Виктор Михайлов

Под чужим именем

Уважаемые читатели!

Перед вами первая книга нашей новой серии «Шпионы. Дело №…», представляющей лучшие образцы советского шпионского романа. Расцвет этого жанра пришелся на 50-е годы прошлого века — эпоху глобального мирового противостояния. В этих книгах люди старшего поколения находили не только описания захватывающих приключений, интриг, многоходовых остросюжетных комбинаций, но и непременное ощущение идеального мира советского человека, на который покушаются темные внешние силы. Большинство книг, включенных в серию, представляют собой раритеты, практически неизвестные современному читателю. Они сопровождаются вступительными текстами, рассказывающими об авторах, истории создания и особенностях сюжета произведений. Сейчас само время делает их снова актуальными и нужными. Враг хитер и коварен, но будет обязательно разоблачен и обезврежен.

Ждем ваших замечаний и предложений по адресу: 129337, Москва, а/я 63. Издательство «Вече» или по электронной почте: kichin@veche.ru

От издательства

«Шпионы, которые не вернулись…»

Советский шпионский роман занимает особое место в отечественной жанровой литературе, Возникает он во второй половине 1940-х годов и соотносится со следующим после окончания Второй мировой войны этапом исторического противостояния, вечной «борьбы народов». О том времени сказано немало, но некоторые важные моменты ускользают от внимания профессиональных исследователей. Дело в том, что понять прошлое можно не только через специализированные монографии, но и с помощью культурных артефактов: кинофильмов, предметов живописи, литературных произведений. В этом отношении советский шпионский роман интересный и яркий свидетель эпохи.

Знаменитая фултонская речь Черчилля весной 1946 года являлась фактически объявлением войны Советскому Союзу, которая известна под названием «холодная война». Она привела к резкому размежеванию стран бывшей антигитлеровской коалиции, увидевших во вчерашних союзниках сегодняшних соперников: идеологических и геополитических. «Железный занавес» опустился тихо, без грохота орудийных залпов, но с последствиями не меньшими, чем при «классических» войнах. Советский Союз занимал в этой войне оборонительную позицию. Страна нуждалась в восстановлении и отдыхе. Даже создание социалистического блока из стран Восточной и Центральной Европы следует рассматривать не как экспансию, а как желание максимально отодвинуть нашу западную границу. Память о катастрофе лета 1941 года надолго поселилась в сознании как политического руководства страны, так и общества в целом.

Защитная реакция привела к идее автаркии — самодостаточного существования, сосредоточенности на решении внутренних проблем. Советский шпионский роман — один из ответов на эту потребность минимизировать контакты с внешним миром. С одной стороны, есть СССР-Космос — мир гармонии, красоты и порядка. С другой стороны, в наличии Запад-Хаос, единственная задача которого сводится к разрушению Космоса. Шпионы — агенты Хаоса — пересекая границу двух миров, не столько выполняют конкретно поставленное шпионское задание: выкрасть чертежи, взорвать мост, убить талантливого изобретателя, сколько самим фактом своего пребывания должны попытаться подорвать целостность Космоса. В этом отношении шпионский роман, в отличие от советской литературы 20–30-х годов прошлого столетия, отказывается от идеи экспансионизма, победного шествия мировой революции и выступает в качестве художественного обоснования модели добровольной изоляции, не только экономической или географической, но и духовной.

Интересно, что такая реакция шла изнутри, без явной поддержки со стороны партийного руководства. Это подтверждается несколькими фактами. Во-первых, «шпионские книги» печатались в не самых престижных издательствах и сериях. Наверное, к самой «именитой» серии можно отнести «Библиотечку военных приключений», выходившую в Воениздате с 1950 по 1962 год. Всего в серии опубликованы 56 книг, большая часть из которых относится к нашему жанру. Очень часто шпионские романы выходили в провинциальных, областных издательствах. Возьмём достаточно «урожайный» для шпионского романа 1957 год. Роман Михаила Костина «Корж идёт по следу» выходит в Горьковском книжном издательстве. В этом же году в львовском Книжно-журнальном издательстве печатается «Практика Сергея Рубцова» — первая часть дилогии Николая Далёкого. В Амурском книжном издательстве появляется «Синий тарантул» Георгия Ланина (псевдоним Георгия Пермякова).

Во-вторых, создателей шпионских романов обходили официальными наградами. К титулованным авторам можно отнести, пожалуй, только Александра Авдеенко — создателя «пограничной трилогии» («Над Тиссой», «Горная весна», «Дунайские ночи»). Он также прославился своими романами о жизни донбасских шахтёров и металлургов ещё в 1930-е годы, его книги хвалил Горький. Но перед войной Авдеенко подвергся опале, был исключён из Союза писателей. Вернулся он в большую литературу в годы войны по личному распоряжению Сталина. Других формально «больших советских писателей» среди создателей шпионского романа не было.

Но, несмотря на внешнюю скромность, шпионские романы завоевали огромную популярность. Этому способствовали два фактора. Первый — названный мной подспудный запрос на создание идеального мира советского человека. Второй — они явные и понятные для читателя. Шпионские романы интересны и динамичны, захватывают и заставляют работать воображение. К тому же в них мы находим следы других жанров. Есть классические детективные расследования с дедуктивными цепочками умозаключений. В других шпионских историях находится место для сюжетных ходов, берущих начало в авантюрных романах XIX века (переодевания, погони, подземелья и даже братья-близнецы). Совершенно неожиданно возникает экзотический вариант советского вестерна («По следу» Валентина Иванова). Закономерно, что советского читателя, не избалованного развлекательной литературой, подобный коктейль бил наповал. Шпионские романы читали все: и взрослые, и дети, и образованная публика, и те, кто хотел просто отдохнуть с помощью книги. Читатели 70–80-х годов вспоминают, как им в руки случайно попадали потрепанные, иногда без каких-то страниц, томики шпионских романов. И снова срабатывала книжная магия. При всех оговорках лучшие образцы советской шпионской литературы представляют интерес и для наших современников. Некоторые анахронизмы и понятные идеологические пассажи придают книгам обаяние, в них передаётся «дух эпохи».

Первой в нашей серии выходит сборник повестей Виктора Семёновича Михайлова — писателя, долго и плодотворно работавшего в этом жанре. Очень часто авторы шпионских романов ограничивались одной книгой в силу причин, о которых я расскажу в последующих выпусках, но книги Михайлова относятся к лучшим образцам шпионской литературы. Жаль, что это относится не ко всему его наследию — что-то просто не выдержало проверку временем. Родился будущий писатель в 1898 году. К литературному творчеству Михайлов обратился достаточно поздно — в том возрасте, когда некоторые авторы уже завершают писательский путь. Этому есть веская причина. Многие годы автор проработал в разведывательных органах, накапливая материал, знание фактуры, нашедших косвенное отражение в его книгах.

Интересно, что путь в литературу Виктор Михайлов начал с драматургии. Им совместно с Львом Самойловым — ещё одним известным автором шпионских романов — написана драма «Тайная война». «Шпионский спектакль» был поставлен на сцене престижного Малого театра в 1954 году. Роль одного из контрразведчиков играет хорошо нам знакомый деревенский участковый Анискин — Михаил Жаров. Для народного артиста СССР это был не первый опыт работы в «шпионском жанре». Ещё в 1939 году он с успехом сыграл работника госбезопасности в фильме «Ошибка инженера Кочина».

В том же 1954 году в названной мною «Библиотечке военных приключений» вышла первая повесть Виктора Михайлова «Под чужим именем». Книга имела успех и была переиздана в 1956 году. В том же году «Библиотечка…» пополнилась романом Михайлова «Бумеранг не возвращается» и, наконец, в 1957 году условная трилогия завершается повестью «На критических углах». Как видим, впечатляющая писательская скорость. Из трёх ранних вещей Михайлова мы отобрали для первой книги серии две повести: первую и третью. «Бумеранг…» им несколько уступает, он более плакатен, зарисовки из «американской жизни», мягко говоря, карикатурны. Не все ладно и с интригой, которая явно «провисает». «Под чужим именем» и «На критических углах» лишены этих недостатков.

Первую повесть можно отнести к образцу советского триллера. Достаточно быстро становится понятным, кто стоит за проблемами на строительстве подмосковного военного объекта. Но враг не сдаётся. Хитроумно играя на слабостях и недостатках окружающих, он наносит ответный удар. Совершенно неожиданно майор Никитин, ведущий расследование, из преследователя превращается в жертву. Во второй повести интрига носит классический детективный характер. Неподалёку от военного аэродрома засечена работа вражеского радиопередатчика. Агент, по всей вероятности, имеет прямое отношение к авиаполку. Его приходится «вычислять», используя сыщицкие приёмы. Под подозрение попадают сразу несколько персонажей. Появляются улики, выстраиваются версии, которые проверяются и опровергаются. Колоритны портреты советских лётчиков и военных техников. Наблюдательный читатель может отметить необычную деталь. Расследование в «Критических углах» ведёт замполит авиаполка, майор Комов. Странное обстоятельство связано с тем, что «дело Берии» привело к ослаблению влияния Министерства государственной безопасности. На чекистов попытались целиком переложить ответственность за репрессии 1930-х годов. Можно предположить, что Михайлов решил подстраховаться, перепоручив функции расследованию представителю партийных органов.

Надеемся, что первая книга серии заинтересует современного читателя. Не будем строить умозрительные схемы, но отметим внутреннюю перекличку нашего времени с эпохой расцвета советского шпионского романа. По всей видимости, уже сегодняшнему российскому обществу придётся искать свои рецепты противостояния с нашими вечными геополитическими соперниками. Как и семьдесят лет тому назад, большую роль в борьбе будет играть литература. Есть основания полагать, что книги из прошлого обретут «второе дыхание» и помогут нам в настоящем.

М. В. Хлебников, канд. философских наук

Под чужим именем

1. Глубокой ночью

Празднично убранная, сверкающая огнями иллюминаций Москва угомонилась, затихла, на Спасской башне Кремля куранты пробили четыре. Полковник Каширин сверил свои ручные часы, встал и окинул взглядом письменный стол. Ничего не было забыто, все документы уложены в сейф, только бронзовый бюст Дзержинского отражался в прямоугольнике стекла.

Открыв портьеру и распахнув окно, полковник жадно вдохнул предутреннюю свежесть весеннего воздуха. Небо было еще непроницаемо темным, но на востоке уже посветлела тонкая гряда облаков.

Над двумя раковинами входа в метро красным, чуть дрожащим неоновым светом горела буква «М». Над небольшой аллеей молодых кленов, точно башня средневекового замка, громоздилась крыша центральной аптеки. Правее Иван Федоров — первопечатник сосредоточенно склонился над первым оттиском книги. В глубине улицы освещенное праздничными гирляндами электрических ламп высилось огромное здание Совета министров.

А над каменной громадой домов горели немеркнущим светом рубиновые звезды Кремля.

Далеко на юго-западе, за тысячу километров от столицы, на невысоком холме подле речки Сплячи высится заброшенная ветряная мельница. Время пощадило фундамент, сложенный из крупного известняка, но стены ее покосились и осели, сломанное крыло ветряка беспомощно сникло, как у подбитой птицы.

Тихо, безветренно в этот предутренний час. Спит река, дремлют белые венчики кувшинок, молчит и осока, говорливая на ветру. В редких просветах облачности едва видны золотые россыпи звезд.

Кажется, что старая мельница давно заброшена, но это впечатление обманчиво. Здесь, на этой мельнице, притаился пост воздушного наблюдения пограничной заставы. Над высоким коньком крыши медленно поворачивается гигантская чаша антенны: на юг, на запад, на северо-запад и снова на юг смотрит ее внимательный, настороженный глаз.

Оператор, старший сержант, просматривает воздух. Светится бледно-зеленым призрачным светом экран электронного осциллографа. На экране мелькают отражения знакомых предметов местности, сотни хаотических нагромождений — электрических помех, непрерывно возникающих и мгновенно исчезающих световых импульсов. То, что с первого взгляда кажется беспорядочными световыми вспышками, уверенно и быстро читает оператор.

Здесь же поблизости — рация. Сверхсрочник-сержант прослушивает эфир. Красноватый свет сигнальной лампы озаряет его лицо, прядь светлых волос и большой, выпуклый лоб.

Подле мельницы, в тени накренившегося крыла ветряка, стоит часовой и зорко смотрит вниз, на расстилающуюся перед ним сонную реку и дальше на равнину, уходящую далеко-далеко к черной полосе едва видимых на горизонте лесов.

Ущербленный лик луны, внезапно выглянувшей в просвете туч, заливает теплым светом молодые всходы кукурузных полей; он дрожит и переливается на реке.

Но вот на экране возникает небольшая черточка. Оператор удваивает внимание, регулирует яркость, меняет фокусировку, усиление, доворачивает антенну на юго-запад, и, постепенно очищаясь от пелены помех, все заметнее становится импульс отражения от самолета. Цель обнаружена, но рядом с импульсом нет кодированного сигнала-ответа: «Я свой»…

Это след приближающегося врага.

— Азимут 274… Дальность 162… Высота 2700… — быстро определяет второй номер координаты чужого самолета.

А радист вызывает главный пост наблюдения:

— Ромашка!.. Ромашка!.. Я тюльпан!.. — тихо и настороженно бросает сержант.

Полковник Каширин закрыл окно и задернул портьеру. Затянувшийся рабочий день кончился, и можно отправляться домой. Но раздался телефонный звонок. Пришлось взять трубку:

— Полковник Каширин слушает… Да, товарищ генерал, собираюсь домой… Даю слово — сейчас выйду. Я пешком, надо пройтись перед сном… До свидания.

Полковник положил трубку. Он еще раз окинул взглядом кабинет и выключил настольную лампу. Вдруг в дверь постучали.

— Войдите, — сказал он и вновь включил свет.

Вошел капитан с папкой.

— Что-нибудь срочное? — спросил полковник.

— Весьма. Разрешите доложить?

— Докладывайте, — ответил полковник и сел в кресло.

Капитан Гаев, сухой, с крупными чертами лица, кареглазый, чисто выбритый, выглядел свежо и молодо. Заметив тщательно скрываемое полковником утомление, Гаев стал докладывать быстро и сжато:

— В четыре часа двенадцать минут получена радиограмма:

«В районе Садовяну, квадрат Д-75, с юго-западного направления появился двухмоторный самолет без опознавательных знаков. Вероятное направление — северо-восток».

Гаев положил на стол полковника радиограмму.

