спину, приминая снег; второй сидел на тропинке, идущей от болотистой низины, метрах в пяти от Самура. Обоих кобелей Лукич, так же как и Самур, знал. Один был Грай Семена, второй — Ламы.

Случилось то, чего так боялся Лукич. Он устало опустился на чурку. Пот струился по лицу, скатываясь в отросшую щетину. Мысли судорожно метались в голове, пытаясь зацепиться за что-то спасительное, неведомое ему в такой ситуации, и он пытался отсрочить, уклониться от того жесткого решения, которое он принял, уже принял, мгновенно, когда увидел кобелей Семена и Ламы у своей избушки. Так он и сидел на чурке, не чувствуя ни мороза, который капли пота превращал в льдинки, намерзшие на щетине, пока снизу по тропе, тяжело дыша, не подошел к избушке Лама. Увидев своего кобеля, увидев всю картину, все понял, молча, не задавая никаких вопросов, подошел к Лукичу и остановился, опираясь на длинную сухую палку-посох.

Лукич тоже молчал некоторое время, потом резко, словно Лама был в чем-то виноват, сказал:

— Ну, что стоишь, печку топи, скоро Семен прикатит. Да, поставь суп варить из глухарки, — Лукич снял рюкзак. — Крупа, вермишель в ящике, в пристройке — сам знаешь.

— А ты? — спросил Лама.

— А мне дела надо уладить, — в голосе Лукича звучал металл, но Лама слишком хорошо знал своего друга, потому спросил:

— Может, помочь?

— Помоги. Дров натаскай и закройся в избушке вместе с собаками на крючок, чтобы не выскочили.

8

Утром Вовка проснулся поздно. Он не сразу сообразил, где находится. Оглянувшись, он все понял и все вспомнил. Он сел, опустив ноги на коврик возле кровати. Он ощутил в теле невероятную легкость, от которой даже с губ сорвался непроизвольный смешок, но в душе была такая странная неожиданная для него пустота. Как будто это был и не он, а другой человек, за которым он наблюдает со стороны. Этот другой человек прочитал записку, написанную для него и оставленную на прикроватной тумбочке.

«Вова, я убежала на работу. Позавтракай — омлет на сковородке, бутерброды в холодильнике. Дверь захлопни, если будешь уходить. Вечером буду ждать. Целую. Катя».

Взял ручку, лежавшую рядом с запиской, ниже приписал:

«Сегодня не смогу. Дела».

Подписываться не стал. И как же он должен подписаться? «Твой зайчик-Вова или Вован Костолом?» Хотя ему было сейчас все равно. Он, как будто это делал всю свою жизнь, ополоснулся в душе, надел новый прикид, мимоходом взглянул на себя в большое зеркало в прихожей: «Вроде он где-то уже встречался с этим элегантным, бритым, с пустым бесчувственным взглядом молодым человеком, от которого веяло опасностью. Таким людям не жалко ни себя, ни любого другого человека. И ожидать можно от него что угодно».

Захлопнув входную дверь, он на лифте спустился вниз, вышел из подъезда, на проезжей части улицы сел в притормозившее такси, доехал до бизнес-центра. Рассчитался рублевой сдачей из магазина одежды, на лифте поднялся на двадцатый этаж.

В офисе, кроме секретарши, никого не было.

— Привет, Люда. А где все?

Секретарша обрадованно улыбнулась:

— Узнал, значит, Володя.

— Узнал, конечно. Два года за одной партой… А где народ?

— Народ подтягивается позже. Наемные кадры часам к одиннадцати. Главные — когда как. Иногда к двенадцати, иногда к вечеру. А иногда не бывают и по нескольку дней… Хочешь кофе? — спросила секретарша.

— Нет. Если только чаю. Спешил — не позавтракал.

Секретарша включила электрический чайник, из холодильника достала тарелку с бутербродами.

— Ты вообще-то как здесь оказался? — секретарша обвела головой кабинет.

— Случайно.

— А ты?.. Стихи пишешь? — спросил Вовка.

Бывшая одноклассница часто заморгала ресницами, но сдержалась:

— Не пишется. А здесь? Ради денег. Закончила иняз. В школу учительницей идти не хочется. А иностранные фирмы все в Москве.

— Ну ехала бы в Москву, — сказал Вовка.

— Было бы с кем… А ты почему не в своей деревне?

— Я? Скоро уеду, — сказал Вовка.

Бывшая одноклассница окинула его с головы до ног, оценила, как хорошо на нем сидит дорогой костюм, дорогая белая рубашка, дорогие кожаные туфли.

— Никуда ты не уедешь, — сказала она. — Чай готов, позавтракай, — и, понизив голос, добавила: — Будь осторожен с Бритым. Да и вообще, старайся меньше говорить.

Вовка пристально посмотрел на секретаршу.

— Спасибо, Люда. Но я никого не боюсь. Да и скрывать мне нечего. А Бритый меня из тюрьмы вытащил.

В начале двенадцатого в приемную вошел Андрей.

— Привет, брателло! — обрадовался он, увидев Вовку. — О, уже в новом прикиде. Тебе идет. — Он обнял вставшего со стула Вовку.

— Кофе, Андрей Иванович?

— Не откажусь. А шеф, Людочка, на месте? — он кивнул в сторону кабинета Торбы.

— Пока нет, — улыбнулась секретарша.

Андрей сделал два глотка кофе, взглянул на Вовку и засмеялся.

Вовка вежливо улыбнулся, кивнул головой — мол, в чем дело?

— Да вспомнил я наш полевой учебный центр, — сказал Андрей.

— Вы что, знакомы? — удивленно спросила секретарь.

— Да, служили вместе, — ответил Вовка.

— Странно все как-то, — произнесла секретарь. — Как будто кто-то специально собирает нас вместе.

Андрей и Вовка посмотрели на нее, помолчали.

— В жизни всякое бывает, — произнес Андрей. — Так вот, представляете, Людочка. Высокогорье. Жара. На обед дают пятнадцать минут. За это время надо съесть металлическую миску супа, перловую кашу с белым медведем, хлеб, масло, кружку компота с сухофруктов. А суп горячий, слой жира в два пальца сверху. Белый медведь вообще есть невозможно, а компота только три четверти кружки небольшой такой металлической, а если убрать сухофрукт, то вообще грамм сто остается. А пить хочется.

Выпьешь залпом этот компот, а пить еще хочется — не до еды.

— А белый медведь у вас откуда? — спросила секретарь. — На севере, что ли, служили?

— Да нет, — улыбнулся Андрей. — Это большие куски белого сала. Такими квадратиками. Есть его совсем невозможно. Противно.

— Но Французов-то любил, — сказал Вовка.

— Да, тот вообще интересный кадр был: над ним подтрунивают, а ему хоть бы что. Улыбается. Но я не об этом, — продолжил Андрей. — После такого обеда построение на плацу. Солнце жжет пуще прежнего. А наше отделение стоит. Вдруг шлеп — один повалился в обморок, второй. Командир спрашивает: «Добровольцы есть — унести их в медсанчасть?» А носилок нет. Значит, надо подхватить под мышку и волоком. Ну мы с Вованом и стали таскать их в медсанчасть.

— Да, было такое дело, — улыбнулся Вовка.

— Да я не об этих обморочных, — продолжил Андрей, допив кофе. — В медсанчасти служила врачиха. Ну такая, — Андрей покачал головой. — Дочь генерала. И она запала на Вована, — Андрей посмотрел на секретаршу, потом перевел взгляд на Вовку.

— Да мне на нее, как говорят: «ноль — внимания, пуд презрения», — сказал Вовка. — Хоть и генеральская дочь. Да и по возрасту не подходит.

— Она же только что медицинский окончила.

— Ну и закадрил бы, — сказал Вовка.

— Так она на тебя запала.

— Ноль — внимания, пуд — презрения, — повторил Вовка.

— Вот поэтому и запала, — засмеялся Андрей.

— Он у нас такой, правда, Вова? — сказала секретарша и пристально посмотрела на Вовку.

— Да ну вас, — отмахнулся Вовка. — Вечно вы что-то придумываете.

В приемную шумно вошел Торба.

— Счас, милая, счас. Порешаем все твои проблемы, — Торба опустил руку с телефоном. — Зайдите, — кивнул он Андрею с Вовкой.

В кабинете Торба бросил свою кожаную сумку для бумаг на стол, повалился в кресло.

— Значит, так, дуйте сейчас на стоянку, там, где фитнес-центр: какие-то бакланы перекрыли выезд Ленке. Разберитесь, так по-тихому, припугните. Посмотрите, это просто хулиганы или кто посерьезнее. Ну, Андрюха, ты знаешь. Да, Вовану выдай, что положено. Понял?

— Понял, — кивнул Андрей.

Подойдя к своему автомобилю, Андрей открыл багажник, достал из него легкий бронежилет, обернул им короткоствольный автомат, перенес это в салон. Потом из багажника достал пистолет в открытой нательной кобуре, сунул под полог пиджака, сел за руль автомобиля.

Вовка сел рядом.

— Быстро снимай пиджак, рубашку, на тело надевай броник, потом рубашку, потом кобуру, сверху пиджак, — сказал Андрей и завел автомобиль.

Японская праворукая «тойота» на большой скорости помчалась по улице, и пока Вовка ковырялся с кобурой, они уже подскочили к стоянке фитнес-центра.

— Значит, так, — повторяя интонацию шефа, сказал Андрей. — Здесь на здании камеры видеонаблюдения. Я поставлю машину так, чтобы не было видно, что происходит в салоне. Ты оставишь распахнутой свою дверцу, я направлю на них автомат: камеры не зафиксируют, а бакланы увидят. Ты надень пиджак, но не застегивайся. Подойдешь к ним — мне прострел собой не загораживай, кивнешь им в мою сторону, невзначай покажешь свой ствол — не расчехляй его, спросишь: «Есть вопросы?» Понял?

— Понял, — сказал Вовка, удивляясь происходящему с ним.

В автомобиле, перекрывшем выезд со стоянки, сидели два толстых мужика, Вовка видел таких торгующих на рынке овощами. Они были навеселе, о чем-то гоготали, кивали в сторону симпатичной девушки, сидевшей за рулем новенькой красной иномарки. Вовка постучал по боковому стеклу. Стекло начало медленно опускаться:

— Чего тебе? — на Вовку пахнуло спиртным, луком, еще чем-то неприятным.

У Вовки вдруг появилось желание вытащить этого мужика из машины и размозжить ему всю морду. Еле сдержав себя, он показал рукой в сторону Андрея, потом откинул полу пиджака, оголив кобуру с пистолетом.

— Вопросы есть?

— Да ладно, братан, уж пошутить нельзя. Все-все, мы уже уезжаем.

— У нас что-то с машиной, клянусь, братан, — сказал второй, заводя свой автомобиль.

Вовка сделал два шага назад, сунул руку под пиджак и стоял так до тех пор, пока девушка на иномарке не выехала со стоянки. Она одной рукой управляла автомобилем, второй рукой держала мобильный телефон. Медленно проезжая мимо, она по Вовке скользнула равнодушным взглядом, не поприветствовав, ни поблагодарив его. Видимо, такая была установка от Торбы.

Вскоре Вовка с Андреем вернулись в офис.

— Иван Геннадьевич уехал на переговоры, — официальным тоном сказала секретарша.

— А Бритый с Кабаном не появлялись? — спросил Андрей.

— Они тоже на переговорах, — доложила секретарь.

— Что с тобой? Ты, Людочка, прямо деревянная какая-то, — спросил Андрей.

— Приказ с вами не кокетничать, — серьезно произнесла секретарь.

— Кто такой приказ тебе дал? — улыбнулся Андрей.

— Василий Петрович.

— Ну тогда пусть тебя и охраняет Василий Петрович, — засмеялся Андрей. — А мы пойдем пообедаем.

После обеда в ресторане бизнес-центра, который затянулся до вечера, Андрей пригласил Вовку с собой в другой ресторан, который находился рядом с его домом.

— Сегодня переночуешь у меня, — сказал Андрей. — Но жрать у меня ничего нет, поэтому поужинаем здесь.

— Да не хочу я есть, — сказал Вовка.

— У меня там кое-какие дела есть, а ты подстрахуешь, ладно?

— Ладно, — согласился Вовка.

В ресторане они сели за столик, который находился в небольшом закутке, отгороженный от основного зала большой пальмой в горшке.

— У нас тут как в Монте-Карло, — зачем-то подмигнул Андрей.

Вовка съел столичный салат, выпил бокал минеральной воды.

— Все, в желудке больше места нет, идем домой?

— Да подожди ты, — Андрей достал из внутреннего кармана пиджака нераспечатанную колоду карт. — В картишки играешь?

— Нет, — скрывая легкое удивление, ответил Вовка.

— Счас мы тут немного перекинемся, а ты поучись.

К их столику подсели два хорошо одетых мужчины, и началась игра. Играли на деньги. Почти молча. Сначала выигрывал Андрей, потом играли с переменным успехом, перед самым закрытием ресторана Андрей проиграл все деньги, которые у него были, спросил у Вовки:

— Займешь до завтра?

Вовка достал последние свои пятьдесят долларов, протянул купюру Андрею. Когда Вовка протягивал Андрею деньги, нечаянно ударил пистолетом, который был в кобуре под пиджаком, о край стола. Мужчины на секунду насторожились, незаметно переглянулись.

— Ну, ладно, нам пора.

— А отыграться? — зажав купюру в руке, спросил Андрей.

— Завтра или в любой другой день, ты же знаешь, мы постоянно здесь.

Торба, Бритый и Кабан появились в офисе только на третий день после обеда. Кабан был трезв — видимо, вел машину, Бритый, уставший от переговоров и перепоя, уснул прямо в кресле приемной, Торба, уставший, покачивающийся от выпитого, прошел в кабинет.

— Вована ко мне пригласи, — сказал он по внутреннему телефону секретарше.

Вовка, уставший за три дня от безделья, охотно зашел к шефу. Торба пригласил его сесть за приставной стол.

— Пить будешь? — грубым полупьяным голосом, но с доброжелательной, похожей на улыбку физиономией спросил Торба.

— Ну если только чаю.

— Людочка, два черных чая, конфеток к чаю, а мне вискаря, — сказал он секретарше.

Когда секретарша вышла, Торба сказал:

— Хочу поговорить с тобой. А то все работа, все некогда, а с людьми разговаривать надо, правда, Вован?

— Правда, — сказал Вовка.

Вовка придвинул к себе поближе перламутровую чашку с блюдцем, взял конфету.

Торба хлебнул из своей чашки чаю, поморщился, отодвинул чашку, взял широкий стакан, из бутылки плеснул в него немного виски.

— Ну, за встречу!

— Давай, — улыбнулся Вовка, чокнулся чашкой с чаем.

Торба сделал небольшой глоток виски, внимательно посмотрел на Вовку.

— А ты все такой же. Подрос немного, конечно, но взгляд, манера поведения те же.

— Спасибо, — ответил Вовка. Он не знал, как правильно себя вести с Торбой: вроде с одной деревни, росли вместе, в охоте, рыбалке, да и по силе Вовка превосходил Торбу, но сейчас Торба был начальником, платил зарплату… Поэтому Вовка решил, что пусть инициатива будет на стороне Торбы. Пусть он задает вопросы, а он, Вовка, будет отвечать.

— Ты знаешь, Вован, я с тобой буду откровенен, как с земляком, как, можно сказать, с другом детства. Здесь, в корпорации, случайных людей нет. Их всех сюда привел какой-нибудь порок. Андрюха игроман, картежник. Сколько раз я его спасал: проиграется — просит денег. Ведь картежный долг — это дело такое, и замочить могут. Я его даже лечил в наркологической клинике. Сейчас вроде не играет, — Торба внимательно посмотрел на Вовку. — Или опять начал?

Вовка неопределенно пожал плечами.

— А где он, кстати? Звоню на мобилу — не отвечает.

— Может, разрядился?.. Сказал, по каким-то делам поехал.

— Ладно, выясню. Кабан от рождения злой и нелюдимый. Любое слово постороннего человека воспринимает так, — Торба выхватил из-под мышки пистолет и стал наводить на предполагаемого противника. — Комплекс у него какой-то, а спросить нельзя — застрелит, — улыбнулся Торба. — И если бы не я, он давно бы сидел в тюрьме или гнил на кладбище, — Торба отхлебнул из стакана виски. — Бритый — это сгусток самых опасных пороков — корысть, прелюбодеяние, жажда власти. Если бы он умел организовывать, как я, то давно бы меня убрал. Но я ему нужен.

Вовка внимательно слушал Торбу, удивляясь его такой откровенности: либо он хочет проверить его таким образом, не разболтает ли Вовка доверенную информацию, либо он хочет подкупить, морально подкупить его своей доверительностью.

— И ты, Вован, здесь не случайно.

Вовка допил чай, поставил на блюдце чашку, посмотрел на Торбу.

— Знаешь такое высказывание из Библии: «добрыми намерениями выстлана дорога в ад».

— А ты и Библию читаешь? — спросил Вовка.

— Да. Я не всегда виски пью или езжу на разборки, но и созидаю — вон какая корпорация, — Торба обвел взглядом кабинет, — и Храм буду строить. Правда, еще не решил, где… Так вот, и ты здесь не случайно. Зачем ты впрягся за чужих? У них свои терки. И сидел бы ты сейчас в СИЗО, а потом на зону пошел. И кем бы ты оттуда вышел? Волком?.. Это твое благородное тщеславие чуть не сыграло с тобой злую шутку. Ты понимаешь, Вован, дьявол — он же везде. Он же не всегда с рогами и копытами. Он рядится в разные одежды, в разных приятных с виду людей, в разные благородные с первого взгляда идеи и поступки. Он везде!

— Везде, где Бога нет, — согласился Вовка.

Торба внимательно посмотрел на Вовку.

— У тебя крест на тебе?

— Да, я его не снимаю.

Торба встал с кресла, открыл сейф, достал из него массивную золотую цепь с большим, как у священнослужителя, золотым крестом с красными рубинами, надел на толстую бычью шею.

— Храню в сейфе — иногда мешает моей работе, — словно оправдываясь, сказал Торба. — Едем в Храм.

Корпорация «Сибирские лесные системы» набирала мощь. В начале лета при странных обстоятельствах погиб директор и главный владелец Лесоторговой базы. Поговаривали, что он проиграл крупную сумму денег в карты и застрелился. И не было бы никаких вопросов — и пистолет был в его правой руке, и выстрел был произведен из этого пистолета. Вот только мало кто знал, что директор Лесоторговой базы при жизни был левшой. Погибший директор был хорошо известен в криминальных и около криминальных кругах как заядлый картежник, поэтому, когда Лесоторговая база путем нехитрых документальных комбинаций отошла к «Сибирским лесным системам», у Торбы начались неприятности со старым криминалитетом. В офисе корпорации появилось шесть новых крепких парней со сломанными носами, сломанными ушами — боксерами и борцами, выпускниками Института физической культуры. Торба подогнал им сразу три новеньких автомобиля, выдал легкие бронежилеты, биты и травматические пистолеты. Новоявленных бойцов он хотел отдать в подчинение Вовке, который был уже и личным водителем, и телохранителем Торбы, но Вовка отказался. Торба разозлился на Вовку и отправил его в опалу — новым директором Лесоторговой базы.

— О своей безопасности позаботься сам, — сказал ему Торба.

Вовка подтянул к себе своего земляка, у которого он жил в комнате, когда только приехал в город, охранника Виктора с торгово-развлекательного центра, в котором он когда-то работал, и задействовал Андрея, который часто приезжал на Лесоторговую базу и оставался здесь ночевать в специально оборудованном помещении, в котором жили и сам Вовка, и его земляк, и охранник Виктор.

Это и спасло Лесоторговую базу, когда однажды ночью ее пытались сжечь: вчетвером они обстреляли старенькую девятку, на которой приехали поджигатели, потушили подожженный угол дальнего склада со стройматериалами.

Все успокоилось после нескольких пышных похорон, взбудораживших весь город: перекрытые улицы, десятки, если не сотни дорогих иномарок, десятки венков, траурная музыка, цветы, десятки, если не сотни молодых крепких парней в черных строгих костюмах, черных рубашках с золотыми цепями на шеях.

Но в октябре случилось то, что должно было рано или поздно случиться: застрелили Андрея. Из обреза дробовика выстрелом в живот. В больницу его привезли еще живым, но врачи тщетно боролись за его жизнь — весь желудок и кишки были порваны в клочья картечью.

Хоронили Андрея на городском кладбище. Было очень много народу, в основном это были молодые, крепкие пацаны, была гора венков с траурными ленточками «от братвы», подъезд к кладбищу был забит дорогими и не очень иномарками. Но среди прощавшихся Вовка заметил и старшего опера Блинова, который его допрашивал в тот вечер, который так круто изменил Вовкину жизнь. Блинов был в черном штатском костюме, черной рубашке, чтобы не выделяться из толпы, и с двумя красными гвоздиками в руке. Блинов узнал Вовку, но подходить не стал, сделал вид, что не знаком с ним.

Андрея похоронили на аллее, где уже были похоронены десятки таких же молодых, погибших людей. Памятники в полный рост украшали их могилы. И были на них выгравированы их силуэты в кепках, с сигаретами в руках, в боксерских перчатках… на фоне их любимых автомобилей и даже церковных куполов с крестами.

Поминая над свежим холмиком, Торба сказал:

— Говорил Андрюхе, не играй. А он — буду играть, пока не попрёт. Попёрло, поехал за долгом: вместо денег получил картечь в живот.

После роскошных поминок, которые плавно перешли в обычную пьянку и танцы в ночном клубе, от поездки в который Вовка отказался, сославшись на охрану базы, он долго не мог уснуть. Все казалось, что вот-вот распахнется дверь и на пороге появится Андрей. Вовка находился в каком-то оцепенении: то впадал в краткий сон, то вздрагивал всем телом, просыпаясь, то засыпал снова. А утром, в самую рань, повез завтрак Андрею. Но на кладбище он оказался не один — к нему, чуть слышно, сзади подошел человек. Он молчал. Вовка чувствовал его присутствие, но не поворачивался, не отвлекался от тех приготовлений, которые он должен был сделать для Андрея: раскупорил бутылку виски, налил в широкий стакан, положил на стакан сверху сэндвич с красной икрой, достал из пачки сигарету, которую он специально взял для Андрея, — сам Вовка так и не стал курить, положил рядом с сигаретой зажигалку. Весь «завтрак» он разместил у деревянного креста, вкопанного в рыхлую еще землю. Потом взглянул на человека, стоявшего рядом с могилой, сказал:

— Служили вместе.

— В бригаде?

— Нет, в погранвойсках. Хороший парень был. Лучше бы он женился на этой генеральской дочери. Она у нас в медсанчасти работала, врачом. — Продолжил: — Царствие Небесное усопшему рабу Божьему Андрею. Господи, прости ему вольные и невольные прегрешения. Упокой его душу грешную. Пусть земля ему будет пухом. Вечная ему память. Аминь, — Вовка перекрестился, поклонился погибшему товарищу.

Мужчина тоже перекрестился.

— Вы верующий?

— Крещёный.

Они молча постояли у могилы. Потом мужчина сказал:

— Господь каждого из нас ведет по жизни, и даже когда нам кажется, что Он от нас отвернулся, — это не так: Господь нас испытывает. Испытывает, достойны ли мы Его, веруем ли мы в Него… Пойдем, покажу кое-что.

И они пошли мимо памятников в человеческий рост. Сколько их — взвод, рота, батальон, полк, дивизия… лежит здесь, на этом кладбище, на всех кладбищах огромной страны, погибших ради чего? Во имя чего? Ради пышных похорон? Ради этих дорогих памятников в полный рост?

Мужчина привел к могиле с большим крестом из белого мрамора. На нем была надпись: «Дорогой мамочке от любящего сына».

— Здесь похоронена мать Торбы. Убийца сидит в тюрьме. Это его отец.

— Зачем вы мне это показываете?

— Чтоб ты знал — у Торбы никого нет, кроме денег, кроме бригады. У него нет другой жизни, кроме той, которой он живет. И это его жизнь, его выбор. — Мужчина замолчал. С пожелтевшей березки сорвался умерший лист и плавно опустился на белый мрамор. — Возвращайся домой. Пока тебя там кто-то ждет. — Мужчина улыбнулся. — Сейчас как раз начинается охота на пушного зверя.

Вовка непроизвольно тоже улыбнулся, и на душе у него странным образом потеплело, как будто начало таять что-то.

— Пора домой, — сказал он. — Вот только доделаю одно дело.

Старший опер Блинов пристально посмотрел на Вовку.

— Я сам доделаю твои дела — разыщу того, кто застрелил Андрея. А потом приеду к тебе на охоту. Встретишь? — Блинов протянул руку Вовке. Вовка посмотрел на руку, потом в глаза Блинову — никакого подвоха в них не заметил и тогда осторожно пожал крепкую сухую ладонь.

Проезжая через проходную Лесоторговой базы, Вовка сказал охраннику, чтобы к нему зашел Виктор, возглавляющий охрану базы. В кабинете позвонил Земляку, который был старшим кладовщиком, достал из холодильника бутылку виски, тарелку с бутербродами, пару бутылок боржоми. На стол поставил четыре широких стакана, плеснул в них немного желтого напитка, один стакан накрыл сверху бутербродом.

Вошли Виктор и Земляк.

— Присаживайтесь к столу — помянем Андрюху, — сказал Вовка, поднял стакан, пригубил виски. — Вы пейте до дна. — Поставил стакан на стол, взял бутерброд, закусил. Потом подошел к гитаре, стоявшей в углу кабинета, сел на стул, не совсем уверенно заиграл:

Я закрою глаза. Я забуду обиды.

Я прощу даже то, что не стоит прощать.

Приходите в мой дом. Мои двери открыты.

Буду песни вам петь. И вином угощать.

Андрей любил Михаила Круга, и это была его любимая песня, но Вовка никогда не пел ее самостоятельно. Он только подпевал, когда Андрей пел, подыгрывая себе на гитаре. И Виктор, и Земляк начинали понимать, что Вовка принял важное для себя решение и прощается с ними.

Буду песни вам петь про судьбу и разлуку.

Про весёлую жизнь и нелепую смерть.

И как прежде в глаза мы посмотрим друг другу,

И конечно, еще мне захочется спеть.

Вовка встал, положил на стол гитару, налил в стаканы виски, поднял свой стакан:

— Спасибо вам, пацаны, за всё. Я вас увольняю с хорошим выходным пособием, — он опять пригубил стакан. — Пейте… Сегодня вы должны исчезнуть на время, залечь на дно. Лучше уехать куда-нибудь. — Вовка подошел к большому сейфу, достал из него пистолет, короткоствольный автомат Андрея, пачку долларов. Доллары разделил поровну на троих.

— Ну все, на посошок и поехали. — Вовка сунул пистолет в кобуру под мышкой, автомат повесил на плечо. — Я вас высажу на ближайшей остановке.

— Я с тобой, — решительно произнес Земляк.

— Я тоже, — сказал Виктор.

Вовка обнял сразу обоих, прижав их головы к своей.

— Хорош, пацаны, мне хватит одного Андрея. Сделайте то, о чем я вас попросил, и дай Бог, еще свидимся.

9

Лукич вел Грозу на поводке, стараясь не смотреть ни на нее, ни в ее сторону. Собака послушно шла рядом, доверчиво поворачиваясь к нему спиной, когда обнаруживала что-то интересное в окружающей их тайге: то белка пробежит по ветке, цокая чуть слышно коготками по коре, то птица где-то вспорхнет, то мышь под снегом пискнет.

Они шли вниз по тропе в сторону болотистой низины, но не доходя до нее с полкилометра, свернули вправо, дошли до того мета, где взяли волка. Лукич шел налегке — с одним карабином на плече да ножом на бедре. До места, которое он определил, оставалось еще с километр, и Лукич не то чтобы устал, а в надежде на чудо, которое вдруг произойдет и вдруг поменяет его решение, остановился и закурил. Он не курил во время охоты, не курил во время хождения по тайге, а тут достал папиросу и закурил. Едкий дым попал в легкие, он поперхнулся, закашлял. Опять сделал глубокую затяжку. Гроза на снег не садилась, терпеливо стояла рядом. Лукич докурил папиросу, бросил ее в снег, зачем-то притоптал ногой. Тяжело вздохнул и пошел к большой каменной осыпи, которая образовалась за тысячи, а может быть, за миллионы лет из-за разрушения отвесного скального выступа.

У основания осыпи Лукич, все также не глядя на Грозу, придавил конец поводка камнем, отошел от собаки на несколько шагов, оттянул боек и прицелился в бок, где билось собачье сердце. Стараясь не видеть собачьих глаз, нажал на спусковой крючок.

Потом, пытаясь не глядеть на собачье тело, отцепил вместе с ошейником поводок, скрутил его, сунул за пояс ремня, чтобы не забыть, в трех метрах от осыпи, на ровном месте, очистил от снега небольшую площадку, за лапы волоком перетащил туда Грозу, камнями с осыпи надежно, в несколько слоев, заложил труп собаки. Получился каменный холмик, который будет напоминать Лукичу о Грозе и который не даст птице и зверю растерзать беззащитную собачью плоть.

Вернулся в избушку Лукич уже затемно, немного удивившись, что в ней столько народа: кроме Ламы и Семена был еще Гришка. Он молча зашел, забыв о приветствии, повесил на гвоздь ошейник с поводком. Потом, подумав, решил убрать его с глаз — унес в пристройку.

— Эх! — выругался матом Семен. Он, увидев ошейник Грозы, все понял. — Не мог ты, Гришка, прийти немного пораньше?

— Опять я виноват у вас, — пробормотал Гришка, пытаясь понять, что произошло.

Лукич знал, что Гришка просто так появиться в избушке не мог. И непроизвольно затягивал получения ответа на свой вопрос: «Что случилось?»

Гришка молчал, молчал и Семен, понимая, что сейчас словами не поможешь. Лишь Лама спросил негромко:

— Чай будешь, Лукич?

Гришка встал с чурки, стоявшей у входа, сделал шаг к нарам. Лама с Семеном потеснились, освобождая место для него. Лукич, расстегнув телогрейку, снимать ее не стал, хотя в избушке было жарко натоплено. Его немного знобило. Сел на чурку.

Лама, Семен и Гришка смотрели на Лукича, молчали.

Лукич взял у Ламы кружку, хлебнул глоток горячего крепкого чая.

— Может, хватит в молчанки играть? — сказал он резким голосом.

Гришка кашлянул:

— Меня Вовка послал за тобой…

Внутри у Лукича похолодело:

— Говори, чего тянешь?!

— Твоей Татьяне сделали операцию. Вроде все нормально прошло. Вовка попросил привести тебя на выписку. А потом он хочет с тобой уйти в тайгу. А за Татьяной Любка поухаживает. С нее толку больше будет, — Гришка замолчал.

Лукич еле слышно облегченно выдохнул.

— Я тут того, городской гостинец от Вовки привез, — Гришка достал из своего рюкзака бутылку. — Виски. Ни разу не пробовал. Может, с устатку? — Гришка взглянул на товарищей.

— Ну а что? Чтоб крепче спать, — Семен взглянул на Ламу.

— Ну, раз так? — Лама посмотрел на Лукича.

— Ты одну глухарку сварил? — спросил Лукич.

— Почему? Как Гришка пришел, мы с Семеном сразу вторую варить поставили.

— Давай, — махнул рукой Лукич. Допил чай, перевернул кружку, сливая оставшиеся капли, протянул пустую кружку Гришке. С полки снял Вовкину кружку, хотел ее ополоснуть, зачерпнув ковшом воды из ведра.

— Не надо, — сказал Лама. — Мы уже пили с Семеном чай.

Лукич вылил назад в ведро воду из ковша. Протянул его Гришке.

— На троих разливайте, а я пока супу поем, — сказал Лукич.

— Ешь. И ты, Гришка, себе супу накладывай. Нам спешить некуда. Подождем, — сказал Семен.

Лама одобрительно кивнул.

— Лукич, ты поешь. Наваристая глухарка получилась. А потом еще собакам надо кашу сварить. С бельчатиной. Собак много, — Лама осекся — его в бок толкнул Семен. — Ну в общем, два котелка поставить надо.

За окном, несмотря на рано наступившую ночь, было светло из-за белого снега, желтой большой луны и ярких звезд, высыпавших на небе. Видна была даже тень от дерева, которая тихо двигалась вслед за луной по стеклу. Самур, попытавшийся занять свое привычное место в избушке, был отправлен Лукичом под навес. На место Грозы. Рядом с Угбой. Кобели Семена и Ламы свернулись в клубки, улеглись прямо на снег у стен избушки. Стояла такая тишина, какая бывает в тайге в безветренную погоду лишь в начале зимы. В избушке тоже стояла тишина, прерываемая лишь потрескиванием горящих поленьев в железной печке да позвякиванием алюминиевых ложек по алюминиевым мискам.

— Такая луна к морозу, — сказал Семен.

— Да, — поддержал разговор Лама. Он знаком с Лукичом был много лет. Жил в деревне через дорогу от него. И избушки были рядом. У Семена выше по склону хребта, а у него ниже. Если провести прямые линии между тремя избушками: его, Семена и Лукича, его была на конце перевернутого треугольника. Как раз посредине пути между Лукичом и Семеном. Только ниже на четыре километра.