Каширин еще раз прочел донесение, потер подбородок большим пальцем, что всегда служило у него признаком глубокого раздумья, и сказал:

— Держите меня в курсе, я буду у себя или у генерал-майора.

После ухода капитана Гаева полковник набрал номер телефона:

— Товарищ генерал, это опять я, Каширин. Обстоятельства изменились, прошу принять, срочное дело.

2. Незваный гость

Самолет, накренившись на правое крыло, сделал разворот и вышел из облачности. В ту же минуту по координатам КПН вышли из засады три автомашины и на большой скорости с погашенными фарами помчались по широкой ленте гравийного шоссе. Спидометр показывал восемьдесят километров.

Машины резко свернули на проселочную дорогу, скорость пришлось сбавить.

Самолет, сделав крутой вираж над фруктовым садом колхоза «Новый путь», выровнялся, и от его длинного, хищного тела отделилась одна темная точка, затем другая. Самолет стал набирать высоту и, нырнув в облака, исчез в юго-западном направлении. Замедлив падение, под двумя куполами парашютов плавно приближались к земле человек и небольшой черный прямоугольник.

Оставив автомашины в тени колхозного амбара, пограничники развернутой цепью быстро шли вперед, охватывая ровным полукругом большой яблоневый сад.

Развалившись на соломе в мягкой плетеной кошевке, напевая себе под нос песню, ехал Захар Полещук, старший конюх колхоза «Червоный сноп». Низкорослый каурый конь, прядая ушами, бежал неторопливой, мелкой рысью.

Дорога через фруктовый сад была ровная, и Полещук начал подремывать, но вдруг конь испуганно шарахнулся в сторону и остановился. Ломая сучья деревьев, большой черный прямоугольник упал в саду.

Успокоив коня, Полещук привстал в кошевке и осмотрелся. С той стороны, где упал черный предмет, раздался такой звук, точно открыли бутылку старого вина, и невысоко, над самыми кронами деревьев, вспыхнул зеленый огонек ракеты и тотчас погас.

— Що за диковина, — подумал Полещук, — здаеться спиртного и в роти нэ було, а такое мерещиться!..

Он прислушался: где-то далеко заурчали автомашины и затихли. Опять раздался хлопок, и вновь над вершинами яблонь вспыхнула зеленая звездочка.

Полещук вылез из кошевки и, крадучись, будто на охоте, пошел в сторону диковины. Шагах в двадцати от дороги он увидел прямоугольный ящик, зашитый в черный брезент, а на ящике в самой середине небольшую черную трубку, из которой через равные интервалы в две-три минуты вылетала зеленая ракета.

В этом же направлении, часто останавливаясь и прислушиваясь, шел человек. В правой руке его был пистолет. Увидев невдалеке вспышку ракеты, неизвестный ускорил шаги и вышел на дорогу. Здесь конь с упряжкой привлек его внимание. Человек бегло осмотрел тележку, перебежал дорогу и еще осторожнее пошел дальше. Вскоре он оказался за спиной Полещука. Внимательно рассмотрев колхозника, неизвестный положил пистолет в карман и решительно двинулся вперед.

— Здорово! — сказал он, — что это за штуковина?

— А бис його знае, можэ чортив гостинець! Я зараз до головы злитаю! — И вдруг спохватившись, спросил сам: — А вы хто такий будэте?

— Я агроном-садовод.

— З «Нового шляху»?

— Точно.

— Щось я такого не бачив…

— Третий день, как из Киева. А ты откуда?

— Из «Червового снопа» старший конюх Захар Полещук. Може, чулы?

— Нет, не слыхал. На дороге лошадь твоя?

— Моя. Привозыв вашего коровъячего ликаря Дэниса Григоровича. У нас Сильва — рекордсмэнка захворила. Нам за нее ваш голова двенадцать тысяч дае! Ну щож мы з циею штукою робыты будэмо?

— Надо разбудить председателя, пусть сообщит на заставу.

— Поихалы, — согласился Полещук и повернул к дороге. В этот момент неизвестный рукояткой пистолета нанес ему тяжелый удар в затылок. Колхозник упал, а неизвестный обшарил его карманы, нашел удостоверение и, сунув его к себе в карман, прислушался.

Было тихо. Легкий ветерок то поднимался, то вновь затихал. Серенькая славка, прыгая с ветки на ветку, издала несколько чистых переливчатых трелей и замолчала. Далеко, в стороне колхозных домов раздался первый крик петуха, ему ответил другой, где-то залаяла собака и умолкла.

Приблизившись к тюку и еще раз оглядевшись по сторонам, неизвестный сунул пистолет в карман, вынул нож и разрезал брезент.

В тюке оказались два чемодана, рюкзак, саперная лопата. Быстро вскопав землю подле дерева, где почва была рыхлой и легко поддавалась лопате, он сунул в яму парашюты, холст от тюка, авторакетницу и лопату, сгреб руками землю, утоптал ее, надел рюкзак и, взяв чемоданы, бросился к дороге.

Лошадь стояла на прежнем месте. Неизвестный бросил чемоданы и мешок на дно кошевки, прикрыл их соломой, вынул удостоверение Полещука, посмотрел его, прыгнул в кошевку и хлестнул вожжами коня. Каурый, видимо, не привыкший к такому обращению, заржал, вскинул задними ногами и пошел крупной рысью.

Через сотню метров дорога круто сворачивала вправо. Когда тележка выехала на прямую, ее остановила цепь пограничников.

— Будь здоров, товарищ! — сказал, подходя к кошевке, старший сержант внушительного роста, с двумя медалями солдатской славы на широкой, богатырской груди. — Куда и откуда?!

— Старший конюх Захар Полещук из колхоза «Червоный сноп». Отвозил ветеринара в «Новый путь».

— Добро. Документ есть?

— Как же, без документов не ездим!

Посмотрев удостоверение, старший сержант вернул его, зачем-то обошел кругом упряжки, похлопал коня по спине и похвалил:

— Хороша кобыла! Жеребая?

— Нет, зимой жеребилась.

— Так. Приедешь, передай председателю, Грицко Вечоре, что, мол, старший сержант Башлыков велел кланяться, понял?

— Понял.

— Да ты повтори, как по уставу положено!

— Передать председателю Грицко Вечоре поклон от старшего сержанта Башлыкова! — повторил неизвестный.

— Теперь — вылазь, гадина! — угрожающе сказал Башлыков, направляя на него автомат. Выхватив пистолет, неизвестный натянул поводья и дал выстрел, но в это время каурый дернул и пуля прошлась поверху. Напуганный конь взял с хода наметом, но автоматная очередь настигла его и он, жалобно заржав, повалился на передние ноги.

Неизвестный выпрыгнул из кошевки и, отстреливаясь, бросился в заросли смородины. Однако уже через несколько минут пограничники обошли его со стороны сада и короткими очередями из автомата заставили отступить на дорогу. Здесь он попал прямо на Башлыкова.

Сопротивляться было бесполезно. Тяжело дыша, озираясь по сторонам, точно затравленный зверь, он поднял руки вверх.

Башлыков отобрал у задержанного пистолет и обыскал его. В боковом кармане старший сержант обнаружил, кроме удостоверения, паспорт и большую пачку денег.

— Разрешите доложить? — обратился старший сержант к подошедшему капитану.

— Докладывайте!

— Парашютист, сброшенный с самолета, задержан, при нем обнаружены: удостоверение колхоза «Червоный сноп» на имя Захара Дмитриевича Полещука, паспорт на имя Рубцова Ивана Григорьевича, пистолет скорострельный и одна пачка денег.

— Осмотреть тележку!

— Есть осмотреть тележку! — уже на ходу ответил Башлыков и бросился выполнять приказание. Когда он вытаскивал чемоданы и вещевой мешок из кошевки, молодой боец спросил его:

— Как же вы, товарищ старший сержант, распознали гада?

— Как?! — усмехнулся Башлыков. — Какой конюх позволит такое, чтобы старый мерин оказался кобылой, да еще жеребой?! Ну я вижу, что он мерина от кобылы отличить не может, и пускаю ему второго шара: поклон, говорю, передай председателю Грицко Вечоре, а в «Червоном снопе» председатель Иван Зеньковец, депутат, человек известный!

— А кто же Грицко Вечора?

— Песня есть такая, душевная: «Ой не ходи, Грицю, тай на вечерницю». Вот тебе и Грицко Вечора. Пошли, солдат! — закончил Башлыков, захватив два чемодана и вещевой мешок.

А над садами вставало утро: и птичий гомон, и нежный яблоневый цвет, и капельки росы, сверкавшие в первых лучах солнца, — все, все утверждало ощутимую радость жизни.

3. Один путь

Несмотря на краткий сон, полковник Каширин чувствовал себя бодрым и свежим. Он принял холодный душ и побрился. Звонок из следственной части привел его в отличное расположение духа. Каширин сунул в карман пачку сигарет и, взяв свежий номер журнала, вышел из кабинета.

Подполковник Зубов уже ждал его. Это был сорокалетний, полный, невысокого роста мужчина; редкие темные волосы едва закрывали проглядывавшую лысину. Озорные карие глаза, крупный курносый нос и ямочки на щеках делали лицо его добродушным и удивительно простым.

— Ну что ж, товарищ полковник, — сказал он, когда Каширин вошел в кабинет, — послушаем песню «варяжского гостя»?

— Послушаем, — согласился полковник. Он сел в глубокое кресло, стоящее в тени портьеры, и закурил сигарету.

Зубов нажал кнопку звонка, с лица его сбежало выражение добродушия: он стал строг и подтянут.

— Введите Рубцова! — коротко сказал Зубов вошедшему лейтенанту и, вынув из стола папку с документами, стал их просматривать.

Лейтенант, четко повернувшись, вышел, и минут через пять в кабинет ввели Рубцова. Он остановился в дверях, переминаясь с ноги на ногу, то и дело вытирая уже несвежим платком набегающий на лоб пот, то поднимая глаза и осторожно оглядывая обстановку кабинета, то вновь опуская их вниз, к полу.

— Ваша фамилия, имя, отчество? — не отрываясь от просмотра документов, спросил подполковник.

— Рубцов, Иван Григорьевич.

— При встрече с пограничниками вы назвали себя Полещуком Захаром.

Рубцов молчал.

— Ну? Что вы, язык проглотили? Отвечайте: вы Полещук Захар Дмитриевич или Рубцов Иван Григорьевич?

— Рубцов Иван Григорьевич.

— А где вы взяли удостоверение на имя Захара Дмитриевича Полещука, старшего конюха колхоза «Червоный сноп»?

— Нашел… на дороге…

— А Полещук говорит, что вы чем-то тяжелым нанесли ему удар в затылок, он потерял сознание и вы похитили у него документ. Так это или не так?

— Не так…

— А как?

— Я никакого конюха Полещука не знаю! В глаза не видел!!

— Вы его не видели, а он вас видел? Так, что ли?

— И он меня не видел…

— Однако он вас описывает довольно точно, — достав из папки протокол, подполковник Зубов прочел: «Костюм серый, рост средний, волосы курчавые, глаза маленькие. С тобой говорит, а на тебя не смотрит, нос курносый…» Портрет, а?! Что скажете?

— Ничего не скажу…

— Чемоданы и вещевой мешок, обнаруженные в тележке, принадлежат вам?

— Какие там чемоданы?! Ничего у меня не было!

— Ну, а эти деньги тоже не ваши? — спросил подполковник, положив на стол пачку денег.

— Деньги эти мои.

— Деньги фальшивые. В чемодане было таких денег еще на тридцать тысяч, та же серия и номера по порядку. Я вас спрашиваю в последний раз: ваша фамилия?

— Рубцов Иван Григорьевич.

— Год и место рождения?

— Родился в 1919 году 10 октября в Мелитополе.

— Это все по паспорту?

— Да… по паспорту…

— Плохо сделан. Кустарно.

— Что? — переспросил Рубцов.

— Паспорт, говорю, плохо сделан. Национальность?

— Русский.

— Был русский.

— Нет, почему, я русский.

— Я говорю, был, а не русский! Какой же вы русский, если прибыли ночью из чужой страны на чужом самолете с ядом в одной руке и взрывчаткой в другой. Садитесь, «русский», да не туда, вот здесь, поближе.

Рубцов подошел к столу и сел на край жесткого кресла.

— Вы будете говорить правду? — прямо и неожиданно просто спросил подполковник.

— Нет, — хрипло выдавил из себя Рубцов.

— Почему?

— А зачем? Все равно… — добавил Рубцов и безнадежно махнул рукой.

— Ну вот что, Рубцов Иван Григорьевич, слушайте меня внимательно. Вы пойманы с поличным, при вас обнаружено: рация, с которой предусмотрительно снята фабричная марка, кинопленка большой чувствительности, приспособления для тайнописи, значительное количество взрывчатки, взрывателей и сильно действующие яды; всего этого совершенно достаточно для того, чтобы применить к вам Указ Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1950 года, расстрелять вас, как изменника Родине, шпиона и диверсанта. Если вы хотите, чтобы вам заменили позорную смерть заключением, есть только один путь.

— Какой?

— Путь правды. Рассказать всю правду.

— Разрешите я… подумаю?.. — нерешительно спросил Рубцов.

— Думайте.

— Нет ли у вас папиросы? — умоляюще попросил он.

Вынув из стола коробку папирос, подполковник дал ему закурить и, встав с кресла, через плечо Каширина стал просматривать журнал.

Прошло несколько тяжелых и томительных минут, Рубцов докурил папиросу и сказал:

— Я буду говорить. Что вас интересует?

Подполковник не торопясь сел в кресло, еще раз перелистал паспорт, сложил его, внимательно разглядывая Рубцова, и сказал:

— Ваша настоящая биография, как вы попали за границу, кем, когда и где были завербованы, какую и где прошли подготовку, кем и при каких обстоятельствах были переброшены через границу, какое конкретное задание вы получили?

— Я только прошу, если можно, парочку папирос.

— Вот вам папиросы, спички и пепельница. — Подполковник Зубов все это положил перед Рубцовым.

Рубцов закурил, жадно затянулся, закашлялся и, сев в кресло, спросил:

— Можно говорить?

— Говорите, но помните, только правду, — ответил подполковник.

4. Фрэнк

Он говорил, сильно волнуясь, прикуривая одну папиросу от другой. Его звонкий голос иногда неожиданно срывался. В таких случаях он делал несколько глубоких затяжек, и наступала напряженная пауза.