Лама был по национальности тувинцем. Его предки жили в юртах, пасли скот, охотились. Верили в духов, лечились у шаманов. Потом с торговыми китайцами сюда проникла Тибетская вера. Ламаизм. Его дед стал буддийским священником — ламой. А когда у тувинцев появилась своя письменность, власть решила выдать каждому тувинцу документ личности, куда надо было вписать не только имя и отчество, но и фамилию. Его отец разумно выбрал фамилию Лама. Не то что три других его брата. Один стал Винтовкой. Второй Трактором. А третий вообще Сталиным. Правда, кто-то в верхах одумался. Или кто подсказал. Но через пару лет они все стали носить фамилию Лама.

При советской власти отец Ламы переехал в город. И сам Лама рос и учился в городе. Но страсть к охоте у него была в крови. Он охотился столько — сколько себя помнил. С самого детства. С отцом, с родственниками, у которых он жил летом в юртах. Ставил петли, капканы, метко стрелял из отцовской берданки. Потом, когда выучился и стал служить офицером в штабе МВД, получил разрешение и приобрел старый армейский карабин.

В штабе работа была не сложной, но очень скучной. Лама дослужился до звания «капитан». Но дальше служба не заладилась: пришел новый начальник, не увидел служебного блеска в глазах Ламы, который каждую свободную минуту, каждый час, каждый день мечтал и думал только об охоте, и предложил ему убраться с его глаз. Уйти на пенсию или участковым в деревню. Это уже потом Лама узнал, что начальник освобождал место для своего племянника. Так оказался Лама в деревне. Ему и дом, в котором жил его предшественник, выделили. Но проработал участковым Лама недолго. Жена, которая давно уже была больна, умерла. И Лама запил. Его уволили. До минимальной пенсии не хватило полгода выслуги. Правда, дом в деревне и карабин оставили. Вот этот карабин и положил начало дружбы с Лукичом.

Лама, чтобы заглушить боль утраты, пил каждый день. В деревне, закрывшись в доме, в одиночестве пил сутками. Когда водка заканчивалась и наступало просветление, брал карабин и шел на охоту. Но перед этим все-таки заходил в магазин за нехитрыми продуктами: хлебом, крупой. И обязательно прихватывал чекушку водки. Так однажды по пьяни он поскользнулся в горах, ударился коленом о камень. Колено долго сильно болело, потом боль перешла в ноющую по ночам, в непогоду, после дальних переходов. Но терпимую. А вот мушку на стволе винтовки, которую он сбил при падении на камень, он исправить не мог. И он пошел к соседу наискосок через дорогу с карабином на плече.

Лукич его встретил у калитки. Выслушал пьяное бормотание. Спокойно сказал:

— Приходи, когда будешь трезвый.

Лама сначала что-то заворчал, но Лукич был непреклонен. И он ушел. Дома допил остатки водки. Пару раз ругнулся на соседа. Лег спать. Утром проснулся ни свет ни заря. Все болело: колено, голова, душа. Но появилась цель, и Лама, дождавшись открытия магазина, пошел и купил вместо водки плитку прессованного китайского зеленого чая, сухого молока и сливочного масла. Дома стал варить тувинский чай с молоком, с маслом и солью.

Двое суток Лама пил тувинский чай, спал, опять пил чай. А потом пошел опять к соседу. Таким он и предстал перед Лукичом: высокий, худой, с длинным армейским карабином на плече. И трезвый.

Лукич молча повел его в сарай, где у него стоял верстак. Лама снял с плеча карабин, протянул Лукичу. Лукич взял карабин, взглянул на сбитую мушку, умело клацнул затвором, проверяя, не заряжен ли? Потом нажал на спусковой крючок, вытащил затвор, положил его на верстак. С полки взял чистую бархатистую тряпку, разложил ее на клешнях больших тисков, стоявших на верстаке, закрепил карабин в тисках, зажав обернутое в тряпку цевье. Маленьким молоточком через тонкую тряпочку, чтобы не оставить следов на металле, стал постукивать по свернутой мушке, ставя ее на место. После того как мушка заняла положенное место, отложил молоточек, взял с полки катушку толстых черных ниток, из которых он обычно делал дратву для подшивки валенок и для сшивания бродней, отмотал чуть больше метра, отрезал острым сапожным ножом. Один конец нитки привязал к деревянной перекладине сарая, ко второму концу привязал гайку. Плавно повернул тиски с карабином стволом к натянутой вертикально нитке. Через пустой патронник заглянул в ствол карабина, чуть-чуть сдвинул его вправо. Нитка делила отверстие ствола ровно пополам. Лукич посмотрел в прорезь прицела, взял тряпочку, молоточек. Пару раз легонько ударил по мушке. Еще раз прицелился.

— Принимай, — сказал Лукич Ламе.

Лама взглянул в прицел, заглянул в ствол. Опять прицелился. Отстранился от карабина. Засуетился, полез в карман за деньгами.

— Не надо, — сказал Лукич. — Не пей, и мы в расчете. — Он ослабил тиски, извлек карабин. — Держи.

Лама в нерешительности стоял на месте.

— Пойдем, — сказал Лукич. Они вошли в дом, прошли на кухню. Лукич взял у Ламы карабин, повесил на гвоздь, вбитый в косяк, пригласил Ламу за стол. Из столового шкафа достал три тарелки, два стакана, ложки, вилки, нож. Из большой кастрюли, стоявшей на печи, начерпал супа, кусок мяса положил на отдельную тарелку.

— Ешь, — сказал Лукич. — Да, хлеб забыл. — Он достал из деревянной хлебницы булку белого, ловко нарезал его острым большим ножом.

Лама, не евший несколько дней, быстро опустошил тарелку. Лукич подлил еще. Сам сел за стол, начал хлебать.

Лама, съев суп, замер, прислушиваясь к тому, что происходит у него в желудке.

— Что замер, — улыбнулся Лукич. — Режь мясо.

Лама по таежной привычке начал есть мясо прямо с ножа. И так ему понравилась эта проваренная маралятина, что он даже вспотел. Пот тек у него по лицу, он смахивал его тыльной стороной кисти. Лукич тоже ел мясо. Мясо действительно хорошо проварилось, таяло во рту. И настроение от этого стало умиротворенным.

Лукич встал из-за стола, подошел к холодильнику.

— Выпить хочешь? — спросил он, улыбаясь.

Лама от неожиданного предложения замер.

— Давай договоримся, что пьем только один раз. Согласен?

— Да, — кивнул Лама.

Лукич поставил на стол полулитровую бутылку без этикетки. В ней была жидкость, похожая на коньяк. Лукич сел на свою табуретку, откупорил бутылку.

— Ты понял, что я наливаю только один раз?

— Да, — кивнул Лама.

Лукич налил себе полный стакан. В бутылке оставалась ровно половина жидкости.

— Говори, тебе сколько? — сказал Лукич и стал лить в стакан Ламы.

— А столько же, — махнул рукой гость.

Лукич наполнил стакан, поднял свой.

— За знакомство!

Они чокнулись и начали пить до дна. Лукич поставил пустой стакан на стол, взял кусочек хлеба, поднес его к носу, занюхал. Лама, допив стакан, крякнул, выдохнул, глотнул воздуха и начал задыхаться.

— Я думал, ты умеешь пить, — засмеялся Лукич, встал из-за стола, черпанул ковшиком из ведра колодезной воды, протянул Ламе. Лама припал к живительной влаге.

До дому Лама в этот день не дошел. Лукич уложил его спать на диван на веранде.

Это было двадцать лет назад. А после того как единственная дочь Ламы, продолжавшая учиться в городской школе, под присмотром его сестры, и приезжавшая в деревню к отцу на каникулы, поступила в педагогический институт да скоротечно выскочила замуж, он остался, по сути, один. Правда, у него всегда была вторая семья — тайга, и прибавился новый друг Лукич с женой Татьяной и Вовкой. Но через три года, после развода с мужем дочь привезла к Ламе внука Мергена. Сначала ненадолго, потом на лето, а потом и вовсе оставила на постоянное проживание. Мерген в деревне пошел в начальную школу. Когда Лама уходил в тайгу, за внуком присматривала жена Лукича Татьяна…

Лама очень хорошо знал своего друга. И понимал, что его не нужно ни утешать, ни разговаривать с ним. Лукич все свои проблемы носил в себе. Не делился с другими. И не любил, когда кто-то к нему лез в это время с расспросами.

Гришка откупорил бутылку, налил желтоватого напитка в алюминиевые кружки. Лукич протянул ему ковшик.

— Лей нам с Ламой сюда.

Гришка взглянул на содержимое бутылки, отметил пальцем половину, долил равномерно в кружки, остальное вылил в ковшик.

Лукич привстал с чурки, на которой сидел, протянул ковшик с виски Ламе. Тот взял ковшик, обмакнул в виски кончики большого и безымянного пальцев другой руки, плавным щелчком побрызгал на печку, по сторонам, что-то еле слышно побормотал, отпил половину содержимого. Вернул ковшик Лукичу. Лукич тоже обмакнул два пальца в виски, побрызгал по сторонам, на печку, перекрестился. Гришка и Семен проделали то же самое.

— За скорое выздоровление Татьяны, — сказал Семен. Звякнули алюминиевые кружки.

Лама от выпитого повеселел, заулыбался.

— У Лукича самогонка лучше. Без запаха.

— Да, — крякнул Семен. — И как они пьют такую гадость?!

— А мне понравилась, — оживился Гришка. — Надо еще заказать Вовке… Хотя он уже не работает на этого…

Лукич молча посмотрел на Гришку.

— На кого? — спросил за него Семен. Ему тоже было интересно узнать, чем занимался Вовка в городе.

— Ну этот, как его, сын Стюрки из сельмага, — сказал Гришка.

— Это та, которая под видом водки самогоном своим торговала. А Генка, ее мужик, с этим сынком разливали самогон по бутылкам, закручивали крышки, этикетки наклеивали? — спросил Семен.

— Она. А его «Торбой» все звали. Такой круглый, рыхлый. В себя да под себя все грёб, — подтвердил Гришка.

Лукич нахмурился.

— Этот Торба забурел. Гоняет по городу на большом черном джипе — встречные машинёшки к обочине прижимаются, когда видят его. Побаиваются, пропускают… Говорят, он подмял под себя лесхоз в соседнем районе — прежний директор помер при странных обстоятельствам. Еще крепкий был мужик. И дружит этот Торба с самим районным прокурором. А Стюрка при нем. Деньги считает. А Генка в этом лесхозе охраняет срубленный лес да лесовозы крыжит, которые лес вывозят.

В избушке наступила тишина. Дрова в печке прогорели. Лукич резко встал, распахнул дверь. Поток холодного воздуха затушил полусгоревшую свечу. Лукич вышел из избушки, откинул полог пристройки, набрал дров.

— Эх, не к добру все это, — негромко сказал Семен.

— Генка на грузовике собаку Лукича задавил, — сказал Лама.

— Это когда было? — спросил Семен.

— Вовка был еще маленький, об этом все знают, — сказал Гришка.

— Я тогда егерем работал, в деревне редко появлялся, — оправдываясь, сказал Семен.

В избушку вошел Лукич с охапкой поленьев. Высыпал их у дверцы буржуйки.

— Пора собакам варить, да спать укладываться надо, — сказал он.

Семен улегся спать поперек досок у каменной стены избушки, где потолок был всего в метр высотой. Лама, Гришка и Лукич легли повдоль досок нар ногами к печке, головой к Семену.

— Ты, Семен, того. Ночью не порти воздух, — попросил его Гришка.

— В тесноте, да не в обиде, — ответил Семен. — А чтобы крепче сон был, может, кто что-нибудь расскажет, байку какую… Вот скажи, Лама: что обозначает твое имя?

Лама стеснительно крякнул от внимания к себе, но ответил:

— По-тибетски — «Высочайший». — Лама замолчал, услышав смешок Семена.

— Родители твои, значит, знали, что ты таким высоким будешь?!

— У меня и отец высоким был, — продолжил Лама. — Но «высочайший» это не про рост, а про высокий дух. Ламы — это же тибетские священники. Считается, что у священников духовность выше, чем у простого человека, — пояснил Лама.

Все молча слушали, и он продолжил:

— Раньше у тувинцев имена не сразу давались. Мальчик получал свое имя лет в десять, а то и старше. Считалось, что когда мальчик получает коня, только тогда он становится мужчиной. А до этого у мальчика не было имени. Его звали просто «Оол», то есть «мальчик». Иногда это приложение оставляли при имени. К примеру, Алдын-оол. Переводится как Золотой мальчик… А меня назвали в честь священнослужителя. Видимо, уважали его родители шибко, а может, он сам и посоветовал, — Лама замолчал.

— А как переводится имя твоего внука? — спросил Гришка.

— Своему внуку я сам выбрал имя, причем сразу, как он родился. Как первый раз я увидел внука, так и назвал — «Мерген», — сказал Лама. — «Мерген» переводится как «мудрый» или «меткий стрелок».

— Так «мудрый» или «меткий стрелок»? — спросил Гришка.

— Это имя мне давно нравилось, — продолжил Лама. — С тех пор, как услышал легенду о Йовгун Мергене…

— Расскажи? — полусонным голосом попросил Семен.

— Могу и рассказать, — сказал Лама. — Слушайте:

«Когда-то в нашей стране жил известный своей доблестью и знаниями человек по имени Йовгун Мерген. Он был очень метким стрелком — никогда не промахивался. Однажды над одной стороной китайского города Пекин не взошло солнце, и все время было темно. Тогда попросили прийти нашего Мергена. Он пришел и сказал китайцам:

— Выше мира и ниже неба живет птица Хан Герди. Она распростерла одно крыло и закрыла им око солнца. Если я стрельну в птицу, которая вам мешает, я ее вам достану. Правда, одно будет плохо: погибнет ваш город!

Тут сказал Эжен Хаан:

— Если городу суждено погибнуть — пусть погибает! Лишь бы только снова взошло солнце, а там все равно!

Взял Мерген лук и стрелы, прицелился хорошенько и выстрелил. И вот упало вниз одно крыло Хан Герди, и город Пекин был разрушен до основания. Но око солнца снова взошло.

Возблагодарили китайцы этого человека за доставленную им радость и устроили в его честь большой пир. Но ему дали на этом пиру яд, так как посчитали: „Это большой враг! Пока он жив, он никогда не даст нам снова возвыситься!“

Йовгун Мерген ушел, отправился на запад и умер в местности под названием Менгюн Дежю. Мерген превратился в черный камень и так там и остался.

Но китайцы, хотя он был уже мертв, по-прежнему боялись его. Каждый год они приходили туда и обильно поливали камень ядом. Так делали они много лет. И однажды камень исчез. От него не осталось ничего, кроме жирного следа, направленного на север. С тех пор о Йовгун Мергене ничего не слыхать».

Лама закончил свой рассказ, приподнялся на локоть, посмотрел на товарищей. Семен уже спал, посапывая, Гришка тоже, похоже, засыпал. Не спал один Лукич. Лама поудобнее уложил под голову телогрейку, перевернулся на другой бок.

Лама вскоре уснул, но Лукич уснуть не мог. Мысли о Грозе, о Татьяне и о Вовке лезли в голову, как он их не гнал прочь. И он, дождавшись, когда его соседи: Лама, Гришка и Семен уснут глубоким сном, встал, накинул сверху телогрейку на исподнее белье, снял с полки потушенную свечку, спички, нащупал в самом углу полки для посуды маленькую иконку Божьей матери и вышел из избушки, прикрыв за собой дверь. Самур встал, освобождая место для хозяина под навесом. Уткнулся головой ему в ноги. Потянул большим носом родной для него запах хозяина, попытался лизнуть руку Лукича.

— Да фу ты! — сказал Лукич.

Самур попытку полизать руку хозяина отставил, но стоял рядом, прижавшись к ногам Лукича. Лукич поставил на поленья крышку со свечой, облокотил на каменистую стенку иконку. Зажег свечу. Лики света затрепетали по лицу Божьей матери. Казалось, лицо ожило. Осуждающий взгляд смотрел на него.

— Пресвятая Богородица! Прости меня Грешного! Прости меня за то, что обращаюсь к тебе только, когда мне трудно, — крестясь, зашептал Лукич. — Прости меня и за невиновную тварь Божью! Грозу! И за Татьяну, которую я оставил одну больную дома! Пошли ей здоровья! А еще молю тебя за Вовку!.. Дай ему разума! Обереги его от плохих людей… А еще молю тебя, заступись ты за землю нашу грешную!..

Свеча догорала. Лик Божьей матери тускло отсвечивал в последних проблесках. Казалось, не будет Лукичу прощенья. Но на душе после молитвы стало спокойней. Лукич вернулся в избушку, лег и провалился в тяжелый беспросветный сон.

Семен благодаря предыдущей беспокойной ночи, трудному переходу и выпитому виски уснул быстро. Но снились опять кошмары из прошлой жизни.

…Щелкающий звук бил по ушным перепонкам, не давал опять впасть в бессознательное небытие, в котором было так хорошо и комфортно, в котором ничего не болело, где не пахло звериной мертвечиной. Но этот ворон! Сейчас Семен больше всего на свете ненавидел этого ворона. Ворон на мгновение затих, перепрыгнул поближе к добыче и защелкал клювом уже совсем рядом с его головой.

— Сгинь, поганый! — чуть слышно выдохнул Семен.

Но ворон был старым, опытным. Он сделал еще один прыжок. Семен не видел это, а почувствовал легкий порыв воздуха от взмаха крыльев. И открыл глаза. Правый глаз открылся сразу, а левый от спекшейся крови на ресницах засопротивлялся. Семен хотел протереть его, но руки были придавлены такой тяжестью, что Семен понял, что две руки он сразу не вытянет. И он попытался вытянуть правую. Потянул плечом, потом стал сгибать ее в локте. Кисть, сжавшая рукоятку ножа, тормозила это движение. Семен попытался разжать ее. Не получалось. И тогда он потянул руку вместе с ножом, разрезая звериную плоть.

Из-под звериной туши Семен, терявший несколько раз сознание, выполз, когда уже начало темнеть. Воронье, слетевшееся по призыву старого ворона, уже давно приступило к своей трапезе. Они как полновластные хозяева добычи отгоняли наглых сорок. Но на запах крови уже шла росомаха.

Семен пополз по тропе туда, откуда пришел. Выбрасывал правую руку с ножом вперед, втыкал нож в землю и, упираясь левым локтем, подтягивал вперед непослушное тело. Он оставлял окровавленный след, но крови было немного — к его счастью, крупные сосуды были не повреждены. Целым был и позвоночник — он чувствовал боль во всем теле. А вот ноги были искромсаны, кости на ногах раздроблены…

«Эх, была бы помощь! Да вертолет до больницы!» — проснувшись, думал Семен.

После этого сна Семен долго не мог уснуть. Лежал на спине, смотрел в черный низкий потолок, слушал мерное дыхание друзей. Под утро наконец забылся — и опять страшный сон начал сниться. Еще страшнее первого.

— Значит, ты с нами в Иркутск не поедешь? Бросаешь нас ради Лукича, да этой тайги, будь она проклята! — кричала жена. Семилетний сын, одетый уже в пальто и шапку-ушанку, сидел на чемодане.

— Да поймешь ты или нет, что я умру там в этом вашем городе! Кто меня тягать будет с пятого этажа? Кто в тайгу будет возить? На что жить будем? На пенсию?! — перекрикивая жену, пытался привести свои аргументы Семен. — Да и Кольке через год-другой пора уже будет уходить со мной на промысел!

— Что?! Кольку?! Ну уж нет! Хватит мне одного инвалида!..

Семен опять проснулся, повернул голову, сжал пальцы в фиги.

— Ночь прочь, сон прочь, — еле слышно зашептал он, глядя в посветлевшее окно.

Лукич приподнялся на нарах.

— Опять снилось? — шепотом спросил он.

— Да. Что-то твое заклинание не очень помогает, — шепотом ответил Семен.

10

Лукич не сразу понял, что мир вокруг них начал меняться. Все вроде бы по-старому. И Лама, и Семен, и Гришка, и собаки, и избушка, и тайга. Но стояла такая тишина, словно уши были заткнуты ватой. А вскоре с неба, которое, казалось, можно рукой достать, начал падать такой густой крупный снег, что дальше двадцати метров ничего не было видно. Хлопья, а не снежинки. И шел снег не переставая. И когда уже позавтракав, допивали чай, Гришка запереживал:

— Да что это такое, в самом деле. Прямо апокалипсис какой-то. Это Семен на лыжах. До своей избушки под горку покатит, а мы же на колесах. Не забуксовать бы.

А потом неожиданно налетел ветер. Лукич такого и не мог припомнить. Разве что в феврале. Да и то не такой сильный. Ветер неожиданным образом, словно по заказу, сдувал выпавший снег с возвышенных и открытых мест в низины, лога. И шли Лукич с Гришкой к машине по подметенной ветром тропе. Самур, рванувший было в чащу, провалился по самую грудь в снег и вскоре вернулся назад на тропу, по которой не торопясь шла вихляющей походкой Угба.

В город Лукич с Гришкой приехали на «Бобике» на следующий день. Сразу в больницу. Вовка ждал их в холле первого этажа. Лукич не сразу его узнал — так он изменился: городская одежда, большая рыжая борода и бритая голова. А главное, он заматерел. И взгляд стал совсем взрослым.

Вовка поднялся с кресла, в котором сидел, быстро шагнул навстречу.

— Здравствуй, папа! — Он обнял отца. От него пахло духами и чем-то еще городским: может, шампунью, может, новой одеждой. Потом Вовка отстранился, поздоровался с Гришкой.

— Здравствуй, дядя Гриша. Спасибо, что привез.

Они прошлись по холлу, нашли три свободных стула, сели.

— Сейчас тихий час. Прием с пяти до семи. К маме пока не пускают — она в реанимации, но я договорился, — увидев обеспокоенный взгляд отца, быстро проговорил: — Ей уже лучше. — Он посмотрел на Гришку.

— Я ему ничего не сказал. Как и обещал, — сказал Гришка, кивнув в сторону Лукича.

Лукич пристально посмотрел сначала на Гришку, потом на сына.

— Маме уже лучше, — повторил Вовка. — Ты, папа, успокойся, а я расскажу все по порядку.

Лукич взглянул на Гришку.

— Хотел тебе Угбу отдать — сейчас подумаю.

— Да это все он! Сказал, чтобы я не говорил тебе раньше времени, — расстроенно забормотал Гришка.

— Так вот, — начал рассказ Вовка. — Неделю назад я встретил случайно Любу. Она в город анализы привезла. Она рассказала, что мама больна и требуется операция. А я как раз получил расчет на своей работе. Взяли такси, доехали до деревни. Таксист еще упрямился — далеко ехать. Но деньги любит — поехал за тройной тариф. А ждать не стал. Пришлось дядю Гришу просить. На следующий день приехали с мамой в больницу. Мы с Любой договорились об операции. За деньги, конечно. Ей за два дня сделали все анализы. Операцию делал сам заведующий. Гад! Видно, сильно деньги нужны были. А навык уже потерял. В общем, сделал операцию не очень удачно. Это я понял уже на следующий день, когда он к маме в палату не пустил. Мол, реанимация. Хотя, когда деньги брал, обещал, что будет пускать в любое время дня и ночи. И глазки у него так пугливо бегали, и голос дрожал: «К сожалению, уже поздно привезли. Сделали все, что смогли».

Я его оттолкнул, вошел в палату. Мама лежит под капельницей, без сознания. И лицо у нее желтое-желтое, — Вовка сглотнул слюну. — Думаю, ну все… — Вовка тяжело вздохнул. — Дяде Грише сказал, чтобы ехал за тобой. Дядя Гриша уехал, а мы с Любой просидели здесь в холле до утра. Потом еще сутки. Все без изменения: мама без сознания.

Утром я вышел на улицу. Смотрю, небо какое-то странное. Низкое. Словно смотрит пристально на меня. А потом повалил снег. Такого я отродясь не видывал. Машины все встали. Буксуют. Один «жигуленок» аж выбросило через тротуар на газон. Он так и этак. Юзом идет и все. Я подошел, подсобил. Водила вылез из-за руля. И мы вдвоем еле-еле вытолкнули «жигуленка» на дорогу. Водила поблагодарил, деньги хотел дать. Я отказался взять. Хотел было идти назад в больницу, но что-то меня останавливает. Я оборачиваюсь. Вижу, «жигуленок» заглох. Я вернулся. Водила открывает капот. Вместе пытаемся понять, что к чему. А тут такой ветер налетел. Вмиг смел снег с дороги. Даже странно как-то. А мы все возимся. Все машины разъехались. Я и предположил: «Может, аккумулятор?» Решили толкнуть. Водила вышел из машины. Одной рукой держал руль, второй толкал. Ну и я, соответственно. Разогнали. Он прыгнул в машину, включил вторую, она и завелась. Водила поставил на нейтралку, погазовал, выходит, спрашивает у меня: «Деньги возьмешь?» Я говорю: «Нет». «А почему?» — спрашивает. «Я вам помог, а вы другому помогите», — говорю я. «Ну может, тебе чем-то помочь?» — спрашивает он. «Чем вы поможете? У меня мать в реанимации»… Он так странно посмотрел на меня. Достает визитку, отдает ее мне, говорит: «Ты мне позвони через полчаса, ладно?» И уехал. Я смотрю на визитку — он врач анестезиолог, из областной больницы, кандидат медицинских наук. — Вовка сделал небольшую паузу. Лукич и Гришка молча ждали продолжения рассказа.

Когда я вернулся в холл больницы, Люба быстро подошла ко мне и сказала, что подходил заведующий и сказал, что маму перевели из реанимации в палату. Это она уже потом мне рассказала, что это палата для безнадежных. И что-то надо срочно делать. Я показал ей визитку.

— Звони немедленно! — сказала она.

Я стал звонить. Сначала никто не отвечал. Потом, наконец, ответил тот водила-врач, выслушал, сказал, что скоро приедет. Через полчаса подлетает к больнице «Скорая», выходят четверо в белых халатах, с металлическими баулами в руках. Один из них мой «знакомый». Спрашивает: «Отделение, палата, фамилия, имя, отчество?»

Через два часа спускаются. Я подхожу спрашиваю: «Как у мамы дела?» — «Идет на поправку, — улыбнулся врач. — Мы ее прокачали, убрали закупорку желчных проходов. А по-простому — послеоперационную желтуху. Хорошего лекарства вкачали, она пришла в сознание. Перевели назад в реанимацию». Я посмотрел на этих четырех врачей, спрашиваю: «Сколько должен?» А этот анестезиолог отвечает моими словами: «Мы помогли тебе, и ты помоги тем, кто будет в этом нуждаться». И так по-доброму улыбнулся. — Вовка закончил рассказ.

Лукич сидел некоторое время молча, потом спросил:

— А ты на охоту его пригласил?

— Нет.

— Зря. Наш человек, хоть и незнакомый.

Татьяна после приезда медиков из областной больницы быстро пошла на поправку. Через сутки она уже садилась самостоятельно на кровати, а на следующие попросила Любашу, которая с разрешения главврача ухаживала за ней прямо в реанимационной палате, чтобы ее выписали домой. Дома привычней, и питание домашнее лучше и качественнее, а Любаше за ней ухаживать тоже лучше дома. А Любаша все-таки фельдшер: и швы умеет снимать, и раны обрабатывать, и уколы ставить. Вот если бы не было Любаши, тогда да — еще неделю, а то и две пришлось бы провести в стационаре. Лукич и Вовка тоже согласились с этим и решили: пока Любаша готовит Татьяну к транспортировке, закупает необходимые лекарства в больничной аптеке, съездить в торговый центр — прикупить что-нибудь.

В торговом центре к Вовке подошел бритоголовый парень. Он чем-то напоминал по внешности Вовку — бритым черепом, крепкой подтянутой фигурой, но взгляд у него был холодным и скользким. Лукич хорошо знал такую породу людей, но общался с ними мало — такие в тайгу заходили редко. Первым желанием Лукича было позвать Вовку, чтобы он не общался с ним. Но Вовка уже стал взрослым. И от всего его уже не убережешь. Лукич продолжал сидеть на диванчике, но внимательно следил за тем, что происходит. Бритоголовый дружески хлопнул Вовку по плечу, потом провел рукой по обросшей за неделю голове.

— Зарос ты что-то. Торбе не понравится.

Вовка посмотрел в упор на Бритого, но промолчал.

— Что не возвращаешься?

— Я же уволился, — спокойно сказал Вовка. — Получил расчет.

— Все возвращаются, когда деньги кончаются, — по-свойски улыбнулся Бритый. — А у тебя мать. Ее лечить надо, — Бритый достал из внутреннего кармана пиджака пачку долларов, протянул Вовке. — Аванс от Торбы. Работа для тебя есть… Ты же хорошо знаешь те места в соседнем районе, что граничит с вашим. С севера Большого хребта?

— Да, — ответил Вовка. — А как ты меня нашел? Следите?

— Ну, что ты? Так, присматриваем, чтоб никто не обидел. Шучу-шучу. Катя позвонила, что ты здесь. А почему ты к ней не заходишь? Скучает сестренка, — Бритый помолчал. — Ну что, договорились? Будешь проводником? Держи, — сказал Бритый.

Вовка взял пачку. Оглянулся на отца, сидящего на диванчике. Сунул доллары в карман.

— Странный ты какой-то, — сказал Бритый. — Все тебя любят, доверяют.

— Кто все? — немного удивился такому разговору Вовка.

— Торба, сестренка моя, Людочка, тот же Андрюха… Все, кроме меня.

— Ну а ты что, лысый? — пошутил Вовка.

— Я — Бритый. И ты об этом знаешь.

— Знаю. Знаю, что ты терпишь меня, пока я нужен.

— Правильно знаешь, — ухмыльнулся Бритый.

Вовка в упор посмотрел в глаза Бритого:

— Когда выезжаем?

— Через час. Сбор в офисе.

Бритый резко развернулся и пошел прочь. Вовка подошел к отцу:

— У меня срочная работа — без меня как-нибудь управитесь? А я через недельку подъеду, ладно?

— Ладно-то, ладно, но что-то не нравится мне этот лысый хлыщ.

— И мне не нравится, — улыбнулся Вовка. — Но хорошее лекарство дорого стоит, а я немного поиздержался.

Лукичу по неуверенному голосу сына было понятно, что тот колеблется — нужно ли соглашаться на срочную работу, но давить на него не стал. Сам пусть решает.

— Ну что, поедем назад в больницу? — Вовка взял с диванчика большие пакеты с покупками.

Большой черный джип несся по шоссе все дальше от города. Горы темной мглой медленно приближались навстречу, заслоняя черный, с бусинками звезд, горизонт. По бокам дороги, в ослепительных лучах ксеноновых фар дальнего света начали мелькать сначала редкие заснеженные березы, ели, сосны и лиственницы. А когда пошли кедры — тайга встала сплошной темной стеной. На плавном повороте джип замедлил скорость, и в ярком свете фар Вовка увидел стоящую на обочине дороги то ли волчицу, то ли дикую собаку. Умный зверь пережидал проезжавший автомобиль. Почти поравнявшись с ним, Торба вильнул рулем вправо, сбил кенгурятником животное и, захохотав, закричал:

— Не стой у меня на дороге!

У Вовки перед глазами вдруг, словно вспышка, предстала страшная картина из его далекого детства: следы грузовика и белая смертельно раненная собака на снегу.

— Тормози! — сказал он. — Тормози, кому сказал! — В его голосе было столько безрассудной ярости, что Торба непроизвольно нажал на тормоз. Джип бросило вбок, но сработала антипробуксовочная система, и джип встал.

Вовка открыл дверцу, вышел из машины, достал из внутреннего кармана пачку долларов, бросил их на сиденье, захлопнул дверь. Джип минуту стоял на месте, потом, взревев, рванул по дороге в сторону гор. Вовка посмотрел вслед, окинул взглядом пустую, ставшую черной, дорогу и пошел по ней в обратную сторону. Мороз к ночи усиливался. Вовка поднял воротник. До города было не меньше тридцати километров. Останавливаться было нельзя — замерзнешь. Вовка мысленно окинул все расстояние, которое ему предстояло преодолеть по пустынной дороге, и решил, что справится.

«Жаль, конечно, что нет шапки и рукавиц, — подумал он. — А почему нет?» Он снял с шеи шарф, надел его на голову, завязал под подбородком. Кисти рук засунул в карманы пальто. И двинулся быстрым, но размеренным шагом.

Поравнявшись со сбитым животным, он остановился, наклонился, чтобы получше его рассмотреть. Длинная крупная серая на белом снегу в свете луны собака-волчица доживала свои последние секунды.

«Такую красоту сгубить?! Ради чего? Не будет тебе, Торба, прощения на том свете», — подумал Вовка. И вдруг заметил легкое движение — к соскам волчицы-собаки, тыкаясь слепой мордочкой, ползло мокрое еще существо.

— О, Пресвятая Богородица! — вскрикнул Вовка, схватил щенка — волчицы в это время года не щенятся — обтер его носовым платком и сунул за пазуху.

Теперь нужно было спешить. И Вовка быстрым шагом пошел по дороге.

В это время года по этой дороге ночью никто не ездил, но сегодня было иначе. Сначала Вовка услышал далекое надсадное урчание, потом свет фар. Груженный кругляком лесовоз приближался. Но откуда в это время года лесовозы? Сезон ведь закончился. Или вывозят заготовленное впрок? Вовка перешел на другую сторону дороги, остановился и поднял руку.