— Когда я сейчас оглядываюсь назад, юность моя встает предо мною, точно счастливый, но краткий сон. Я был человеком, и у меня была мать и в дни стужи, встав ночью, она заботливо укрывала меня поверх одеяла своим пальто… И девушку я любил, и девушка любила меня. И были друзья, веселые встречи, комсомол… У меня было будущее…

Допрашиваемый помолчал, откашлялся и продолжал:

— Я родился в Барнауле. Отец мой умер, когда мне было четыре года, воспитывала меня мать. Фамилия моя Клюев, зовут меня — Григорий Иванович, вчера мне исполнилось тридцать два года. Кончив десятилетку в Барнауле, я поступил в Московский государственный экономический институт. В сорок первом году, в сентябре, когда положение на фронтах было особенно тяжелым, меня с четвертого курса института призвали в армию. Через шесть месяцев, кончив курсы «Выстрел», я принял роту двадцать седьмого стрелкового полка. До одиннадцатого сентября сорок второго года боевое счастье шло со мной в ногу. Десятого сентября мы вели уличные бои в Новороссийске. Правый берег Цемесской бухты прикрывал нас артогнем. Наше сопротивление ставило под удар всю группу войск противника на Таманском полуострове. Гитлеровцы не считались с потерями, захватили город, а я… я, сильно контуженный, в бессознательном состоянии попал в плен и оказался в лагере для военнопленных близ Мюнхена, на окраине Вертархофе. Я долго болел, но больных и физически неполноценных гитлеровцы уничтожали. Преодолевая сильную слабость, я выходил на работу. Работал на пивоваренном заводе истопником. Дважды с товарищами пытался бежать из плена, но… после первого побега я лежал четыре месяца на животе и харкал кровью, после второго… Не стоит об этом говорить.

Опустив голову на руки, он некоторое время сидел молча, затем взял папиросу, закурил и, все более волнуясь, продолжал:

— Десятого мая сорок пятого года мы все военнопленные — русские, французы и англичане, — пьяные от счастья и радости, пришли в Мюнхен. Комендант города майор Джон Тэрнер приказал выдать нам сухой паек и предложил вернуться в лагерь, так как для нашей репатриации еще ничего не было готово. После того как мы вернулись в лагерь под Вертархофе, через три дня пришли американцы и поставили вооруженную охрану. Вместо Эрнста Хотцера комендантом лагеря стал Дональд Бэрд, во всем остальном положение не изменилось. Через три месяца отделили всех военнопленных англичан и вывезли из лагеря на грузовиках, еще через месяц — всех французов. Мы требовали репатриации, устраивали митинги протеста, наконец объявили голодовку. Тогда приехал майор Тэрнер и успокоил нас: ведутся переговоры с представителем советских оккупационных войск, нужно терпение. Но как раз терпения у нас и не хватало.

Так в тоске и ожидании прошел сорок пятый год. Новый год не принес ничего нового, только в лагерь все чаще и чаще начали проникать итальянские монахи и англо-американские миссионеры, какие-то непонятные личности с продуктовыми посылками, костюмами, бельем, всякими дарами Ватикана, вроде ладанки с кусочком креста Господнего. Эти господа вели вкрадчивые разговоры о том, что репатриация на родину равносильна новому плену и даже тюрьме. Были у нас три человека: Астахов, Гудим и Симченко. Они больше всех добивались репатриации, выступали на митингах, писали гневные протесты и ссорились с комендантом лагеря капитаном Бэрдом. Этих трех человек первыми репатриировали на родину. Когда мы протестовали против отбора для репатриации, комендант лагеря многозначительно сказал: «Они очень стремились домной, посмотрим, как их примут в России!!»

Двадцать восьмого мая сорок шестого года объявили, что нас отправляют в Мюнхен, где мы все будем переданы представителю советских оккупационных войск в Германии. Второго июня нас действительно перевели в Мюнхен и расквартировали в казарме бывшего эсэсовского полка «Зигфрид». Пятнадцатого июня нас выстроили на плацу в ожидании советского представителя. Мы долго ждали его, но… советский представитель не приехал. Эта комедия повторялась несколько раз, разочаровывая людей, убивая в них последнюю надежду. Как-то в конце июня нам роздали огурцы, завернутые в кульки из старых газет. Некоторые из них были свернуты из одного номера советской газеты. На этих обрывках мы прочли: «Решением Коллегии Военного суда Астахов, Гудим и Симченко за добровольную сдачу в плен приговорены к высшей мере наказания — расстрелу. Приговор приведен в исполнение». Такая новость сильно возбудила весь лагерь — мы знали этих людей, знали, что их плен не был добровольным, и каждый из нас стал опасаться за свою судьбу. Позже я узнал, что Гудим, Астахов и Симченко были провокаторами, а вся история с газетой — ловкий трюк, рассчитанный на нашу доверчивость.

Однажды, когда под палящим зноем горячего баварского солнца мы стояли на плацу в бесплодном ожидании, перед нами появился сам Джон Тэрнер и с ним истощенный, оборванный человек. Через переводчика майор Тэрнер обратился к нам с такой речью: «Сегодня я должен передать вас представителю советских оккупационных войск. На грузовиках вас доставят в Хемниц, но… я представитель страны, где свято чтут демократию и свободу. Поэтому из гуманных соображений прошу вас выслушать вашего соотечественника, который бежал из советской зоны оккупации».

Человек, названный нашим соотечественником, говорил о том, что будто бы неделю тому назад он с группой военнопленных был передан в Нюрнберге советскому представителю и под усиленной охраной русских направлен в Эрланген. По дороге, разговорившись с одним солдатом, он узнал, что всех репатриированных отправляют не по месту жительства, а в концентрационные лагери северной Сибири, где они работают в ужасных условиях на лесоразработках. Когда они прибыли в Хемниц, на каждого из них надели тяжелые наручники и посадили в усиленно охраняемые товарные вагоны. В эту же ночь он и с ним еще несколько человек разобрали в вагоне пол и во время короткой стоянки бежали, а потом с трудом добрались до Нюрнберга. Узнав о том, что в Хемниц отправляется новая большая партия репатриированных, он счел своим долгом нас предупредить. Кто-то из наших рядов крикнул: «Не верьте, товарищи, это провокация!» В моей голове пронеслись события четырех последних лет плена, лагерей, пыток и издевательств, расстрела трех наших товарищей, и я с ужасом подумал о том, что ожидает меня в России. Подошли грузовики, и, когда майор Тэрнер предложил всем тем, кто желает вернуться в Советский Союз, сделать десять шагов вперед, огромное большинство вышло вперед. А я… остался и со мной еще человек семь.

Нас посадили в автобус и быстро увезли. Если до этого рокового дня, пятнадцатого июня, я был насильственно лишен Родины, то теперь, позже я это понял, я сам по своей вине ступил на путь человека, навсегда потерявшего Родину.

Клюев судорожным движением смял в кулаке окурок папиросы и расстегнул узкий ворот рубахи. Выпив залпом стакан воды, он продолжал:

— Нас привезли в южный курортный город Бад-Киссенген. Здесь мы пользовались некоторой свободой и жили в одном из богатых загородных домов фон Тиссена. Нам показывали американские картины, поили вином и даже… ну это не важно. Так мы прожили несколько месяцев. Нас часто посещали американцы, живущие в отеле «Кургауз», беседовали с нами, рассказывая о чудесах американской жизни. В период жизни в Бад-Киссенгене один итальянец, бог знает как попавший в нашу среду, Антонио Конти, настойчиво добивался моей дружбы. Я был одинок и растерян, это нас сблизило. В начале сорок седьмого года конгресс в Вашингтоне одобрил законопроект, разрешающий въезд в Америку значительного числа «перемещенных лиц», «индивидуальных союзников», как их назвал Трумэн. Так в начале сорок седьмого года я оказался в Америке, в штате Мэриленд, недалеко от города Балтимор, на благоустроенной ферме «Денис» в качестве рабочего. По воскресеньям я и мой приятель отправлялись в Балтимор; у Антонио Конти всегда были деньги. Он говорил мне, что богатые родственники, живущие в Ливорно, его регулярно поддерживают. Денежные переводы я видел собственными глазами, но писем Антонио никогда не получал.

Однажды мистер Грэсби, управляющий фермы, послал меня в Балтимор уплатить две тысячи долларов по страховому полису. Почему его выбор пал на меня и зачем нужно было пересылать в Балтимор наличные деньги? Эти вопросы, к сожалению, я задал себе слишком поздно, а тогда, польщенный доверием Грэсби, вместе с Антонио отправился в город выполнять возложенное на меня поручение. В Балтиморе мы зашли подкрепиться с дороги, а через час уже мертвецки пьяные валялись в номере гостиницы. Когда я пришел в себя, был уже вечер. Я спохватился и пощупал карман, но денег не было. Бросился к спавшему Антонио и не мог разбудить его. Две тысячи долларов, доверенные мне мистером Грэсби, исчезли. Меня судили в Балтиморе. В течение месяца я должен был вернуть эти деньги или мне грозило три года тюрьмы. Перспектива тюремного заключения приводила меня в отчаяние, но Антонио Конти сказал мне, что он нашел выход из положения: я должен только написать безобидную географическую статью об Алтайском крае, который хорошо знал. За эту работу можно будет получить так необходимые мне две тысячи долларов.

Утром мы оказались в Балтиморе у небольшого особняка за высоким забором. Медная дощечка на двери извещала, что здесь «Мэрилендское географическое общество». Нас принял очень вежливый человек с внешностью ученого, а через час я выходил с контрактом и тысячью долларами в кармане. Через две недели по контракту с Мэрилендским географическим обществом я сдал рукопись: «Географический и экономический очерк Алтайского края». Рукопись была принята, и я получил остальную тысячу долларов.

Примерно еще через неделю меня снова письмом пригласили в Географическое общество. Когда я вошел в кабинет, навстречу мне поднялся совершенно незнакомый человек и назвал себя Джемсом Брайтом. Он показал мне свои документы сотрудника Центрального разведывательного управления (Сентрал интеллидженс эдженси), кратко именуемого Си-Ай-Эн. Когда я выразил недоумение и заявил, что никакого отношения к этой организации не имею, Брайт рассмеялся и сказал: «Сведения о Туркестано-Сибирской железной дороге, промышленности и рудных ископаемых Алтайского края носят характер как раз тех сведений, которые интересуют Си-Ай-Эн, а полученные вами здесь деньги уже прочно связали вас с нашей организацией». Затем он показал мне фотокопии расписок и отдельные выдержки из моей рукописи. Все это означало, что я с этого дня стал постоянным сотрудником Си-Ай-Эн и получил кличку «Фрэнк».

Через неделю меня перевезли вверх по реке Гудзон, на глухую ферму «Рид фарм», расположенную в лесу недалеко от города Соффрен. Здесь в числе еще пяти человек, совершенно изолированных друг от друга, я изучал двустороннюю радиосвязь, микрофотографию и тайнопись. Здесь же я позже встретил Астахова, Гудима и Симченко. Они были завербованы немецкой разведкой еще в лагере, а позже использованы американцами. Смеясь над моей доверчивостью, они вспоминали историю с газетной провокацией по поводу их расстрела. В пятьдесят первом году меня…

— Какова дальнейшая судьба этих предателей? — спросил подполковник Зубов.

— Не знаю, я их потерял из виду, но думаю, что их ждет такая же судьба, как меня, — ответил с горькой усмешкой Клюев.

— Продолжайте.

— В пятьдесят первом году меня на самолете перебросили в Западную Германию, где на бывшей даче Гитлера, вблизи города Берхтесгадена, под общим руководством полковника Смита я проходил обучение по диверсии и вредительству. Францисканский монах Доменико Биджаретти обучил меня коду внешней связи. Пятнадцатого апреля этого года я был переброшен на самолете в Мюнхен, где перед вылетом получил задание добраться до Москвы, через Мосгорсправку дать объявление: «Продается старинный зеркальный шифоньер красного дерева» — и указать адрес до востребования любого почтового отделения; человеку, который отзовется на это объявление, агенту Си-Ай-Эн, я должен всецело подчиниться, передав все, что мною доставлено на самолете из Мюнхена. Остальное вы знаете.

Клюев замолчал и откинулся на спинку кресла.

Полковник, нажав кнопку звонка, сказал:

— Нам придется вернуться к отдельным деталям вашей биографии, но на сегодня довольно.

Лейтенант пропустил в дверь Клюева-Рубцова и вышел за ним.

5. Счастливчик

Кузьма Тимофеевич Иншаков появился в Москве в сорок втором году. Несмотря на свои пятьдесят с лишним лет, он пленил сердце вдовствующей продавщицы магазина и женился на ней, получив в приданое отличную комнату в одной из квартир дома в Криво-Арбатском переулке.

В прошлом Иншаков был столяр-краснодеревщик, а в настоящее время пенсионер по старости и вдовец с пятилетним стажем.

Занимался Кузьма Тимофеевич подыскиванием старинной мебели, подбирал ее в гарнитуры, реставрировал и сбывал по высокой цене, наживая на рубль — десять.

В квартире звали, что Иншаков покупает мебель, но считали это чудачеством и человеческой слабостью к старинным вещам. Кроме того, был Кузьма Тимофеевич «счастливым человеком» — всегда при деньгах. Объяснялось это тем, что почти в каждом тираже займа он выигрывал тысячу, две, а то и пять. Соседи говорили, что он родился в «сорочке», и звали его «счастливчиком».

Сегодня обычный обход комиссионных магазинов не дал желаемых результатов, но, прочитав в витрине объявление Мосгорсправки о том, что продается старинный шифоньер красного дерева, Кузьма Тимофеевич воспрянул духом.

Дело в том, что старинный туалет с венецианским зеркалом, пуфик к нему, кресло и кровать красного дерева он подобрал давно, а вот шифоньера не было. Редкая вещь — шифоньер из красного дерева, да еще старинной работы.

Вернувшись домой, Кузьма Тимофеевич выпил стаканчик портвейна, отчего склеротический нос его стал малиновым, а маленькие глазки влажными, и, сев за столик, написал:

«Местное. 31-е п/о

До востребования

И. Г. РУБЦОВУ

Уважаемый товарищ!

Вы опубликовали в Мосгорсправке объявление о продаже старинного шифоньера красного дерева. Меня интересует старинная мебель, поэтому прошу Вас позвонить мне с 9 до 11 или с 21 до 23 часов, сообщив, где и когда я могу посмотреть вышеуказанный шифоньер.

Спросить Кузьму Тимофеевича.

Уважающий Вас

Иншаков».

Написав ответный адрес и номер своего телефона, Кузьма Тимофеевич запечатал конверт.