Груженный лесовоз плавно затормозил. Вовка открыл дверцу:

— Командир, подбросишь?

— Садись, если не спешишь. Перегруз, быстро не поедем, — сказал недовольно водитель.

Вовка залез в кабину, захлопнул дверцу. Водитель выжал сцепление, воткнул первую скорость, нажал на газ. Лесовоз надсадно взревел и медленно тронулся с места. Водитель посмотрел в зеркала заднего вида, мотнул головой.

— Что, не в настроении? — спросил добродушно Вовка.

— А ты кто? На охотника не похож, на туриста тоже. — Водитель щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету.

— Спасатель я, — Вовка улыбнулся, из-за пазухи достал щенка. Тот уже окончательно обсох, нагрелся за пазухой, но был голоден и потому, проснувшись, чуть слышно заскулил.

Водитель внимательно посмотрел:

— Волчонок? — приоткрыл боковое окошко, чтобы выходил табачный дым.

Вовка зажег свет в кабине, глянул щенку под хвост.

— Сучка. Похожа на волчицу, но обычно в это время они не щенятся.

— Так в это время раньше и лес особо не валили. Вывозить — вывозили. А сейчас хозяин пригнал китайцев с роботом, бульдозер. И снег нипочем. Снег бульдозер расчистил, робот за ствол взялся, вжиг под самый корень — даже пенька нет, еще вжиг-вжиг — и сучьев нет и верхушки. Минута, и готовое бревно уже в лесовозе. Старые лесовозы уже не справляются. Говорят, уже с Китая везут новые… А ты говоришь, не щенятся в это время. Скоро не то что волков не останется, тайги не будет, — закончил монолог водитель.

У Вовки кольнуло в груди, но он, глядя на беспомощного младенца у себя в руках, улыбнулся:

— Будет! Новая народится, нарастет. Правда, Тайга?

11

Когда Вовка вошел в дом, началось радостное оживление. Вышел отец из кухни, где он читал книгу, прислонясь спиной к теплой печи. Любаша выскочила в коридор из комнаты, где лежала на кровати мама. Мама аккуратно села на кровати, попыталась встать на ноги.

— Вернулся, значит, — сказал отец, не выказывая свою радость.

— Привет, — сказала Любаша, светясь от радости.

— Кто это там? — раздался голос матери.

— Это мы, — засмеялся Вовка. — Мам, ты лежи, я счас зайду.

Любаша суетливо бросилась в комнату матери.

Отец, воспользовавшись моментом, сказал:

— Любаша теперь будет жить у нас. Ты до свадьбы к ней не лезь.

— А когда свадьба — то? — спросил Вовка.

Отец посмотрел на сына:

— Согласен, значит?.. Известно когда. После Пасхи, на Красну горку. Чтобы жили долго и счастливо… А что у тебя там?

Вовка достал из-за пазухи живой комочек.

Отец внимательно глянул:

— Волчонок!

— Тайга. Сучка, — улыбнулся Вовка.

— А чем кормишь? Он же еще слепой?

— Соской. Молоком да детским питанием.

Через неплотно прикрытую входную дверь в коридор на чужой запах ворвался Самур. Увидев Тайгу, он ощетинился.

— Фу! — прикрикнул на него Вовка. — Она наша. Будет жить с нами. — Когда Самур немного успокоился, Вовка поднес ее обнюхать. Самур втянул большим носом незнакомый запах, потом лизнул серую слепую мордочку. Тайга заскулила, приветствуя вожака своей новой стаи.

Два дня сушили сухари, закупали в сельмаге все необходимое, в охотобществе обменяли добытую Лукичом пушнину на большое количество патронов.

— Забирайте все, что есть. Когда я у вас буду, неизвестно. Может, в марте. А может, кто другой вместо меня будет. Надоело мне к вам мотаться, — говорил охотовед-заготовитель, выдавая под расписку боеприпасы.

В магазине тоже происходило что-то необычное. Как положено, раз в неделю, у заднего входа стояла тентованная «газель», но водитель-экспедитор вместо того, чтобы выгружать новый товар, наоборот, загружал остатки товара из магазина в машину.

— Все, лавка закрывается! — подытожила заезжая продавщица. — Нерентабельная у вас торговля. Вон Гришка пусть возит вам из райцентра крупу да хлеб. А самогон у вас свой, — попрекнула Лукича продавщица.

А под вечер, накануне ухода в тайгу, к Лукичу зашел старовер Прокопий. Прямо с порога, сняв только шапку, проговорил:

— Попрощаться зашел. Уходим мы всей семьей в верховья Большой реки. Прямо по льду и пойдем. Летом-то туда никак не доберешься. Разве что на вертолете? А кто нам его даст?

Лукич разочарованно молчал. У старовера Прокопия была большая семья. Аж десять детей. И все работяги. Пацаны уже в семь лет могли прокормить себя рыбалкой, охотой.

— А что так? — спросил Лукич.

— А еще года два назад забрел со старшим туда и сруб заброшенный присмотрел. Давнишний. Мы его топорами подладили, крышу подновили, щели мхом законопатили… А тут давеча сон приснился. И не сон, а наваждение, прямо. Что черная нечистая сила пришла к нам в деревню души наши светлые забрать…

Лукич перекрестился на икону, висевшую в правом восточном углу.

Старовер украдкой двумя пальцами осенил заросший густой бородой рот.

— Ну, с Богом! — сказал Лукич. — Захотите вернуться, будем рады.

— Ну, покедова, — кивнул Прокопий.

В тайгу ехали втроем. Гришка за рулем своего «Бобика», Лукич рядом, крепко вцепившись в ручку под лобовым стеклом. Вовка сидел сзади на откидном сиденье. Самур и Угба лежали на металлическом полу автомашины рядом с вещмешками.

Грунтовая дорога, на которую они свернули с трассы, ведущей от райцентра до их деревни, несмотря на обильные снегопады, была проходимой. Снег толстым слоем лежал в логах, низинках, на склонах гор, в нескольких местах подходивших вплотную к дороге. Гришка с опаской посматривал на эти нависшие над дорогой тонны снега. Лукич, как обычно, в дороге молчал, а Вовка под монотонный гул мотора что-то напевал. Иногда, когда «Бобик» катился под уклон, можно было разобрать слова:

Шумит золотая,

поет золотая,

моя золотая тайга!

Песня была очень старой. Гришка ее слышал по радио, когда ему и самому-то было — от горшка два вершка. И слова Вовка перевирал на свой лад, но в груди у него что-то екнуло, он взглянул на Лукича — тот сидел, задумавшись, и Гришка стал подпевать своим хриплым, прокуренным голосом:

Шумит золотая,

поет золотая,

моя золотая тайга!

Гришка иногда посматривал на Лукича — не будет ли он смеяться над его голосом. Лукич умел делать все, кроме одного — он не умел петь. И Гришка никогда не слышал, чтобы он когда-нибудь даже попытался это делать. Но, видимо, действительно что-то начало меняться в их мире, если обычно плотно сжатые губы Лукича вдруг зашевелились, и он зашептал:

Шумит золотая,

поет золотая,

моя золотая тайга!

Не менее удивительным было и то, что когда они, доехав до места, выгрузив вещи и выпустив собак, не стали препираться насчет собаки, а Лукич сам предложил:

— Хочешь Угбу? Отрабатывай — тащи вещи в избушку. И с Семена в этот сезон не бери собольков… Не смотри, что ходит она как увалень. Она у тебя соболятница.

— А как же вы? Вас двое, а собака одна? — Гришка, не веря своему счастью, запустил руки в густую шерсть Угбы. Стал почесывать ей за ухом, шею, бока.

— Дома у нас растет смена. Правда, Вовка? — Лукич подмигнул сыну. — А этот сезон одним Самуром обойдемся. Снег глубокий. По переменке с Вовкой будем на лай бегать.

Втроем получалось быстрее перетаскивать вещмешки с поклажей. Да и настроение было совсем другим. Приподнятым. А это придавало дополнительные силы.

Вовка, не бывавший в родных местах восемь месяцев, с радостью узнавал подзабытое: и тропу, и тайгу, и низину, и Большой хребет. И уже совсем не стесняясь — душа требовала — пел все ту же песню про тайгу. Но жизнь, как известно, распоряжается по-своему. Неладное Лукич почувствовал, когда они, миновав болотистую низину, начали подниматься на Большой хребет. Самур сначала насторожился, к чему-то прислушиваясь, а потом рванул по тропе вперед. Уже вдалеке он пару раз гавкнул, потом наступила тишина.

Лукич внимательно осмотрелся, снял с плеча карабин. Вовка петь перестал, клацнул затвором мелкокалиберной винтовки, вставил патрон в патронник, вогнал его затвором в ствол. Чужих следов Лукич не обнаружил. Прислушался. Было тихо. Лукич повесил карабин на плечо, поднял вещмешок с сухарями. Метрах в ста от избушки Угба затявкала, ускорила свой шаг. Лукич почувствовал запах дыма. Он опять положил вещмешок на снег, снял с плеча карабин, рукой показал, чтобы Вовка с Гришкой стояли на месте, бесшумно двинулся по тропе. Сделав шагов тридцать, он замер. Ему навстречу выскочил Самур, а вслед за ним Грай — кобелек Семена. Он ускорил шаг. У избушки вокруг Угбы крутился кобель Ламы, из трубы шел дым. Лукич открыл дверь, чуть пригнулся, заглянул внутрь.

— Вы что, совсем здесь прописались? — с улыбкой сказал он.

— Здорово, Сергей Лукич! — обрадовались его приходу Лама и Семен. — Заходи, вовремя пришел, скоро каша будет готова.

Увидев Вовку с Гришкой, Лама с Семеном обрадовались.

— Ты уже знаешь? Подкрепление привел, — сказал Семен.

— Что знаю? — спросил Лукич, пристально посмотрев на него. — Да не тяни, говори!

— Да как тебе сказать. Одним словом, нашествие. С соседнего района к моему участку приближаются китайцы. Бульдозером сгребают снег. Такая огромная механическая рука берет ствол дерева, пила пилит под самый корень, тут же срезает ветви, верхушку. Минута, и пожалуйста тебе готовое бревно. Срезают все подряд, после них голая степь — ледяная пустыня остается. Командиром у них сын заведующей из нашего сельмага. Бывшая, которая самогоном торговала вместо водки.

— Торба, — сказал Вовка, задумавшись.

— А ты откуда про это знаешь? — спросил Лукич у Семена.

— Как откуда? Сначала не мог понять, откуда гул. То есть, то нет. А потом понял. Ветер с той стороны — гул. Нет. И не слышно ничего. Я забрался на скалу, смотрел в бинокль, потом подобрался поближе, — рассказал Семен.

— Вместо того, чтобы охотиться, ты шпионажем занимаешься, — попытался пошутить Лукич.

Кашу ели молча, потом, когда начали пить чай, Лукич сказал:

— Значит, так. Ты, Гришка, оставайся с Угбой в избушке, пока мы не вернемся. Отдыхай, и собака к тебе привыкнет. А мы выходим прямо сейчас. Вовка, ты себе маскхалат взял?

В ноябре день короток. В тайге тем более. Вначале пятого дня уже начало темнеть. К избушке Семена подошли уже в полной темноте. Привычно растопили печку, сварили ужин, вскипятили чайник. Избушка Семена по площади была почти такая же, как у Лукича, но крыша-потолок была низкой. Приходилось либо сидеть, либо пригибаться, чтобы не удариться головой.

У Вовки, отвыкшего за время, проведенное в городе, от таежных условий, мелькнула мысль: «И зачем им все это нужно? В городе и электричество, и горячая ванна, и готовая еда в „Макдоналдсе“… Особенно Семену. Он же инвалид?! Лежал бы на диване, смотрел бы телевизор, попивая пивко?» Но было в этой картине что-то такое, что заставляло дрогнуть молодое Вовкино сердце, что по дороге в тайгу заставляло его петь. И было это знакомым, узнаваемо-родным с самого детства. С того момента, когда он стал ощущать себя. И это было с ним всегда. Даже когда он был далеко в городе, оно, это чувство, было с ним. Пусть в подсознании. Пусть где-то в глубинах его памяти. И это чувство — Вовка даже и не мог назвать, что это было за чувство, — но это была любовь. Любовь к тайге, любовь к Большому хребту, любовь к этим людям. Может быть, некрасивым, заросшим щетиной, одетым в стеганые штаны, телогрейки, пахнущим табаком, костром, потом, но родным. И Вовка, несмотря на предстоящее, почувствовал в душе умиротворение, покой. Он почувствовал себя дома, среди родных ему людей, которые надежны, как никто в этом мире, которые, не спросясь, молча отдадут свою жизнь за него. И он, Вовка, понял, что и он готов отдать свою жизнь за них. И за весь этот окружающий его таежный мир.

Утром, доев вчерашнюю кашу и напившись чаю, они вышли из избушки. Впереди, показывая и прокладывая путь, покатил Семен. За ним шел Вовка, потом Лама. Лукич шел последним. В этих местах он бывал всего несколько раз за все время охоты на Большом хребте. Это был участок Семена. Он был относительно ровным, как может быть ровным склон Большого хребта: не было глубоких логов, за исключением Сухого лога, который был естественной границей участка Семена. За Сухим логом в былые времена до самого горизонта простиралась тайга. Росла она на пологих горах, была удобна для лесоразработок — легко валить лес, вывозить его. Но леспромхоз располагался в тридцати километрах от Сухого лога, лес валили в других направлениях, ближе к шоссейной дороге, которая рассекала соседний район пополам.

К полудню вышли на скалу, откуда как на ладони просматривалась местность за Сухим логом. Было все понятно и невооруженным взглядом. Прозрачный солнечный ноябрьский день установился на несколько коротких часов. И все просматривалось на многие десятки километров. Но Лукич поднес к глазам бинокль. И не узнал это место. До самого горизонта, где раньше стояла вековая кедрово-лиственничная тайга, простиралась заснеженная пустыня, на которой, как после страшной войны, дымились дальние костры, двигались бульдозеры, лесовозы, копошились люди, а посредине стояла жуткая многосотметровая стена, сложенная из бревен.

— Теперь понятно, откуда у меня в низине появился соболёк… Да и волк тоже с этих мест, — сказал задумчиво Лукич.

— Дай гляну, — сказал Лама.

Лукич снял висевший на шее бинокль, передал Ламе. Тот стал смотреть в бинокль, губы его беззвучно шевелились. Потом взял бинокль Вовка. Он долго рассматривал удручающую картину.

— Торба. Это его джип. Таких в городе один-два. А здесь и подавно. Это он, — Вовка отдал бинокль отцу.

Лукич опять стал смотреть в бинокль.

Огромный гусеничный бульдозер медленно начал двигаться в сторону Сухого лога, прокладывая дорогу в глубоком снегу. За ним двинулся трехосный «Урал» с большим тентованным кузовом. А вслед за ним покатил джип.

— Ну, пойдем встречать гостей, — сказал Лукич. — Семен, веди нас к Сухому логу. Вот только кобелей бы попридержать, чтоб нас не выдали.

Лукич посмотрел на сына.

— Ты жениться не передумал?

— Нет, — ответил Вовка, не понимая, к чему клонит отец.

— Если сын родится — назови его в честь деда. Лукой. — Лукич помолчал, посмотрел в сторону Сухого лога. — Вовка, ты сейчас вернешься в избушку, с Гришкой поедете в деревню, оттуда в сторону райцентра, поднимитесь на перевал — помнишь, откуда телефон берет. И звони брату.

— Я ему звонил, когда матери операцию сделали. Он не отвечал.

— Звони, пока не дозвонишься… Расскажи, что у нас тут происходит. Понял? — строго спросил Лукич.

— Понял. Только чем он поможет?

— Твое дело дозвониться, — отрезал Лукич. — Не трать время. Иди прямо сейчас.

Когда Вовка ушел, Лукич отпустил с поводка Самура. Самур метнулся по следам вслед за Вовкой, но вскоре вернулся к Лукичу, сел на снег перед хозяином, не понимая, что происходит. Лама и Семен тоже отпустили с поводков собак.

Лукич посмотрел на друзей, сказал:

— Скоро начнет темнеть, пора начинать. Ты, Лама, поднимись повыше по склону. Метров на двадцать. А ты, Семен, спустись ниже. Замаскируйтесь и ждите, как на солонцах… Я один раз стрельну. Предупрежу, что мы здесь. Если они там не совсем обезумели, то не полезут сюда. Ну все, — закончил Лукич и стал смотреть в бинокль.

За Сухим логом, на очищенной от снега площадке, китайские рабочие поставили большой брезентовый шатер, внутри установили большую железную печь, затопили ее, стали сгружать с «Урала» разборную мебель: стол, стулья, кровати, матрацы. Разгрузкой руководил Торба. В руке у него была бутылка виски, которую он периодически прикладывал горлышком к губам. До него от Лукича было метров пятьсот. Лукич убрал от глаз бинокль, выпустил его из рук. Бинокль повис на кожаном ремешке. Лукич взял карабин, посмотрел в оптический прицел. В крестик прицела попал выпуклый лоб Торбы, потом его сломанный нос, потом бутылка с желтой жидкостью. Лукич нажал на спусковой крючок. Бутылка в руках Торбы от попадания пули крупного калибра разлетелась на осколки. В руке у него осталось только горлышко. Торба в оцепенении стоял несколько секунд, потом бросил горлышко от бутылки, выхватил из-под мышки пистолет, начал стрелять в сторону Лукича. Потом метнулся к джипу, вытащил из него охотничий карабин, лихорадочно стал заряжать его.

Китайские рабочие громко заговорили между собой на китайском, показывая руками на склон Большого хребта. Потом один из них сел за руль «Урала», завел его, стал разворачиваться. Торба с карабином наперевес преградил путь автомобилю.

— Стоять! — кричал он.

Лукич не мог, конечно, услышать, что кричат непрошеные гости, но по жестам и так было все понятно.

Потом Торба бросился к своему джипу, достал большой, похожий на толстый черный брусок, спутниковый телефон, начал что-то в него кричать.

— Жалуется своему другу прокурору, — с легким презрением произнес сам себе Лукич.

Дело было сделано. Теперь надо было ждать. Лукич бережно положил карабин на ствол упавшего дерева, стал смотреть в бинокль.

Стемнело. Лукич опустил бинокль. Прислушался. Стояла обычная таежная тишина. Не было слышно ни далекого урчания «Урала», ни дизельного генератора, который Торба распорядился пока не включать. Лукич опять посмотрел в бинокль. Огней тоже видно не было. Казалось, в мире наступило умиротворение. Но Лукич понимал, что это затишье перед бурей. А то, что Торба просто так не успокоится — было ясно любому, кто знал его. Но Лукич знал и себя. И потому Лукич был спокоен и сосредоточен.

Прошел еще час. На проложенной бульдозером дороге появились огни фар. Медленно, пока еще неслышно из-за большого расстояния, два автомобиля приближались к лагерю Торбы. Когда они остановились у шатра, из них повыпрыгивали люди. Были они вооружены ружьями, карабинами. И хотя они были одеты в униформу, было видно по свободному суетливому поведению, что это гражданские.

Вскоре заработал генератор, появился свет в шатре, а потом засветились два ярких прожектора: один освещал лагерь, второй освещал пространство от лагеря до Сухого лога.

Лукич убрал от глаз бинокль, негромко позвал:

— Лама! Семен!

Первыми на его голос выскочили собаки, потом появились друзья.

— Они там врубили генератор, прожектора, теперь мы можем спокойно разговаривать, развести костер. Ночью они к нам точно не наведаются. Знают, что у нас собаки. Да и местность они еще не изучили, — сказал Лукич.

— Сюда не сунутся, — сказал Семен. — Где ночевать будем? Здесь или в моей избушке?

— Можно и в избушке, — сказал Лукич. — Но утром до рассвета мы должны быть здесь. Ты-то как — туда-сюда — выдюжишь?

— Я ж на лыжах, — улыбнулся Семен.

— А ты что скажешь? — Лукич посмотрел на Ламу.

— Можно здесь заночевать, но неизвестно, что будет завтра, послезавтра… Зачем силы понапрасну растрачивать.

— Ну и решили. Тогда двигаем. Семен, ты лучше знаешь дорогу — иди первым, — проговорил Лукич.

Через два часа они были уже в избушке. В тайге была глубокая ночь, хотя по деревенским меркам всего восемь часов вечера. Споро растопили буржуйку, приготовили ужин, вскипятили чайник. Лукич закатил в избушку чурку и, когда она прогрелась, уселся на нее. В избушке становилось жарко, стали раздеваться: снимать шапки, телогрейки, бродни, ватные теплые штаны.

— Эх, сейчас бы бутылочку виски, — улыбнулся Семен.

— Так, Лукич ее приговорил, — сказал Лама. В его голосе чувствовалось легкое сожаление о расстрелянной бутылке.

Семен сразу уловил настроение Ламы.

— Но у меня есть кое-что получше, — сказал он и посмотрел на Лукича.

— Так и пропьете всю тайгу, — заворчал недовольно Лукич. Потом махнул рукой. — Ладно, но только по одной. Завтра рано вставать.

— Почему рано? — заспорил Семен. — Сейчас рассветает почти в девять. В шесть встанем. Успеем и позавтракать, и спокойно дойти до места.

Выпили грамм по сто самогона. Собрались спать, расстелили матрац, одеяло, подушку. Лукич себе под голову положил сложенные ватные штаны, сверху накинул телогрейку. Но несмотря на тяжелый день, спать не хотелось — очевидно, сказывалось нервное напряжение. Алкоголь приятно согревал желудок, всасывался в кровь, слегка кружил голову.

— А к тебе вроде сын приезжал? — спросил у Семена Лукич. — Лама его видел — взрослый уже? Сколько лет-то прошло?

— Лет-то много, — в тон Лукичу ответил Семен. — Только еще сопляк. Бабское воспитание. Мужиком еще не скоро будет.

— А что так? — спросил Лукич.

— Как что? Как меня увидел, так у него в глазах то ли жалость, то ли стыд за меня какой?

— Подожди, — прервал его Лукич. — Ему стало стыдно, что у него такой отец?

— Да, — Семен кивнул в сторону Ламы. — Лама подтвердит. Ночевать даже не остался: утром приехал, а после обеда на попутке назад. Даже не поговорили.

— Совсем, что ли? — спросил Лукич.

— Совсем. Только и сказал, что мамка послала проведать.

— Не ври, — сказал Лукич.

— Лама свидетель, — сказал Семен.

— Ну и дела, — произнес Лукич. — Меня не было, я бы с ним поговорил.

— Говори не говори — все бесполезно. Пока не повзрослеет, — огорченно сказал Семен. — Ладно, что все обо мне. Лучше расскажи, Лукич, ту историю про кота, которую тебе кореец рассказал.

— Повзрослеет, да поздно будет, — сказал задумчиво Лукич. — А про тувинского зайца слушай… Хотя я Ламе уже рассказывал. Может, что-нибудь другое?

— Не-а, — проговорил Лама. — Давай про зайца.

Когда Лукич уже заканчивал рассказ про тувинского зайца, вдруг залаяли собаки. Лукич накинул наспех телогрейку, натянул на босу ногу бродни, схватил карабин, выскочил из избушки. Самур, гавкнув несколько раз, умолк. Кобели Ламы и Семена продолжали лаять. Вслед за Лукичом из избушки выскочил Лама с карабином в руке.

— Ты давай за угол, а я вон за той лиственницей, — шепнул ему Лукич.

Семен лег на каменистый пол избушки, положив на порог карабин.

Лай раздавался со стороны тропы, ведущей от избушки Лукича. Потом собаки смолкли.

«Человек. На зверя лают по-другому», — размышлял Лукич.

Вскоре на полянку перед избушкой выскочил Самур. Он подбежал к Лукичу, радостно вильнул хвостом, развернулся и бросился назад.

— Кто-то из своих, — негромко сказал Лукич, но карабин не опустил.

— Еще не спите?! — раздался Вовкин голос, потом появился и он сам.

— Уснешь тут, — огорченно сказал Лукич, вешая карабин на плечо.

12

Гришка доехал до деревни, когда уже совсем стемнело. Он привычным взглядом окинул свою улицу — только в трех домах еще светились окна и из труб вился дымок. Три унылых тускло-желтых фонарей сиротливо свисали со столбов, стоявших рядом с этими домами.

«Обезлюдела совсем, — с горечью подумал он. — А ведь еще лет двадцать назад столько народа было. И ребятишек. Гвалт стоял в это время на улице: катались с ледяной горки, играли в войнушку — строили крепости из снега, бросались снежками… И мы с Клавкой опростоволосились. Уже по сороковнику, а детей не смогли родить»…

Собака, всю дорогу провалявшаяся на полу «Бобика», встала на ноги, просунула голову между передними сидениями и лизнула Гришку в ухо.

— Фу ты, падина! — заругался он. Но на душе от этого собачьего теплого влажного прикосновения стало светло.

— Открывай ворота! — крикнул сам себе Гришка.

Клавка тоже обрадовалась собаке. Разыскала старую собачью металлическую миску, отдраила ее до блеска, налила в нее вкусного борща.

Угба, виляя хвостом, лизнула ее в лицо и не спеша приступила к трапезе.

— Наша, — улыбнувшись, сказал Гришка. — Ты только свои туфли не разбрасывай, — строго добавил он.

— Это за какие такие заслуги Лукич тебе отдал собаку? — спросила Клавка.

— Вовка притащил домой волчицу. Ну чтобы она ее не загрызла, Лукич и отдал, — пошутил Гришка.

Утром Гришка встал пораньше. Нужно было собаку накормить, да и выехать пораньше, чтобы исполнить просьбу Вовки — позвонить старшему брату, рассказать, что у них здесь творится.

«Только чем он поможет, находясь за тридевять земель?» — думал Гришка.

От Угбы исходило уверенное спокойствие. Она неторопливо съела свой суп, лизнула Гришкину руку и лишь потом взяла мозговую кость и пошла на крыльцо, чтобы погрызть. Гришка, наблюдая за ней, думал о том, как сильно она отличалась от предыдущей его собаки. Та бы не стала благодарить хозяина, а схватила бы кость и еще бы стала рычать на всех, чтобы не отняли.

— Хорошая собака, — похвалил Угбу Гришка.

Его лучший друг, после Лукича, а теперь уже и Угбы, «Бобик» и в этот раз не подвел. Завелся сразу и загудел ровно, ритмично, вселяя уверенность во все происходящее.

А вот Вовкин мобильный телефон подвел — разрядился. Хорошо, что Вовка дал зарядку.

Гришка поставил мобильник на зарядку, а сам нервно выходил из дома на улицу, курил, смотрел на Большой хребет, на пустынную дорогу, которая вела в райцентр.

Уже окончательно рассвело, а телефон все не заряжался. Гришка заглушил машину, чтобы сэкономить бензин, опять вернулся в дом, покачал вилку зарядного устройства в розетке — может быть, отошла. Это не помогло — телефон не заряжался. Он хотел было уже переставить его в другую розетку, хотел вынуть подзарядку из телефона, и тут до него дошло, что он не до конца ее вставил в телефон. Гришка матюгнулся в свой адрес. Но делать было нечего — нужно было ждать, пока телефон зарядится.

Тем временем из райцентра в сторону Таежной выехал служебный «уазик» с офицерами Росгвардии и автобус «Пазик» с бойцами Росгвардии. Они выехали по заданию районного прокурора на проверку разрешительной системы: правильного учета и хранения огнестрельного оружия жителями Таежной. Двигались они колонной не спеша, предполагая, что к Таежной подъедут к полудню…

Гришка на «Бобике» въехал на пригорок, остановился. Впереди начинался спуск. Шоссейная дорога плавно уходила вниз, до деревянного моста через небольшую, но глубокую речку, которая впадала в Большую реку. Этот приток считался неписаной границей земель, прилегающих к их деревне.

Гришка заглушил машину, открыл дверцу, привстал с сиденья, поставил одну ногу на подножку, стал на мобильном телефоне набирать записанный на листке номер. Когда пошли длинные гудки, он поставил на подножку вторую ногу, вылез из салона. В одной руке он держал телефон, второй — держался за руль, чтобы не упасть.

Не срываясь, шли длинные гудки, но никто на том конце провода не отвечал.

«Псков еще спит», — подумал Гришка. Он знал, что старший сын Лукича имел воинское звание подполковника и сейчас служил во Пскове.

Гришка вдруг отчетливо вспомнил, как десять лет назад старший сын Лукича, тогда еще старлей, приезжал в отпуск в Таежную. Приехал он тогда не один — привез с собой комбата. Командир батальона был в звании майора, и хотя было видно по всему, что этот человек может быть твердым и даже жестким в определенных условиях, здесь он расслабленно улыбался, с интересом вникал во все мелочи деревенской и таежной жизни, но при этом строго соблюдал спортивный режим: вставал рано, бегал трусцой по деревенской улице, а потом тяжелыми гантелями накачивал мышцы. Гантели он привез с собой за тысячи километров.

И даже когда Гришка повез их — Лукича, старшего сына, комбата и Ламу — в тайгу, в избушку, майор прихватил с собой кеды, спортивный костюм и гантели. Потом все, особенно сам комбат, весело смеялись, когда, походив по тайге, полазив по крутым склонам Большого хребта, поколов дров на зиму, Лукич предложил майору потягать гантели.

— В следующий раз их оставлю в деревне, за ненадобностью, — смеясь, сказал комбат…

Гришка вышел из машины, оставив открытой дверцу. Сделал несколько шагов по дороге, повторно набрал номер, нажал кнопку вызова. Пошли длинные гудки. Гришка замер в ожидании, стал смотреть по сторонам и тут увидел движущие по дороге в его сторону автомобиль и автобус. Гришка одной рукой продолжал держать телефон, прислонив его к уху, пошел к машине, достал бинокль, навел его на дорогу, на движущую по ней автоколонну, и увидел синие полосы, идущие вдоль борта «уазика» и автобуса и прочитал табличку на лобовом стекле: «Росгвардия».

Гришка все понял, он заскочил в «Бобик», завел его. Нажал еще раз кнопку вызова телефона. Абонент не отвечал.

Тем временем автоколонна приблизилась к мосту. Гришка газанул, резко развернулся на дороге, затормозил. Он держал телефон, из которого шли длинные гудки, и смотрел через зеркала заднего вида на Росгвардейцев. Вдруг исчезли куда-то все звуки — на мгновение как будто отключились и мобильник, и двигатель, — и очень низкий, не слышимый человеческим ухом гул сотряс землю. «Бобик» подбросило, телефон выпал из Гришкиных рук, ударился стеклянной поверхностью о ручку переключения скоростей. Гришка выскочил из автомобиля, чуть пригнулся к земле — удара больше не последовало.

«Показалось», — подумал он, оглянулся по сторонам. Деревянный мост рухнул на лед речки, и то ли от его падения, то ли от земного удара лед на речке лопнул и на поверхность хлынул мощный поток воды. «Уазик» Росгвардии, а вслед за ним и автобус остановились перед бушующим потоком. Гришка знал — другой дороги в Таежную для них нет. Но и телефон больше не работал, и он, газанув, помчался назад, в деревню.

На большой скорости старенькая праворукая японка пролетела мимо стоящей колонны «Росгвардии» и, резко развернувшись, перекрыв дорогу, остановилась параллельно бушующей реке. Из машины вышел человек в камуфляжной одежде, подошел к «уазику».

— Старший оперуполномоченный Управления уголовного розыска Блинов, — представился он, показав служебное удостоверение.

Майор, сидевший на переднем сидении «уазика» вышел из машины, представился, поднеся руку к виску.

— С какой целью вы направляетесь в Таежную, товарищ майор? — ровным голосом спросил старший опер Блинов.

— Проверка разрешительной системы на предмет правильного оформления и хранения огнестрельного оружия. По представлению районного прокурора, — отрапортовал майор.

— Что здесь произошло? — Блинов кивнул на разрушенный мост.

— Был слышан глухой гул, потом удар, подземный удар, да такой, что наш «уазик» даже подбросило. И мост разрушило.

— А дома в деревне?

— Мы же не доехали.

— Значит, могут быть и разрушения жилого сектора, — Блинов посмотрел на толстый слой снега, наметенный вдоль дороги. — И лавиноопасная ситуация.

Майор пожал плечами.

Блинов достал из кармана мобильный телефон, набрал номер.

— Здравия желаю, товарищ полковник! Тут такое дело.

— Блинов, ты же в отпуске? Откуда звонишь?

— Да, в краткосрочном. Хотел недельку по тайге побродить после раскрытия того убийства из обреза, помните? Немного не доехал до Таежной — тут чрезвычайная ситуация: мощные подземные толчки, разрушена часть дороги, мост через Таежную, возможно, разрушения домов в самой деревне, опасность схода лавин.

— Какие лавины? Чего ты несешь? Ноябрь же.

— Аномалия, товарищ полковник, столько снега, как в феврале. Боюсь, как бы не засыпало ребят.

— Каких ребят?

— Росгвардейцев.

— Откуда они там?

— Районный прокурор выдал им предписание на проверку разрешительной системы в Таежной.

— Не вовремя они туда поехали.