Утром, когда полковник Каширин вошел в кабинет, капитан Гаев уже ждал его. Полковник сел в кресло, закурил сигарету и выжидательно посмотрел на капитана.

— Товарищ полковник, в Москве оказалось много любителей старинной мебели. На имя Рубцова 31-м почтовым отделением получено за вчерашний день двадцать семь писем.

— Что-нибудь есть интересное? — спросил полковник.

— Пожалуй, только одно письмо, вот это, — сказал капитан и положил письмо на стол перед полковником. — Иншаков Кузьма Тимофеевич, — продолжал капитан, — родился в 1891 году, уроженец г. Ростова-на-Дону, при приближении линии фронта к Северному Кавказу выехал в Москву к сестре Елене Тимофеевне, затем женился на вдове Екатерине Андреевне Шулеповой, унаследовал ее комнату в Криво-Арбатском переулке, получает пенсию, занимается спекуляцией старинной мебелью, связан с продавцами магазинов. Чревоугодник и пьяница, завсегдатай Сандуновских бань.

Полковник повертел в руках письмо, положил его и сказал:

— Садись, капитан, потолкуем. — И когда Гаев сел, полковник продолжал: — Ты, Гаев, поставь себя на место твоего противника, подумай и скажи: ты взял бы такого типа в агенты своей разведки?

— Нет, — не задумываясь, ответил Гаев.

— Та-ак, — протянул полковник. — Если мы будем считать, что данные, собранные тобой, верны, — Иншаков глупая и мелкая фигура. А где им взять лучше? На кого они могут опереться в нашей стране? На безрыбье, как говорится, и рак — рыба. С Иншаковым надо повидаться. Остальные письма оставь, я их просмотрю сам. У тебя все?

— Нет, самое интересное впереди, — сказал Гаев. — Вчера при таможенном осмотре на Внуковском аэродроме личных вещей фотокорреспондента журнала «Лайф» Генри Пресли объектив фотокамеры Лейц вызвал подозрение: на стенках объектива противоаберрационная нарезка была закрыта темной блестящей массой, которая оказалась шифрованной микропленкой. Вот расшифровка, — закончил капитан, положив на стол узкий лист бумаги.

«Фрэнк благополучно добрался до цели и предпринял необходимые шаги. Полагаю, что четкая работа Келли заслуживает благодарности. Майкл».

— Совершенно очевидно, что Генри Пресли — передаточная инстанция. Кто-нибудь из работников посольства, как это часто бывает, занимается совместительством, — усмехнулся полковник и добавил: — Он прочел наше объявление о шифоньере красного дерева и сделал совершенно закономерные выводы: Фрэнк добрался, дал объявление, стало быть, предпринял необходимые шаги; а Келли — это мюнхенский специалист по переброске шпионов и диверсантов, наш старый знакомый. Все ясно, но вот письма, нужного нам письма, товарищ Гаев, пока нет.

6. Сон в руку

Вечером приятный тенорок попросил к телефону Кузьму Тимофеевича. Обладатель тенорка оказался еще и обладателем старинного шифоньера красного дерева.

А утром Кузьма Тимофеевич выехал электричкой в Ильинское, где находился старинный шифоньер. Но он опоздал: шифоньер уже был продан. Тяжело переживая эту неудачу, Иншаков вернулся домой уже поздно, весь вечер ожесточенно парился в Сандуновских банях и пил холодное пиво. Ночью спал плохо, видел во сне, будто шифоньер красного дерева, лязгая зубами, открывает пасть и, точно библейский кит, проглатывает Кузьму Тимофеевича прямо в костюме-тройке и с зонтиком. В чреве шифоньера душно и пахнет березовым веником, а на самом видном месте плакат: «В шайки ногами не становиться».

Наклоняется над ним банщик Аким и говорит ласково: пожалуйте, Кузьма Тимофеевич, я вас на квартиру доставлю. Выводит Аким его из шкафа, и вот они оба около парадного, и Кузьма Тимофеевич читает с облегчением: «К. Т. Иншаков. Звонить два раза». Аким нажимает кнопку, слышны резкие звонки, но дверь не открывают, тогда Иншаков сам звонит два раза, еще два раза, еще…

Проснулся он и слышит — звонят действительно, а на столике рядом лежит и благоухает березовый веник. Посмотрел он на часы — было двадцать минут пятого.

Вскочил Иншаков с кровати, набросил халат, а звонок у дверей все заливается. Где-то в боку заныло от дурного предчувствия. Поднял он сиденье пуфика, вынул большой пакет, побежал на кухню и бросил его в мусорное ведро, после чего открыл дверь.

Предчувствие его не обмануло: в сопровождении дворника явились два товарища и предъявили ордер на обыск.

Обыск у Иншакова длился три часа и не дал никаких результатов, товарищи уже было собрались уходить, как вдруг раздался стук в дверь, вошла соседка и, положив на стол большой пакет, сказала:

— Вот, товарищи, пошла я мусор выносить, опрокинула ведро в урну, а газета эта лопнула, они и посыпались, я даже и сейчас в себя не могу прийти… — и действительно, вид у женщины был очень удивленный.

В пакете оказалось почти на миллион рублей облигаций разных государственных займов.

— Ваши? — спросил его один товарищ.

— Нет, такими вещами не занимаюсь, — ответил Иншаков и даже засмеялся.

Но облигации оказались завернутыми в «Вечернюю Москву», а на газете карандашом номер дома и номер квартиры обозначены. Никто в этой квартире, кроме Иншакова, эту газету не выписывал; кроме того, нашли в пачке тетрадку с описью номеров всех облигаций, ну а от своего почерка не откажешься.

— А мы-то считали, что он в «сорочке» родился; что ни заем, обязательно Кузьма Тимофеевич выигрывает, а он вон что! Спекулянт!! — резко сказала соседка и ушла, хлопнув дверью.

И действительно, Иншаков спекулировал облигациями государственных займов.

Попытка заработать на шифоньере красного дерева оказалась последней, к тому же неудачной спекуляцией Иншакова.

А дворник этого дома, Авдотья Никитична, рассказывала:

— Глядите, какие нынче люди пошли: Лебедева Галина Петровна, работает в больнице санитаркой, меньше меня получает, а миллион в мусорном ведре нашла — государству вернула! На миллион не позарилась.

7. Веточка сирени

Была уже середина мая. Генерал, заинтересованный делом Фрэнка-Рубцова-Клюева, сильно торопил полковника. А что мог сделать Каширин? Мог ли он ускорить развитие событий?

Проверка всех писем, полученных 31-м почтовым отделением на имя Рубцова, не дала ощутимых результатов. Иншаков оказался просто спекулянтом, он сознался во всем и был осужден Народным судом по статье 107-й уголовного кодекса.

Однажды на исходе дня пришел капитан Гаев, и по одному его виду полковник понял, что произошло что-то важное. С трудом сдерживая улыбку, Гаев молча положил на стол полковника ничем не примечательный серенький конверт.

На конверте была марка достоинством в 40 копеек, погашенная семнадцатого мая почтовым отделением одного из небольших районных городов Подмосковья. Адрес был напечатан, судя по шрифту, на портативной машинке старого типа, буквы Р и О западали, пропечатываясь только наполовину. Обратного адреса на конверте не было.

Полковник осторожно вскрыл конверт. Гаев нервно ходил по кабинету: то присаживаясь на диван, то вскакивая опять, он еле сдерживал свое нетерпение.

— Сядь, не мельтеши перед глазами, — сказал полковник Гаеву и прочел письмо сначала про себя, а потом вслух. Письмо было кратким и телеграфно-лаконичным; так же как и адрес, оно было напечатано на машинке, подписи не было:

«Редко бываю Москве — задержался ответом, будьте двадцать первого тринадцать часов Суворовском бульваре стороны Арбатской, слева третья скамейка от справочного киоска, правой руке держите веточку белой сирени».

Двадцать первого мая выдался хороший, ясный день. С утра прошла гроза, освежила и умыла город, листва на деревьях стала ярче, боярышник цвел буйным цветом.

На садовой скамейке Суворовского бульвара сидел человек лет тридцати, лицо его, необычайно простое и добродушное, вызывало симпатию с первого взгляда. Он был без галстука, в легкой трикотажной рубашке с короткими рукавами и светлых брюках. Синий пиджак лежал у него на коленях, в правой руке он держал веточку чудесной белой сирени.

Рядом с ним слева, мирно покачивая коляску со спящим ребенком и читая книгу, сидела молодая мать. Около нее старичок, опершись подбородком о набалдашник палки, наблюдал за девочкой, игравшей мячом.

Был час дня.

Две маленькие девочки в школьной форме и белых парадных фартуках остановились, разглядывая свои покупки. Они купили тетрадки в клеточку и по десятку перьев.

— Смотри, Кира, — сказала одна, — когда мы поступили в первый класс, перышко стоило три копейки, а теперь, после снижения, только две.

— Вот погоди, — сказала другая, — еще два снижения — и перья будут давать даром.

Девочки ушли, прижимая к груди тетради. Рядом с молодым человеком, справа, села девушка с книжкой. Она пристально изучала веточку сирени в его руке, а потом сказала:

— Я нашла счастье в вашей сирени, это счастье мое, разрешите я его возьму.

— Счастье, девушка, ваше, берите его, — многозначительно сказал молодой человек.

Девушка покраснела от смущения, но все же оторвала пятилепестковый цветок и положила его в рот. На коленях ее лежала книжка «Курс физики» Соколова, — девушка готовилась к экзамену на аттестат зрелости. Почитав еще немного, она встала и ушла. Вместо нее села пожилая дама в очках и соломенной шляпке, украшенной букетиком искусственных ромашек и каких-то еще неизвестных цветов. Она долго вышивала болгарским крестом подушку, а затем тоже ушла.

Молодая мать с детской коляской направилась в сторону Арбата, старичок, положив мяч в сетку и взяв ребенка за руку, ушел к Никитским воротам. А молодой человек с веточкой сирени, бросая пытливый взгляд на каждого человека, проходящего мимо, все еще сидел на садовой скамейке.

И двадцать второго и двадцать третьего мая молодой человек с веточкой белой сирени сидел на садовой скамейке с часу дня до четырех. Но тот, кого он ждал, так и не пришел на свидание.

8. Католическое благословение

Полковник Каширин отлично понимал, что где-то, в чем-то, в какой-то мелочи допущена непоправимая ошибка. Но где? В чем?

И сейчас, когда он спускался опять к Зубову, пока шел длинным, бесконечным коридором мимо дверей в мягкой обивке, этот вопрос не давал ему покоя.

Зубов его ждал. Полковник, передав ему письмо в сером конверте, занял место в кресле, в тени портьеры. Зубов позвонил, вошел лейтенант.

— Рубцов-Клюев доставлен?

— В приемной, — ответил лейтенант.

— Давайте его.

Лейтенант вышел и ввел Клюева. Клюев был чисто выбрит, умыт, опрятен, выражение его глаз стало спокойнее, и только руки попрежнему нервно теребили кепку.

— Ну что ж, — начал подчеркнуто сухо Зубов, — вы нас обманули?!

— Нет! Клянусь честью, нет!! — горячо запротестовал Клюев.

— Честью? — переспросил подполковник.

— Чем хотите! Мамой своей! Светлой памятью моего прошлого…

— Нам нужны не мелодраматические клятвы, а дела. Мы проверяем вас, Клюев, и убеждаемся, что вы нас обманули.

— Скажите, где, когда, в чем я вас обманул? — горячо сказал Клюев.

— Здесь вопросы задаю я, понятно? — поправил его подполковник.

— Простите! — извинился Клюев.

— Повторите, какое объявление вы должны были дать в Мосгорсправке по прибытии в Москву?

— «Продается старинный зеркальный шифоньер красного дерева» и указать фамилию Рубцова и номер почтового отделения до востребования, — с готовностью ответил Клюев.

— Номер какого-либо определенного почтового отделения? — переспросил подполковник.

— Нет, любого.

— Скажем, вы, Клюев, добрались до Москвы, дали такое объявление и получили вот такой ответ. Возьмите письмо, прочтите.

Взяв из рук подполковника письмо, Клюев внимательно прочел его и вернул обратно.

— Как бы вы, Клюев, поступили, получив такое письмо? — спросил подполковник.

— Я, конечно, пошел бы на этот Суворовский бульвар, сел на третью скамейку с веточкой сирени и ждал.

— А если мы все это проделали, но никто не пришел?

— Этого не может быть!

— Клюев, я вас еще раз предупреждаю, не забывайте, где вы находитесь! — предупредил его подполковник.

— Простите, я волнуюсь. Этот гражданин, ну который был на Суворовском бульваре, как он держал веточку сирени?

— Как указано в письме, в правой руке, примерно так, — и, взяв в правую руку карандаш, подполковник показал, как бы он держал ветку сирени.

— Нет, что вы! — волнуясь, сказал Клюев, — так он ни за что не подойдет.

— Почему?

Заинтересовавшись, полковник Каширин встал и подошел к столу. И Клюев, уже понимая, что главный здесь вот этот высокий седеющий человек с проницательными серыми глазами, заговорил, обращаясь к нему:

— Помните, вы это тоже слышали, я рассказывал: на даче, близ города Берхтесгадена, францисканский монах Доменико Биджаретти, мы звали его Диб, обучал нас коду внешней связи. Внешняя связь — это внешние опознавательные знаки, при помощи которых агенты налаживают связь, не зная друг друга. Эти кодированные знаки меняются каждые три месяца и как бы служат бессловесным паролем. На апрель, май и июнь кодированный знак внешней связи — три пальца правой руки, сложенные для католического благословения. Написавший это письмо знает код, поэтому он требовал, чтобы в правой руке была веточка сирени, держать ее нужно было так, — Клюев взял карандаш и показал, как надо было держать веточку сирени. — Он был и, увидев, что сидящий с веточкой сирени не знает кода, не доверился ему и прошел мимо.

— Почему же, черт вас возьми, вы этого не сказали раньше!! — не сдержавшись, крикнул подполковник Зубов.

— Потому что вы меня об этом не спрашивали. Я же сказал вам, что монах-францисканец обучал нас умению владеть кодом внешней связи…

— Теперь об этом поздно говорить, — спокойно сказал полковник и, быстро выйдя из кабинета, прошел к капитану Гаеву.

— Наломали дров, — сказал полковник, — наломали дров, — повторил он и прошелся по кабинету. — Плохо не то, что этот тип не обнаружил себя. Плохо то, что он отлично понял, что на скамейке, с веточкой сирени в руках, сидит подставное лицо, а настоящий агент в наших руках. Он это понял и, конечно, насторожился.