— И я про то же. Позвоните в областную прокуратуру — пусть отменят. Жизни ребят спасем, — Блинов серьезным взглядом посмотрел на майора. — И еще желательно бы сюда прислать пару машин ДПС. Одну поставить на дороге в райцентре, чтобы не пускали сюда автомобили, а вторую — здесь, у разрушенного моста. И ОМОН для оцепления, и в МЧС сообщить, пусть они или кто-нибудь еще восстановят временную переправу через реку.

— Скажи, Блинов, там все так серьезно, или ты сгущаешь краски?

Старший опер отошел на несколько шагов от майора Росгвардии.

— Есть информация, что сюда уже едут представители Центрального телевидения.

— Это точная информация?

— Да, товарищ полковник.

Наступила пауза, потом полковник сказал:

— Блинов, твой отпуск отменяется — пойдешь отдыхать со следующей недели, а пока ты назначаешься ответственным за проведение оперативного прикрытия в пострадавшем от землетрясения районе. Весь криминал на тебе, понял?

— Есть, товарищ полковник!

— Блинов, ты сколько лет в органах? — задал неожиданный вопрос полковник.

— Два года в патрульно-постовой службе, четыре года учебы в полицейской академии и десять лет в уголовном розыске.

— А почему ты до сих пор старший лейтенант?

— Лезу, наверное, не в свое дело.

— То-то и оно, но если эту операцию проведешь грамотно, я лично зайду к генералу, чтобы подписать приказ о присвоении тебе капитана. Будь на связи.

Блинов отключил телефон, оглянулся по сторонам. Большой хребет, поросший вековой тайгой, своими отрогами, словно мощными многочисленными руками, обхвативший землю, казалось, был совсем рядом. Но это была иллюзия из-за невероятной прозрачности воздуха. До него было полтора десятка километров. Большой хребет закрывал две трети горизонта — справа текла Большая река, в которую впадала речка Таежная.

«Продолжаешь расти, друг», — подумал про него Блинов и набрал новый номер. На том конце ответили.

— Не разбудил? — спросил старший опер.

— Все почему-то думают, что мы здесь в Москве спим до обеда. Запомни, Блинов, мы здесь пашем больше, чем вы там в провинции… Ладно, что случилось?

— Тут вроде ничего особенного не случилось… — Блинов рассказал о землетрясении. — Но, думается, что тут происходят дела поинтереснее…

— Думается или происходят? Говори, что делать?

— Скажи своим представителям, чтобы с вертолета поснимали места возле бывшего леспромхоза — там, где директор погиб при странных обстоятельствах. Пусть летят ближе к Большому хребту, потом в деревню Таежную — эпицентр землетрясения. Вторую группу направь по дороге от райцентра к Таежной. Тут разрушена часть дороги, обрушился мост. Сдается мне, что скоро тут соберутся генералы из МВД, МЧС.

— Скажи честно, Блинов, ты опять какого-то спасаешь? И меня хочешь втянуть в это? Меня же выгонят с работы?!

— Ну выгонят — приедешь ко мне, поедем на охоту, — улыбнулся старший опер. — Ты только сразу отснятый материал вставляй в эфир, иначе могут не дать. А лучше сразу пусть ведут репортаж в режиме онлайн.

— Не учи — сам знаю. Все, до связи.

Вскоре из райцентра подъехала машина ДПС с мигалкой. Блинов отогнал свою японку на край дороги, уступив место дэпээсникам. Вслед за ними подъехал начальник местной полиции, ОМОН, начальник местной МЧС, большая красная пожарная машина, «скорая помощь» с мигалками, местное гражданское начальство, в воздухе застрекотал сначала легкий корреспондентский вертолет. Не выключая двигателя, винты, раздувая, поднимали вихри снега, выгрузили аппаратуру: штатив, телекамеру, провода, осветитель, микрофон, оператора и корреспондента; и вертолет взмыл вверх. Вслед за ним приземлился вертолет начальника главного Управления внутренних дел, за ним — главы МЧС.

Блинов доложил генералу обстановку, телевизионщики начали снимать, сотрудники МЧС начали натягивать металлические тросы через реку.

Когда генерал закончил давать большое интервью корреспондентам Центрального телевидения, по просьбе своего подчиненного отправил вертолетчика доставить старшего оперуполномоченного Блинова с группой силовой поддержки ОМОНом на окраину деревни Таежной. Взлетая, Блинов увидел идущий на посадку еще один вертолет с областной символикой. «Наверное, сам губернатор с областным прокурором и пулом своих журналистов пожаловал», — подумал старший опер.

Деревня Таежная словно вымерла. Блинов с охотничьим карабином на плече в сопровождении пяти экипированных вооруженных ОМОНовцев, не торопясь, шел по деревенской улице, внимательно осматривая дома, строения, заборы, столбы электропередачи. Все было без видимых повреждений — только снег с крыш попадал.

Одно из двух: либо все правильно было построено, либо ударная волна прошла в стороне от деревни. Так как на улице никого не было, старший опер Блинов решил зайти в один из домов, чтобы поговорить с местными жителями. Он стал внимательно смотреть на печные трубы и следы на снегу возле калиток. В центре деревни Блинов остановился у рубленного из толстых кедровых бревен дома с большими высокими окнами — он увидел, что из трубы поднимается даже не дым — печь уже прогорела, а теплая струя воздуха.

— Вы здесь меня подождите, — сказал бойцам поддержки старший опер и, не снимая с плеча карабин, через незапертую калитку вошел во двор. На крыльце он громко постучал ногами, сбивая снег и предупреждая хозяев, потом костяшками пальцев постучал в толстую деревянную дверь. Дверь приоткрылась, в проем выглянула женщина в большом платке на плечах:

— Заходите, открыто.

Блинов хотел снять карабин с плеча, чтобы не зацепиться стволом за верхний косяк, но прикинув, понял, что дверь достаточно высокая, чтобы он мог пройти вместе с карабином.

Женщина в платке отступила в глубь коридора:

— Осторожно, не наступите, у нас тут маленькая, — она указала на серого щенка, еле стоявшего на неокрепших лапах, но у которого шерсть на загривке встала дыбом.

— Здравствуйте, мне бы с кем-нибудь поговорить. Я старший оперуполномоченный уголовного розыска Блинов.

— Клава, кто там? — раздался женский голос из комнаты.

— Говорит, Блинов, с уголовного розыска.

— Интересно. Клава, проводи его на кухню, я сейчас.

Держась за бок, седая женщина медленно вошла на кухню.

— Говорила тебе, что нужно волосы мне покрасить? А ты: да кто придет в нашу глухомань? — через силу улыбнулась женщина. — Я Вовкина мать, он мне рассказывал про вас.

— Правда? А где он?

— Там, где и все деревенские, в тайге — защищать от китайцев пошли. И я бы, если бы не болела, пошла, и Клава, если бы не ухаживать за мной немощной.

Услышав ответ про Вовку, Блинов облегченно выдохнул.

— А где, в каком месте? А то я напросился к нему на охоту.

— Ну если бы на часок пораньше — туда поехали Гришка с Мергеном и наша фельдшерица Любаша. А пешком далеко, не зная, и заплутать в тайге можно. В общем, напрямки километров тридцать-сорок: до подножия Большого хребта — пятнадцать и по тайге — пятнадцать-двадцать. Какой тропой идти. Да вы раздевайтесь. Клава, покорми человека.

— Я не один. Нас целая орава.

— Всех накормим, зови.

Блинов вышел на улицу, набрал номер телефона.

«Нет сети» — высветилось на экране. Рацией он воспользоваться не мог — ему нужен был звонок в Москву.

13

На следующий день к обеду к большому шатру Торбы подъехал на служебном «уазике» районный прокурор, а через полчаса колонна из двух автобусов бойцов Росгвардии, которую возглавлял бронетранспортер. По приказу Торбы прямо на улице были накрыты длинные столы, сбитые наспех из неструганых досок: на целлофановую пленку поставили бутерброды на одноразовых тарелках, одноразовые стаканчики, десять бутылок водки, большие пластмассовые бутылки с пивом и минеральной водой.

— Подходите, бойцы, подкрепитесь, выпейте по сто грамм наркомовских, а чуть попозже подъедет полевая кухня — похлебаете горячего, — пригласил к столу Торба.

— Отставить, — приказал командир росгвардейцев. — Спиртное не употреблять — бутерброды съесть можно.

Торба завел в шатер районного прокурора и командира росгвардейцев, разлил в стаканы виски:

— Ну, для сугреву!

После обеда к Лукичу, Семену, Ламе и Вовке, наблюдавшим из укрытия в бинокли за происходящим по ту сторону Сухого лога, подошли Гришка, Мерген и Любаша. У Гришки был охотничий карабин, у Мергена гладкоствольное ружье, у Любаши через плечо была перекинута сумка с красным крестом, в которой находились медикаменты.

Лукич, увидев Любашу, недовольно крякнул, но говорить ничего не стал.

— Эки, — поприветствовал своего внука Лама. — Зачем ты это старое ружье притащил — оно стреляет максимум на сто метров.

— А как я без ружья в тайгу? — задал вопрос Мерген.

— Ладно, — улыбнулся Семен. — Пусть подносит патроны.

Лукич без улыбки посмотрел на Семена.

— Судя по тому, что ты, Гришка, молчишь — дозвониться до моего старшого ты не смог, — сказал он.

— Не смог. Ездил на бугор, что у моста, вызов идет, но никто не отвечает. Да, когда стоял на бугре, вижу, едет в нашу сторону «уазик» и автобус «пазик». Глянул в бинокль — надпись «Росгвардия». Тут гул подземный пошел, а потом как долбанет. Мост рухнул в ручку. Эти остановились, а я в деревню. Клавку оставили ухаживать за Татьяной, а мы к вам.

— Эти? — Лукич показал рукой.

Гришка посмотрел в бинокль.

— В такой же форме.

— У нас тоже был небольшой толчок, — задумчиво произнес Лукич.

Пообедав и, очевидно, изрядно употребив спиртное, командир дал приказ бойцам выдвинуться на исходные позиции. Действовали, не торопясь и не таясь от предполагаемого противника. Сначала ближе к сухому логу подъехал бульдозер, который расчистил глубокий снег, вслед за ним бронетранспортер. Метрах в двухсот от Сухого лога они остановились. Стрелок навел крупнокалиберный пулемет в сторону склона Большого хребта, густо заросшего тайгой, в которой укрывался противник. Из бронетранспортера выскочили два бойца. Один побежал в правую сторону, второй в левую, разбрасывая дымовые шашки. Когда дым заволок все пространство от Торбиного шатра до Сухого лога и стало темно, как в сумерках, командир распорядился выгрузиться бойцам из бронетранспортера, но растянуться в цепь для атаки команды не давал. Бойцы, которые, пока командир был в шатре, приняли наркомовские, были навеселе, стали курить, справлять на снег нужду, травить анекдоты.

— Ну, я пошел к Торбе в гости, — сказал Вовка, протягивая мелкокалиберную винтовку Любаше.

— Не дури, — сказал Лукич.

— У Торбы есть спутниковый телефон, попрошу позвонить брательнику, — Вовка взглянул на Любашу. — Я быстро, пока дым не развеялся, — и Вовка быстрыми бесшумными шагами начал спускаться со склона хребта. В белом маскхалате он через метров десять-пятнадцать уже не стал быть видимым для человеческого глаза.

Под гору идти было легко и быстро, а вот через Сухой лог, который был засыпан снегом, пришлось пробираться словно вплавь. Вовка вспомнил, как несколько лет назад они с отцом угодили вот в такую же снежную ловушку, поэтому, добравшись до подъемы из лога, он развернулся назад — еще раз прошелся туда-сюда, утаптывая и разгребая снег, — уходить от Торбы нужно будет быстро. За логом, на ровном пространстве снега было по пояс: «Вот намело! И это в ноябре!» — Вовка такого снега на своем еще коротком веку не припоминал.

Вовка откинул полог шатра, шагнул внутрь.

— Сам пришел, — нисколько не удивившись, сказал Торба. — Иди посмотри, как там? — кивнул он Кабану.

Кабан поставил на раскладной столик недопитый стакан с виски, исподлобья взглянул на Вовку — не вооружен ли он.

— Присаживайся, — сказал Торба. — Вискаря хочешь?

— Хочу, но в следующий раз, — сказал Вовка, занимая освободившееся место.

— А я выпью, — сказал Торба и, допив виски, отсвечивающие желтым топазом в широком прозрачном стакане, стал закусывать копченой осетриной с хлебом.

— Внимательно тебя слушаю, Вован, — попытался улыбнуться Торба.

— Просьба к тебе есть, Иван. Дай позвонить по спутнику.

— Кому ты звонить собрался? — трезвея от Вовкиной наглости, спросил Торба.

— Брату. Мало ли чем все это наше противостояние закончится… — сказал Вовка.

— Ну ты даешь?! — произнес Торба. — Ишь, позвонить ему надо?! И ты пришел ко мне?

— Так спутник только у тебя есть, — спокойно сказал Вовка.

Торба взял со столика пачку сигарет, достал сигарету, прикурил. Все это время он внимательно наблюдал за Вовкой, надеясь обнаружить в его поведении, в выражении лица хоть малейший испуг.

Выпустив густую струю дыма, Торба неожиданно спокойно сказал:

— Давно с тобой, Вован, хотел поговорить. Так, скажем, по душам, — Торба опять глубоко затянулся и опять выдохнул густую струю дыма. — Мы с тобой знакомы с самого детства. Я тебя знаю, я тебе доверяю, как брату, знаю — ты не воткнешь нож мне в спину.

Вовка не проронил ни слова. Торба продолжил.

— Ты знаешь, родных у меня братьев нет, да и сестры тоже. Была одна мама, да и ту у меня отняли.

— Знаю, — сочувственно кивнул Вовка.

— Откуда? — насторожился Торба.

— Был на кладбище — завтрак Андрею привозил. Прошелся. Наткнулся на ее могилу.

Торба на секунду отвернулся от Вовки, сделал вид, что что-то ищет.

— Отец не в счет. Я его лично задушу, когда он с зоны откинется… Так вот, Вован, нет у меня человека ближе, чем ты. Так получается?

Вовка промолчал.

— А раз так, — продолжил Торба, — давай вместе будем делать бизнес. Я тебе прямо сейчас даю пять процентов. Нет, десять процентов от всех доходов. Вован, мы станем самыми богатыми людьми в Сибири. Миллиардерами. Вон тайги-то сколько. Этот бизнес не хуже нефти, не хуже газа. Нефть-то кончается, газ кончается, а тайга — пока мы здесь косим, она в другом месте растет. Сама растет. Вован, мы губернаторов будем назначать, прокуроров. Да что там, министров будем своих ставить! Представляешь, два пацана из Таежной! Вся страна нас будет знать!

Торба сделал паузу, затушил сигарету, плеснул в стакан виски.

— А ты думаешь, почему я тебя все время берег? И там ночью на дороге не шлепнул? Да потому, что ты мне нужен.

Вовка не мог до конца понять: искренне ли говорит Торба или хитрит.

Торба залпом выпил виски. Дурь ударила ему в голову. Из-под мышки, из кобуры, он достал пистолет.

— Я такое никому не предлагал. Соглашайся, — Торба передернул затвор пистолета. Положил его на стол рядом с собой. Из другого внутреннего кармана достал пачку долларов, протянул Вовке.

— Дай позвонить? — спокойно попросил Вовка.

— Откуда ты такой?! — Торба в упор посмотрел Вовке в глаза.

— Оттуда же, откуда и ты, — спокойно сказал Вовка.

— Так почему мы не можем договориться?! — рука Торбы потянулась к пистолету.

Вовка встал, левой рукой взял спутниковый телефон, стоявший на столе рядом с полупустой бутылкой виски.

Торба швырнул Вовке в лицо пачку долларов, схватил пистолет, выстрелил. Вовка успел наклонить голову в сторону. Пуля прошла мимо, задев кончик уха. Вовка не чувствовал, как кровь потекла по шее за воротник, он правой рукой выхватил из ножен нож, поднырнул под руку с пистолетом. Округлый живот Торбы оказался в сантиметрах от заточенного лезвия, но в последний момент неведомая сила развернула Вовкину руку с ножом, и он ударил Торбу, только не острием, а большой рукояткой с железной обточенной гайкой на конце. Удар пришелся снизу по лицу. Торба на мгновение потерял сознание, но удержался на ногах. Этого мгновения хватило Вовке на то, чтобы выскочить из шатра. На выстрел метнулись к шатру Кабан и Бритый. Вовка, пригнувшись, побежал к дымовой завесе. Торба, выскочив из шатра, начал стрелять. Куда он стрелял, Вовка уже не видел. Он бежал по протоптанным своим следам, скрытый дымовой завесой. А когда к стрельбе подключились Кабан и Бритый, Вовка уже скатывался в небольшую лощинку.

Сердце сильными взрывными толчками посылало кровь к мышцам, легкие, как мощные меха, работали на последнем пределе, нагнетая сжигаемый мгновенно организмом кислород. Вовку догнать могла только пуля. И вдруг он услышал в этой беспорядочной стрельбе из пистолетов выстрел из серьезного оружия. Вовка узнал этот выстрел. Так бил только карабин его отца. И Вовка сбавил шаг, давая себе отдышаться. И только сейчас он обнаружил, что до сих пор держит в одной руке нож, а в другой — спутниковый телефон. И почувствовал, как теплая струйка крови стекает за воротник.

Немного отдышавшись, он опять добавил темпа, быстрым шагом переходящим в неторопливый бег, он, словно волк, берегущий силы для будущей атаки на зверя, быстро приближался к спасительной тайге. Метров за двадцать до позиции охотников он подал голос, чтобы не попасть под случайный выстрел своих.

— Звони, — задыхаясь от нехватки кислорода, произнес Вовка, протягивая большой тяжелый черный телефон отцу.

Любаша, увидев у Вовки кровь, чуть слышно вскрикнула, но быстро успокоилась, увидев, что рана не опасная. И хладнокровно, будто она этим только и занималась всю свою жизнь, обработала рану перекисью водорода, посыпала антибактериальным порошком и начала перевязывать рану, прижав ухо к голове.

Лукич набрал номер старшего сына. Телефон работал, послышались длинные гудки. Лукич держал сначала телефон около уха, примерно через минуту, когда стало понятно, что на том конце не ответят, он отстранил от себя телефон, давая услышать всем длинные безответные гудки. Казалось, что эти отчаянные звуки слышали не только его друзья, не только его родня, не только его малочисленная, но решительная деревенская, таежная, народная рать, но и тайга, и Большой хребет, и Большая река, и все и всё под этим светлым земным небом. И даже, казалось, что эти сигналы СОС слышали там, в небесах, казалось, что эти сигналы уходили к самим звездам.

Торба, озверев от происшедшего, вскочил в свой джип и помчался по очищенной от снега полосе к Сухому логу. За ним на своих джипах Бритый и Кабан. Порыв ветра, налетевший неизвестно откуда, прибил дымовую завесу. Лукич выстрелил. Винтовочная пуля в клочья разнесла боковое зеркало заднего вида джипа. Выстрелил Семен — второе зеркало разлетелось на мелкие осколки. Лама, Гришка и Вовка стреляли почти одновременно. Лопнули передние шины джипа, из-под капота повалил дым. Кабан, не успев затормозить, врезался в джип Торбы. Торба, матерясь, бегом побежал до бронетранспортера.

— Огонь! Там же террористы! Огонь по этим ватникам!

Бойцы взяли штурмовые автоматы на изготовку, но выжидательно посмотрели на командира.

— Каждому плачу по тысячи долларов, по две! Огонь! — Торба заскочил на бронетранспортер, наклонился к бойцу, который держал руку на спусковом крючке пулемета: — Озолочу! — И дернул за руку бойца.

Длинная трассирующая очередь стеганула по тайге.

Лукич хладнокровно передернул затвор, вогнав патрон в патронник, в оптический прицел поймал обезумевшую, измазанную в крови морду Торбы, перевел крест на его выпуклый лоб, плавно стал нажимать пальцем на спусковой крючок. И вдруг, казалось, откуда-то с небес раздался пронзительный звук — Лукич не сразу сообразил, что звонил спутниковый телефон, он убрал палец со спускового крючка, взял телефон:

— Да.

— Это генерал Меньшиков. Вы звонили… — Еще одна длинная очередь стеганула по тайге. — Что у вас там происходит?!

— Михалыч, это Лукич. Передай сыну, что у нас война. За тайгу бьемся.

— Постой, постой! Где?! С кем?! Они что там, совсем с ума посходили?! Не отключайся, Сергей Лукич!

— Майор, срочно соедини меня с командующим Сибирским военным округом и с Главным военным прокурором…

Над ними, совсем низко, пролетел небольшой вертолет.

«Второй раз за день, — мысленно отметил Лукич. — И чего он тут разлетался?»

— Смотри-смотри, Лукич, они, кажется, уезжают, — сказал Гришка.

Лукич посмотрел в бинокль: первым уезжал районный прокурор, вслед за ним выстраивалась колонна из бронетранспортера и двух росгвардейских «пазиков». Он перевел бинокль на Торбу. Торба бежал к бульдозеру, за ним Бритый и Кабан. В легкой дымовой завесе — видимо, запал дымовых шашек подходил к концу — нестройной цепочкой шли с охотничьими карабинами наперевес бывшие боксеры и борцы. Торба забрался в кабину бульдозера, оттолкнул бульдозериста и, неумело манипулируя рычагами, направил бульдозер в сторону Большого хребта.

Бритый, Кабан и шестеро бывших спортсменов отстали. Бульдозер, миновав ровное пространство, спустился в Сухой лог. Надсадно ревя, выпуская черные клубы дыма, он выполз из лога и начал карабкаться по склону, срубая молодую поросль.

А небо к вечеру посерело, нависло над самой головой, и вдруг подземный гул зазвучал мощно, зловеще. И удар, от которого, казалось, должна расколоться сама Земля, шибанул со всей немыслимой силой.

И Большой хребет стал еще выше, склоны круче. И снег, наваливший за эти дни, начал бесшумными лавинами скатываться с этих крутых склонов, сметая все на своем пути. Лукич увидел, как лавина, словно гигантская волна, смыла ревущий от напряжения, карабкающийся вверх по склону бульдозер. И в следующий миг Большой хребет со всем, что на нем было: тайгой, избушками, Большой рекой, их деревней, вдруг плавно, словно гигантский ковер-самолет, воспарил в небо, а внизу осталась лишь плоская подложка. Ровная, как стол, безлесая, на которой, словно саранча, стрекотали, пожирая остатки жесткой сухой травы, люди, которые отсюда, сверху, и на людей-то были непохожи. И среди них один, больше похожий на торбу, чем на человека, размахивал руками, направляя роботов-дровосеков на поиски ускользнувшей добычи.

Лукич в изумлении перекрестился и увидел на небе улыбающийся лик Пресвятой Богородицы. И крестик на его груди под нательной рубахой вдруг зашевелился, защекотал, словно играя. И он понял, что его Мир несокрушим и вечен. Как вечны луна и солнце, как вечны звезды, как вечна любовь к своей земле.

Послесловие

Праздничный стол накрыли во дворе дома. За спиной жениха в строгом темно-синем костюме, белой рубашке, но без галстука — рыжая большая борода все равно бы закрыла его, и невесты в белоснежном свадебном платье, купленном в свадебном салоне в городе, цвели яблони. Такого цветения Лукич уже не помнил много лет. Казалось, что это и не его сад, а какое-то бело-розовое облако опустилось с небес на землю. И аромат. Еле уловимый, но ни с чем не сравнимый: нежный, тонкий. Не таежный.

За столом сидели родители жениха, родители невесты — Полина с мужем, гости: Гришка с Клавдией, Лама с внуком Мергеном, Семен, Юрий Анатольевич — врач анестезиолог из областной больницы — с женой, старший оперуполномоченный управления уголовного розыска капитан Блинов. Для старовера Прокопия и его семьи, которые из-за землетрясения не смогли уйти в верховья Большой реки, накрыли отдельный стол — они пришли со своей посудой.

Клавдия в нарядном платке, накинутом на плечи, концы которого прикрывают уже округлившийся живот. Гришка заботливо наложил ей тарелку салатов:

— Раньше ты была Клавкой, а теперь Клавдия, — нежно говорит он.

Солнце брызжет с синего высокого неба, но еще не очень жарко. Конец апреля, и яблони цветут. А цвет к похолоданию.

— Может, начнем? — спросил Вовка.

— Ишь, не терпится! — засмеялся Гришка.

— Да тише, ты, — добродушно сказала Клавдия.

— Слово предоставляется отцу жениха — Сергею Лукичу, — улыбаясь, сказал Вовка.

Лукич негромко крякнул, поднялся с лавки, взглянул на сидевших за столом, немного оробел, потрогал небольшой шрам на затылке, полученный при падении на камень во время землетрясения. Неожиданно зазвонил его мобильный телефон. Лукич похлопал себя по карманам, извлек телефон из внутреннего кармана пиджака, нажал кнопку приема.

— Слушаю.

— Добрый день, Сергей Лукич! Если слушаешь, значит, наши спецы уже подключили антенну. Поздравлять я буду позже, а сейчас принимайте подарок молодоженам. — На том конце связи замолчали. Лукич недоуменно убрал телефон от уха, посмотрел на него — может, отключился. И в это время услышал необычный звук. Он повернул голову в ту сторону, откуда шел этот нарастающий звук, и увидел летящий к ним вертолет. У него под брюхом, на длинных стальных тросах висел зеленого цвета блестящий на солнце военный «уазик».

Вертолет завис над улицей, плавно опустил автомобиль перед домом Лукича, из вертолета на лебедке спустился человек, отцепил «уазик» от тросов, тем же путем ретировался обратно. Вертолет взмыл вверх и через минуту-другую скрылся на горизонте.

— Сергей Лукич, — раздался голос в телефоне, — получили подарок?

— Да, — ошарашенный происшедшим, сказал Лукич.

— Да, Сергей Лукич, у вас много гостей посторонних?

— Нет, все свои. Вы не знаете только родителей невесты и Юрия. Он врач, из областной больницы, ну и старшего опера Блинова, — ответил Лукич. — Вы не волнуйтесь, Михалыч, места хватит на всех. Мы стол во дворе накрыли.

Лукич убрал телефон, улыбнулся.

— Тост! — сказал Вовка, ему, как и всем сидящим за столом, не терпелось выскочить со двора на улицу, посмотреть на автомобиль.

— Ах, да… Горько, — сказал Лукич.

— Горько! Горько! Горько! — подхватили все сидящие за столом.

Через час на зеленой лужайке, на краю деревни, приземлился военный вертолет. Из него выскочили бойцы в камуфляже, часть оцепила лужайку, другая часть начала выгружать снаряжение. Вскоре, под большой маскировочной сетью, были установлены три шатра. Командовал всем лично генерал Меньшиков. Михалыч работал четко, не отвлекаясь на свадьбу. А еще через час прибыли один за другим еще два вертолёта: из одного — вышел человек в камуфляжной форме с маршальскими погонами, которому по стойке «смирно» докладывал сам Михалыч, из второго — человек в камуфляже и солнцезащитных очках, которому по стойке «смирно» докладывал уже сам маршал.

Смешно…

Смешно, не правда ли, смешно…

Владимир Высоцкий

Осенние дожди шли день и ночь. Город поблек, укрылся зонтами и посылал все новые и новые партии горожан в деревню на уборку урожая.

Наступал обычный день, в шесть часов по радио загремел гимн. Проехал, протяжно завывая, первый троллейбус. Вслед за ним, словно кузнец на далекой наковальне, застучал трамвай. Зажурчали водопроводные трубы, захлопали двери подъезда, закашлял за стеной сосед. И слились постепенно все звуки в монотонный гул проснувшегося от сна миллионного города. Дождь, отступивший было перед рассветом, опять затеял свою нудную песню, приглушая тона, звуки и настроения.

На лоджию серого девятиэтажного дома вышла пожилая женщина. Она глубоко вдохнула насыщенный дождевой пылью воздух, поправила седые взлохмаченные сном волосы и посмотрела на мутную воду Оми, по которой медленно к Иртышу плыла полузатопленная металлическая лодка. Потом перевела взгляд на двух женщин, собирающих на газоне у дома шампиньоны. И вздохнула от того, что после них грибов сегодня уже не будет, и что на улице дождь, и чья-то лодка плывет, а весной хозяин скажет, что украли, и что руки болят, и что пятый год живет у нее племянник. Она нахмурилась так, что на переносице и у рта образовались глубокие складки, которые превратили ее в старуху. Она вдруг засуетилась, разворачиваясь к двери, но замерла, услышав новый звук. Мелодично и неожиданно звонко для такой погоды заиграли часы на старой башне.

— Дон-н-н! — Звук плыл над двухэтажными купеческими белыми зданиями, в которых разместились бесчисленные конторы и магазины.

— Дон-н-н! — Звук плыл над ухоженными островками-скверами, вытянувшимися по обоим берегам Оми.

— Дон-н-н! — Звук плыл над мостами, фонарями, мокрыми зелеными крышами и ударялся в железобетон дома, стоявшего у реки.

Женщина посчитала. Часы отбили семь раз. Она вернулась в квартиру, но балконную дверь не закрыла. Холодный воздух, отбрасывая тюлевую штору, ворвался в комнату, где на неразобранном диване спал племянник. Племянник стал натягивать одеяло на голову. А тетка заворчала:

— Борька, вставай. Проспишь все на свете.

Шаркая тапочками, она прошла на кухню. «Всю жизнь моталась по чужим углам, думала: хоть на старости лет спокойно поживу, а тут… Как все надоело!» — Она зло звякнула крышкой кастрюли.

Борис, откинув одеяло, резко вскочил. От холода он съежился и поспешил в ванную, где лихорадочно начал крутить ручки крана, глуша шумом воды ругань в свой адрес.

«Когда это кончится?» — Он заскрипел зубами и вдруг беззвучно рассмеялся, увидев в зеркале перекосившееся от злобы лицо.

— Смешно, даже самому смешно, — сказал он вполголоса и стал наполнять ванну. Вода была мутной. Борис засомневался: стоит ли ложиться в ванну? Решившись, вылил под струю воды колпачок ядовито-зеленого хвойного шампуня.

Выйдя из ванной, Борис подошел к большому зеркалу, висевшему на двери кладовки, в коридоре, и стал причесываться.

— Смешно, — повторил он и провел расческой по рыжеватым, как медная проволока, усам.

Вода на кухне стихла.

— Чего? — спросила тетка.

— Доброе утро, говорю! — громко сказал Борис.

— А… доброе, — ответила тетка.

Борис прошел на кухню и сел за стол. Тетка налила чаю, достала из холодильника халву, из шкафа печенье, поставила перед ним.

За окном моросил дождь, отчего утро казалось вечером. И все, что было на улице: старая развесистая верба с жалкими остатками узких листьев, и автомобили, как в полудреме катившиеся по асфальту, и сам асфальт, весь в лужах и опавших листьях, — все казалось серым, тоскливым и умирающим.

— Сегодня на дачу не поеду, — глядя в окно, сказал Борис.

— Твое дело. Может, к дочери съездишь? Макулатуру увезти надо, — сказала тетка.

— Хорошо, — задумчиво ответил Борис.

— А то учительница жаловалась: все родители по двадцать килограмм сдали, а Таня всего два.

— Хорошо, увезу. А вообще-то она молодец, что сама…

Тетка с грохотом отодвинула табуретку, схватила со стола грязную посуду и со звоном поставила ее в мойку:

— Бедная Танечка! Никто тебя на любит.

Борис вскочил, уронив ложку на пол, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и закрылся в ванной. Плеснув пригоршню холодной воды в лицо, он немного успокоился, вытер лицо полотенцем, вышел из ванной, быстро оделся, взял сетки со старыми газетами и молча открыл входную дверь.

Быстрым шагом Борис дошел до остановки. Дождь лить перестал, но подул резкий северный ветер. Он сушил асфальт и намокшую одежду прохожих. Серое небо начали прорывать белые пятна кучевых облаков. Завывая и окатывая тротуар из большой лужи, подъехал переполненный троллейбус. Борис успел ухватиться за поручень. Дергаясь, троллейбус тронулся с места. Закрывающаяся дверь, которая складным углом толкала его в спину, помогла втиснуться в салон. Здесь пахло прелой одеждой, духами, потом и табаком. На сетки с макулатурой, которые Борис держал в одной руке, кто-то сел. Узкие ручки врезались в ладонь. Борис терпел и думал о дочери: в последнюю встречу перед каникулами голос его предательски дрогнул, и дочь, почувствовав это или вспомнив, как они жили вместе, вдруг расплакалась. Потом несколько дней у него ныло сердце.

Главное, думал он сейчас, нужно сразу взять нужный тон. Поздороваюсь и спрошу, таинственно улыбаясь: «Как ты думаешь, Таня, что я тебе тут принес?» Она сделает удивленными глаза и притворится, подхватив игру: «Не знаю»…

Троллейбус остановился. Борис, спрыгнув с подножки, вытянул сетки. Ветер стих, и опять заморосил дождь. Борис заспешил, прыгая через лужи, и хоть школа была недалеко от остановки, он все же изрядно намок. Но, открывая дверь, он думал о том, что среди ревущей, проносящейся мимо него толпы школьников, одетых в одинаковую форму, он не узнает свою дочь. А она, постеснявшись и отвыкнув от него, сама не подойдет. И только на уроке, отвечая, вдруг на мгновение запнется, вспомнив растерянное лицо своего отца.