Подавленный этой же мыслью, капитан Гаев молча стоял и уныло смотрел в окно.

— Ну чего, Николай Алексеевич, ты нос повесил? — продолжал полковник. — У нас есть ниточка, попробуем размотать и весь клубок. Опыта у нас достаточно.

— Ниточка-то очень тонка, Сергей Васильевич, того и гляди порвется, — с огорчением заметил Гаев.

— Как это тонка? На конверте письма агента есть городской штамп. Стало быть, город мы знаем. Образец письма на машинке у нас есть? Есть! Будем действовать. Пошлем в этот город умного инициативного человека.

— А если письмо в целях конспирации брошено из другого города? А если эта машинка частная? — спросил Гаев.

— Если бы да кабы — это не наш стиль работы, капитан Гаев. Будем действовать.

9. Майор Никитин

Было одиннадцать часов двадцать пять минут, а поезд «Красная стрела» из Ленинграда приходит в 11.00.

Полковник снял трубку телефона и набрал номер.

— Гараж? Диспетчер? Говорит полковник Каширин. Я давал указание выслать мою машину на Ленинградский вокзал… Хорошо… — Полковник положил трубку и подошел к окну. Перед ним расстилалась вся в движении, сверкающая в лучах полуденного солнца — Москва. Сквозь приоткрытое окно в кабинет врывались шумы великого города.

Полковник не слышал стука в дверь и не видел майора Никитина, когда он вошел в кабинет. Степан Федорович Никитин был человек лет тридцати пяти. Над крутым, большим лбом золотистая копна волос с выжженной солнцем прядью; густые светлые брови, сросшиеся над переносьем, походили на два крыла золотистой птицы. В тени больших и почему-то темных ресниц голубые глаза, немного прищуренные, искрились теплом и мягким юмором. Нос был прямой, но далеко не классической формы. Выразительный рот и твердый волевой подбородок дополняли этот портрет.

Одет был Никитин в ладно сшитый серый спортивный костюм, из-под которого выглядывала гладкая шелковая рубашка и темно-красный галстук в серебристую полоску.

Никитин некоторое время постоял в дверях, рассматривая Каширина: они не виделись больше месяца. Он без труда заметил, что полковник чем-то озабочен, устал, но в то же время находится в состоянии большого напряжения. Никитину все это было знакомо, и, проникаясь сочувствием и теплотой к этому большому, без устали работающему человеку, не в силах дальше сдерживать себя, он шагнул вперед.

— Сергей Васильевич! Друг!!

Каширин повернулся, увидел Никитина и, заключив его в объятия, радостно воскликнул:

— Степа! Я знал, что ты не задержишься. Знал. Ну, садись, рассказывай!

— Да что рассказывать, Сергей Васильевич. Сняли мы на Лахте комнату с верандой, жена готовится к защите диссертации, а я рыбачу понемногу. Начал купаться, взял напрокат лодочку, робинзоню, только Пятницы нет. Собаку завел, дворняжка чистых кровей, приблудился пес случайно, а теперь нас водой не разольешь, — охотно рассказывал Никитин.

— Ну а тема диссертации у Ксении сложная? — спросил полковник.

— «Контузионный синдром и отдаленные результаты повреждения черепа».

— Эта тема ей хорошо знакома. Когда она защищает диссертацию?

— Осенью, в сентябре или октябре. Сергей Васильевич, что-нибудь случилось, что ты меня так срочно вызвал? — тревожно спросил Никитин.

— Видишь, Степа, у нас всегда что-нибудь да случается. Такая наша «планида», — уклончиво ответил полковник и в свою очередь спросил: — Скажи, Степа, ты ведь, кажется, с Шабровым служил в одном полку?

— Шабров, Петр Михайлович?! — вспомнил Никитин. — Как же, в пятьдесят первом саперном; он командовал батальоном, а я ротой. Если не считать слабости к Бахусу[1], чудесный парень, сильный, знающий инженер. Я в сороковом кончил строительный институт, пришел к нему в батальон и только там понял, что практически ничего не знаю. Нет, он человек стоящий. Хороший товарищ!

— Ты служил с ним по сорок второй? — спросил полковник.

— Точно. В сорок втором меня как офицера, владеющего немецким и английским языками, отозвали из саперной части, и попал я в руки Каширина. Вот о нем я ничего хорошего сказать не могу, зверь, а не человек!

— Это я-то?

— Ты-то!

— Ну погоди, я тебе это припомню! Возвращайся из отпуска и приступай к работе!

— Сергей Васильевич, как же так, я еще и отдыхать по-настоящему не начал…

— Я, Степа, тоже посидел бы бездумно на бережку, в камышах с удилищем, отгоняя комаров махорочным дымком. Дела не позволяют, — сказал Каширин и даже вздохнул. Он встал, прошелся по кабинету, затем остановился против Степана и официально сказал:

— Майор Никитин, слушай внимательно: в небольшом районном центре под Москвой сидит агент иностранной разведки. Если судить по той посылке, что направляет ему хозяин, враг это опасный и терпеть его на нашей земле нельзя. Кто он, где работает, чем занимается, мы не знаем. Но знаем мы, что в этом районе несколько крупных военно-промышленных объектов. Стало быть, основная его задача — проникнуть на эти объекты. Вот назначение майора инженерных войск Никитина диспетчером Военно-строительного управления округа при Отдельном строительном участке. — Полковник положил перед Никитиным назначение. — Как диспетчер ВСУ округа ты можешь бывать на всех объектах строительства, а основные заказчики ОСУ — военно-промышленные предприятия. Начальник ОСУ — полковник Шабров.

— Петр Михайлович?!

— Петр Михайлович. В 11.40 тебя ждет подполковник Зубов. Спустись к нему и посмотри протокол допроса Фрэнка-Рубцова-Клюева. Все остальные материалы получишь у капитана Гаева. Если тебе будет трудно, помни — ты не один. Первый секретарь горкома партии Роман Тимофеевич Горбунов — умный человек, большого жизненного опыта. Можешь смело ему довериться, он в курсе всех вопросов, связанных с твоим назначением.

Никитин вышел, а полковник снял трубку телефона и набрал номер:

— Товарищ генерал? Говорит полковник Каширин. Докладываю по делу «Фрэнка»: завтра утром майор Никитин выезжает на место.

10. Начальник ОСУ

Шабров поднялся, как всегда, в семь часов, стараясь не потревожить жену и сына. Ставни были закрыты. Громко тикал будильник, положенный набок.

Шабров вышел во двор, взял ведро, умылся, облившись до пояса прохладной, освежающей водой, растерся докрасна полотенцем и, вернувшись в дом, прошел на кухню.

Здесь, вытащив вилкой из кастрюли с борщом, стоявшей в ведре с водой, солидный кусок мяса, нарезал его, оглядываясь на дверь спальни, стараясь не шуметь, налил из графина стопочку водки, выпил ее и плотно закусил.

Когда к калитке подъехал газик — «козел», Шабров уже был одет, чисто выбрит и ждал на улице.

— Куда, товарищ полковник? — спросил шофер.

— В стройбат, — сказал Шабров и откинулся на спинку сиденья.

Сегодня был день боевой и политической учебы стройбатовцев, поэтому на стройках Отдельного строительного участка (ОСУ) работало только несколько бригад вольнонаемных, специалистов по укладке плитки и сантехнике.

Шабров, опытный военный инженер, отлично понимал, что крепкая воинская дисциплина, хорошая боевая выучка и политическая подготовка бойцов решают дело, поэтому свой обычный объезд строительных площадок он начинал со стройбата.

Если стройбатовцы были на стройке, он проходил в казармы, заглядывал на кухню, снимал пробу пищи; его острый глаз заглядывал всюду. К этому полковник привык еще в боевой обстановке.

Когда газик остановился около стройбата, рота лейтенанта Семенова занималась строевой подготовкой, а под брезентовым навесом рота лейтенанта Колесова изучала станковый пулемет. Старшина-сверхсрочник Голодед занимался с одним солдатом. Голодед был врожденный строитель-плотник: он мастерски владел топором.

«Надо вызвать старшину, потолковать о бригаде плотников», — подумал Шабров. А через минуту, подглядев, как ловко и быстро действует Русых около пулемета, Шабров уже прикидывал, куда, на какой участок можно поставить парня с такими умелыми руками.

Остальные роты занимались в помещении батальона теоретическими дисциплинами, политучебой. Все оглядев и, конечно, заглянув на кухню, Шабров вышел за ворота, сел в машину и сказал:

— На площадку «А-17».

Полковник любил быструю езду, «с ветерком»; поэтому уже через несколько минут машина затормозила около проходных ворот. Охрана знала Шаброва в лицо, но все же пропуск ему и шоферу пришлось показать. Только после этого ворота открыли и машина въехала на территорию завода.

Завод был построен лет пять назад, но уже в этом году возникла настоятельная необходимость в строительстве дополнительных цехов. Это и была стройплощадка «А-17».

Быстро обежав объект, Шабров побеседовал с сантехниками, которые спрессовывали секции отопления, осмотрел леса и крепко выругался — стены подняты до предела, строители подкладывали на леса ящики для раствора, ведра, бросалось в глаза, что моститься было нечем, леса не было. Картина была ясна: завтра утром стройбатовцы выйдут на работу, а лесов нет!

— Я из этого Вербова душу вытрясу! — буркнул себе под нос Шабров и сел в машину.

Опять проверила пропуска охрана, и вновь машина выбралась на шоссе.

— На «В-5», — сказал Шабров, приходя все больше и больше в дурное настроение.

Стройплощадка «В-5» была на заводе, построенном совсем недавно и оснащенном новой первоклассной техникой. Но уже в этом году творческая техническая мысль советских конструкторов создала новые, сверхмощные карусельные станки, способные обрабатывать детали до пяти метров в диаметре. Эти новые станки нельзя было разместить в цехе, надо было поднять стены, усилить перекрытие, а главное — подготовить фундамент, способный выдержать такую колоссальную нагрузку. Все эти работы осуществляло ОСУ.

На этот завод машину не пропустили. Пришлось выйти из машины и, трижды предъявляя пропуск, добираться до стройплощадки пешком.

Осмотрев площадку и убедившись, что гравия недостаточно, что кирпича в лучшем случае хватит до обеда, Шабров еще больше разозлился, быстро вышел за проходную и погнал машину на прирельсовый склад.

Дело в том, что главный инженер ОСУ полковник Ремизов выехал на Урал принимать новую технику, а заместитель начальника управления по материально-техническому обеспечению майор Ведерников был тяжело болен и его заменял Вербов, старший инженер МТО, ловкач и деляга.

Вербов был неистощим на всякие веселые выдумки, умел рассказывать анекдоты, а главное, был не дурак выпить и тем самым снискал к себе расположение полковника.

11. Черта, сделанная ногтем

Пошел второй месяц работы Никитина в ОСУ, а от выполнения возложенной на него задачи он был так же далек, как и в первый день своего приезда.

Дело оказалось сложным: ни один шрифт из всех имеющихся машинок в городе не имел тех характерных особенностей, которые были в письме агента.

Таким образом, оборвалась и эта ниточка, а клубок оставался неразмотанным.

Никитин тщательно присматривался к людям, бывал на объектах, но никаких ощутимых результатов не было, — враг был хитер и опытен.

А что, если, заметая следы, враг отправил письмо из этого района, а базируется в другом?.. Эта мысль все чаще и чаще приходила Никитину в голову, не давала ему покоя.

Сегодня, пользуясь тем, что стройбатовцы не работали, Никитин пришел в ОСУ позже обычного, поздоровался с секретарем Шурой и прошел к себе в кабинет. Временно в связи с отъездом главного инженера Ремизова Никитин обосновался в его кабинете.

Из большой приемной можно было попасть в три кабинета: к начальнику ОСУ, главному инженеру и начальнику материально-технического обеспечения, или сокращенно МТО. Шура была секретарем всех трех. Шутники говорили, что эти трое — бог отец, бог сын и бог дух святой, а Шура при них вроде девы Марии.

Шура была тоненькой, златоголовой, с загоревшим лицом, простой, душевной девушкой. Строители — народ грубоватый, но относились к ней хорошо, уважительно.

В кабинете еще было не жарко, с реки порывами долетал ветерок, полный влажно-освежающей прохлады. Никитин взял со стола свежий номер газеты и, просматривая ее, сел в кресло у стола.

Пробежав первую полосу, он перевернул газету и сразу заинтересовался отделом «Только факты». «Газета “Дейли Экспресс”, — читал он, — напечатала корреспонденцию из Бонна… Находящиеся в Германии британские военнослужащие всех званий должны приветствовать исполнение германского гимна»…

Здесь же ниже была приведена фотокопия с подлинника этой статьи на английском языке.

Практики в английском языке было мало, поэтому, пользуясь каждой возможностью чтения и перевода, Никитин прочел весь текст по-английски: «Бритиш труупс маст сэлют джерман энсем»… и перевел на русский. Оказалось, что переводчик газеты пропустил два существенных слова: «немедленно вставать».

Никитин вернулся вновь к английскому тексту, и его внимание привлекло следующее обстоятельство: пропущенные русским переводчиком слова в английском тексте «стэнд ап» были подчеркнуты ногтем.

Его трезвый, аналитический ум получил повод для дальнейших размышлений: если кто-то, скажем, Икс, обнаружил ошибку переводчика, следовательно, он знает английский язык. Кто же это?

В ОСУ работала большая группа инженеров, конструкторов, людей с высшим техническим образованием, окончивших МИСИ, Высшее техническое училище, Военно-инженерное училище. Кто-нибудь из этих инженеров мог знать английский язык, и в этом не было бы ничего удивительного.

Никитин подошел к двери и позвал секретаря. Когда Шура вошла в кабинет, он плотно закрыл дверь, объяснив это сквозняком, и спросил ее:

— Шура, скажите, кто, кроме меня, читал эту газету?

— Никто не читал, — уверенно ответила Шура.

— А вы вспомните, быть может, кто-нибудь читал?

— Не-ет, — припоминая, сказала девушка, — газету я получила вчера, к концу занятий, когда вы с Петром Михайловичем уехали на объекты, а сегодня, с утра, я положила газету вам на стол.

— Это пустяк! Да, Шурочка, вы ведь все знаете, скажите, мне нужно перевести пару страниц из английского строительного справочника. Как вы думаете, кто бы мог это сделать?