В школе Борис встретил тетку. Немного удивился. Она была в длинном коричневом плаще, который волочился чуть ли не по полу. В руках она держала тряпичную самодельную сумку, из которой торчали бурые листья.

— Вот решила цветок привезти. Учительница в прошлый раз просила, — сказала она и заулыбалась, заглядывая Борису в глаза. Борис отвел взгляд и увидел дочь, идущую по коридору.

— Я на автобусе ехала, поэтому раньше тебя здесь оказалась, — сказала тетка.

Борис повернулся к дочери:

— Здравствуй, Таня.

Тетка тоже повернулась:

— Здравствуй, Танечка!

— Здравствуйте, — ответила девочка и поправила красную повязку на руке.

— Дежуришь? — спросил Борис.

— Да. — Дочь смущенно улыбалась.

И вдруг, вспомнив, Борис наклонился к ней и таинственно, как ему показалось, произнес:

— Таня, как ты думаешь, что я тебе тут принес?

Дочь быстро взглянула на сетки и, улыбаясь, сказала:

— Макулатуру. Но уже поздно. Сегодня все увезли…

В классе пожилая учительница в сером костюме старательно выводила на доске: «Сегодня 30 сентября, вторник».

— Здравствуйте, Надежда Николаевна, — с подобострастием поздоровалась тетка. — Вот макулатуру привезли и цветы. А это Танин папа.

Борис стоял чуть позади тетки и тоскливо смотрел, как капли воды стекают с куртки на брюки.

— Очень приятно, — громко сказала учительница, скрипя мелом. — А зачем вы принесли макулатуру? Я же русским языком говорила, чтобы приносили до двадцатого числа.

— Да мы не знали, извините, Надежда Николаевна, — проговорила тетка. Борису захотелось выйти из класса, но учительница спросила:

— А вы какой папа? Тот, который живет с Таней, или другой?

Борис оцепенел. Рядом что-то забормотала тетка.

— А, понятно. А семья у вас есть?

— Нет, нет еще, — ответила, улыбаясь, тетка.

— А что так? — продолжая постукивать мелом по доске, задавала вопросы учительница. — А где вы работаете?

— Да сторож я, — Борис не узнал своего голоса.

Учительница повернула крупную голову и властным взглядом посмотрела на него, на его мокрые куртку и брюки, затоптанные в троллейбусе туфли.

— Все ясно, — и она отвернулась к доске.

«Что ясно? Что ей ясно, этой бестактной учителке?» — досадно думал Борис, идя по школьному коридору. Дочь стояла на своем посту. Борис внимательно посмотрел на нее: «Выросла, вытянулась за лето доченька». Подойдя, спросил:

— Как, Танечка, живешь?

— Хорошо, — ответила она и прикрыла входную парадную дверь.

— Ты подросла, — сказал Борис, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Дочь растерянно улыбнулась. Он не мог говорить, как будто все слова забыл. Стоял и смотрел на нее. Школьное платьишко аккуратно выглажено, а вот колготки велики и собрались в складках на коленках.

— Значок у тебя красивый, — сказал Борис.

Дочь взглянула на октябрятскую звездочку, смущенно улыбнулась. Подошла тетка.

— На, Танечка, пирожок, — сказала она ласково.

Девочка опять закрыла дверь за вышедшим из школы учеником.

— Не надо, спасибо.

— Да на, возьми, мы же тебя любим.

— Не надо. Ведь человек на посту. — Борис подмигнул дочери.

Выйдя из школы, Борис сказал тетке, что ему надо зайти еще в одно место. Оставшись один, медленно побрел на остановку. Он шагал по лужам и думал о дочери. Ему захотелось побыстрее закончить строительство дачи, куда бы он мог брать ее, но на остановке понял, что не может сегодня договариваться с кладовщиками, чтобы купить доски, с шоферами, чтобы увезти их на дачу. Не сможет грузить, разгружать, укладывать, потому что тело стало вдруг чужим и тяжелым, как пропитанная дождем одежда. Домой идти не хотелось. Там нужно было разговаривать с теткой о дочери, о том, какая она худая и неухоженная. И о том, почему он не берет ее к ним. Но и стоять здесь, на остановке, тоже было невыносимо. Нужно было что-то делать, и Борис зашел в будку телефона-автомата. Порывшись в карманах, он нашел две копейки, опустил монетку в автомат и набрал номер.

— Алло! Это Галя? Здравствуй, — он старался говорить бодрым голосом. — Пойдем сегодня в кино?

— …

— Нет? У тебя что-нибудь случилось? Неприятности, говорю? — Мембрана телефона трещала, и плохо было слышно.

— А? День рождения… Вместе работаете… Ну ладно, пока.

Борис стоял в будке и через треснутое стекло смотрел на остановку. Мимо, близко с бордюром, на большой скорости промчался «жигуленок», обдав остановку и людей, стоящих на ней, грязью.

— Подлец, что делает! — заругалась женщина с большой сумкой.

Задул ветер, рябя мутные лужи и срывая с обнаженных тополей холодные капли воды. Намокший воробей, как опавший почерневший лист, прыгал между луж и людей, выискивая еду. По стеклу телефонной будки постучали. Борис вышел и зябко поежился. «Вот опять началось». — Он давно уже заметил, что бывают удачные и неудачные дни. Они выделяются на фоне серых суетливых будней, которых с возрастом становится все больше и больше. В удачные дни везет с утра. И успеваешь сделать невероятное количество дел. А бывает наоборот: все валится из рук, и никого нигде нельзя застать. И еще бывают дни встреч. Когда идешь по улице и неожиданно встречаешь одного за другим старых знакомых и друзей. Просто парад как будто. «И странно, — думал Борис. — Наверное, у каждого есть свой везучий день. У меня это почему-то понедельник. Может, потому что я родился в этот день? А вот вторник, кажется, не самый удачный день».

Опять пошел дождь. «Почему так тошно? — думал Борис. — Как с похмелья. Нет. Как… Да, да, как с похмелья. После того, как наломаешь дров. Как тогда».

В тот день все начиналось так хорошо. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тюлевую штору окна ресторана, искрились в бокалах шампанского, разлагаясь на спектр, падали радугой на скатерть. По набережной гуляли празднично настроенные люди. И он, выпив, потянулся на улицу курнуть. Пропади пропадом это курение! Здесь-то он встретил Вовика — мужа лучшей подруги бывшей жены. Сколько раз они общались и по праздникам, и так — экспромтом. Что называется — дружили семьями. И тут, увидев Вовика, Борис почему-то обрадовался — как в прошлое вернулся. Значит, было и что-то хорошее в его не получившейся семейной жизни. Обрадовался, сердечно приобнял Вовика и пригласил за стол. Выпив, Борис разоткровенничался. Пожаловался, как тяжело переживал развод и особенно потерю дочери. А потом сказал, что, когда дочь подрастет, он попытается забрать ее к себе, потому что, мол, жена не сможет воспитать из нее достойного человека. После этого разговора еще выпили, пожали руки, и Вовик ушел, прихватив две пачки сигарет из блока, который Борис купил себе.

На следующий день, в воскресенье, Борис проснулся почти в обед в чужой квартире. Хозяйкой оказалась официантка, которая его обслуживала накануне в ресторане. Она усадила его за кухонный столик:

— Что, головка вава? А вчера прямо герой был, — засмеялась она. — Жена-то всыпет.

— Я не женат, — пробормотал Борис.

— Знаю. Все вы не женаты, когда хотите залезть в постель к телке. — Она открыла холодильник и достала бутылку коньяка.

— Я разведен, — сказал Борис.

— А что так? Плохая попалась? — Хозяйка налила рюмку, пододвинула ее к Борису и уселась на табуретку напротив, демонстративно закинула ногу на ногу, оголив белые ляжки.

Борис выпил:

— Понимаешь, я после института хотел в деревню, агрономом работать. А она и слушать не хотела.

— Ты что, деревенский? — Хозяйка сменила позу: опустила на пол закинутую ногу, не поправив распахнувшийся внизу розовый короткий халатик, облокотилась на столик так, что большие белые груди приподнялись и готовы были вот-вот оказаться снаружи.

— Нет, я — городской. Просто что-то к земле потянуло.

Хозяйка опять налила. Борис взял рюмку.

— А ты?

— Я не пью. С моей работой недолго спиться.

— А… — Борис выпил, закусил лимончиком. — Ну вот и пришлось в облагропром идти — бумажки перекладывать.

Хозяйка поправила распахнувшийся на груди халат.

— Странно. А сейчас кто тебе мешает?

— Спасибо! — Алкоголь ударил Борису в голову. — Не хочу быть крепостным. Указчиков, знаешь, сколько?! Сам таким был, знаю!

Хозяйка хотела опять налить, но Борис отказался. Он почувствовал, что сейчас окончательно опьянеет и опять останется здесь, в этой гостеприимной квартире, хозяйке которой он наверняка нравился, но в его душе была пустота и досада на самого себя. Ему захотелось побыстрее оказаться дома, чтобы залезть в горячую ванну и смыть с себя похмельный пот, досаду на самого себя и чем-то заполнить пустоту: телевизором, книгой или разговором с теткой…

Когда Борис пришел домой, то подумал, что в квартире никого нет: такая стояла тишина. Он снял туфли и тут услышал жалобный плач. Борис прошел в комнату, и сердце кольнуло — так уныла и горестна была фигура тетки, сидевшей на диване.

— Что случилось? — сглотнув слюну, спросил Борис.

Тетка посмотрела на него красными от слез глазами и с ненавистью сказала:

— У тебя спрашивать надо! — и потом, в перерывах между проклятиями, рассказала, что ездила к внучке и ее не пустили на порог: Вовик все растрепал.

Борис помертвел. Он уже ничего не чувствовал и не понимал, кроме того, что произошло несчастье. И когда сердце, тяжело бившееся в его пропитой груди, вдруг на миг остановилось, он не почувствовал страха. Ему было все равно: жить или не жить…

Пронзительно заскрипевшие тормоза вывели Бориса из задумчивости. Испуганно вскрикнула женщина, и раздался глухой удар грузного тела о мокрый асфальт. Борис инстинктивно бросился к сбитой. Он попытался поднять ее, но женщина была тяжела. Растерянно потирая лоб, подошел шофер, сбивший ее.

— Ну что стоишь, помоги! — крикнул Борис.

Вдвоем они бережно подняли женщину и понесли с проезжей части дороги. Борис смотрел на ее лицо. Глаза были закрыты, сквозь восковую кожу на лбу пробивался большой — с кулак — синий бугор. Из рукава вымазанного в грязи пальто вдруг вырвалась темная струйка крови. Она текла по кисти и, смывая грязь, стекала на асфальт. Женщина вздохнула.

«Жива, слава Богу», — подумал Борис и крикнул собирающейся толпе:

— Вызовите кто-нибудь «Скорую» и ГАИ! — Он посмотрел на сжавшегося шофера. — Принеси сумку. Она там на дороге осталась.

…У Старозагородной рощи троллейбус, на котором ехал Борис, вдруг нервно задергался и встал, беспомощно раскинув рога-электропроводники. Водитель открыл дверь и, прихватив голицы, вышел. Вслед за ним вышли несколько пассажиров. Борис, поколебавшись, тоже последовал за ними и не торопясь направился к остановке. В троллейбусе он согрелся и даже немного обсох. Дорожное происшествие отвлекло его от собственных тяжелых мыслей, и думал он о том: выживет или нет сбитая женщина. Ему стало почему-то жаль и шофера — посадят пацана.

Плавным, но широким раскованным шагом его начала обгонять девушка.

— Извините, но у вас, кажется, кровь.

Борис удивленно посмотрел на нее. Она улыбнулась:

— Вот здесь, на рукаве.

Он достал платок и начал тереть. Кровь присохла и не оттиралась.

— Разрешите. — Девушка взяла платок, намочила его в луже и осторожно провела им по куртке.

— Да вы не стесняйтесь, сильней.

— А это была ваша знакомая? — спросила девушка.

— Где? — не понял Борис.

— Я видела, как ее сбило. Так было страшно. Я, знаете, ужасно боюсь крови.

— Давайте, я сам, — он протянул руку к платку.

Она покраснела:

— Нет, нет, вы не поняли.

Борис посмотрел в голубые девичьи глаза и улыбнулся:

— Нет, я не знаю эту женщину. А как вас зовут?

— Света, — ответила девушка, но, спохватившись, добавила: — Вообще-то я не знакомлюсь на улицах.

— А меня — Боря. — Он опять улыбнулся — ему нравилась эта девчонка.

Они пошли рядом. Она шла легко и свободно. Широкая короткая выше колен юбка не стесняла движений ее стройных ног. Правую руку она положила на большую спортивную сумку, висящую на плече, а левой плавно раскачивала в такт ходьбе.

— А вы были в Афганистане? — полуутверждающе спросила она.

— Нет, — удивленно ответил он. — А с чего вы взяли?

— Так. Похожи.

Борис недоуменно усмехнулся:

— Таких, как я, туда не берут.

Она легко перепрыгнула через лужу, подождала его, когда он пройдет по бордюру.

— А почему у тебя волосы седые? Такой молодой, — переходя на «ты», спросила она.

— Где? — удивился Борис.

— На виске, — прищурив глаза, сказала она.

— А! Так там всего несколько волосинок, — зачесывая рукой волосы с виска за ухо, сказал он.

— Вот, — сказала Света.

— А вообще-то я уже не молодой.

— А какой? — Она опять прищурилась и посмотрела на него.

— Не знаю, скоро тридцать.

Девушка недоверчиво засмеялась.

— Не веришь? Ну а тебе тогда сколько?

— Шестнадцать. — Но заметив, может быть, удивление во взгляде Бориса, поспешила добавить: — Скоро семнадцать будет, я уже десять классов закончила.

Борису она показалась взрослее.

Они, не заметив, прошли остановку и свернули с Красного Пути на Березовую. День, кажется, начал проясниваться. В бреши серых ненастных туч робко глянуло солнце. Ярко-желтая листва молодой березки заиграла янтарем. Девушка заулыбалась солнцу.

— Вот хорошо. — Потом задумалась. — Я видела тебя на остановке. Там, под дождем.

Борис посмотрел на нее и встретил ее взгляд.

«Да, она — добрая, эта незнакомая девочка. Но все это слишком тяжело», — борясь с желанием выговориться, подумал он.

— А знаешь, у меня дочь почти такая же, как ты. Уже во второй класс ходит. — Тон получился покровительственным.

Девушка почти незаметно нажала на сумку рукой, натянув ручки, и пошла быстрее. Он тоже ускорил шаг. Они молча подошли к остановке. Подъехал автобус. Борис сказал:

— Извини, Света.

Она стала подниматься в автобус. Он вдруг бросился за ней.

— Телефон, скажи свой телефон!

Дверь с шумом захлопнулась. Пожилая женщина, сидевшая на заднем сиденье, удивленно и осуждающе, как показалось Борису, посмотрела на него сквозь заляпанное грязью стекло. С тоской и смущением смотрел Борис вслед автобусу, и ему стало стыдно за то, что он просил телефон у той девчонки, за то, что он совсем забыл, что уже не юноша, и за то, что он так никчемен и слаб. Некоторое время он размышлял об этом.

«Ну нет. Только не это. Разве я слаб? — говорил он себе, загоняя в глубь души злость на себя. — Разве я слаб?!» Он побежал по влажной и мягкой из-за опавшей листвы тропе, которая извивалась между берез. Он бежал все быстрей, и деревья слились в светло-серый забор. В какой-то миг ему показалось, что рядом мелькнул автобус, и он увидел осуждающий взгляд той женщины на последнем сиденье. Но почему-то лицо было другим. Это была учительница дочери, и она говорила:

— Всё ясно. Всё ясно.

«Что вам ясно?» — хотел спросить ее Борис и сверхчеловеческим усилием рванулся за автобусом и полетел. Падая, он ударился коленом в толстый корень. Боль и холодная умершая листва, в которую он уткнулся лицом, привели его в чувство. Он почувствовал солоноватый привкус во рту, почувствовал сырость, впитывающуюся в одежду, услышал гул загнанного сердца и вдруг растянул в улыбке рот:

— Смешно.

Ему стало легче, как стало легче тогда, на следующий день после случая с Вовиком, когда Борис, уйдя от тетки, оказался у друга. Петрович обрадовался, но, поняв, что случилось плохое, нахмурился и жестом пригласил на кухню. Прикрыв двери комнаты, где жена с детьми смотрела телевизор, он прошел за Борисом.

— Выпьешь? — спросил он, открывая холодильник.

— Да, — Борис почувствовал, как мелко задрожала нога.

Петрович налил стакан водки.

— С дня рождения осталось.

Борис взял стакан и начал пить. Отпив половину, он вдруг спохватился.

— А ты?

Петрович сдержанно улыбнулся.

— Я — только чай.

— Ах да, — Борис покраснел, друг не пил даже пива.

По желудку растекалось тепло, которое вскоре ударило в голову. Вчерашний кошмар притушился. Глядя на тренированную спину хозяина, который ставил на газ чайник, он дрожать перестал и вытер выступивший на лбу пот. Петрович пододвинул салат.

— Закуси.

Борис поел, допил водку и все рассказал другу. Тот слушал молча, не перебивая, хмурился и смотрел куда-то в угол кухни. Потом спросил:

— Помнишь, в прошлом году я был в Саянах? Так вот, хотел я там подняться на скалу без страховки. С виду она показалась не очень крутой. Да застрял на середине. Глянул вниз — мама родная! Грохнешься — костей не соберешь. Прижался я к ней. А она ползет из-под меня, скинуть хочет. Понимаешь, скала-то из песчаника. А он дождем и ветром изъеден. Тронешь — в руке рассыпается. Ухватиться не за что. Так и скатываюсь. А ниже меня, немного в стороне, такой твердый с виду выступ. Так и соблазняет: прыгни, уцепись за меня. Не знаю, что меня удержало. Но вдавился я в склон, пальцы до крови ободрал, успокоился и спустился потихонечку вниз. Да, когда поравнялся с тем выступом, тронул его. Он и посыпался, как песок. Да ладно ты… — Петрович хлопнул Бориса по плечу. — У меня переночуешь?

— Нет, пожалуй, я пойду.

— Смотри, а то постелю.

— Спасибо. Я пойду.

— Ну смотри, тебе видней, — Петрович крепко сжал его ладонь. — Хочешь, летом вместе махнем в горы?

Борис попытался улыбнуться.

— Ладно, Петрович, махнем…

Борис поднялся с земли, отряхнул куртку. Брюки на коленях намокли, и он пальцами попытался поправить стрелки. Потом пригладил волосы, взглянул по сторонам. В этот предпиковый час на улице было еще пусто. Тучи опять затянули небо, и пошел дождь. Борис натянул капюшон. «В конце концов, имею я право повидать друга, — подумал он. — А то из-за этой дачи встречаемся раз в год».

Он нажал кнопку. За дверью, обитой черным дерматином, приглушенно засвистел соловей. Борис прислушался. Говорило радио. Он нажал еще раз. Хлопнула дверь подъезда, и загудел лифт. Борис отошел от двери на лестничную площадку. Капли воды стекали с куртки и падали на бетонный пол. Открылся лифт, и оттуда вышла жена Петровича.

— А, Боря, здравствуй, — сказала она. — Совсем забыл нас.

— Здравствуй, Алла! Дай, помогу. — Он взял сумку. — Все некогда было. А Петрович?

— Петрович в командировке. Замотали мужичонка. Да ты проходи, — женщина открыла дверь.

— Ах черт, — Борис нерешительно остановился. — Я, пожалуй, пойду, Петровичу привет.

Он сбежал по лестнице, выскочил на улицу и быстро дошел до остановки. Подъехал автобус. Борис поднялся на заднюю площадку и уставился в заляпанное грязью стекло. В автобусе было тепло, но, может быть, от влажной одежды Борису стало зябко. Он повел плечами и подумал, что неплохо бы сейчас выпить. Это желание было ненавязчивым и, казалось, шло откуда-то извне. Думалось, махни рукой — оно растворится. Но чем ближе подъезжал автобус к центру, тем неотступнее оно становилось.

В ресторане он поднялся на второй этаж и, привычно лавируя между столиками, прошел к окну, где сел на свое любимое место. По толстому оконному стеклу, в котором он видел свое отражение, текли потоки воды. Борису вдруг стало душно, и он прислонился лбом к стеклу. Там, в мутной воде реки, отражался этот вечно праздничный, а потому и скучный ресторан, который, как корабль, плыл в промозглом вечере и, казалось, подминал под себя и набережную, и реку с ее мостами и островами, и полузатопленную лодку, которая зацепилась веревкой за трос буя. Борис представил себя в этой полузатопленной лодке, по колено в холодной осенней воде. Что-то было страшное в этом ощущении, и он, поежившись, отвернулся от заоконной черноты к залу. К нему, плавно ступая, шла официантка.

— Здравствуй, Боря, — сказала она.

— Здравствуй, Тома, — сказал он.

— Что-то давненько тебя не было. Болел, что ли? — спросила она.

— Почему болел?

— Вид у тебя не очень. Я думала, что болел.

«Понимаешь, плохо мне», — хотел сказать Борис, но вместо этого пробормотал:

— Тома, принеси водки и что-нибудь закусить.

Официантка засунула в кармашек кружевного фартука ручку.

— Хорошо. Но ты бы лучше не пил, Боря.

— Это почему же? — спросил он равнодушно и стал отламывать мелкие кусочки хлеба.

Официантка хотела еще что-то сказать, но, раздумав, пошла в буфет.

За соседним столиком сидели два парня. Один из них, белобрысый, одетый в спортивный костюм «Адидас», посмотрел вслед официантке.

— Ну как? — спросил он друга.

Второй, который крутил на пальце брелок с автомобильными ключами, ухмыльнулся.

— Высший класс телка.

Борис с неприязнью взглянул на него и отвернулся к эстраде, на которую вышли музыканты. Настроившись, они заиграли вальс. Пара, успевшая уже изрядно выпить, начала танцевать, сбиваясь с ритма и налетая на столы и стулья.

Подошла официантка. Поставив графин водки и салат, она спросила:

— Ну что, работу по душе нашел?

Борис налил.

— Выпьешь?

Официантка покачала головой. Борис выпил, поморщился и снова налил рюмку.

— А ты красивая, Томка.

— Увиливаешь от ответа?

— А зачем тебе? — Борис опять выпил.

— Да так. Жалко, — вздохнула официантка, развернулась и, покачивая бедрами, пошла.

Борис поковырял салат. Он вдруг вспомнил бесконечные отчеты: месячные, квартальные, годовые, и его передернуло: «Нет, только не это». Он опять выпил.

— Тебе горячее заказать? — снова подошла официантка.

Он взглянул на нее. Она надела колготки-сеточки, туфли на каблуках и повыше подтянула юбку.

— Антрекот будешь, Боря? — повторила она.

— Давай, — вяло произнес он. Ему вдруг показалось, что это уже когда-то было: и этот ресторан, и эти длинные ноги, и этот осенний вечер, и что кружится он по замкнутому кругу.

Когда официантка проходила мимо соседнего столика, парень в «Адидасе» ей что-то сказал негромко. Она улыбнулась и отрицательно покачала головой. Парень, улыбаясь, взял ее за руку и что-то опять начал говорить. Борис опрокинул в рот рюмку водки, медленно встал и, покачиваясь, пошел к соседнему столу.

— Отпусти, — заплетающим языком выговорил он.

Парень, не обращая на него внимания, продолжал:

— Ну так мы вас подвезем?

— Отпусти, кому сказал, — Борис схватил парня за рукав и потянул, вытягивая его.

Официантка повернулась:

— Боря, сядь, пожалуйста, на место. Я сейчас подойду.

Борис покачнулся, неосторожно смахнул со стола бокал с шампанским и покрепче вцепился в костюм парня. Его друг поднялся со стула и, с трудом разжав кисти Бориса, оттолкнул его. Борис повалился, сбил стул и тяжело ударился о пол. Он успел заметить расстроенное лицо официантки. Потом появилось лицо дочери: «Папа, что ты принес?..» Тетка прошаркала мимо: «Вставай, Боря, все проспишь». «Такой молодой», — говорила, прищурившись, девушка.

Водитель «Скорой помощи» и сержант милиции вынесли носилки с Борисом из ресторана. Рядом, прощупывая пульс, торопился врач. Он наклонился над пострадавшим, когда увидел, что губы того зашевелились.

— Сме-шно, — чуть слышно выдохнул Борис, и голова его безвольно склонилась набок.

— Что, что он сказал? — Официантка ухватилась за носилки.

— Не знаю, не расслышал, — ответил врач, садясь в машину. Официантка тоже хотела сесть в машину, но врач сказал, что не может взять ее с собой, и чтобы она попозже позвонила в медсанчасть.

«Скорая помощь» рванула с места. Завыла сирена, и, разрывая черноту наступающей ночи, вспыхнула мигалка. Официантка медленно сделала несколько шагов вслед за машиной. Резкий порыв ветра обдал ее мелкой дождевой пылью. От этого же порыва полузатопленная лодка отцепилась от буя и поплыла по течению все дальше от берега в холодную ночь. На старинной башне забили куранты, а на лоджию девятиэтажного дома вышла пожилая женщина. Она посмотрела в моросящую темноту и тяжело вздохнула: где он бродит в такую погоду?

Послесловие

Через три года рухнула Советская империя.

Борис разыскал девушку по имени Света и женился на ней.

А еще через два года он стал одним из самых богатых и влиятельных людей в городе, создав крупнейший в области агрохолдинг, но дачу так и не достроил, потому что такие самодельные строения-клетушки из полкирпича остались в прошлом. Как, впрочем, и всесильные при Советах чиновники-бумагоперекладыватели. Вот только в прошлом ли?..

…Ни единою буквой не лгу, не лгу.

Он был чистого слога слуга, слуга,

Он писал ей стихи на снегу, на снегу…

К сожалению, тают снега.

Но тогда еще был снегопад, снегопад

И свобода писать на снегу,

И большие снежинки, и град, и град

Он губами хватал на бегу…

Владимир Высоцкий

Аллилуйя

Светлане

Первый раз я очнулся от страха, потому что мне приснился кошмар: я сидел на крашеном паркетном полу в кругу своих родственников, которые вызывали дух покойника. Пол подо мной закачался, начал вздыматься волнами и расползаться, образуя черные бездонные трещины, похожие на рассохшуюся почву в пустыне. И когда показалась крышка гроба с сопревшей и свисающей лохмотьями красной материей, я вдруг проснулся. Я лежал на спине, подушка сбилась и оказалась под лопатками, а голова была запрокинута назад. От этой неудобной позы в груди все затекло, и я с трудом сделал вдох. Потом медленно повернулся на бок, подумав, что кошмары всегда снятся, если сплю на спине, закинул руку за спину и кое-как, будто подушка весила тонну, передвинул ее под голову. Рукой пошарил одеяло и наткнулся на что-то теплое. Приподняв голову, я увидел ее. Это была моя жена. Она была моей женой целых десять дней, но я подумал, что еще совсем не знаю ее, и решил посмотреть на лицо — кто-то мне говорил, что у спящего на лице написано, какой он человек: добрый или злой, веселый или грустный… И я посмотрел… Лицо было незнакомым. Я опустил голову на подушку и начал засыпать. В груди жгло. Правда, не так чтобы уж очень. А в голове…

А в голове словно колокол звенит и поет кто-то красиво и необычно:

— Аллилуйя… Аллилуйя… Аллилуйя…

И начинается опять сон. Да не сон, а воспоминания это. И совсем недавние — десятидневной давности…

Разряженная цветными лентами с золотыми кольцами на капоте черная с никелировкой «Чайка»; я — во всем новеньком импортном, купленном по талону для новобрачных, и прическа сделана в самой престижной парикмахерской при гостинице «Октябрь», и, главное, невеста — совсем молода и красива — невесты ведь все красивы, и платье ей к лицу, и венок, к которому прикреплена вышитая цветами фата, и цветы, которые у нее в руках: красные на белом фоне платья, кожи, снега, церкви. А в церкви светло и празднично от ярких красок и позолоты окладов и одеяний священников, от хора, поющего «Аллилуйя», и от улыбки молодого дьячка, который заставляет сделать глоток побольше церковного вина — кагора. И во рту у меня начинает чуть-чуть жечь, и этот огонь льется внутрь меня, потому что я совершенно не пью спиртного и оттого сразу пьянею и начинаю блаженно улыбаться, держа одной рукой венчающуюся со мной юную девушку, а другой — капающую на темно-красную ковровую дорожку толстую горящую свечу. Потом молодой священник, взяв наши руки, ведет за собой, распевая молитву, глаза слепят фотовспышки, а мою голову тянет назад мой свидетель. Вообще-то он парень неплохой, пишет стихи, но ростом пониже меня, и вместо того, чтобы держать венец над головой, он надел его мне на голову, уцепился за него и тянет назад. Я чуть наклоняю голову вперед и, как впряженный вол, тяну его за собой. Венец начинает все больнее давить на голову, и я просыпаюсь…

Голова лежит на ребре деревянной спинки кровати. Я опять опускаюсь на подушку, пытаюсь глубоко вздохнуть, потому что душно. Вдох не получается, и кашель тоже — потому что ничего не отхаркивается. Я смотрю на жену, но она повернулась на другой бок, и я вижу только темное бесформенное пятно ее спутанных волос. Я не верю, что эта женщина, лежащая рядом, моя жена, хотя знаю, что я на ней женился, и совсем недавно, и, чтобы убедить себя в этом, начинаю вспоминать Дворец бракосочетания, комнату для женихов, в которой я мечусь по мягкому паласу из угла в угол. У одной стены трельяж, и я вижу в нем, как жених от волнения высоко вскидывает для удара то одну, то другую ногу — как на секции карате, и думает: «А что, если сейчас брюки лопнут по швам?» А свидетель — неплохой парень: и потому, что он пишет стихи, и потому, что он, наверное, действительно неплохой парень, развалился на мягком диване и спокойно говорит:

— В этом году я свидетелем пятый раз… И что это вы все так волнуетесь?

Вдруг распахиваются двери, и красны девки в красных сарафанах, белых косынках, с размалеванными лицами влетают в комнату жениха, и я иду, оглушенный их визгом и гармошкой, встречаю свою невесту, опять надеваю ей на пальчик колечко, опять нас фотографируют, опять поздравляют, но уже гораздо быстрее, чем в церкви, потому что сзади идет еще одна пара, вручают каравай, опять фотографируют, садят в «Чайку» и везут за стол, где все также нарядно и торжественно и где опять фотографируют, поздравляют, но еще быстрее, чем во Дворце, потому что через час поезд, и заставляют целовать молодую невесту, крича: «Горько!» И оставаясь и довольными и недовольными от чересчур краткого поцелуя, потому что невеста молода и целомудренна, а жених, хоть и хорош, но уже зрел: не спешит — успеется, нацелуется.

А свидетель молод и нетерпелив и льнет к свидетельнице. Он неплохой парень, и язык у него подвешен что надо, но времени мало — уедут молодые, не угаснет ли праздник…

Жених в пальто, шарфе и шапке стоит в коридоре — вот-вот подойдет такси. Свадьба гудит: ревут динамики, звенят бокалы, жмутся в танце друг к другу пары. Про жениха и забыли. А ему в пальто становится жарко, от табачного дыма и запахов пищи начинает подташнивать, и, наконец, звонок в дверь — длинный и дребезжащий…

Я просыпаюсь. Сигналит маневровый тепловоз.

— Что с тобой? Тебе опять плохо? — Жена бережно проводит по заросшей щеке.

— Ничего, ничего, — бормочу я и, проваливаясь в сон, опять начинаю метаться по кровати. Мое одеяло сползает, и я мерзну.

Я мерзну целую неделю в том холодном февральском городе. Я мерзну на пустынных центральных улицах того миллионного города, я мерзну в полупустом и совсем еще новом метро, я мерзну в театрах, музеях, лучшем номере лучшей гостиницы, мерзну в кровати, потому что широкие светлые окна с деревянными рамами были со щелями, и в них дуло, и потому со своим одеялом приходилось перебираться на соседнюю кровать, где спала молодая жена. И все равно я мерз, потому что ни я, ни она не привыкли спать вдвоем и каждый стягивал на себя одеяло.

Я мерз даже тогда, когда оказался в котельной в компании молодых литераторов, потому что один из них работал там, и когда, продолжая спор, начавшийся еще в Доме актера, меня загнали в угол: если ты не с «Огоньком» и не с «Нашим современником», то с кем же ты?

И я, прислонившись спиной к горячей толстой трубе, лихорадочно думал: «Так с кем же я?!»

А потом вдруг сорвался и закричал:

— Я — с народом!

А паренек вдвое моложе меня захохотал:

— Народ — это толпа!

Я ему ответил, что народ для меня — это мама, отец, сестра, жена, наконец. Сказав про жену, я вспомнил, что неделю назад женился, и заспешил домой. А тот юнец хохотал громче прежнего и кричал мне вслед:

— Посмотрите, семейный националист нашелся!..

И тут меня прорвало. Я закашлял, отхаркивая запах прокуренной котельной и холодной чужой постели, чужого номера, чужой гостиницы, чужого города. И пот прорвался через поры, вынося из тела вместе с болезнью и «Чайку», и красных девок с караваем, и неплохого парня, пишущего стихи, которого отшила свидетельница, и двое суток полубеспамятства.