— Кто?.. Право, не знаю… Месяца три назад начальник прочел в газете о том, что активный деятель прогрессивной партии Америки Ульям Бартлет брошен в тюрьму. Петр Михайлович знал этого американца, когда в сорок пятом наводил мост через Эльбу, он встречался тогда с капитаном Бартлетом, и американец подарил ему книжку Марка Твена и надписал ее на своем языке. Петр Михайлович приносил эту книжку, показывал нам, но никто во всем управлении, оказалось, не знал английского языка. Гуляев даже ходил с книжкой в школу-десятилетку, показывал преподавательнице английского, но она сказала, что почерк очень неразборчивый, и прочесть ничего не смогла. Вот немецкий язык у нас знают пять человек.

— Ну ладно, Шурочка, спасибо. Переведет в Москве мой приятель.

Шура вышла, а Никитин положил газету в свою папку.

«Вот еще одна ниточка, тоненькая, но все же ниточка», — подумал Никитин, и ему неудержимо захотелось повидать Каширина, поговорить с ним, обсудить происшедшее.

12. Длинные ногти

По тому, как Шабров прошел в кабинет, нагнув голову, глядя исподлобья, точно бычок, Шура поняла — будет буря. И действительно, тотчас же из кабинета начальника раздался резкий, нетерпеливый звонок.

— Вербова ко мне! — коротко сказал Шабров, и не успела девушка дойти до двери начальника МТО, где сейчас в связи с болезнью Ведерникова находился старший инженер отдела, раздался опять резкий звонок полковника.

— Евгений Николаевич, срочно к начальнику! — бросила Шура и побежала к Шаброву.

Евгений Николаевич Вербов был красив и, самое главное, он знал об этом не хуже других. У него были темные волосы, зачесанные назад, густые брови под длинными, загнутыми кверху ресницами, зеленовато-серые глаза, прямой нос с тонкими, чувственными ноздрями. Он носил усы, подбритые сверху, закрывавшие узкую верхнюю губу, зубы у него были как на подбор, ослепительной белизны, особенно это ощущалось по сравнению со смуглой загорелой кожей лица. Словом, Вербов был излюбленный художниками тип мужчины для рекламы зубной пасты. Ему исполнилось сорок лет, он начал полнеть, и все явственнее намечался у него второй подбородок и брюшко.

Осмотрев себя в зеркало, вставленное в спинку дивана, он остался доволен собой, взял со стола папку с документами и направился к начальнику.

Не успел Вербов переступить порог кабинета, как на него обрушился град упреков:

— Ты что же это, Евгений Николаевич, шутить изволишь?! На площадке «А-17» мостятся ящиками для раствора да ведрами, — леса нет! У сантехников не хватает дюймовки и угольников, на «В-5» кирпича часа на три работы, гравия нет, на «Д-4» нет кровельного железа. Ты мне сказал, что кровельное железо завез вчера?! Завтра батальон выйдет на работу, а ничего не подготовлено! Мне диспетчер ВСУ округа сигнализировал об этом еще вчера, — сказал Шабров, кивнув в сторону Никитина, сидевшего здесь же, — а сегодня я проверил все сам и убедился, что ты не МТО — материально-техническое обеспечение, а МТО — можешь только отдыхать!!

— Брань на вороту не виснет! — вместо оправдания сказал Вербов. Он всегда употреблял в разговоре всякие шутки да прибаутки. — Петр Михайлович, я один, а площадок много, хозяйство большое. Помощники у меня, сам знаешь, не народ, а так себе.

— Закрой к черту твой отдел, разошли командный состав, но чтоб к вечеру весь материал был на площадках! Не будет — посажу тебя на пять суток, — решительно закончил полковник.

— Петр Михайлович, помилуйте, я человек штатский, меня нельзя сажать без санкции прокурора, — улыбаясь, сказал Вербов.

— Посажу, а потом разберемся!

В кабинет вошла Шура и обратилась к Никитину:

. — Степан Федорович, вас вызывает по телефону Москва.

Никитин извинился перед полковником и вышел. Оставшись с Шабровым наедине, Вербов заметил:

— Вот ты меня, Петр Михайлович, ругаешь, крепко ругаешь и каждый день, а помочь мне не хочешь.

— Чем это я должен тебе помочь? — спросил Шабров.

— Вот наряд на завод «Пролетарий»; двадцать пять тысяч кирпича надо вывезти, а когда ни приедешь — кирпича нет. Я директора завода пригласил завтра к себе, хочу его попотчевать. Приехал бы ты, мы бы его вдвоем быстро уговорили, а?

— Нашел компаньона! Я наряд получил, стало быть, помог, а водку пить я тебе не помощник, управляйся сам! Чего у тебя?

Вынимая из папки документ и кладя его перед Шабровым, Вербов сказал:

— Шелевку надо списать, пятнадцать кубов, недомерок, пошел на леса «А-1». Подгнил, пришлось пустить на дрова.

— Ты в своем уме? Пятнадцать кубов?!

— Каюсь, Петр Михайлович, десять кубов вывез заводу металлоконструкций в обмен на швеллера. Но это же не напишешь… — объяснил Вербов, разведя руками.

— Комбинируешь?! Смотри, докомбинируешься! — сказал Шабров, но акт все же подписал.

Когда Никитин вошел в кабинет полковника, Шабров подписывал доверенности, которые ему подавал Вербов. Никитин обратил внимание на пальцы старшего инженера с длинными точеными ногтями.

— Евгений Николаевич, зачем вы носите такие длинные ногти? — спросил Никитин.

Ничуть не смутившись, блеснув рекламной улыбкой, Вербов ответил:

— Древние обладали классической формой рук, у них были длинные, тонкие пальцы; мы же выродились, пальцы наши короче и грубей. Такие ногти удлиняют пальцы, делают их близкими к эллинской, классической красоте.

— Съел? — сказал Шабров и добавил: — Классическая красота в руках и классическая глупость в башке.

Словесный поединок готов был разгореться, но в это время в кабинет вошел длинный, как жердь, начфо — майор Козлов. Вид его свидетельствовал о чрезвычайном происшествии.

Довольный, похлопывая папкой по колену, Вербов вышел из кабинета.

— Что у тебя, товарищ майор? — спросил у начфо полковник.

— Сегодня счетовод-инкассатор Гуляев получал в банке деньги для выплаты зарплаты, и, представьте себе, приходит он в управление, пересчитывает деньги и обнаруживает, что кассир банка передал ему лишнюю пачку денег в тысячу рублей!

Полковник вызвал к себе Гуляева и, обращаясь к майору Козлову, спросил:

— Как, полагаешь, надо поступить?

— Надо Гуляева отметить, даже премировать, а? — нерешительно заметил Козлов.

Вошел в кабинет человек, на вид лет пятидесяти пяти, — длинные волосы его, сильно тронутые сединой, по-артистически зачесаны назад, голубые, еще не утратившие силы глаза смотрели прямо и уверенно, усы щеточкой, которые он, очевидно, красил восстановителем, были значительно темнее волос, но предательски зеленоватого цвета. Был он в синем костюме, сильно лоснящемся на коленях и локтях, но опрятном и чистом, галстука не носил: на нем была украинская вышитая рубаха.

— Вызывали, Петр Михайлович? — спросил Гуляев.

— Вызывал, Сергей Иванович! — в тон ему ответил Шабров. — Молодец! Хороший, честный поступок! — и, обращаясь к начфо, распорядился: — Объявите Сергею Ивановичу благодарность приказом с занесением в личное дело и напишите бумажку в ВСУ округа с просьбой разрешить нам премировать Гуляева месячным окладом.

— Очень хорошо! — сказал майор Козлов и вышел из кабинета.

— Вам ничего не нужно в Стройуправлении округа, товарищ полковник? — спросил Никитин. — Я еду через полчаса к проектировщикам.

— Очень прошу, Степан Федорович, получи расчет перекрытий на «В-5».

Никитин простился и вышел из кабинета, а Гуляев, достав из бокового кармана несколько фотографий, передал их Шаброву.

— Что это?

— Ваш Мишка. Я его в прошлое воскресенье сфотографировал на реке. Хорош?

— Хорош! Вот парень — так парень! Как я, быдластый, даже родинка, как у меня, на плече!

— Портрет!

— Ну молодец! Мастер на все руки! Налей-ка мне, Сергей Иванович, водички, изжога проклятая мучит, — сказал Шабров, придя в хорошее расположение духа.

— А вы бы, Петр Михайлович, чайного грибка попили бы. Хотите, я вам от своего отделю? Изжогу как рукой снимет, — любезно предложил Гуляев.

— Ну что ж, принеси, — охотно согласился Шабров.

В это время Шура заглянула в кабинет.

— Ты чего, Шура? — спросил ее Шабров.

— Вербова ищу, думала, не у вас ли, его к телефону.

— Переключи на меня, — распорядился Шабров и взял трубку. — Алло! Слушаю! Кто опрашивает Вербова? А, Людмила Денисовна! Приветствую вас, это Шабров! Евгения Николаевича нет, выехал на центральный склад. Что передать? Позвоните? Хорошо, передам, — и, положив трубку на рычаг, добавил: — Вскружил бабе голову, она с ним наплачется.

— Ничего, в этом возрасте не опасно. Да я и не думаю, инженер-конструктор номерного завода, дела у нее, небось, вот, — Гуляев провел ребром ладони по горлу, — амурами заниматься некогда.

— В Индии, я где-то читал, есть такие специалисты: по два месяца без пищи живут, а вот без любви человек жить не может. Будь ты хоть сто раз конструктор, а глупеешь и влюбляешься.

В это время пронзительно зазвонил прямой телефон из Москвы. Шабров снял трубку, Гуляев осторожно, стараясь не шуметь, вышел из кабинета.

13. Кассир банка

Есть много людей, охваченных невинной страстью к коллекционированию: филателисты собирают почтовые марки, нумизматы — старинные монеты. Есть упорные собиратели живописи, хрусталя, копенгагенских безделушек, есть коллекционеры и попроще: собирающие коробки от спичек, обертки от конфет.

Что касается Трофима Фаддеевича Ступина, то он был коллекционер совершенно особого рода. Собирал рыболовные снасти. За свою жизнь он поймал сотни две пресноводных, да и то это были пескари и прожорливая уклейка, но снасти собирал с таким упорством и любовью, что казалось, всей рыбе всех водоемов приходит последний час.

У него были спиннинги десятка фасонов, целые бухты капроновых шнуров, плетеных лесок, крючки всех конструкций и размеров, даже для акулы двойной якорек, грузила, поплавки, колокольчики, словом, коллекция — «мечта рыболова».

В воскресенье в Москве, на улице Герцена, в комиссионном магазине Ступин видел большой ящик полированного красного дерева с набором блесен для спиннинга. Боже мой, чего там только не было! Блесны «Спинер», «Оттер», «Норвега», «Девона», свыше сотни блесен больших и малых, сверкающих, точно никелевые солнца. И стоила вся эта штука тысячу рублей.

Касса закончила работу. Все группы отдела операций сдали сведения по движению сумм за день, и Трофим Фаддеевич хотел приступить к подводке кассы, но замечтался… Эта шкатулка с блеснами не выходила из головы, не давала ему покоя, как вдруг неожиданно перед окошком кассы появился инкассатор ОСУ Гуляев.

— Прошу прощения, Трофим Фаддеевич, — сказал он, — вы еще не сверяли остатки?

— Только собираюсь, — ответил Ступин.

— Фу! Хорошо, что я успел, — с облегчением сказал Гуляев. — Вы бы расстроились, и по-пустому. Вот ваши деньги. Одна пачка десятирублевок. Вы ошибочно передали мне тысячу рублей.

— Не может быть!! — воскликнул Ступин. Такой просчет действительно был у него впервые за сорок лет работы в банке.

— Вы мне должны были выплатить семьдесят шесть тысяч пятьсот двадцать рублей, помните?

— Помню…

— А выплатили семьдесят семь. Получите. Я просил нашего начфо не сообщать об этом факте управляющему банком, зачем причинять вам неприятности. Я заготовил расписку, вот, — сказал он, передавая кассиру документ, — подпишите.

Ступин подписал расписку, и Гуляев ушел.

Взяв похолодевшими от волнения руками деньги, Ступин вынул погашенные чеки, сверил их с отчетами оперативных групп, пересчитал наличность, но… недостачи у него не было.

Старик вновь пересчитал чеки, сведения, наличность — недостачи не было!

В третий раз он пересчитал все сначала — недостачи не было!

Тысяча рублей все время оказывалась лишней.

— Как же так… Как же так… — беззвучно шептал он побледневшими от волнения губами. — Как же так?! А может быть, ошибся старший кассир? — подумал старик. — Я здесь сижу и ломаю голову над тем, чьи это деньги, а там в кассе кладовой идет ревизия, люди волнуются…

Наконец решившись, он завернул деньги в бумагу, — запер кассу и пошел к старшему кассиру.

Но в главной кассе остатки были сверены, и старший кассир в ответ на тревожный вопрос Ступина ответил:

— Как всегда — в ажуре! — Это значило, что и в главной кассе все было благополучно.

Старший инспектор по контролю за фондами зарплаты Дмитрий Александрович Астахов, давнишний приятель Ступина, имел отдельный кабинет, выгороженный ему в оперативном отделе.

Астахов, так же как и Ступин, работал в банке с самого его основания, их связывала старая дружба. Когда-то Вадик, сын Ступина, любил Нину Астахову, и Трофим Фаддеевич ждал, что вот в его маленькой квартире на Зеленой Горке появится молодая хозяйка, жена Вадика, и женские ласковые руки окружат его старость теплой заботой, но… пришла война, и в сорок третьем году погиб Вадик под Вязьмой… Смерть сына еще больше сблизила его с Астаховым, только у него отогревал старик свое застывшее от горя сердце.

И сейчас, когда случилось такое необычайное происшествие, всколыхнувшее спокойное течение его жизни, пошел Ступин в кабинет к Астахову — посоветоваться с Дмитрием Александровичем, решить, что же делать дальше.

Когда кассир отворил дверь в маленький кабинет инспектора, Астахов оказался не один, у него сидел начальник финансового отдела и главный бухгалтер большого номерного завода.

Ступин сел рядом с дверью в кресло для посетителей и решил терпеливо ждать. До слуха его доносился спор Астахова с представителями завода: на заводе был перерасход по фонду зарплаты, и банк грозил задержать выплату зарплаты рабочим и служащим завода, если расход не будет приведен в равновесие с утвержденными фондами.

Сначала Ступин прислушивался к этому спору, потом мысленно вернулся к тысяче рублей, которая была вот здесь, у него в руках, завернутая в серую оберточную бумагу.

Сутолока и шум, царившие в оперативном отделе, мешали Ступину сосредоточиться. Он посидел, подумал и ушел в свою кассу, заперся там на ключ.

Что делать с этой тысячей рублей? Инкассатор ОСУ вернул эти деньги, они были лишние в его кассе. В кассе самого Ступина не было недостачи. В кладовой кассе — ажур. Кому же принадлежат эти деньгу?! Тысяча рублей жгли ему руки, не давали покоя.

И тут он вспомнил о шкатулке красного дерева, — чудо, которым будут любоваться, которому будут завидовать, которого нет ни у кого, «Пун-Яуб»… «Гейнц-Блинкер»… «Орено»… тысячу рублей?!

А что, если… Нет, нет, он не притронется к этим деньгам. Быть может, другие клиенты, получавшие крупные суммы в этот день, недополучили тысячу рублей? А? Завтра они придут к Ступину и скажут… Нет, он подождет до завтра… Это недолго, только до завтра…

14. Гипотеза

В этот день Никитину так и не удалось повидать Каширина: он срочно выехал в Горький. Капитан Гаев, передав Никитину извинение, назначил встречу на завтра на двадцать часов.

На следующий день, приехав в Москву, Никитин побывал в Военно-строительном управлении округа и, выполнив просьбу полковника Шаброва, захватил расчет перекрытий на «В-5».

До встречи с Кашириным было еще около часа, поэтому оставшееся расстояние от Никитских ворот майор решил пройти пешком. Он шел по левой стороне улицы Герцена и неожиданно столкнулся нос к носу с запыхавшимся маленьким старичком, который, наскоро извинившись, юркнул в комиссионный магазин.

Никитин зашел в магазин и остановился у прилавка фотоотдела. Рассматривая фотоаппаратуру, он слышал, как за его спиной встретившийся с ним старичок горячо спорил с продавцом спортивного отдела. Никитин прислушался:

— На часик бы раньше — и блесны ваши!

— Как же так?! Как же так?! Я живу за городом… я специально приехал…

— Только что заходил спиннингист Болдырев, может, слыхали о таком? Чуть не плакал, что упустил блесны.

— Как же так? Что же я теперь? Как же я буду?! — говорил старичок, и в голосе его было столько неподдельного страданья, что Никитин мысленно пожалел старика.

Однако время шло, а надо было еще зайти в следственный отдел. Поэтому, выйдя из магазина, Никитин перешел дорогу и сел на пятый троллейбус.

Никитин успел зайти к Зубову, взял у него подробную опись всех предметов, обнаруженных у Рубцова-Клюева, и вечером, точно без одной минуты восемь, был у дверей кабинета Каширина.

Полковник его ждал, на столике стояла запотевшая, холодная бутылка боржома, два бокала, коробка сигарет и пепельница. Окно было открыто, маленький вентилятор гнал горячий воздух, не давая прохлады. Два глубоких кресла стояли по бокам столика.

Каширин встал, искренне радуясь приходу Степана, и, усадив его в кресло, опустился в другое.

— У охотников Уссурийского края есть добрая примета: если охотника в тайге застигает ночь, если охотник страдает от одиночества, он разжигает костер и готовит ужин на двух человек — и второй всегда приходит, — сказал полковник, указывая на второй бокал.

Выпив маленькими глотками бокал искрящейся холодной воды и закурив сигарету, Степан сказал:

— Сергей Васильевич, появилась новая ниточка.

Показав полковнику статью из отдела «Только факты», он подробно рассказал все обстоятельства дела, потом, со свойственной ему аналитической манерой суждения, критически отверг все свои предпосылки, а затем вновь доказал значимость возникшего подозрения.

Полковник, взяв со стола четырехкратную лупу, внимательно изучил черту в английском тексте: сомнений быть не могло, слова «стэнд ап» были подчеркнуты ногтем.

— Логично. Если во всем управлении нет ни одного человека, знающего английский язык, но кто-то обнаруживает неточность перевода с английского языка, стало быть, он тщательно скрывает свои знания языка, — мыслил вслух полковник. — В наше время, — продолжал он, — знание языка скрывать нет основания. Но может быть такое положение, при котором человек, знающий хорошо английский язык, по своим анкетным и официально биографическим данным не может знать языка, а тем более английского, не возбуждая к себе некоторого любопытства и даже подозрения, — закончил он.

— Именно на этом я и строю свои предположения, но одновременно у меня возникает и такая мысль: агент иностранной разведки живет в окружении советских людей, он осторожен, чертовски осторожен, зачем ему понадобилось подчеркнуть ногтем пропущенные при переводе слова? Правда, есть поступки человека с некоторой долей автоматизма. Это рефлекс, привычка…

— Прежде всего, Степан Федорович, — перебил его полковник, — запомни одно: если бы враг никогда не ошибался, он был бы неуязвим.

— Это верно, — согласился Никитин. — Еще одна гипотеза: вы знаете, Сергей Васильевич, что в числе предметов, обнаруженных у Рубцова-Клюева, была коробка пленки чувствительностью 16 000 по Хертеру и Дрифильду, но никакой фотоаппаратуры агенту не пересылалось. Предположение первое: агент имеет малоформатную фотокамеру. Второе: высокая чувствительность пленки предполагает необходимость съемки на больших скоростях. Это значит: либо объекты съемки в движении, либо статичны объекты, но снимающий находится в движении, съемка происходит из окна поезда или автомашины, и наконец, третье: в маленьком городе, где большинство людей знают друг друга не только в лицо, но и в спину, внезапное появление человека с фотоаппаратом заставляет насторожиться, следовательно, агент, пользующийся аппаратом для своих тайных целей, чтобы не возбуждать подозрений, должен широко заниматься любительской фотографией.

— Гипотеза правильна, какой ты делаешь вывод для себя? — спросил полковник.

— Мне кажется, что если у меня будет фотоаппарат, мне будет легче завести широкое знакомство в среде фотолюбителей.

— Не возражаю. Камера у тебя есть?

— Нет, об этом я хотел просить вас.

— Я дам указание, завтра у Гаева ты можешь получить все необходимое. Или нет, зачем тебе лишний раз приезжать в Москву. Встречай электричку в 20.15, третий вагон, тебе передадут посылку. Ты был, Степан, у Горбунова?

— Мне кажется, Сергей Васильевич, что к секретарю горкома партии надо идти не с пустыми руками. А пока у нас только маленькие подозрения, да и то без определенного адреса.

— Профессиональное самолюбие! Смотри, Степан, не перегни палку.

Полковник встал, они простились, и Никитин вышел из кабинета.

15. Две встречи

Трофим Фаддеевич мастерил рукоятку из пробки на короткое удилище для подледного лова. Стояло жаркое лето, открытое окно, несмотря на приближающийся вечер, не приносило прохлады, а Трофим Фаддеевич уже готовился к зиме, к подледному лову.

Жил он в небольшом деревянном доме, на холмистом берегу реки. При доме был дворик, засаженный желтой акацией и жасмином. Был когда-то Ступин совладельцем дома, потом стал квартиронанимателем, и все в районе Зеленой Горки знали этого чудаковатого старика, страстного рыболова-неудачника.

На одной стене его комнаты висели, точно холодное оружие в средневековом замке, спиннинги всех систем, удилища, сачки, багры и другие рыболовные снасти.

У другой стены, на этажерке в коробочках, были наборы крючков, лесок, поплавков, колокольчиков, грузил и всякой другой мелочи, а над этажеркой в темной овальной раме — большой портрет сына Вадика. Ниже несколько фотографий покойной жены и его самого, Ступина, в крахмальном стоячем воротнике, черном костюме, с орденом на груди.

Трофим Фаддеевич на электроплитке, в эмалированной кастрюле, варил пробку, добиваясь ее эластичности. Он то посматривал на часы, то заглядывал в справочник, то помешивал в кастрюле большой ложкой и был похож на алхимика, добывающего таинственный философский камень.

Вдруг в окне показался человек. Улыбаясь, он любезно спросил:

— Можно ненадолго потревожить хозяина?

Трофим Фаддеевич, узнав в позднем госте счетовода-инкассатора Гуляева, очень удивился его приходу, но все же пригласил зайти в комнату.

Гуляев вошел, держа в руке большой прямоугольный пакет, завернутый в газету. Усевшись на предложенный хозяином стул, он так же любезно сказал:

— Мы с вами, Трофим Фаддеевич, оба пожилые люди, незачем нам лукавить друг перед другом. Вырос я на Смоленщине, рыбачил я в верховье Днепра, Волги да Осьмы, но ваша рыбачья слава мне не дает покоя.

— Ну уж… Что уж вы… Какая там слава… — млея от удовольствия, скромничал Ступин.

— Не говорите, не говорите, уважаемый Трофим Фаддеевич, — запротестовал Гуляев, — слава, подлинная слава! О вас весь город знает, да что город — район! Москва о вас слышала!

— Ну уж, что уж вы… неужели Москва?! — слабо сопротивлялся Ступин.

— Москва! Уж я-то знаю. Сознаюсь, позавидовал я вам, Трофим Фаддеевич, решил: покажу я этому Ступину, где раки зимуют, куплю я снасти да и начну рыбачить… Купил. А как купил, начало меня одолевать сомнение: что за гордыня, думаю, зачем это тебе снасти понадобились, брось, отдай тому, для кого в этом заключается жизнь. Мучился я, мучился и вот решил: берите, уважаемый Трофим Фаддеевич, берите как дар вашему великому таланту!

С этими словами развернул Гуляев газету, и предстала перед Ступиным, сверкая полированными боками, шкатулка красного дерева, а в ней, словно слепящие солнца, — блесны, блесны и блесны.

Надо отдать справедливость: совершенно изнемогая от восторга, Ступин сопротивлялся, он отталкивал от себя шкатулку, совал в руки Гуляева деньги, но все-таки, обессиленный, сдался.

Шкатулку с набором блесен он получил в подарок. «Как жаль, что признание и слава приходят так поздно, — думал Ступин, — когда подагрическая боль в суставах не дает по ночам спать, а сердце отслужило и, подсчитав амортизацию, его можно уже списать».

Гуляев возвращался от знаменитого рыболова поздно. Жил он здесь же, на Зеленой Горке, вот уже десять лет, снимая у старушки Бодягиной мезонин ее покосившегося старенького дома.

Гуляев был в отличном настроении, он шел, тихо напевая себе под нос что-то по поводу цыпленка, который тоже хочет жить. Когда он поравнялся с домом, со скамейки поднялся человек и двинулся к нему навстречу.

Эта встреча была не очень приятна Гуляеву, однако он остановился и любезно протянул руку Саше Елагину.

Саша Елагин, водитель грузовой машины, в начале прошлого года демобилизовался, но успел влюбиться, женился и уже ждал ребенка. Проникаясь к жене чувством удивительной благодарности, он ухаживал за ней, трогательно оберегая ее от волнений и тяжелой работы, сам мыл пол и стирал белье. Был Саша человеком необычайной физической силы. Домкрат под машину он ставил так: руками поднимал машину, а кто-нибудь подставлял поднятый домкрат. Как большинство сильных людей, он был добродушен и прост, пил редко, да и то больше пиво, но пьянел быстро.

И сейчас Елагин был пьян. Широко расставив ноги, засунув руки в карманы брюк, он беззлобно, мягко попросил:

— Поговорить бы чуток, Сергей Иванович, а?

— Ну что ж, давай, Саша, потолкуем, — согласился Гуляев и, взяв его под руку, повел на берег реки, на пригорок, где стояла в тени старой липы одинокая скамейка.

По реке бежала лунная тропинка, где-то около берега, под ветвями ивы, скрипя уключинами, поднималась против течения лодка и в ней тихо, едва перебирая лады, баянист наигрывал: «Уж ты степь моя»…

Гуляев и Елагин сели на скамейку, помолчали.

— Ну, что у тебя, Саша? — нарушив молчание, спросил Гуляев.

— Не знаю, как и сказать, Сергей Иванович. Очень я вам обязан, хороший вы человек, душевный…

— Ты, Саша, будто сватать меня собираешься, все хвалишь да хвалишь. Либо денег занять хочешь? — с ухмылкой спросил Гуляев.

— Вы для меня, Сергей Иванович, что отец родной. Другой бы отец того для сына не сделал, что вы для меня сделали… — в голосе Елагина слышалась пьяная слеза умиления.

— Гляди, Саша, захвалишь меня, зазнаюсь, — все так же бросил Гуляев.

— Нет, Сергей Иванович, вы человек простой. Я с вами чуток поговорю, у меня на душе яснее становится. Варька-то моя на сносях, того и гляди, рожать будет… Ох и люблю я ее, Сергей Иванович, так люблю, что и слов у меня нет сказать это.

— А ты, Саша, помолчи. Гляди, красота какая.

Лодка выбралась на середину реки, девушка, сидевшая на веслах, перестала грести и, откинувшись назад, запрокинула руки за голову. Подхваченную течением лодку медленно сносило вниз, и звуки баяна становились все глуше, глуше и затихли совсем.

— Ты хотел мне что-то оказать, Саша? — напомнил ему Гуляев.

— Хотел, Сергей Иванович, да вот чуток задумался, — ответил Елагин, проводив глазами падающую звезду. — Был уговор меж нами, ну я его честь-по-чести выполнил. Теперь вы не то что любительские, по второму классу права получите.

— Ну? — после паузы спросил Гуляев. — Ты, Саша, все чего-то не договариваешь.

— Не знаю, как и сказать. Смелости у меня не хватает, — растерялся Елагин.

— Ну, ну, Саша, смелее!

— Не могу я, Сергей Иванович, машину вам давать. Поговорили бы вы с начгаром, он вас уважает, даст распоряжение и — порядок! Я, конечно, вам по гроб жизни обязан, да…

— Кишка тонка, так, что ли? — с усмешкой спросил старик.

— Ладно, — сказал Елагин, безнадежно махнув рукой, — ладно, что будет, то будет, — и, поднявшись, добавил: — Варька, поди, волнуется, поздно… Покойной вам ночи, — и широкой походкой, вразвалку, он быстро пошел в сторону города.

Гуляев постоял, посмотрел ему вслед.

В стороне города огромные корпуса завода сверкали электрическими огнями, дальше еще и еще, огни переливались, сливаясь на горизонте с ярким, звездным небом и полной луной.

16. Опять следы

В субботу утром, когда майор Никитин пришел в управление, Шура сказала ему, что полковник болен и сегодня на работе не будет.

Никитин прошел в свой кабинет. Он только что побывал на объектах и лишний раз убедился: материально-техническое обеспечение стройплощадок ведется из рук вон плохо!