Я сел. Опустил ноги на ковер. И рубашка, и брюки пижамы были влажны от пота. Я подошел к шифоньеру, открыл его, достал полотенце, вытерся им, переоделся. Потом подошел к окну. Светила ясная круглая луна, и голова у меня была такая же ясная. Я что-то уже стал забывать, когда она так хорошо соображала, и поэтому, разыскав чистую бумагу и ручку, я пошел на кухню.

Закончив писать рассказ, я подумал: «Все-таки хорошо жить!» — и вернулся в спальню.

Начинающееся утро белило простыни. Обхватив подушку руками и чуть приоткрыв припухшие губы, спала жена.

— Малышечка, — я осторожно провел рукой по волосам.

Она словно ждала этого прикосновения — встрепенулась и потянулась ко мне теплым телом.

Чистый четверг

Русскому писателю Владимиру Крупину, который своим произведением «Китайский мандарин» подвиг к написанию этого рассказа

В тот апрельский день я проснулся как обычно в семь часов. И все было как обычно — новизна переезда в Москву из далекой Сибири за восемь месяцев уже улетучилась — начинался новый день с повседневной суетой, учебой на Высших литературных курсах и работой юристом в Союзе писателей.

Необычность утру придавало настроение, с которым я проснулся, а торжественно-приподнятое настроение было следствием сна: необычного, яркого, как наяву. Мне приснился Храм: огромный, красивый, с куполами, с крестами, плывущий по воздуху! И голос торжественно-радостный звучал то ли у меня в голове, то ли во всей Вселенной: «Богоявленский Кафедральный собор! Богоявленский Кафедральный собор! Богоявленский Кафедральный собор!»

Встав с кровати на холодный бетонный пол — комната располагалась над аркой, над проездом с улицы во двор дома, я посмотрел в маленькое квадратное окошко — так реалистичен был сон, но парящего над землей Храма не увидел. По приставной фанерной лестнице из двух ступенек я сбежал в большую комнату, подхватил под мышки пятилетнего сына, чмокнул в теплую щечку, легонько прижал к себе, невольно вдохнул родной вкусный запах, бережно опустил его на пол.

— Одевайся, сынок, — и подхватил еще полусонную годовалую дочку. Она прижалась всем тельцем и положила голову мне на плечо, досыпая. Я подошел к большому окну и опять посмотрел на улицу: голые, еще без листвы, деревья высотой почти с пятиэтажный дом; небо с плывущими в городской спешке серыми облаками; отчетливей услышал жужжащий гул автомобилей с трассы Москва — Санкт Петербург; но Храма опять не увидел.

Из кухни выглянула жена:

— Сам проснулся? А то хотела уже будить… Яичница готова, чай подогрей, если остыл. — Жена у меня ярко выраженный жаворонок — встала раньше всех.

— Слушай, такой сон мне приснился. — Жена немного напряглась: она знала, что некоторые мои сны сбываются. — Храм! Богоявленский собор! Плыл прямо по воздуху.

Жена облегченно выдохнула:

— Ты в нем бывал?

— В том-то и дело, что нет. Голос сказал. — Мой ответ прозвучал как-то нелепо — мелькнуло воспоминание о том, как студентами юридического института по обзорному курсу судебной психиатрии мы посещали психиатрическую клинику.

— Чей голос? — спросила жена.

— Не знаю. Может, Божий, — неуверенно ответил я.

Жена улыбнулась, но комментировать ответ не стала…

Выйдя из подъезда панельно-серой пятиэтажки, я быстрым шагом направился в детский сад. Сын, которого я держал за ручку, не успевал за мной, перешел с шага на бег. Я пошел медленнее. Сын, глядя на меня снизу вверх, стал рассказывать про мальчика из группы:

— Ты знаешь, папа, Дима Гусев как прыгнет через лужу. А лужа такая большая, огромная просто…

— И что? — спросил я.

— А еще, он как прыгнет через скамейку!

— Прямо вот такую? — я кивнул в сторону подъезда, мимо которого мы проходили.

Сын посмотрел на скамейку, оценивая своим глазомером:

— Нет, такую маленькую, у нас в садике.

— А читать он умеет? — спросил я.

Сын замолчал.

— Вот! А ты умеешь. И потом, я тебя люблю, а не Диму Гусева, — улыбнулся я.

Через открытую калитку мы вошли на территорию детского сада, прошли по заасфальтированному тротуару, поднялись по лестнице. Навстречу из двери выскочила спешащая на работу чья-то мама. Пропустив ее, мы вошли внутрь здания, подошли к шкафчикам для раздевания: я помог сыну раздеться, повесил в шкафчик курточку, теплые непромокаемые штаны на лямках, положил ботинки, помог застегнуть сандалии.

— Ну, до вечера?

— Пока. — Сын поднял, прощаясь, руку и ушел в группу.

Выдержка моя кончилась, и я почти бегом промчался по дворам пятиэтажек, перебежал через Юбилейный проспект на противоположную сторону, где была автобусная остановка. Подъехал автобус, идущий по маршруту: «Химки — Речной вокзал». Он был переполнен, но надо было ехать, и я втиснулся внутрь…

Я вошел через распахнутые настежь ворота во двор Московского литературного института имени Горького. Высшие литературные курсы размещались на втором этаже флигеля. Начиналась лекция по старославянскому языку. Читал — Горшков Александр Иванович. Я занял место за предпоследней партой. Рядом никого не было, впереди — Миша Волостнов — прозаик из Набережных Челнов, будущий лауреат литературной премии «Москва — Пенне» — старательно записывал лекцию. Он был трудолюбив, и ему так же, как и мне, нравилось учиться на курсах. За одной партой с ним сидела поэтесса из Тувы Лида Иргит. Ей, коренной тувинке, и русский язык казался не таким простым, а тем более старославянский. Но и она внимательно слушала, что-то записывала, пытаясь вникнуть в суть. На второй парте от доски расположилась Валя Пахомова — прозаик и москвичка. Она замужняя, осчастливленная детьми, а потому хозяйственная: мне, иногороднему слушателю, подарила старый, но хорошо работающий утюг. В выходные дни и по праздникам Валя посещала православный храм, и потому старославянский язык ей вдвойне был интересен, и она намеревалась всерьез его изучать — у нее даже учебник по старославянскому языку лежал открытым на той теме, по которой шла лекция…

В дверь аудитории легонько постучали, она открылась, и в проеме появился Виктор Павлович Зуев. Немного пригибаясь, словно опоздавший зритель в театре, но ступая на полную стопу, автор знаменитой книги «Аральский тупик» вошел в класс. Виктор Павлович родился на острове Сахалин, жил в Крыму и Душанбе, а потом окончательно осел в Москве. Он как всегда вызывающе, по-творчески элегантно был одет: пиджак в светлую клетку, поверх белый шарф-кашне и, конечно же, модные очки. Очки на цепочке, как бинокль, висели на груди. Зуев был весьма перегружен: писал и лирические стихи, и хорошие рассказы, и злободневную публицистику. И ему надо везде было успеть: и в Союз писателей, и в Союз журналистов, и в ИТАР-ТАСС, где он работал по договору, — поэтому он часто опаздывал.

За мной, на последней парте, сидел поэт из Чебаркуля Челябинской области Владимир Максимцов…

«Старославянский язык является древнейшим литературным языком славян, — цитировал себя, как по своему учебнику, изданному еще в далеком для нас 1963 году, Александр Иванович. — Первые памятники старославянской письменности относятся ко второй половине девятого века и представляли собой переводы с греческого богослужебных книг. Так и более поздние — оригинальные произведения…»

Я из папки достал общую тетрадь, шариковую ручку. Стал листать тетрадь, ища свободное место для лекции по старославянскому, — у меня была одна тетрадь для всех лекций. Место в тетради, конечно, нашлось, и я стал записывать лекцию:

«На Русь старославянский язык пришел в конце десятого века в связи с принятием христианства как язык церковной письменности…»

И вдруг почувствовал несильный толчок в спину. Выждав момент, когда преподаватель повернулся к доске, я оглянулся.

— Ты можешь не крутиться? — с извиняющейся улыбкой, шепотом произнес поэт Максимцов.

— А что? — не понял я.

— Нетленку пишу, — опять улыбнулся поэт Максимцов. — За твоей спиной.

— Ну если дашь почитать — тогда смогу. — Я повернулся назад, пошире раздвинул плечи и откинулся на спинку стула.

«…Система согласных звуков. По своему составу в старославянском языке имелись те же согласные, которые известны современному русскому языку. Однако некоторые из них требуют особых замечаний. Согласные звуки Р и Л в старославянском языке могли выступать как слогообразующие, то есть приближаться по своей звучности к гласным звукам и так же, как гласные, образовывать слог», — Александр Иванович подошел к доске, взял мел. — Например: влъкъ — волк. Гласный произносим до согласного, а для обозначения слогообразующей функции после согласных Р и Л, — как вы уже поняли, уважаемые слушатели, писали Ъ или Ь…

Я слушал лекцию, пытался вникнуть в суть, записывал тезисно в тетрадь. И вдруг отчетливо вспомнил сон: паривший в воздухе Храм и голос, звучавший: «Богоявленский Кафедральный собор!» «Богоявленский Кафедральный собор!» «Богоявленский Кафедральный собор!».

Я невольно повернул голову и посмотрел в окно. За окном, на Тверском бульваре, росли большие клены и дубы, посаженные еще во времена Пушкина. Стоял памятник поэту Сергею Есенину. За окном было и облачное небо с голубыми просветами. И лучи солнца падали в эти просветы к деревьям и зеленой траве на газоне, но Храма, парящего над землей, не было.

Прозвучал звонок на перемену.

Я положил тетрадь и ручку в папку, встал со стула. Чуть прихрамывая, подошел Миша Волостнов — мы с ним вместе ходили на обед в институтскую столовую. Володя Максимцов тоже встал со стула, вышел из-за стола и протянул тетрадь:

— Вот прочти!

Миша был невысокого роста — приподнялся на цыпочки, наклонил голову, стал читать вместе со мной:

Голос хрустальный, у глаз полутени,

Полуприпухшие щеки весенние.

Провинциалка или москвичка?

Тонкой сгораешь спичкой.

Слов ненавязчивых тонкая леска,

Волны вечернего лунного плеска,

Лампочка светит игриво-туманно…

Анна…

Женщина-девочка, тайна природы.

Где же взметнулись дворцовые своды,

Что лишь тебя златовласую ждут?

Не во дворец эти ножки бегут!

Но почему-то пленительно странно

Произносить сокровенное

Анна…

— Нетленка! — сказал я одобрительно.

— И куда эти ножки бегут?! — шутливо спросил Миша Волостнов.

Максимцов улыбнулся от легкого смущения, погладил черную густую, аккуратно подстриженную бороду.

Я возвратил тетрадь со стихами, сказал:

— Володя, мне сегодня приснился сон: Храм! Большой. Красивый, парящий в воздухе. Да так явно, как наяву. И голос в голове звучал: «Богоявленский Кафедральный собор»… Ты человек православный, воцерковленный, к чему бы это?

— На службу надо сходить, помолиться, свечку поставить, — вкрадчиво сказал Максимцов.

— А где он находится? — перебил я.

— Тем более, сегодня чистый четверг, — продолжил Максимцов мягким ровным голосом. — Давай после занятий поедем вместе — я знаю, как туда проехать.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Кабинет Нины Аверьяновны — главного координатора всей нашей учебы и жизни на ВЛК: от расписания лекций и семинарских занятий до размещения для проживания и выдачи нам студенческих проездных и бесплатных талонов на обед в институтской столовой, — находился рядом с аудиторией. Нина Аверьяновна, как заботливая мама, опекала нас, вполне взрослых, в большинстве состоявшихся в жизни людей, никогда не ругала ни за прогулы занятий, ни за какие-либо проступки — относилась с пониманием, терпением и состраданием.

Я вспомнил, как с Ярославского железнодорожного вокзала с большой дорожной сумкой, по многолюдному потоку в метро добрался до литературного института. Потный, с красным лицом и взъерошенными волосами, вошел в кабинет Нины Аверьяновны. Там уже была поэтесса из Тывы — Лида Иргит. Она, взрослая женщина, всхлипывала, а Нина Аверьяновна ее успокаивала:

— Расскажите, Лида, что произошло?

Поэтесса покосилась на меня, промолчала.

— Вы проходите, пожалуйста, Лида, на диванчик — успокоитесь, потом все расскажете. А вы? — Нина Аверьяновна посмотрела на меня, и в ее глазах я прочел и жалость, и сожаление, и страх за меня. Она приняла меня за глубоко пьющего человека: красный, потный, взъерошенный, с полубезумным шальным от счастья взглядом от того, что оказался в Москве, на легендарных Высших Литературных курсах. Наверное, я действительно походил на человека, пьющего двое суток в плацкартном вагоне и опохмелившегося в рюмочной на площади Трех вокзалов. Поняв это, я сразу проникся глубоким уважением к этой мудрой женщине, повидавшей на своем веку много творческих людей, но не разочаровавшейся в них и не утратившей в себе человеческого сострадания к ним. Стараясь говорить ровным, спокойным голосом, представился:

— Калачев Евгений, прозаик из Омска. Вот мое приглашение.

Спокойная ровная членораздельная фраза успокоила Нину Аверьяновну. Она взяла мои документы, в стопке бумаг, лежащей на столе, разыскала мою анкету с фотографией, взглянула на фотографию, потом опять на меня и, уже совсем успокоившись, спросила:

— Можно, я буду вас называть Женей?

— Конечно, — утвердительно ответил я.

— Как, Женя, доехали? Сразу нас нашли?

— Прекрасно! Двое суток — отоспался как следует. На вокзале и в метро немного потолкался, но «язык до Киева доведет» — люди дорогу подсказали… Да, правда, тут недалеко, на бульваре, напротив «Макдоналдса», какой-то чудак два раза подбрасывал мне под ноги пачку долларов, но я же не лох — не взял…

В кабинете раздался тяжелый вздох и рыдания:

— Они мне говорят — покажи, какие у тебя деньги? Я им отдала, они посмотрели, что у меня долларов нет, и вернули, а здесь я обнаружила, что все крупные купюры исчезли, — сквозь слезы говорила Лида…

Получив талоны, мы с Мишей пошли по длинному коридору, устеленному ковровыми дорожками, потом спустились по лестнице со второго этажа, зашли в туалет — вымыть руки.

— Гуляя по коридорам института, меня не покидает ощущение, что когда-нибудь встречу Андрея Платонова, — сказал я, открывая кран. Холодная струя отрезвляюще ударила в ладони.

Миша, понимая мое настроение, сказал:

— А разве он в этом флигеле жил, а не там, где библиотека?

— Точно не знаю, но здесь он бывал тоже…

Мы вышли во внутренний двор института. Высокие тополя грели ветки с набухшими почками под апрельским солнцем. Воробьи радовались весне и солнцу — восторженно чирикали, перепархивали с ветки на ветку.

— Хорошо! — Я вдохнул весенний воздух полной грудью.

— Ты прав, — улыбнулся Миша.

Уходить с улицы не хотелось, но перемена коротка — надо было успеть пообедать, — и мы пошли в столовую.

При входе чуть не сбил с ног вылетевший из столовой поэт Владимир Максимцов. Он дожевывал на ходу:

— Я быстро! — И растворился за открытыми воротами литинститута.

— Куда это он? — спросил Миша.

— Не знаю, — задумчиво произнес я.

…Я доел макароны по-флотски, стал пить чай.

— Миша, я после следующей пары уйду — надо съездить по делам в Арбитражный суд и Мосводоканал. Если вдруг Максимцов появиться, скажи ему, чтоб ехал в Храм без меня.

— Мне тоже надо съездить в Союз писателей, в иностранную комиссия, к Бавыкину Олегу… А почему ты думаешь, что Володя не появится?

— Не знаю, — неопределенно пожал плечами я. — А зачем тебе к Олегу Митрофановичу?

— Да книгу свою «Несусветное в поганочках» отдать… Я нашел все-таки пять экземпляров, — ответил Миша.

— Да, — задумчиво произнес я. — Ты, Миша, — художник, как и Личутин. Я недавно прочел его роман «Любостай». Язык просто чудо: кружева-узоры. И название запоминается, — улыбнулся я.

— А ты? — Миша даже немного покраснел от сравнения с большим писателем.

— А я — прозаик, — опять улыбнулся я. — Будущий. И мне ближе наши сибирские писатели — Астафьев, Распутин… Ну и, конечно, рассказы нашего Евгения Евгеньевича: лаконичные, психологически точные, с гениальными художественными деталями. Только немного грустные. Ты читал Чернова?

— Угу, — Миша допивал чай.

— Что угу? Сходи в библиотеку, возьми подшивку журнала «Юность», еще раз перечитай, — смеясь, сказал я. — А вообще, Миша, это счастье, что мы оказались здесь, на ВЛК, и выбрал нас в свой семинар Чернов, а не Пушкин Александр Сергеевич…

Арбитражный суд города Москвы находился на улице Новая Басманная, дом Доехав до станции метро «Красные ворота», я с трудом открыл тяжелые двери и вышел на улицу Каланчевскую. И хотя корень названия улицы происходил от слова «каланча», а моя фамилия — от другого имени существительного, сердце все равно легонько радостно екнуло от родного созвучия. На улице меня встретило солнце и почти летнее тепло. И чистый, прозрачный воздух. И настроение у меня было хорошим и спокойным: в суде я должен был отдать краткий отзыв на исковое заявление Департамента по охране памятников архитектуры к Правлению Союза писателей. И только. А сам арбитражный процесс с интеллектуальным, эмоциональным напряжением будет позже.

Быстрым, но размеренным шагом я дошел до здания суда, заказал пропуск, в канцелярии вручил экземпляр отзыва, на втором экземпляре получил штамп с отметкой и датой получения отзыва, и, уже совсем расслабившись, направился назад, к метро. Я решил пройтись по Лермонтовскому скверу. Это место казалось совсем пустынным, безлюдным, хотя в каких-то десятках метров — по другой стороне Красноворотского проезда и по Каланчевской шли, обгоняя друг друга, суетясь, куда-то спеша, сотни и сотни людей. А здесь никого! Я даже, радуясь одинокости, прикрыл на мгновение глаза, подставляя лицо солнечным лучам. Солнце двумя красными полосками пробивалось сквозь веки. Сделал несколько шагов, открыл глаза и мотнул головой, прогоняя мираж, — мне навстречу шел сам Валентин Григорьевич Распутин. Он не спешил и, видимо, так же, как и я, наслаждался и одиночеством, и прекрасной погодой. В какой-то момент у меня мелькнула мысль: не мешать, перейти на другую сторону проезда, утонуть в людском потоке, но неторопливые шаги навстречу друг к другу сделали свое дело, и в следующее мгновение я произнес:

— Здравствуйте, Валентин Григорьевич.

Распутин остановился, доброжелательно посмотрел на меня, протянул для рукопожатия руку.

«Наверное, он все-таки видел меня в Правлении Союза писателей», — подумал я.

Я пожал руку знаменитого русского писателя: «Москва удивительный город!» — пронеслось в голове.

— В Арбитражном суде был. Отзыв на исковое заявление Департамента по охране памятников архитектуры отдавал, — сказал я.

Распутин одобрительно кивнул головой. И я понял, что он в курсе писательских дел. И стал достаточно подробно рассказывать о сути претензий Департамента по охране памятников архитектуры и последствиях, которые могут наступить, если чиновники выиграют арбитражный суд. Распутин молча слушал. Потом, как мне показалось, тщательно подбирая слова, спросил:

— Отстоим писательский дом? — Распутин без давления, но внимательно смотрел на меня.

— Постараемся. В этот раз уж на девяносто процентов — есть у меня одна юридическая задумка.

Распутин облегченно-сдержанно улыбнулся.

— Ну и погодка сегодня! Как в начале вашего рассказа «Что передать вороне?» Правда, сейчас весна, но солнце, воздух и тишина здесь, на аллее… Ну и реки нет. — Я внутренне себя осадил: «Чего разболтался?!»

— Вы на Байкале бывали? — из вежливости спросил Распутин.

— Нет. Я рос на Енисее, а вот моя мама бывала — училась в Иркутске… — День сегодня все-таки был необычным — я вдруг увидел, как от Распутина отделился второй Распутин и не спеша, немного грустно, пошел по аллее от меня, вернее, от нас с Валентином Григорьевичем. И мне хотелось догнать его и рассказать, что на моей улице, на Енисее, росли лиственницы, и как в таежной избушке в чугунке я заваривал чай из листьев смородины, малины и женьшеня, и что сегодня ночью мне приснился необычный сон — парящий в воздухе Богоявленский Кафедральный собор…

Толкнув двери метро, я вошел в вестибюль с высоченным потолком, сделал несколько шагов, оглянулся: меня не покидало ощущение, что второе, а может, третье «я» Распутина все еще находится здесь, где-нибудь рядом. И, может быть, произойдет чудо, и я вновь смогу приблизиться, соприкоснуться с этим Великим талантом и скромнейшим человеком. С таким чувством я спустился по эскалатору вниз, вошел в вагон. Час пик еще не наступил, и были свободные места. Я сел. И все думал о Распутине, о месте его в литературе, о Москве, которая аккумулирует в себе таланты, о Сибири, которая родит эти могучие чистые таланты. Моя мысль перекинулась от сибирских писателей ко вчерашнему дню, наполненному тоже удивительными для меня событиями…

Накануне я ушел с занятий в литинституте после первой пары. И не потому, что мне были неинтересны или скучны последующие лекции, — я старался не пропускать занятия, зная, что самостоятельно не смогу «нарыть» все эти знания в учебниках, энциклопедиях, интернете. Ушел, потому что получил предложение послушать лекции в МГУ. А предложение получил от нашего преподавателя истории России Орлова Александра Сергеевича, который был штатным преподавателем и директором музея университета.

Для меня — провинциала, выросшего в небольшом городке, окруженного Саянскими горами, аббревиатура «МГУ» звучала как нечто такое недосягаемое и совершенное, как заснеженная вершина самой высокой горы в наших краях — Белухи. Знал, слышал и всегда считал, что там учатся только избранные. И куда мне, парню из семьи, в которой не было ни одного человека с высшим образованием, думать об этом. Тем более, я и аттестат о среднем образовании получил, можно сказать, случайно. По разнарядке отдела образования после восьмого класса меня отправляли на учебу в сельское профтехучилище. Хорошо, мама воспротивилась, да классная — Ярославцева Клавдия Ивановна — захотела оставить меня в школе, взяв честное слово, что буду учиться, а не дурака валять. Хотя я был не против выучиться на механизатора, потому что эта профессия мне бы помогла в будущем: я мечтал стать охотоведом и жить на таежном кордоне. Единственное, что удерживало от принятия решения идти в СПТУ, это друзья, с которыми я учился и в одном классе, и в одной школе. Их не могли отправить учиться в училище, потому что они, почти все, были детьми работников обкома, генералов и других высокопоставленных чиновников. Но я тогда об этом не думал: кто из какой семьи, а просто дружил. Дружил на равных. Иногда давал по морде, если зарабатывали. И сам получал…

И лишь в девятом классе, когда у нас появилась новая учительница по литературе — Любовь Владимировна Сальникова, — я — щеголь в цветастом широком галстуке — мама старалась одевать меня не хуже других, работая на двух работах, — вдруг, забывая обо всем, сидел слушал уроки учителя от Бога: о Есенине, Толстом, Достоевском, прикасаясь к удивительному миру художественной литературы. А дома зачитывался книгами по внеклассному чтению. И только тогда, на уроках литературы, я понял, как была права мама, оставив меня учиться в средней школе. Но и тогда ни в каком сне мне не могло присниться, что меня пригласят послушать лекции по истории в самом главном высшем учебном заведении страны. И кто пригласит? Ученый историк, автор лучших учебников по истории России и директор музея МГУ.

В старый корпус МГУ, на улице Моховой, я приехал за полчаса до начала лекции. Немного волнуясь, я прошел мимо гардероба и прямо в кожаной куртке вошел в кабинет Орлова. Кабинет был огромного размера и скорее напоминал научную лабораторию по истории или читальный зал библиотеки: в разных концах кабинета стояли письменные столы; в шкафах, на стеллажах, хранились старые, судя по корешкам, книги; старинные карты, картины висели на стенах. И наблюдали за всем этим бронзовые бюсты.

Александр Сергеевич встал из-за стола, энергично подошел, поздоровался за руку:

— Не стесняйтесь, проходите, куртку можете повесить вон там, на вешалке.

Я с удивлением рассматривал новую для меня обстановку. Орлов непринужденно привычно и почти весело, видя удивление и растерянность на моем лице, сообщил:

— Вы не подумайте, что это мой кабинет, преподавателя истории. Нет, это помещение музея университета. Здесь мы изучаем документы, экспонаты, систематизируем, даем заключения и рекомендации: выставлять или нет в действующей экспозиции или отправить на хранение в запасники. Пишем исследования, научные статьи и так далее и тому подобное… А вот и чайник закипел, проходите к столу, выпьем чаю, я вас провожу в сам музей — походите, посмотрите. Там есть наша сотрудница, будут вопросы — она ответит, а мне до начала лекции надо еще кое-что доделать.

Медленно, в тишине, вздрагивая от резкого паркетного скрипа, я переходил от одного экспоната к другому: вот она, наглядная история, и не только и не столько МГУ, но и нашей страны. Вот они, имена: академик Михайло Васильевич Ломоносов, радетель создания университета, в котором бы учились не только иностранцы и дети дворян, но и дети разночинцев; граф Шувалов Иван Иванович, первый куратор Университета, именно он принес на подпись к Елизавете Петровне Указ «Об учреждении Московского университета и двух гимназий», сама императрица Елизавета, дочь Петра Великого, — знакомые с детства имена, и я, абсолютно неожиданно для себя, вновь прикасался к этому знанию, но уже из самого сердца Университета и страны.

А потом была лекция. Читал кандидат исторических наук Орлов Александр Сергеевич. Я вместе с другими студентами исторического факультета МГУ сидел в большом зале, под куполом, как в Храме, в Храме знаний, среди музейных экспонатов: бюстов, картин, застекленных шкафов с историческими раритетами, и слушал интереснейшую Великую историю Великой страны, подтвержденную и прекраснейшим знанием лектора, и антуражем вещественных доказательств этого величия — экспонатов великолепного зала старинного здания, у Московского Кремля, который был буквально рядом, в каких-то сотнях метров. И это было впечатляющее действие, заставляющее вспомнить о своем родстве не только с народом, создавшим все это, с Родиной, как бы высокопарно ни звучало, но и пробуждало забытое уже чувство гордости за свою страну.

После лекции я зашел в кабинет, взял куртку. Слов благодарности, чтобы выразить все свои впечатления, я сразу подобрать не мог — все они, казалось, были банальны и легковесны, и я крепко пожал руку Александру Сергеевичу.

— Приходите, — прощаясь, сказал Орлов. — В любое удобное для вас время. Если меня не будет — наши сотрудники вас уже знают, — подождите, почитайте. У нас много всего интересного.

— Спасибо, — вырвалось у меня. — Все было очень необычным для меня.

И опять я ехал в метро, но не домой, а на работу, хотя мне нужно было еще заехать в Союз театральных деятелей, чтобы передать Михаилу Александровичу Ульянову сборник омских писателей «Складчину», в котором были опубликованы его очерки о пребывании Театра имени Вахтангова во время эвакуации в Омском драматическом театре. Но на сегодня впечатлений было больше, чем достаточно, и я решил заехать к Ульянову в другой день. Сидел в вагоне и думал о том, что я, как ненасытный алкоголик, не могу насладиться Москвой, не могу насытиться новыми яркими впечатлениями от встреч с талантливыми интересными людьми. И это здорово. В глубине души я догадывался, что когда-нибудь этот праздник закончится. Когда-нибудь моя душа перестанет восторженно напевать песню на стихи сибирского поэта Геннадия Шпаликова:

Бывает всё на свете хорошо,

В чем дело, сразу не поймешь…

А просто летний дождь прошел,

Нормальный летний дождь.

А я иду, шагаю по Москве,

И я пройти еще смогу

Соленый Тихий океан,

И тундру, и тайгу…

И наступят серые бесконечно суетливые будни, состоящие сплошь из мыслей и дел: как бы выжить; как бы заработать на жилье; как бы хватило на все сил и терпения. И я не буду чувствовать под собой ни этот Великий город, ни нашу Великую страну. Не буду чувствовать талантливых, доброжелательных ко мне людей…

— Станция метро «Бауманская». — Голос диктора вернул меня к реальности. Я встал с места, вышел из вагона, и людской поток — приближался вечерний час пик — подхватил меня, вынес на улицу. Было некогда смотреть по сторонам: я спрашивал прохожих, где находится контора Мосводоканала, как туда пройти. Спешил. Боялся, что затянется процедура заключения договора, и придется сюда приезжать еще раз. И только сдав документы на подпись, я присел на любезно предложенный мне стул, успокоился и посмотрел в окно. И словно во сне перед моим взором предстал пятикупольный с высоченной стройной колокольней, фисташково-белый с золотом, сияющий на солнце куполами и крестами Храм во всей красе и величии. От неожиданности увиденного я крепко зажмурил глаза, опять открыл — наваждение не проходило.

— Как называется этот Храм? — спросил я у сотрудницы конторы.

— Елоховская церковь.

— Странно, — сказал я. — А мне сегодня приснился во сне Богоявленский собор. Ну точь-в-точь, как эта церковь.

Сотрудница рассмеялась:

— Богоявленский собор и Елоховская церковь — это одно и то же. Правильное название — Богоявленский Кафедральный собор в Елохове. Кстати, в нем крестили вашего коллегу — Александра Сергеевича Пушкина. — Девушка опять засмеялась. — А еще этот Храм никогда не закрывался. Аж с семнадцатого века. Правда, перестраивался: сначала была деревянная церковь в деревне Елох, потом построили каменную, в которой крестили Пушкина, а в таком виде собор предстал уже в середине девятнадцатого века, — как на экскурсии рассказывала сотрудница конторы. — А вы, наверное, приезжий?

— Да, из Сибири. Учусь в литературном институте.

— Понятно… Вот и ваш договор.

Дело было сделано, и я теперь никуда не спешил: медленным шагом дошел до собора, вглядываясь в его детали и не переставая удивляться — точно как во сне! Перешел улицу и, как зачарованный, двинулся во двор собора. Охрана — откуда она взялась, я не понял, меня не остановила. Я направился к главному входу собора, но меня, почти бесшумно шелестя широкими шинами, обогнал черный лимузин представительского класса, с зеленым флажком на правом крыле. Флажок был украшен патриаршим вензелем.

Лимузин затормозил у парадного крыльца, дверцу открыл молодой священник, появившийся из храма, и из автомобиля вышел сам патриарх Алексий Второй.

Я сразу его узнал — видел по телевизору, но уже не удивился, а последовал вслед за ним в собор. Через притвор под высоченной колокольней, мимо входа в широкую трапезную с низким потолком я прошел в сам собор, где свод распахивался, как небо высоко над головой, и где через огромные арочные окна купола предвечерний свет падал внутрь собора и был еще достаточно ярок, освещая образы русских святых: княгини Ольги, князя Владимира, Александра Невского, Сергия Радонежского, Даниила Московского и Василия Блаженного, и образ Троицы Новозаветной. Большие четырехгранные столпы держали небесные своды собора, а высокий пятиярусный иконостас из дерева и позолоты грациозно возвышался над прихожанами.

Из-за раннего вечернего часа прихожан было немного, и я смог достаточно близко приблизиться к патриарху и с легким изумлением рассматривал происходящее. Патриарх был облачен в скромные неброские по церковным меркам одежды и читал с легкой грустью в голосе, но достаточно громко, Двенадцать евангелий:

— Глагола Иисусъ: нынъ прославися Сын человеческий, и Богъ прославися о немъ.

— Иисус сказал: ныне прославился Сын человеческий, и Бог прославился в нем.

— Аще Богъ прославися о немъ, и Богъ прославить его въ себъ, и авие прославить его.

— Если Бог прославился в нем, то и Бог прославит Его в Себе, и вскоре прославит Его.

— Чадца, еще съ вами мало есмь: взыщите мене, и якоже ръхъ Иудеомъ, яко аможе азъ иду, вы не можете приити: и вамъ глаголю нынъ.

— Дети! Недолго уже быть Мне с вами. Будете искать меня, и как сказал Я Иудеям, что куда Я иду, вы не можете прийти, так и вам говорю теперь…

И молитвы, и церковный хор, устами певчих, рефреном повторяющий: «Слава долготерпению Твоему, Господи!», и горящие свечи в руках у прихожан, молящихся вместе со священнослужителями, и само убранство собора, и Патриарх — все это было чем-то для меня немыслимым, запредельным, нереальным, будто бы и не со мной происходящим. Все было для меня Чудом. Божественным…

И еще долго в метро во мне звучало:

«Заповедь новую даю вамъ, да любите друг друга: якоже возлюбихъ вы, да и вы любите себе…

Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга».

Маршрутный автобус, набитый битком, медленно тащившийся по пробкам от станции метро «Речной вокзал» по Ленинградскому проспекту, совсем сбавил скорость, въехав на мост через Московскую кольцевую автомобильную дорогу. Мост реконструировали: расширяли на две полосы в каждую сторону движения. Юркие легковушки, нагло подрезая — шло сужение проезжей части с четырех до одной полосы, — вклинивались в узкое пространство между автобусом и впереди ползущей машиной. Водитель резко нажимал на тормоз, пассажиры, зажатые, как сельди в банке, дружно переваливались вперед.

— Ты что, картошку везешь?! — крикнул кто-то из пассажиров.

— Он не виноват, — защитил водителя другой пассажир. — Стройку развезли!

— А что, теперь без моста остаться? Вплавь через водохранилище, а потом мелкими перебежками через МКАД?! — присоединился к обсуждению третий. И народ загудел, зашумел.

Водитель резко газанул, автобус натужно зарычал, выбросив черное облако дыма, и масса пассажиров качнулась назад.

— Я же говорю, картошку везет! — закричал от возмущения первый голос.

Я, покачиваясь вместе со всеми пассажирами из стороны в сторону, одним пальцем — дальше дотянуться не смог — ухватился за поручень и стал смотреть в окно. Химкинское водохранилище погрузилось во тьму, и лишь отблески фонарей да слабый огонек на мыске противоположного берега бросали блики на черную воду. У меня не было никаких негативных чувств ни к строителям, оставившим для движения одну полосу, ни к переполненному автобусу, а наоборот, в душе была какая-то умиротворенность, равновесие и даже гармония. Я вдруг отчетливо понял, что все это, происходящее сейчас вокруг меня, временное, несущественное, что все это пройдет, и не стоит на это тратить ни своих сил, ни своих эмоций. А вечное, которое будет всегда со мной, это то, что случилось сегодня ночью, утром и днем и что предстоит еще сегодня вечером…

Уже совсем в темноте, если бы не фонари на столбах и светящиеся окна домов, я подошел к подъезду пятиэтажки, где было наше временное пристанище, с легкостью взлетел по лестнице на второй этаж, коротким звонком позвонил в дверь. За старой деревянной дверью послышались почти бесшумные шаги. Жена открыла дверь, улыбнулась:

— Привет, — шепотом сказала она.

— Привет. — Я обнял жену. — Как, уже спят? — шепотом спросил я.

— Настенька не дождалась, уснула, а Никита ждет. Говорит, не усну, пока папа про избушку не расскажет.

— Сегодня я расскажу ему про ворону, — улыбнулся я. — А тебе — про Богоявленский собор, Патриарха и Распутина.

— Хорошо, — улыбнулась жена и сладко зевнула, пытаясь прикрыть рот рукой. Она, ярко выраженный жаворонок, уже давно отчаянно боролась со сном.

Я переоделся в домашнюю футболку, легкие пижамные брюки, вымыл в ванной руки, ополоснул лицо, промокнул лицо полотенцем. Мягко ступая, прошел большую комнату, где на раздвинутом диване спала дочь, наклонился, поправил откинутое ножкой одеяло, поцеловал дочку в щечку и, так же неслышно ступая, поднялся по фанерной лесенке во вторую комнату, расположенную над аркой.

Сын, делавший вид, что спит, мгновенно открыл глаза, откинул одеяло, вскочил ногами на кровать и начал радостно прыгать на упругом матрасе.

Я подхватил его на руки, прижал к себе, чмокнул куда-то в шею:

— Как дела, Никит?

— Хо-ро-шо! — вырываясь из моих объятий, разбивая слово на четкие слоги, произнес сын и еще энергичнее принялся прыгать на кровати.

— Тише! Настю разбудите, — сказала жена, заглянув с лесенки в комнату. — Я там картошку разогрела. Если что-то останется, поставь в холодильник.

— Хорошо, спасибо. А теперь давай укладываемся спать, сынок.

— А про избушку? — потянул сын, неохотно ложась на кровать. Я накрыл его одеялом, прилег рядом:

— Глазки закрывай и слушай. Далеко-далеко от нашей избушки, за Саянским хребтом, есть огромное, как море, озеро. Называется Байкал. Там живет девочка. Ей, как и тебе, пять лет.

Сын открыл глаза:

— Мне четыре.

— Ну, скоро исполнится пять. Так вот, у папы этой девочки на берегу Байкала есть избушка. Такая же, как у нас, — только немного больше, с кухней. А рядом с избушкой растет огромная, как дубы в нашей роще, лиственница. И на этой лиственнице живет ворона…

Я на цыпочках спустился по лесенке в большую комнату, жена, не дождавшись моего рассказа о Богоявленском соборе, Патриархе и Распутине, уснула прямо в халате, прикорнув на диване рядом с дочерью. Я прошел на кухню, на столе стояла глубокая тарелка, прикрытая блюдцем, в целлофановом пакете лежал порезанный серый хлеб. Я с аппетитом принялся есть картошку, пожаренную на растительном масле. И на душе у меня было спокойно и умиротворенно, как, собственно, и было весь прошедший день.

«Не часто так бывает», — думал я.

А где-то за тонкими бетонными стенами пятиэтажки, на трассе Москва — Санкт Петербург все гудели, гудели и сигналили легковые автомобили, грузовики, фуры, автобусы. Стрекотали редкие в это время года мотоциклы. А я вспоминал, без всякого, впрочем, сожаления и грусти, нашу с отцом избушку, построенную своими руками, в тайге на склоне горы, рядом с которой, в ручье, жили выдры, а рысь любила ночевать на изогнутой от ветра лиственнице: на ней удобно спать, и наши собаки не достанут. И думал о том, что мои дети вряд ли когда-нибудь в ней побывают.

На следующий день, в страстную пятницу, поэт Владимир Максимцов не пришел на занятия.

— Где Володя? — спросил я у Миши Волостного.

— Не знаю, — повел плечами Миша, предчувствуя что-то нехорошее. — И в общежитии его не было.

И лишь через несколько дней, после Светлого праздника Пасхи, поэт Максимцов с чужого мобильного телефона позвонил из больницы в общежитие и рассказал, что с ним произошло: на перемене, выйдя на улицу из литературного института, он встретил знакомого, с которым выпил, и, заходя в вагон метро, оступился — нога попала в проем между бетонной платформой и вагоном. Поезд тронулся и срезал вместе с ботинком, брючиной и ногу до кости. Слава Богу, машинист затормозил. Володю на «Скорой помощи» доставили в больницу, где врачи потом много часов сшивали сосуды и мышцы. Сохранили жизнь и ногу. Правда, она стала чуть тоньше, чем была.

Когда поэта Максимцова выписали из больницы, я приехал в общежитие на Добролюбова попроведовать его. Максимцов, с костылем под мышкой, прихрамывая, прошел мне навстречу, радостно улыбнулся, взял из моих рук сетку с фруктами, поблагодарил и пригласил пройти в комнату. Мы сидели за полированным обеденным столом, стоявшим в ближнем от входа углу комнаты, который был вместо письменного, и почти молчали. Но наше молчание было не грустным и не тяготило ни его, ни меня. Я не задавал ему никаких вопросов, он тоже. Я ничего ему не рассказывал, он тоже. А потом Володя предложил:

— А хочешь, я тебя нарисую?

— Давай, — согласился я.

И Володя тушью набросал мой портрет. Жена сказала, что на нем я похож больше на себя, чем на фотографиях.

Война сержанта Соловьёва

1

В армию Ваня Соловьев призывался из родной деревни — Соловьёвки, в сороковом году, как раз, когда ему исполнилось восемнадцать лет. Проводы были скромными — к тому году большевистские колхозы уже окончательно разорили богатые сибирские селения — на дощатом, выскобленном до белизны столе стоял чугунок с картошкой, бутылка мутной самогонки, лежала зелень из тайги: щавель, дикий лук, коренья, да спелая сочная брусника в большой деревянной тарелке.

Ванькин батя в холщовой рубахе, выпущенной поверх портков, по такому случаю нацепил Георгиевский крест, которым он был награжден еще в Первую мировую, его матушка украдкой крестилась, боязливо посматривая в маленькое окно: не идет ли кто — греха не оберешься! Донесут — арестуют.

— Ниче, сёдня можно, — успокаивая, говорил батя. Обычно неразговорчивый, он продолжал: — И дед твой, Ванька, воевал. С япошками. И отец его, мой, стало быть, дед. С турками…

Младшие братья Колька, Петька и Сережка смотрели на Ваню с завистью — им кто-то рассказал, что в армии кормят борщом с мясом и каждый день дают масло. А уж про настоящие кирзачи, которые получают послужившие солдаты, они даже и верить отказывались: на их небольшую деревню найдется лишь пара настоящих сапог, а тут многие тысячи солдат — разве на такую ораву напасешься?!

Ваня глотнул самогону, во рту зажгло — непривычен он был еще к этому зелью, деревянной ложкой черпанул брусники.

— Ну, пора. Через два года вернусь, — Ваня обнял матушку, кивнул бате. — Отслужу, пойду к тебе в кузницу. — Подхватил холщовый мешок с печеной картошкой да горбушкой хлеба из отрубей, перекинул его через плечо и шагнул за порог.

2

В армии Ване понравилось. Ему все давалось легко: и ранние подъемы, и физические нагрузки, и стрельбы, и даже строевая подготовка. Ко всему этому, кроме строевой, он был приучен с раннего детства: от зари до зари носился по тайге, знал все речки и озерца в окрестностях деревни, метко стрелял из батиной берданки рябчиков, глухарей и уток, пока ружье не изъял оперуполномоченный из райцентра, а став чуть старше, вместе со взрослыми работал на колхозном поле, потому что в кузницу батя его пока не пускал — силенок у пацана было маловато. Ваня был в батю — молчалив и исполнителен, а это всегда ценилось в армии. И у парня началась армейская карьера: его назначили вторым, а потом и первым номером пулеметного расчета РПД. И это в то время, когда у многих новобранцев были винтовки еще с Первой мировой.

22 июня сорок первого года был обычным воскресным днем: подъем на полчаса позже; после завтрака — короткий инструктаж старшины минометной батареи, в охранении которой служил Иван, о том — чем должен заниматься боец в личное время; затем — два часа личного времени, которое рядовой Соловьев посвятил написанию письма в родную деревню; потом час, по-воскресному расслабленной и без обычных придирок, строевой на плацу перед казармой с пением:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед,

Чтобы с боя взять Приморье

Белой армии оплот!

После строевой — подготовка к обеду: можно было не спеша посмолить махорку и, завалившись на зеленую травку, отдающую в жаркий день окружающему миру дальневосточной тайги и сопок свой неповторимый аромат, поглазеть в синее, уходящее в космос, небо, помечтать о доме. Обед. Опять по-воскресному неспешный и почти по-домашнему уютный с безобидными шутками и подтруниваниями. В послеобеденное воскресное время жизнь на батарее и вовсе затихала: можно было в отсутствие командиров даже прилечь на кровать поверх одеяла, но Иван любил уходить в сопки, на всякий случай предупредив второго номера, чтобы побыть в одиночестве.

И в это воскресенье он пошел уже знакомым маршрутом. Перескочив через ручей и обогнув заросли фундука, Иван взобрался на огромный плоский камень, снял гимнастерку, стянул сапоги, распеленал портянки, несмотря на то что они были чистые и сухие, разложил их проветриваться, и сам улегся на горячий камень, улыбаясь от приятных ощущений.

Отсюда, с камня, открывался вид на дальние сопки, за которыми тек Амур. За рекой же был враг. Иван никогда не видел живого японца, но по рассказам деда знал, что это серьезный и фанатичный враг. Знал он и то, что японцы захватили не только китайские земли, но и наш Порт-Артур, и Дальний, где воевал его дед в начале века, и Сахалин, и Курилы.

Иван лежал и думал об этом, и ему было обидно и непонятно: как мог его дед — крепкий, жилистый и в свои семьдесят лет — проиграть японцу?

Его размышления неожиданно прервал прибежавший второй номер.

— Иван, полундра, — выдохнув, сказал он.

Иван вскочил, натянул гимнастерку, сапоги:

— Бежим.

На батарее внешне все было спокойно: комсостава видно не было, бойцы, расположившись в тени казармы, курили махру, но по малочисленным разговорам и по отсутствию командиров Иван почувствовал — что-то случилось. Перед отбоем личный состав батареи осматривал сам комбат капитан Остапчук. Он был серьезен, молчалив. Потом приказал удвоить боевое охранение. Иван пошел в наряд и лишь на следующий день узнал о провокации на западной границе. О том, что началась полномасштабная война с Германией, он узнал лишь через неделю и сразу, как и большинство на батарее, написал рапорт об отправке на Западный фронт. Ему, комбату Остапчуку и еще половине личного состава отказали — японская граница была под боком. Ивану присвоили младшего сержанта и вменили в обязанность обучать присланных на батарею новобранцев.

Когда до батареи дошли сведения, что немцы рвутся к Москве, личный состав опять писал рапорта. И опять через всю страну пошли эшелоны. От его земляка из соседнего Варгатера — Алексея Бобылева, служившего в соседней части, передали записку: «Еду на запад», а его, Ивана, опять оставили здесь.

— Кадровые бойцы нам самим нужны, — с грустью сказал комбат Остапчук. Ему тоже отказали в отправке на западный фронт.

Когда сибирские дивизии начали наступление под Москвой, младшего сержанта Соловьева приняли кандидатом в члены ВКП(б).

К сражению на Курской дуге Иван, за исключением комбата Остапчука, остался последним пришедшим служить на батарею до начала войны. Он уже привык к батарее, как к родному дому, но рапорта об отправке его на войну с немцами писать не переставал: слишком легкой ему казалась здесь служба, когда там гибли его товарищи. А то, что гибли, — он точно знал. Через всю страну с фронта, из госпиталей приходили ему треугольнички писем. Оказывалось, его уважали. Ну ладно бы там на гармошке наяривал или чечетку бил, а то просто учил своих сослуживцев, как метко стрелять да окапываться, чтобы жизнь свою на благо Родины сохранить. Гибли товарищи смертью храбрых. Вот и про Алексея Бобылева, его земляка, весточка дошла: поднял он в атаку, взамен убитого командира, взвод. В рост шел, впереди всех, сквозь шквал огня. Взвод взял высотку и удержал ее до подхода подкрепления. Правда, осталось всего четыре бойца. Стали искать героя — тела не нашли. То ли снаряд ухнул, то ли авиабомба — один из выживших рассказывал. Но в штабе решили: нет тела — нет и героя и вычеркнули его из списков, представленных к награде.

В конце сорок четвертого к себе вызвал комбат Остапчук. Здесь, далеко на Востоке, в кабинете командира о большой кровопролитной войне, которую вел с фашистской гадиной весь советский народ, напоминала лишь карта с отметками об успешном продвижении Красной Армии к западной границе Советского Союза, да заклеенные на всякий случай крест-на-крест бумажной лентой стекла окна, из которого хорошо просматривался батарейный плац, за ним низкая казарма, сверху затянутая маскировочной сеткой, а дальше, если смотреть левее казармы, на спуске сопки метрах в пятистах от настоящей батареи, были отчетливо видны бутафорские казармы, которые наверняка были отмечены на картах противника.

Комбат Остапчук, что-то писавший, при появлении сержанта Соловьева — к тому времени ему уже присвоили очередное воинское звание, отложил ручку, встал, выйдя из-за стола, покрытого зеленым сукном, подошел к Соловьеву и грустно, как показалось Ивану, посмотрел ему в глаза. Потом положил руку на плечо, кивнул в сторону окна:

— Подойдем.

Они подошли к окну, и Иван вспомнил, как четыре года назад он сопровождал вновь назначенного командира батареи по территории, прилегающей к их части, и что именно тогда они выбрали место для строительства бутафорского объекта, и, вспомнив это, Иван понял — с командиром они расстаются, но лицо при этом у него осталось невозмутимым — лишь по спине пробежал холодок — предчувствие подсказывало: прежняя служба закончилась.

— Завтра отправляют на запад, — сказал Остапчук. — Письмо вот домой дописываю, в Новосанжаровку Омской области… После войны заезжай… Заедешь?

— А як же! — улыбнулся Иван.

Комбат Остапчук еще раз внимательно и грустно посмотрел в глаза сержанта, похлопал по плечу.

— Иди, Иван.

Выйдя от комбата, Соловьев стрельнул у бойца самокрутку и первый раз в жизни закурил.

3

На следующий день на батарею прибыл командир полка и привез с собой «зеленого» — только из училища — младшего лейтенанта Накрутова.

Новый командир батареи родом был из небольшого поволжского городка, где его отец, до революции неудавшийся по причине злоупотребления алкоголем и лени сапожник и колотивший с регулярной периодичностью свою тихую жену, сделал головокружительную революционную карьеру: сначала, получив кожанку и маузер, безжалостно расстреливал своих более работящих, а потому зажиточных соседей по городку, которые не поддержали власть комиссаров и голодранцев, потом подавлял тамбовский мятеж и лично, экономя для молодой Советской республики патроны, рубил заточенной лопатой головы тюменских крестьян, не согласных с ленинской продразверсткой.

Усмирив непокорных, отец комбата Накрутова вернулся в свой городок и стал управлять им по своему большевистскому разумению: уравнивая всех и вся. Ему, как секретарю партийной организации и как «герою» Гражданской войны, выделили большой черный автомобиль, на котором иногда катался и будущий комбат, поглядывая свысока на своих сверстников — босоногих мальчишек, росших зачастую без отцов. И почти гордился своим отцом — таким всесильным, затянутым в кожаные скрипучие ремни, в кожаных галифе, в блестящих хромовых сапогах. Почему почти? Да потому, что даже в эти минуты он не мог забыть другого отца: пьяного до омерзения, в нижнем белье, матерящегося и истязающего мать. Его мать. Однажды, став постарше, будущий комбат пытался заступиться за мать. Но она запричитала:

— Уйди, сынок, а то он тебя покалечит!

Он ушел в другую комнату, плача и унося с собой взгляд матери — взгляд человека обреченного и смирившегося со своей судьбой. И тогда он решил, что, когда вырастет, станет большим начальником, чтобы защитить от отца и других злых людей свою мать.

И еще, когда в стране начались массовые аресты военачальников, отец, видимо, уже боявшийся оставаться наедине с собой то ли из-за пьянства, то ли совесть за содеянное начала терзать, то ли страх обуял, что и его не минует кара Господня, стал во время запоев проводить с сыном «политинформации». Выпив очередной стакан водки, отец что-то малосвязанно бормотал — только ругательства звучали эмоционально и четко, но однажды он высказал мысль, и эта мысль вошла в мозг будущего комбата, как гвоздь. Как раскаленный гвоздь, убив, наверное, часть клеток головного мозга, которые ведают такими чувствами, как любовь к человеку, доброта… А сказано было следующее:

— Сейчас, сын, очень хорошее время для армейской карьеры. Как на войне — командира убило — ты занял его место. Еще одного командира кокнуло — ты опять выше взлетел… И никогда не жалей людей. Люди — это скот, это материал для достижения твоей цели. Главное — это план, это директива, это приказ, который ты должен выполнить любой ценой. Ценой жизни этих скотов, — и отец пьяно захохотал…

Младший лейтенант Накрутов поначалу ничем себя на батарее не проявил. Служба шла по накатанной годами колее: приходили новобранцы, их обучали военной службе опытные бойцы; немного послужив, молодые солдаты писали рапорта, и опять, как в начале войны, эшелоны шли на запад — готовилась кровопролитнейшая операция по взятию Берлина.

Иван в один из весенних воскресных дней, когда Накрутов в очередной раз уехал в штаб — у одного штабного офицера был день рождения, — предупредив своего наводчика — к тому времени он уже был командиром минометного расчета, ушел в сопки на любимое место. Взобравшись на камень, с высоты взглянул на окружающий мир, вдохнул глубоко, ощутив запах пыльцы цветущего орешника, и сердце его от радостного ощущения молодости и наступившей весны забилось в неожиданном порыве и ожидании неисполненной любви, мысли о которой он все эти годы старательно гнал от себя, нагружаясь повседневными воинскими заботами, физическими тренировками. И он понял, осознал, почувствовал, и радость от этого увеличилась до самых бездонных дальневосточных небес, что война, на которую он так стремился и на которую он так и не попал, для него закончилась. И что значит, он, его жизнь кому-то нужна, если она была дарована ему за просто так… Но тут же Иван похолодел от следующей простой, но гениальной в своей простоте и правде мысли: жизнь ему дарована его братьями, и земляком — Алексеем Бобылевым, и комбатом Остапчуком, весть о гибели которого дошла до Ивана месяц назад, и миллионами других солдат, которые погибли, чтобы он, Иван Соловьев, мог вот так радостно наслаждаться окружающим его прекрасным миром. И грусть накатила на него, но эта грусть была светлой.

Иван свесился с камня и отломил веточку доросшего за пять лет, которые он здесь служил, вровень с камнем орешника. У него на родине, на севере Сибири, фундук, как называют на Дальнем Востоке орешник, не растет, и Иван стал рассматривать сережки, покрытые обильной пыльцой, набухшие почки, из которых после цветения появятся нежные, похожие на березовые, зеленые листочки, и скромный, похожий на полураскрытую почку, только розоватый женский цветок, из которого к осени созреет такой вкусный кругло-коричневый орех, который даст пищу и птице, и зверю, которые, в свою очередь, разнесут и обронят их по округе, дав жизнь новым росткам.

«Но только с этой сломленной веточкой уже ничего не произойдет, как и с теми молодыми, не успевшими родить детей, солдатами, которые полегли на войне». — И сердце у Ивана горестно сжалось — он вспомнил своих младших братьев Кольку, Петьку и Сережку, которые пали смертью храбрых, не успев сделать в жизни ничего. Как они были между собой погодками — так и гибли: Колька — в сорок втором, Петька — в сорок третьем, Сережка — в сорок четвертом. И узнал о их гибели Иван в один день лишь в январе этого года — в пополнение прибыл земляк-новобранец — друг младшего, Сережки, — Игнашка Лошкарев. Иван, услышав рассказ Игнашки, никак не мог поверить в это, и даже не потому, что на одной войне могут погибнуть три родных брата, а из-за того, что отец — мама была неграмотной — не написал ему об этом. Лишь потом он понял, почему отец так поступил…

4

День безоговорочной капитуляции фашистской Германии на батарее отмечали радостно, но действительно со слезами на глазах. Сержант Соловьев в новенькой форме, выданной накануне, алюминиевой кружкой со спиртом чокнулся по очереди с тремя, стоявшими на столе наполненными спиртом кружками, накрытыми сверху кусочками хлеба:

— С победой, братцы! — Глотнул обжигающее зелье и, глуша подступающие слезы, неожиданно запел:

Наливалися знамена

Кумачом последних ран,

Шли лихие эскадроны

Приамурских партизан!

А вскоре на батарею начало поступать подкрепление. Но прибывали не зеленые необстрелянные ничего не умеющие новобранцы, а повоевавшие на западном фронте бойцы из госпиталей, не попавшие по той или иной причине в свои части. Практически все они имели награды. И на батарею зачастили разного рода начальники.

Командир батареи Накрутов как будто сдурел: перед начальством стелился, а своих подчиненных совсем перестал считать за людей. За малейшее, на его взгляд, нарушение формы одежды, распорядка дня кричал, хватался за пистолет, грозя расстрелять по законам военного времени, или отправлял на полковую гауптвахту. Но со старослужащим сержантом и командиром минометного расчета Соловьевым он в конфликт не вступал. И вообще как бы обходил его стороной.

Но однажды, в воскресный день начала июня, когда привычный ритм армейской службы становился менее напряженным и солдат мог заняться собой и даже пощеголять в новенькой форме, выданной в канун победы над Германией, вдруг позвонили из штаба полка и по секрету — не зря Накрутов туда часто наведывался — «свой» человек звонил — сообщил, что на батарею направился командир полка с внезапной проверкой. Накрутов дал команду срочно гнать личный состав в сопки для проведения марш-броска и обучению бойцов скрытному передвижению в условиях пересеченной местности. Руководить этими занятиями он поручил младшим командирам, а сам остался на батарее — встречать начальство.

Вместе с командиром полка на батарею прибыли начальник штаба сто одиннадцатого укрепрайона, в который входили и полк, и батарея тяжелых минометов, начальник штаба полка, несколько штабных офицеров и малоразговорчивый майор с холодным цепким взглядом, с которым почтительно разговаривал даже сам начальник штаба укрепрайона. Накрутов встретил проверяющих при полном параде, в начищенных до блеска хромовых сапогах. Начальство, выслушав рапорт командира батареи, доброжелательно жало ему руку. Майор, пропустив всех вперед, тоже пожал руку Накрутову, но, задержав ладонь комбата в своей жесткой сухощавой руке, представился:

— Майор Сухарев.

Накрутов невольно вздрогнул — до него просачивались слухи, что некий майор то ли из Смерша, то ли из контрразведки занимается личным составом укрепрайона.

— Это ваш отец застрелился в мае сорокового? — тихо спросил Сухарев.

У Накрутова, казалось, зашевелились волосы под фуражкой — этот факт своей биографии он скрыл даже при поступлении в военное училище, указав в анкете, что его отец умер.

Майор Сухарев, не давая опомниться, так же тихо спросил:

— Кто сообщил о нашем приезде? Фамилию?

— Филимонкин, — еле слышно произнес Накрутов, и липкий пот заструился у него по спине, стекая в кальсоны.

Майор Сухарев убрал, как показалось Накрутову, брезгливо руку и с безразличным выражением лица присоединился к группе приехавших офицеров.

— Лейтенант, показывай свое хозяйство, — окликнул оцепеневшего Накрутова командир полка…

Сержант Соловьев добросовестно исполнил первую часть приказа — во главе расчета пробежал весь маршрут, по которому они часто совершали марш-броски, а вот над исполнением второй части приказа задумался. И было это впервые. Нет, он никогда не выполнял бездумно любые приказы командира, не считая тех действий, которые были отработаны до автоматизма. Он всегда обдумывал приказы командира, но это обдумывание всегда было направлено на то, как лучше и быстрее выполнить порученное. А сейчас, впервые за пять лет службы, глядя на новенькую красивую форму солдат, засомневался в целесообразности того, что называлось — скрытного передвижения в условиях пересеченной местности, а проще говоря — где на четвереньках, а где и по-пластунски преодолеть подъем на сопку, а потом, так же незаметно для предполагаемого противника, спуститься с нее.

Сержант Соловьев даже не брал во внимание то, что сейчас во влажных низинах цвел вечнозеленый багульник с сильным одурманивающим запахом, от которого потом у многих солдат будет тошнота. Тошнота — не пуля, пройдет. А вот форму новую вряд ли скоро выдадут. И Иван решился:

— Снять гимнастерки и галифе, — скомандовал он и сам стянул гимнастерку. — Рядовой Лошкарев, сторожите форму. Расчет, за мной!

Зрелище, конечно, было необычным: солдаты в нижнем белье и сапогах, где ползком, где пригнувшись, вперебежку продвигались к вершине сопки. Сержант Соловьев, возглавлявший это необычное продвижение и первый добравшийся до вершины, наблюдая эту идиотскую картину, на какое-то время засомневался, правильно ли он поступил, отдав такой приказ, но, увидев, во что превратилось нижнее белье, когда бойцы добрались до вершины, подумал, что он, наверное, все-таки прав — лишь бы на глаза бойцам другого расчета не попасться — засмеют.

Соловьев, прежде чем начать спуск с сопки, приподнялся на ноги, глянул вокруг, да так и замер на некоторое время: от батареи к месту проведения занятий двигалась группа офицеров, которую вел за собой Накрутов. Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем Иван начал что-либо соображать:

— Лежать! — крикнул он солдатам. — Ждать меня! — И, словно ящерица, извиваясь и прижимаясь всем телом к земле, он ринулся назад, со склона сопки, к рядовому Лошкареву, охраняющему форму личного состава минометного расчета.

Изорвав в клочья кальсоны на коленях и взмокнув от пота, Иван в считанные минуты дополз до часового, из укрытия, которым послужил куст орешника, позвал Лошкарева.

— Игнат, спрячься здесь, а когда появится Накрутов с офицерами, скомандуй: «Стой, кто идет?» Одним словом, задержи их, а я с формой наверх, оденемся, спустимся с другой стороны сопки, — Иван вывернул свою гимнастерку наизнанку, затолкал в нее форму личного состава и опять ящерицей, но уже медленнее — все-таки в гору, да набитая гимнастерка в руке — поднялся на сопку.

Когда личный состав минометного расчета во главе с сержантом Соловьевым прибыл на исходный рубеж, где перед офицерами по стойке «смирно» стоял рядовой Лошкарев, лишь по красным вспотевшим лицам да грязным сапогам было видно, что солдаты занимались учениями. После доклада сержанта майор Сухарев, взглянув на командира батареи, усмехнувшись, негромко и ни к кому вроде бы не обращаясь, сказал:

— Молодцы, проползли на брюхе сопку и не испачкались.

Накрутов побагровел:

— Сержант Соловьев, вы не выполнили мой приказ?!

— Никак нет. Выполнил! — вытянувшись, сказал Иван.

— Почему тогда… Почему?.. — От волнения Накрутов не мог связно говорить.

Сержант Соловьев стянул гимнастерку.

Начштаба укрепрайона засмеялся. Засмеялся командир полка, засмеялись другие офицеры. Даже майор Сухарев улыбнулся. Потом офицеры двинулись по тропке, по которой столько лет ходил Иван к большому камню.

— Сгною, — прошипел Накрутов и пошел вслед за проверяющими.

5

Вечером того же дня Накрутов перед строем сорвал с Ивана погоны и под конвоем отправил на полковую гауптвахту. А еще через три дня арестованный был уже на гауптвахте укрепрайона. Там состоялась еще одна встреча Ивана с майором Сухаревым.

— Значит, новую форму стало жалко?

— Так точно.

— А кто приказал идти на учения в новой форме? Это же натуральное вредительство, — голосом без каких-либо эмоций говорил Сухарев. — Назовите фамилию… Фамилию, и я вас освобожу.

Иван молчал.

Майор Сухарев отправил его назад и только здесь, в душной, переполненной арестованными солдатами камере, Иван понял, что его расстреляют. По законам военного времени — без суда и следствия.

Он не спал эту ночь: все прислушивался, ждал, когда загремят сапоги конвоиров по коридору, пронзительно, словно погребальный колокольный звон, зазвенят ключи надзирателя, открывающего дверь, и в оглушительной ужасающей неизбежностью тишине раздастся равнодушный голос: «Соловьев, с вещами»…

Обычно это происходило на рассвете до восхода солнца, и именно сейчас, глубокой ночью, захотелось Ивану еще раз, хоть на мгновение увидеть солнце. О, какое это было бы счастье просто увидеть солнце! И как он этого раньше не понимал? Как он многого раньше не понимал?!

Коротки ночи в июне. И вот уже далеко на востоке, наверное, где-то над Японией, взошло солнце, и первые, еле различимые отблески обесцветили сочный черный фиолет неба в серую узкую полосу над горизонтом, и Иван содрогнулся всем телом — по коридору шли. Шаги приближались. Иван посмотрел на арестантов. Казалось, все спокойно спали. Звякнули ключи.

«Ну, всё». — Невероятным усилием воли Иван заставил свое тело повернуться к открывающейся двери.

— Иванов, Иван который, — спросонья откашливаясь, сказал надзиратель. — С вещами на выход.

После того как дверь камеры с шумом захлопнулась, кто-то потянул Ивана за рукав.

— Закури, браток.

— Не курю, — произнес Иван.

Ему дали курнуть самокрутку с махоркой, и кто-то по-приятельски похлопал по плечу.

— Я здесь месяц. Уже привык, — арестант засмеялся, казалось, совсем искренне. — А вон и солнце встает, значит, будем жить, браток…

Через два месяца, которые показались вечностью, поседевший Иван был освобожден из-под стражи.

— Повезло. Обычно отсюда две дороги: в лагерь или… — надзиратель, выдававший вещи, красноречиво посмотрел вверх.

Иван был не просто освобожден, а направлен для дальнейшего прохождения службы на свою же батарею. И сержантские погоны ему были возвращены. Лишь через некоторое время до него дошел слух, что его дело держал на контроле сам майор Сухарев.

На батарее младший лейтенант Накрутов встретил Соловьева с плохо скрываемым удивлением и, как показалось, Ивану — со страхом. Рядовые же солдаты, хорошо знавшие сержанта, — с радостью. Иван Лошкарев аж прослезился:

— Я думал, тебя того.

Иван обнял земляка, тихо шепнул:

— Молчи, потом, после войны поговорим.

6

Должность Ивана — командира минометного расчета — оказалась занятой прибывшим с западного фронта старшиной, грудь у которого была в орденах и медалях. Сержант Соловьев, конечно, огорчился, но окончательно воспрял духом, когда его назначили первым номером пулеметного расчета РПД во взводе охранения. Свой пулемет Дегтярева он с любовью разобрал до винтика, вычистил, смазал, проверил, как работает, — остался доволен им, и с наступлением отбоя с наслаждением, словно вернулся из далекого тяжелого далека домой, погрузился в сон. Но сон был не долог. Еще до рассвета их взвод подняли и в полном боевом снаряжении, соблюдая светозвукомаскировку, двинули к границе. Так началось то, к чему готовился и чего ждал все эти долгие пять лет сержант Соловьев. Началась война с милитаристской Японией.

Если быть точным, начались активные боевые действия, потому что в состоянии войны Советский Союз и Япония находились со времен Халхин-Гола. Но и эти активные действия после двухмесячной отсидки в камере смертников Иван воспринял как обыкновенную и даже радостную — можно было видеть и лес, и реку, и голубое незарешетчатое небо со свободно катящим по нему красным солнышком — прогулку, за которую к тому же давали медали и ордена.

Это потом уже, после войны, Иван узнал, что основной удар по Квантунской армии генерала О. Ямада с запада из Монголии нанесли Забайкальский фронт с Монгольской народно-революционной армией, отрезая пути отхода японцев в Северный Китай, к Желтому морю, и Первый Дальневосточный фронт — с восточного направления. А Второй Дальневосточный фронт, в который входил и сто одиннадцатый укрепрайон, где служил сержант Соловьев, имел первоначальную задачу — не дать прорваться японским милитаристам из образовавшегося котла, и вторую — сжать котел и уничтожить врага. После ночного штурма японской заставы на реке Уша Гоу, за что сержант Соловьев получил медаль «За боевые заслуги», до горного хребта Малый Хинган ни батарея, ни ее прикрытие не вступали вообще в бой.

Северный Китай. Иван знал, что эта местность называется Маньчжурией, и там, в России, она казалась какой-то необыкновенно романтически-вражеской страной, где скрывались белоказаки атамана Семенова, где росли экзотические чудодейственные растения: аралия, лимонник, и даже человек-корень — женьшень, употребляя которые можно прожить сто лет, и где чуть ли не в каждом утаенном от людей уголке живет самая большая кошка на свете — тигр, — на самом деле оказалась очень похожей на наше Забайкалье. И очень пустынным местом.

Дорога, делая небольшой изгиб у выветренной скалы из песчаника, плавно уходила вверх. Иван, шедший с рядовым Вальченко — вторым номером, впереди батареи, растянувшейся на несколько сот метров на дороге, остановился, снял с плеча пулемет, передал его Вальченко, скрутил самокрутку, закурил. Выпустив густую струю, Иван вытер рукавом гимнастерки пот с лица, задумчиво посмотрел вперед, куда ушли батарейные разведчики, сделал еще одну глубокую затяжку.

Тишина, привычная уже тишина после ночного боя на заставе, почему-то сейчас его раздражала. Он посмотрел снизу вверх на рядового Вальченко — крупный все-таки парень — в его руках РПД кажется игрушкой, опять затянулся. Второй номер выжидательно смотрел на командира.

— Ладно, давай сделаем так, — бросив цигарку, сказал Иван. — Заберемся справа от этой скалы на гору.

— Зачем, товарищ сержант? — добродушно спросил Вальченко.

— Да так, проведем учение, — к чему-то прислушиваясь, сказал Иван.

Песчаник, лишь стоило к нему прикоснуться, рассыпался как труха. На гору подняться в этом месте Иван все же смог бы, но вот грузный тяжелый Вальченко с мешком, набитым дисками с патронами — в бою некогда будет вставлять патроны в диск, подняться здесь не мог. Пришлось брать еще правее, где подъем был не так крут.

За то время, пока сержант Соловьев с рядовым Вальченко поднимались в гору, батарея начала втягиваться на дорогу, ведущую на перевал.

Когда первая лошадь с навьюченным минометом поравнялась со скалой, Иван наконец-то взобрался на вершину, но ни отдышаться, ни даже смахнуть пот ему не пришлось — длинной очередью, держа пулемет на весу у бедра, он в упор расстрелял японский пулеметный расчет, который уже держал на прицеле первый минометный расчет и потому не заметил поднимавшихся в гору русских.

В ответ с соседних вершин по сержанту Соловьеву ударили винтовочные выстрелы, застрочил пулемет. Иван, пригнувшись, прыгнул в пулеметное гнездо, которое устроили японцы, и, оттолкнув труп японского солдата, открыл ответный огонь.

Он слышал, что внизу, там, где находится батарея, рвутся ручные гранаты, бьют пулеметы, гвоздят винтовочные выстрелы, но даже взглянуть туда не мог — почти беспрерывно бил и выбивал — видел, как от его очередей падают вражеские солдаты, не защищенные, потому что не ожидали нападения с этой стороны, временными, ни тем более долгосрочными укреплениями, потому что засада была организована наспех — рассчитана на внезапную вероломность.

Но вот диск последний раз крутнулся, и пулемет замер. Иван с горечью бросил пулемет, вырвал чеку из гранаты, давая японцам подойти поближе.

«Ну, видно, судьба такая — погибнуть в этом году», — хладнокровно подумал Иван, и в это время через бруствер, сложенный наспех из камней, перевалилось тело рядового Вальченко. С трудом подтолкнув мешок с патронами Ивану, он прохрипел:

— Кажется, зацепило. — На его губах выступила кровавая пена.

— Спасибо, — крикнул Иван и, зло матерясь, бросил гранату в сторону подбегавших японцев.

И опять забил РПД сержанта Соловьева, давая время батарее и взводу охранения отступить, чтобы организовать оборону.

А синие глаза рядового Вальченко неподвижно смотрели в голубое небо Маньчжурии, и не было у Ивана ни минуты времени, чтобы закрыть глаза героя, пока на Северный Китай не опустилась ночь и на помощь батарее не подошел батальон пехоты.

И еще был один бой у сержанта Соловьева с японцами. В предместье Лей Шу Хан. Бой со снайпером смертником. Бой, в котором опять погиб второй номер пулеметного расчета; бой, в котором был дважды легко ранен сержант Соловьев; бой, за который он получил второй орден Красной Звезды. И все. Девятого августа началась война — девятнадцатого японцы начали почти повсеместно сдаваться. Три боя за десять дней войны. По одному победному бою за каждого из своих погибших братьев, а за честь деда постоять не смог — не получилось лично участвовать в освобождении Дальнего и Порт-Артура.

7

Прошло сорок пять лет. Соловьев Иван Иванович, похоронив жену, жил в двенадцатиметровой комнате с печным отоплением. Единственная дочь работала в местном краеведческом музее экскурсоводом. У нее был сын — Петька и комната в рабочем общежитии, которую ей выделили как молодому специалисту. Комната отапливалась плохо, внук часто болел: температурил, кашлял. И Иван Иванович, который ждал благоустроенного жилья уже не один десяток лет, решился. Пошел сначала в исполком, где он стоял на очереди, а потом в райком партии, который располагался в этом же здании.

В райкоме он, как будто только этим и занимался всю жизнь, направился в приемную первого секретаря. Дорогу преградила секретарша. Еле сдерживаясь, чтобы не вспылить, Иван Иванович из внутреннего кармана пиджака с орденскими планками на левой стороне вынул тонкую красную книжицу с изображением основателя и положил ее на стол:

— Я выхожу из вашей партии, — дрогнувшим голосом сказал старик.

Секретарша, быстро среагировав, попросила старика присесть и с его партбилетом зашла к первому. Через минуту дверь кабинета распахнулась, и в приемной появился хозяин райкома партии. Что-то знакомое показалось в лице партийного секретаря Соловьеву, и Иван Иванович слегка наморщил и без того изрезанный глубокими морщинами лоб, вспоминая — где же он его видел? В райисполкоме он за последние двадцать лет был один лишь раз — когда вставал на очередь на благоустроенную квартиру, а в райкоме и вовсе ни разу не был: на учете он состоял по прежнему месту работы, а ходить, обивать пороги, как это делают некоторые ветераны, он считал унизительным, да и незачем это делать, если все в стране: и люди, и учреждения живут и работают по справедливости, как он сам всю жизнь жил и работал… Говорят, таблички вешают на дверях с фамилиями начальников, но дверь была открыта настежь, а раньше прочитать он не сообразил. Вот так мучаясь — где же он видел это лицо, Соловьев вошел в огромный кабинет с большими полированными столами, за один из которых сел хозяин кабинета. Старик взглянул на портрет Генерального секретаря партии, висевший над ним, потом посмотрел по сторонам. В кабинете было уютно, тепло и тихо.

— Иван Иванович, ну что вы стоите, садитесь, пожалуйста. Вы же старейший наш партиец и пришли к себе домой, — излучая доброжелательность, сказал первый секретарь, разглядывая партбилет Соловьева.

Старик еще раз посмотрел на ряд красивых мягких стульев, обитых кожей, стоявших у стены, на изумительного качества и расцветки ручной работы ковер — такой он видел лишь однажды — в кабинете японского генерала в Хингане, и про себя усмехнулся:

«Хорош дом. Вот бы здесь пожить моему Петьке — через неделю бы хронический бронхит прошел»…

— Иван Иванович, возьмите свой партбилет… Я вас внимательно слушаю, — донесся до старика назойливый голос.

— Мне бы квартиру, — начал говорить Соловьев, но, вдруг вспомнив, где он видел это лицо, себя прервал. — У вас фамилия не Накрутов?

— Накрутов, Накрутов! Меня все в районе знают. Тем более сейчас перестройка, гласность. От народа у нас секретов нет, — самодовольно улыбаясь, сказал хозяин кабинета.

«Ваш отец не воевал на Дальневосточном фронте?» — хотел спросить Соловьев, но передумал — и так было все ясно.

— Оставьте его себе, — старика начало трясти от нервного напряжения.

— Что значит оставить? — с нажимом в голосе спросил секретарь. — Объясните?!

— Я выхожу из вашей партии, — твердо сказал старик.

— Вы в партии сорок семь лет. Через три года мы дадим вам золотой значок члена партии, — поняв, что старика на испуг не взять, сменил тон секретарь.

— На фиг мне ваш значок, мне бы теплое жилье для моего внука. — И старик с выступившими на глазах слезами пошел к двери.

— Останьтесь в партии, и мы дадим вам квартиру, — крикнул вслед Накрутов.

А еще через пять лет журналист из областного центра, считавший себя по-прежнему диссидентом в этой стране и демократом, по случаю пятидесятилетия Победы поехал в глубинку — сделать репортаж: «Как живете вы, ветераны?» и, наткнувшись в списке представленных к ордену Великой Отечественной войны на фамилию Соловьев — он был неравнодушен к фильмам кинорежиссера Сергея Соловьева, решил сделать с него материал.

После подробной беседы — видно, к старости у Ивана Ивановича начал меняться характер, а может, просто от отчаяния — старик рассказал все подробно и о войне, и о сегодняшнем житье-бытье, и о визите пятилетней давности к первому секретарю правящей тогда коммунистической партии, журналист подумал о том, что Накрутов, являясь сейчас мэром города, поддерживает демократов, и решил сделать репортаж для газеты с другим, более благополучным ветераном той ужасной, кровопролитной и, конечно же, справедливой войны. А с Соловьевым он поступил так: то ли в шутку, то ли всерьез — может, действительно старик задел его за живое, — он позвонил своему приятелю телевизионщику и договорился в связи с юбилеем Победы снять обращение заслуженного орденоносца российского победителя к послу побежденной Японии с просьбой выделить победителю японских йен на покупку квартиры, потому что собственной стране, за которую проливал кровь, ветеран оказался не нужен. Журналист-телевизионщик подробно проинструктировал фронтовика, Соловьев надел ордена, настроили камеру и начали снимать.

Старик долго моргал — от яркого света слезились глаза, потом вдруг сжал руку в кулак и громко хрипло выкрикнул:

— А острова мы все равно не отдадим!

Больше от него не добились ни слова.

Вскоре ему дали квартиру, в которую Иван Иванович переселился вместе с дочерью и Петькой. Петька действительно перестал болеть, через полгода стал ходить на секцию греко-римской борьбы.

Дед проводил беседы с Петькой. Да и кто еще с ним вот так поговорит: по-мужски откровенно, доверительно и с любовью — отца-то у Петьки нет. Уехал в другой город давным-давно, пил да, говорят, и отравился — в киоске водку из технического спирта подсунули.

Дед подробно рассказывал о своем отце, о деде, о своих братьях. Братья жениться не успели и, соответственно, детей после себя не оставили. И они с бабкой вот только одну дочь, стало быть Петькину мать, смогли родить — уж больно сильно во время войны надорвалась да намерзлась старая. А вот дочь-то и могла бы нарожать, да мужиков, как после войны, нормальных почти не осталось. Вот и приходится одному Петьке скучать — ни братьев, ни сестер, даже двоюродных, нет.

Петька эти разговоры слушал и снисходительно улыбался:

«Вот опять деда понесло».

А дед продолжал:

— Не дай Бог, что с тобой, Петька, — прервется наш род Соловьевых… А кто землю нашу защищать будет? Вон и так уже китайцы нашу тайгу уссурийскую вырубают, на нашей земле селятся. Скоро отхватят Дальний Восток с Сибирью до Урала… Так что твоя задача, Петька, сохранить себя, нарожать побольше детей. И учиться надо…

Петька нетерпеливо перебивал деда:

— Можно пойду погуляю?

— Гуляй. Но думай, о чем я тебе говорю, а то однажды придешь с прогулки, а здесь, у тебя дома, сидит какой-нибудь самурай…

8

Через четыре года, когда Петьке исполнилось восемнадцать лет, из военкомата пришла повестка.

Проводы были скромными — к тому времени, даже в сравнении с годами застоя, музейные работники получали такие крохи, что материнской зарплаты хватало лишь на неделю, а на дедовскую, хоть и большую на общем нищенском фоне, пенсию втроем особо не пошикуешь; на полированном раздвижном столе, накрытом белой скатертью, стояли тарелки с вареной картошкой, селедкой пряного посола, украшенной тонкими ломтиками репчатого лука, порезанным серым хлебом, с домашними соленьями, да ягодой прошлогоднего урожая, лежавшими до поры до времени замороженными в морозилке холодильника. Завершали праздничное украшение стола — поллитровка очищенной самогонки и графинчик домашнего вина на рябине.

Петькин дед в военной гимнастерке, в орденах и медалях, выпив рюмку самогонки, крякнул, занюхал рукавом.

— Папа, — укоризненно сказала дочь. — Ты же еще не совсем выздоровел.

— Ниче, сегодня можно, — успокаивая, сказал старик и продолжил свою речь: — И прадед твой, Петька, воевал. С япошками. И прапра… Тфу! Сбился! Стало быть, мой прадед, тоже воевал. С турками.

Младшие соседские пацаны Федька и Степка смотрели на Петьку с завистью. Но не потому, что он идет служить в армию, а потому, что он старше их и ему уже официально разрешено выпивать за столом вместе со взрослыми.

Петька глотнул самогону, во рту зажгло — непривычен он был еще к этому зелью благодаря греко-римской борьбе, которой он занимался уже много лет; ложкой черпанул облепихи.

— Ну, пора. Через два года вернусь, — Петька обнял мать, кивнул деду. — Ты меня дождись, еще в тайгу за орехом съездим.

— А ты мою науку помни: храбрость без ума — глупость; не ленись — окапывайся; стреляй всегда первым… — начал повторять старик.

— Ну, папа, сейчас же нет войны, — перебила его Петькина мать и суеверно постучала по косяку двери.

— Я пошел, не провожайте! — Петька подхватил дорожную сумку, закинул ее за плечо и шагнул за порог.

Петьке Соловьеву повезло дважды. Во-первых, служить он попал в знаменитую псковскую дивизию ВДВ, а, во-вторых, через год ему дали краткосрочный отпуск. Высокий, сильный, красивый, в форме десантника: с аксельбантами, тельняшкой и синим беретом он произвел впечатление не только на мать, соседских пацанов и девчонок, но и на деда.

Так они и запечатлелись на большой цветной фотографии: дед и внук. Оба в форме. Иван Иванович с пенсии купил рамку и повесил фото над своей кроватью — чтобы вечером, ложась спать, видеть Петьку, и утром, вставая, тоже видеть его. И еще, втайне от дочери, он сходил в церковь, купил маленькую иконку, и когда ее не было дома, он нет-нет да и обращался к Богу. Не за себя — за Петьку молился.

— Господи, спаси и сохрани моего внука, не дай прерваться роду нашему — Соловьевых!

Потом у Петьки была Чечня и бой на перевале. От роты осталось только двое. Петька погиб.

Похоронив внука, старик, надев сохранившуюся с времен Отечественной войны гимнастерку с сержантскими погонами и нацепив все ордена и медали, лег умирать. Смерть не брала — знать, жизненная сила предков, создавших огромную, раскинувшуюся от океана до океана империю, и выживших на этих суровых пространствах, была так сильна, что и в восемь десятков лет, когда все было в жизни порушено и когда уже ничего изменить было нельзя, не давала умереть.

Старик лежал на диване сутки, двое… Утром третьего дня в дверь квартиры неожиданно позвонили. Старик вставать не спешил: он никого не ждал. У дочери, которая лечилась в стационаре после похорон единственного сына, были свои ключи.

Старик подумал, что ему показалось, и снова закрыл глаза, но в дверь опять позвонили. На этот раз настойчиво, продолжительно, отчаянно. Старик медленно поднялся, голова закружилась, но звонок продолжал звонить. Старик медленно подошел к двери, открыл ее.

Перед ним стояла хрупкая, но с большим уже животом девушка, одетая в черное. В ее серых глазах стояли слезы, а в руках была дорожная сумка.

— Я — Надя. Мы дружили с Петей. Там, в Пскове. Хотели пожениться. — Она ступила через порог, уронила сумку и, обняв старика, заплакала. — Петя вас очень любил.

Тувинский заяц

Генеральный секретарь Тувинской народно-революционной партии Салчак Тока, учась в Москве, подружился с одним генералом из соседней Монголии. И вот однажды генерал со свитой прибыл в гости в столицу Тувинской Народной Республики — Кызыл. Генеральный секретарь решил порадовать гостя чем-то необычным. Но чем? Природой генерала не удивишь — в Монголии не хуже; дворцов, памятников архитектуры в Кызыле нет. Да и после красавицы Москвы с ее Кремлем, Красной площадью, собором Василия Блаженного разве можно этим удивить? Остается одно — роскошный стол. Благо при нем служил хороший повар — кореец по имени И Го.

Генеральный секретарь пригласил И Го к себе в кабинет:

— Скажи, дарга[1], чем можно порадовать дорогого гостя? — спросил у корейца Тока.

Повар задумался. Любое блюдо он мог приготовить вкусно, поэтому И Го пожал плечами и тихим голосом сказал:

— Как скажите, Салчак Колбахорекович, а я постараюсь. Вы меня знаете, — со скромным достоинством произнес он.

— Знаю, знаю, — доброжелательно сказал генеральный секретарь. Он не спеша встал с удобного кожаного стула, медленно вышел из-за большого красивого дубового стола, неслышно ступая по толстому ковру с тувинским орнаментом, подошел к повару и фамильярно положил ему руку на плечо. Тока знал этого сухощавого сутулого, но талантливого корейца уже много лет — с тех пор, когда И Го пришел с Сибирской армией командиров Щетинкина и Кравченко в Урянхайский край[2].

— И Го, сколько дней вы шли из Красной республики Степного Баджея до Белоцарска[3]? — задал генеральный секретарь традиционный уже в их отношениях вопрос.

Кореец улыбнулся, он знал, что Большой дарга задаст этот вопрос.

— Тридцать четыре, Салчак Колбахорекович.

— Тридцать четыре, — удовлетворенно повторил генеральный секретарь. Он покровительственно улыбнулся своему повару, снял руку с его плеча и не спеша, с чувством собственного достоинства двинулся по ковру, заложив руки за спину. — Знаю, знаю, — задумчиво и доброжелательно повторил Тока… — Баран ему и дома надоел, марал у них тоже водится… Рыба, балычок, икра? — У тувинцев и у монголов эти блюда не в большом почете, хотя, конечно, на столе и они будут — на закуску. — А вот, так сказать, основное блюдо?! Вокруг которого и разговор должен оживиться и чтоб запомнилось оно надолго, — генеральный секретарь замолчал, подошел к широкому окну и посмотрел на серую, сталью отливающую под хмурым октябрьским небом, реку.

В кабинете было хорошо натоплено, но Салчак Колбахорекович зябко передернулся — он, глядя на ледяные воды Улуг-Хема[4], вспомнил, как в детстве в своем урочище ходил на охоту. Не от хорошей жизни, конечно, он пошел на охоту в тот холодный с хиусом[5] день — есть было нечего. И ему повезло — вернулся с добычей. Авай[6] тут же зажарила длинноухого. Он ел зайца, облизывал пальцы, и ему казалось, что в мире нет ничего вкуснее…

Салчак Колбахорекович вернулся к своему столу.

— А зайца можешь приготовить?

— Могу, — не задумываясь ответил И Го. — Только у нас зайцев нет.

— Будет, иди, — генеральный секретарь снял тяжелую трубку большого черного телефона, сказал по-тувински: — Мерген, поймай зайца и отдай повару. Немедленно! — Тока плавно опустил на рычаг трубку, задумался.

По распоряжению Большого дарги был снаряжен отряд из десяти всадников министерства обороны ТНР[7]. Всадники, проскакав по пыльной центральной улице мимо первого в городе двухэтажного здания бывшего переселенческого управления, на балконе которого когда-то любил пить китайский чай царский комиссар по делам Урянхайского края — Григорьев, выехали к войлочным юртам, стоявшим на краю столицы. Старший — полковник Мерген Оюн подскакал к ближайшей юрте, плеткой огрел лаявшую собаку и спросил у хозяина, выглянувшего из-за тонкого войлочного полога, прикрывающего вход:

— Зайцев где-нибудь в округе видел?

— Да, да, — закивал радостно хозяин юрты. — Вон там, у подножия тех гор. — Он показал рукой на невысокую из песчаника горную гряду, покрытую карагатником.

Полковник отпустил уздечку, хлестнул по крупу низкорослого монгольского жеребца, вынул из ножен шашку и понесся галопом.

Если честно, то работы у полковника Мергена Оюна, несмотря на высокую его должность в государстве — начальника личной охраны Большого дарги, было немного, и поэтому он рьяно старался выполнить каждое редкое поручение генерального секретаря ТНРП и члена Президиума Малого Хурала ТНР. Ко всему прочему, он, как и каждый настоящий тувинец, любил охоту. Потому и понеслись на всем скаку всадники под его началом, оставляя после себя выбитую копытами дернину да клубы пыли. Мерген нисколько не сомневался, что выполнит приказ Большого дарги — хоть из-под земли, но найдет и загонит зайца. Единственное, что его беспокоило в команде Салчака Колбахорековича, — слово: «Немедленно!» Сколько это «немедленно» — час, два, день? И не осерчает ли Большой дарга, если «немедленно» генерального секретаря не совпадет с его «немедленно»?..

К счастью для полковника Мергена Оюна, уже у березового колка, который находился на полпути от юрты арата[8], собаку которого он отхлестал плеткой, до гор из песчаника всадники вспугнули косого. Заяц оказался крупным, с длинными сильными лапами, которые понесли его прочь. Но длинноухий уже почти отлинял и выделялся ярко-белым пятном на серо-желтом фоне невысокой травы, полусъеденной и вытоптанной овцами еще летом.

И потому заяц вскоре был загнан и почетно доставлен на кухню к корейцу И Го.

У корейца И Го на кухне был порядок идеальный, хотя помощников у него было всего двое. Два Василия. Один — русский парень по имени Вася — истопник, и водовоз, и поваренок в одном лице. Второй — огромный сибирский кот Васька — сторож провизии. Васька ловил мышей и, конечно, был любим небольшим коллективом кухни.

И Го с детства любил кошек, но на Сахалине, где он родился, их большая семья еле-еле сводила концы с концами — на детей еды не хватало. Потом пришли японцы, и И Го с родителями переехал на материк. На материке с десяти лет он начал работать на кухне у трактирщика — богатого корейца Кима. Потом началась революция и Гражданская война. И Го ушел от Кима к партизанам. За годы войны он постепенно перекочевал в Восточную Сибирь, откуда вместе с Сибирской армией красных командиров Щетинкина и Кравченко, в которой он служил поваром, пришел в Урянхай, где и обосновался в Белоцарске — маленьком, но столичном городке края, где в основном проживали русские, но где, к своему удивлению, он встретил скромную, но сразу запавшую в душу кореяночку, выросшую в бедной русской семье, — Машу. Поженились, на краю городка И Го вырыл землянку, рядом разбил огород, ну теперь, казалось, можно было и кошку завести, но его пригласил на работу сам Большой дарга, партия которого к тому времени пришла к власти в Урянхае, а потом начали рождаться дочери, и, хотя огород и кухня давали достаточно пищи, чтоб прокормить большую семью, — землянка стала тесной. На настоящий же дом средств не было.

Так маленькая детская мечта о кошке и осталась бы не осуществленной, если бы однажды в дверь кухни не постучал мальчик-оборвыш и не попросил хлеба. И Го пожалел его, накормил, потом нагрел воды на плите. И вот тут, когда мальчишка снимал свои лохмотья, кореец услышал странный звук: жалостливый и тихий. И Го сунул руку в лохмотья и вытащил из них маленький серый комок, который испуганно замяукал, пытаясь уцепиться острыми коготками хоть за что-нибудь, а так как, кроме руки корейца, которой он держал котенка на весу, поблизости ничего не было, котенок вцепился в руку И Го. Кореец от неожиданности вскрикнул, но тут же засмеялся и прижал беззащитное животное к себе.

Оборваныш смыл грязь и оказался белобрысым русским мальчиком.

— А я думал, что ты китайса, — пошутил И Го. — А звать тебя как?

— Вася.

— Откуда ты, Вася?

— Из Верхне-Никольского Подхребтинского района.

— А родители где?

Мальчик стал смотреть в окно, по щекам потекли слезы.

— А его как звать? — Кореец с улыбкой посмотрел на прижавшееся к нему крохотное существо.

— Васька, — сглотнув ком, вставший в горле, сказал мальчик…

Заяц был крупным. И Го положил освежеванную тушку в чан, залил ее холодной колодезной водой, добавил уксуса. Конечно, можно было сделать проще: сначала отварить зайца, а потом сверху обжарить — так было бы гораздо быстрее, но вкус был бы совсем иным. И Го не мог себе этого позволить. И даже не потому, что ему бы Большой дарга или кто-нибудь из гостей сделал замечание — заяц был бы все равно вкусным, а потому, что со времен работы у богатого корейца Кима (а может быть, это было у него врожденным?) он привык все делать на совесть — чтобы не было возможности даже в мыслях, даже во сне себя в чем-то упрекнуть.

Через три часа И Го вернулся к зайцу: достал его из чана, нашпиговал тушку бараньим жиром, натер солью, обложил чесноком, луком и только ему известными очищенными и нарезанными кореньями, полил маслом и поставил в духовку жарить.

— Вася, прикрой поддувало и пока дров не подкладывай, — сказал он своему помощнику.

Во время жаренья И Го поливал зайца с ложки соком, образовавшимся на противне.

Наконец заяц был готов. Повар поставил аппетитную тушку на стол остывать. Оставалось его только переложить на красивое блюдо, украсить зеленью, добавить соуса — и можно есть. К зайцу И Го решил приготовить не менее пяти соусов. Вася во дворе рубил дрова, поэтому он сам пошел в кладовую, где хранилась провизия, чтобы выбрать нужную для особого привкуса соуса траву, которая в засушенном виде пучками висела под потолком.

И Го был доволен собой: и заяц прожарился равномерно и в меру, и трава у него была заготовлена впрок, и порядок у него был отменный и на кухне, и в кладовой, и помощники у него хорошие: мешки все целы, не прогрызаны, да что там говорить, мышами здесь даже и не пахло, и Васе уже можно поручать готовить некоторые блюда самостоятельно — хороший парень: аккуратный и уважительный — настоящий повар получится… И Го задумался:

«Вот и старшая дочка Аришка подрастает, симпатичная, вся в мать, не успеешь оглянуться, и уж замуж невтерпеж. Это и хорошо. Лишь бы парень хороший достался. Вот Вася. Хоть и русский, а работящий, как кореец, — И Го вздохнул. — Вот только жить им негде».

И Го давно уже собирался поговорить с Большим даргой, чтобы ему помогли с кругляком да разрешение дали на строительство. Лучше на том же месте. Поставил бы сруб вокруг землянки, крышей накрыл, окна пропилил, рамы вставил, а там бы разобрал старую землянку, пол настелил, а на месте землянки погреб бы вырыл. Всем бы места хватило и Аришке с Васей.

— Ну все, сегодня пусть гуляют, зайца едят, а завтра пойду к самому Токе, — решил для себя И Го.

Повар выбрал траву для добавки в соусы, наложил в ковшик густой сметаны, вернулся на кухню и, еще закрывая за собой входную дверь, услышал знакомый звук. Звук, к которому он привык за много лет и поэтому кореец И Го не сразу обратил внимание. И Го прошел мимо плиты к большому столу, поставил на него ковшик со сметаной, положил пучок травы и лишь после этого посмотрел в ту сторону, откуда раздавался звук. Посмотрел и замер от увиденного. Что с ним происходило в это мгновение, можно описывать бесконечно долго, а если коротко: кореец умер — на мгновение, потом сердце опять забилось, бросило в артерии огромное количество крови с адреналином, кровь ударила в голову, и, не помня себя, И Го, схватив разделочный острый нож, рубанул по шее урчавшего от удовольствия кота, пожиравшего зайца.

Когда Вася с охапкой березовых полешек вошел на кухню, он удивился тишине, стоявшей там. Его шеф, которого Вася почитал за приемного отца, хоть и старался все делать без лишней суеты и уж тем более без лишнего шума, своей неутомимой ежесекундной, ежеминутной работой создавал на кухне особую атмосферу созидания, в которой обязательно присутствовали звуки режущего ножа, размешивающей ложки, бульканья варева на плите, шипения на сковороде или потрескивания дров в печи.

На кухне стояла непривычная тишина, и лишь редкие капли, ударяющие о чисто вымытый деревянный пол, словно ход часов, напоминали о том, что жизнь продолжается, что время все равно идет, независимо ни от чьего-либо желания; ни остановить его, ни, тем более, повернуть вспять.

Вася положил дрова возле печи и подошел к корейцу, сидевшему на большой кастрюле с крышкой возле стола, на котором лежал заяц с обглоданной задней лапой, а рядом на боку вытянулся кот. Из-под кота стекала кровь, которая большими красными каплями падала со стола на пол. Кореец сидел, опустив голову в натруженные неутомимые руки, и был недвижим.

— И Го, — тихо сказал Вася. — Папа! — в следующий момент вырвалось у него. — Папа! — парень опустился на колени перед поваром и неумело обнял его за плечи.

Кореец И Го словно очнулся, отстранил Васю, встал, осмотрел стол, на котором лежали заяц и убитый кот. Времени до ужина генерального секретаря с монгольским генералом оставалось уже мало.

«Пока начнут, разомнутся закусками, поедят под водочку с лимоном хан[9], тут и поспеет», — размышлял повар.

— Вася, обдери кота, — сказал И Го…

Стол был великолепен, а после конной прогулки с генералом аппетит у генерального секретаря был просто ошеломляющим. А приготовлено было как?!

— Да, повезло ему с поваром, повезло, — довольный, размышлял Салчак Колбахорекович. Генералу из Монголии тоже все очень нравилось, и особенно понравился заяц.

— Какой жирный, — покачивая головой от удовольствия, говорил гость, уплетая основное блюдо. — У нас в Монголии заяц не такой.

— Это тувинский заяц! — с гордостью за свой прием, за свое государство, за своего повара — корейца И Го, сказал Тока…

На следующий день, после бессонной ночи, кореец И Го пришел на прием к начальнику личной охраны генерального секретаря полковнику Мергену Оюну и попросил, чтобы его уволили. Уговоры ни полковника Оюна, ни Большого дарги, к которому повар был приглашен, не подействовали. Причину, по которой он увольнялся, кореец И Го никому тогда не сказал.

Лишь через пятнадцать лет, после того как ТНР добровольно вошла в состав России, мой отец, направленный служить в республику и живший на квартире у корейца, узнал про этот случай.

Вася же женился на дочери И Го Арише, работал поваром в обкоме партии и получил большую благоустроенную квартиру в том районе, где проживали одни «шишки». А потом его забрал с собой в Москву приехавший с проверкой в Туву большой человек из Центрального комитета. Говорят, что в умении готовить Вася превзошел самого И Го.

А И Го, похоронив свою единственную любовь — кореяночку с русским именем — Маша, и вырастив дочерей, которые разлетелись кто куда, доживал свою долгую жизнь один, в землянке, построенной еще в пору своей молодости и революционных преобразований, от зари до зари копошась в своем огороде. Кошку он так и не завел и от предложений переселиться к кому-либо из дочерей отказывался — не мог жить без своего огорода.

А когда, заболев, слег, Василий Игоревич увез его все-таки в Москву, определил на лечение в стационар 4-го Медицинского управления, где он умер. Похоронили корейца И Го на московском престижном кладбище.

Примечания

1

Дарга — начальник.

2

Урянхай, Урянхайский край — дореволюционное название Тувы.

3

Белоцарск — дореволюционное название Кызыла — столицы Тувы.

4

Улуг-Хем — тувинское название Енисея, переводится как — Великая река.

5

Хиус — холодный пронизывающий ветер с песком и снегом.

6

Авай — мама.

7

ТНР — Тувинская Народная Республика — добровольно вернулась в состав России 11 октября 1944 года на правах автономной области (сейчас Республика Тыва).

8

Арат — чабан, пастух, коренной житель Тувы, ведущий кочевой образ жизни.

9

Хан — тувинская кровяная колбаса.

Content

Евгений Сергеевич Калачев
Под покровом небес

Под покровом небес

Предисловие

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Послесловие

Смешно…

Аллилуйя

Чистый четверг

Война сержанта Соловьёва

1

2

3

4

5

6

7

8

Тувинский заяц

Примечания