С объектов Никитин проехал на центральный материальный склад, все внимательно осмотрел и пришел к выводу, что склад затоварен дефицитными, но не нужными стройке материалами и совершенно не обеспечен всем тем, что было необходимо строителям ОСУ.

Сделав для себя выписку остро необходимых материалов, Никитин положил ее в стол и вызвал к себе Вербова с картотекой МТО.

Вербов явился, как всегда, с дежурной улыбкой и, поставив на стол Никитина большой узкий ящик с картотекой, весело сказал:

— В нашей маленькой корзинке, что угодно для души…

— Для души, может быть, а для стройки нет, — сухо отозвался Никитин. — Я не понимаю вас, Евгений Николаевич. Зачем у нас на складе лежит сотня эмалированных ванн, тридцать пять кубов дубового паркета, полтонны обойно-мебельных гвоздей и многие другие материалы, в которых есть острая нужда на многих стройках и предприятиях страны; в то же время нет материалов, нужных нам.

— Плохо вы разбираетесь в материальном снабжении. Да я за этот паркет или ванны что хочешь наменяю! А вот когда у тебя на складе хоть шаром покати — ни черта не достанешь… — оправдывался Вербов.

— Я плохо разбираюсь в материальном снабжении, но то, что делаете вы, товарищ старший инженер, называется не снабжением, а несколько иначе… Давайте посмотрим картотеку! — закончил Никитин.

Вербов, вынув из ящика первую группу карточек, выкладывал их на столе перед майором и давал краткие пояснения. И тут Никитин увидел то, что заставило его насторожиться: многие цифры и названия материалов в картотеке были подчеркнуты ногтем!

Невольно взгляд его упал на холеные, белые с длинными ногтями руки Вербова. Нужно было проверить, сейчас же, не откладывая в долгий ящик.

Вынув из стола составленный им список необходимых материалов, он спокойно сказал:

— Вот, Евгений Николаевич, список материалов, в которых ощущается острый недостаток на наших стройках. Подчеркните все то, что, по-вашему, имеется у нас на центральном складе.

Вербов взял список и пробежал его глазами. Пользуясь этим, Никитин накрыл папкой лежащую на столе ручку. Прочитав список, Вербов оглядел стол в поисках ручки и, не найдя ее, попросил:

— Разрешите карандаш или ручку.

Никитин пощупал карманы кителя и, не обнаружив карандаша, сказал с досадой:

— Забыл карандаш на объекте, а вы, Евгений Николаевич, подчеркните ногтем!

— Я ногтями не заменяю канцелярские принадлежности. Сейчас, одну минуту! — сказал Вербов и вышел к себе в кабинет.

Никитин внутренне даже выругался. В отделе материально-технического обеспечения работали десятки людей, все они пользовались этой картотекой, но кто из них подчеркивал цифры ногтем?

17. Заказная бандероль

Кира Рожкова работала в экспедиции одного из почтовых отделений Москвы и училась на заочном отделении электромеханического института связи.

Эту девушку — маленькую, полненькую шатенку с легким пушком над верхней губой и созвездием ярких веснушек на носу — все работники отделения очень любили. Поэтому, когда с ней случилась беда, сослуживцы отнеслись к ней с большим участием.

В начале мая приказом по отделению Киру Рожкову повысили по службе — перевели из экспедиции на прием заказной корреспонденции. Товарищи по работе радовались вместе с Кирой, а на следующий день с ней произошла неприятность.

Подложив под себя несколько архивных дел, чтобы быть повыше, Кира принимала корреспонденцию. Пожилой гражданин в соломенной шляпе и очках передал ей международную заказную бандероль в адрес Германской Демократической Республики. Согласно существующим правилам, девушка развернула бандероль и тщательно проверила две книги, посылаемые бандеролью, — сборники статей о произведениях классиков марксизма-ленинизма, том первый и второй. Книги были новые, без всяких пометок в тексте.

Девушка завернула бандероль, перевязала ее бечевкой и положила на весы — бандероль весила пятьсот граммов. Кира посмотрела справочник — против этого веса стояла сумма почтового сбора, но над графой, где рубли, была жирная чернильная клякса. Кира, увидев ниже кляксы палочку, решила, что это четверка, и, получив с отправителя четыре рубля семьдесят копеек, выдала квитанцию и наклеила на бандероль марки.

Вечером помощник начальника отделения, проверяя международную корреспонденцию, обнаружил, что девушка ошиблась и переполучила с отправителя три рубля: бандероль стоила всего один рубль семьдесят копеек.

Почтовое отделение работало отлично, жалоб не было, и вдруг такой неприятный случай! Начальник отделения вызвал к себе Рожкову и сделал ей внушение.

Заказная бандероль была адресована в Германскую Демократическую Республику, в г. Берлин, район Вейсензее, Шпреенштрассе 17, квартира 3, Артуру Ридаль. Обратный адрес: г. Москва, Мерзляковский переулок, дом 8, квартира 5, Груздев Кирилл Андреевич.

Помощник начальника отделения написал Кириллу Андреевичу Груздеву открытку, в которой очень вежливо рассказал об ошибке Киры Рожковой и просил зайти в почтовое отделение получить три рубля.

Через несколько дней открытка вернулась обратно в почтовое отделение, а через весь текст размашистым крупным почерком было написано: «Адресат не проживает».

Положение усложнилось. Пришлось три рубля как излишки оприходовать по статье сто тридцать второй в доход государства, а Киру Рожкову по докладной записке начальника, как ни хлопотали за нее сослуживцы, перевели в другое почтовое отделение.

Посылка давно ушла в адрес получателя, а Кира уже целый месяц работала в другом почтовом отделении на вокзальной площади. Девушка почти забыла всю эту историю с международной бандеролью, как вдруг произошло нечто невероятное.

— Следующий, — сказала девушка, протянув руку к окошечку, и увидела, что пожилой гражданин с усиками в темных очках и соломенной шляпе передает ей международную заказную бандероль. Девушка прочитала адрес и не поверила собственным глазам: Германская Демократическая Республика, Берлин, район Вейсензее, Шпреенштрассе 17, квартира 3, Артуру Ридаль. Обратный адрес тот же и отправитель Кирилл Андреевич Груздев. Тот самый Груздев!

Кира обрадовалась ему, как родному:

— Товарищ Груздев, как хорошо, что я вас опять вижу. Вы знаете, я с вас переполучила три рубля! Мы вам писали на Мерзляковский переулок, но нам ответили, что вы там не проживаете. Бывают же такие путаники, а?! «Адресат не проживает» пишут они, а вы как жили там, на Мерзляковском, так и живете. Дайте, пожалуйста, товарищ Груздев, паспорт, я запишу вашу прописку и пожалуюсь на домоуправление. Достанется им на орехи! Сейчас я вам верну мой долг! — и девушка отвернулась от окошечка, стала рыться в своей сумке. Когда она нашла три рубля и протянула их отправителю — Груздева не оказалось.

Кира громко позвала его, но ей сказали, что пожилой мужчина в соломенной шляпе вышел из отделения. Тогда она выбежала на улицу… Груздева уже не было.

Девушка в раздумье вернулась на свое рабочее место, бандероль лежала у нее на столе, она развернула ее, в бандероле была одна книга: сборник статей о произведениях классиков марксизма-ленинизма, том третий.

Отложив в сторону бандероль, Кира принимала почту и весь день ждала, что вот сейчас зайдет Груздев, объяснит какой-нибудь очень простой, естественной причиной свое исчезновение и потребует квитанцию, но… Груздев не пришел.

Подозрение закралось в сознание девушки, она пошла к начальнику отделения и рассказала ему все.

Так этот томик статей о произведениях классиков марксизма-ленинизма оказался не в Берлине, на Шпреенштрассе, а в Москве, на столе у полковника Каширина.

В картонном корешке переплета была обнаружена микропленка, репродукция шифрованного текста, отпечатанного на машинке.

18. Личная жизнь

Вчера было много выпито, а сегодня ноющая боль в боку весь день не давала покоя. Шабров не пошел в управление, полдня лежал с грелкой, то забываясь коротким, беспокойным сном, то глядя бездумно на угол шкафа, по которому скользил узкий солнечный луч, проникавший через щель в ставне.

Сын Миша, босой, в одних трусиках, с лицом, перепачканным пенкой клубничного варенья, входил на цыпочках в спальню и шепотом спрашивал:

— Папа, ты спишь?

— Нет, — так же тихо отвечал Шабров.

— Болит?

— Болит…

И так же на цыпочках Миша выходил из спальни и бежал во двор, где в медном тазу на таганке булькало и кипело ароматное варенье.

Мария Сергеевна, в пестром ситцевом фартуке поверх платья и цветастой косынке, стояла с ложкой около тагана, то и дело снимая пенку и подкладывая чурки в огонь.

Жена Шаброва была преподавательницей литературы в старших классах женской средней школы. У нее была стройная фигура, длинные светло-русые волосы, собранные на затылке в тяжелый узел, серые глаза, немного вздернутый нос и полные яркие губы.

Когда зной стал спадать, а варенье уже остыло и было переложено в стеклянные банки и завязано марлей, Мария Сергеевна полила садик подле дома, накрыла круглый садовый стол и подала окрошку, стоявшую в ведре с холодной водой. Шабров вышел в сад, боль отпустила его, но во всем теле он ощущал предательскую слабость.

От земли поднималась испарина, пряный аромат розового шиповника смешивался с запахом горячей, истомленной земли.

Мишка, умытый, чистый, с ложкой в руке дожидался отца.

В окрошке, точно айсберг, плавал кусочек льда, а из-под изумрудной зелени укропа аппетитно выглядывал золотистый крутой желток.

— Ну, папа, садись, — торопил Мишка отца.

— Сейчас, только умоюсь, — ответил Шабров сыну и направился к ведру с холодной водой, где уже с черпаком в руке дожидалась Мария.

Умывшись здесь же возле грядки с укропом, громко фыркая, когда холодная вода попадала за рубашку, Шабров вытерся и, посвежевший, сел за стол.

— Петя, может быть, налить стопочку? — не сдерживая улыбку, сказала Мария грудным голосом приятного низкого тембра.

— Видал, Михайло? — обратился Шабров к сыну. — Добра наша мать, водочки предлагает. Ты как, будешь?

— Нет, — сказал важно Мишка и отрицательно помотал головой.

— Мужчины отказываются, — не без сожаления сказал Шабров и принялся за окрошку. Но на этом кратком диалоге Мария Сергеевна не собиралась исчерпать тему, волновавшую ее весь этот день.

— Знаешь, Петя, — продолжала она, — я, кажется, начинаю остро ненавидеть этого твоего Вербова!

— Почему? — не отрываясь от окрошки, спросил Шабров.

— Раньше я считала, что он просто пошляк и циник, относилась к нему с брезгливостью и только теперь начинаю убеждаться, что, кроме пошлости и цинизма, он обладает и еще одним качеством…

— Каким? — заинтересовавшись, спросил Шабров.

— Он нечистоплотен. Я не понимаю, Петр, тебя. Как ты, старый член партии, опытный инженер, наконец, полковник, — да, да, это очень ко многому обязывает, — как ты не видишь, что у тебя под носом орудует пройдоха, делец типа Подхалюзина! У него, наверное, и к рукам прилипает.

— Чепуха! — перебил Шабров жену и повторил: — Чепуха! Просто веселый парень, из тех, что с песней по жизни шагают.

— Не с песней, а с водкой, — поправила Мария.

— Водку продают, чтобы ее пили…

— Да ум не пропивали, — опять бросила Мария. Она была очень взволнована, но говорила как всегда, не повышая голоса, стараясь убедить собеседника простой логикой своего мышления.

— Наконец, — сказала она, — тебе, Петр, пить нельзя, у тебя больна печень, и если ты сам о себе не желаешь думать, подумай о сыне.

Мишка, покончив с тарелкой окрошки, отправил в рот кусочек нерастаявшего льда, прищурился от удовольствия и стал наблюдать за большой зеленой стрекозой, которая сидела на розовом цветке шиповника.

Шабров отлично понимал, что Мария права, пить ему действительно нельзя, да и положение его в городе и на стройке обязывало ко многому, но, малодушно отодвигая от себя решение этого очень важного вопроса, он искренне обрадовался, увидев входящего в сад с большой банкой чайного гриба Гуляева.

— Привет, Мария Сергеевна! Привет! — шумно поздоровался Гуляев и поставил на стол банку.

— Это еще что такое? — спросила Мария.

— Это чайный гриб, а по-научному: палочки уксусно-кислого брожения. Чудесная вещь от изжоги, жажду утоляет, словом, необходим в домашнем хозяйстве.

— Мишка, ну-ка принеси стакан, отведаем палочек! — сказал Шабров сыну, и когда тот убежал в дом, громко шлепая босыми ногами, спросил: — Как там в управлении? Кирпич вывезли?

— Сергей Иванович, тарелку окрошки не желаете? — предложила Мария.

— Спасибо, не откажусь, — ответил ей Гуляев и затем Шаброву: — Все в порядке, сегодня майор Никитин свирепствовал, такой навел страх на МТО, что они постарались: на всех объектах недельный план выполнен!

— Степан молодец, у него мертвая хватка. Он как вцепится, не отпустит, пока своего не добьется, — сказал Шабров.

— Пожалуйста, кушайте, — подавая на стол окрошку, сказала Мария. — Я вас еще не благодарила, Сергей Иванович, за фотографии сына. Спасибо, очень хорошо!

— Их бы в альбомчик, и знаете, так через каждые полгода — год. Глядишь, вырос парень, а в альбоме его история, самому потом будет интересно, — расправляясь с окрошкой, говорил Гуляев.

Мишка принес стакан. Шабров отведал чайного гриба, похвалил. Потом Гуляев сфотографировал всех у садового стола и, внезапно заторопившись, простился и ушел, а через некоторое время, нагруженный кульками, с шутками да прибаутками ввалился Вербов.

— Чтоб больной не превратился в мощи, ему лекарства нужны попроще! На, болящий, получай: чернослив, лимоны, мессинские апельсины, портвейн три семерки, лечись — не ленись! — выпалил он, расставляя на садовом столе кульки.

Сухо кивнув Вербову и захватив с собой сына, Мария Сергеевна ушла в дом.

Вербов заговорщически подмигнул Шаброву и сказал:

— Дуется за вчерашнее?! Жена, что крапива, кусает да жжет, да жить не дает. То ли дело я, бобыль, живу не тужу!

— Ты, бобыль, кирпич вывез? — с напускной строгостью спросил Шабров.

— Все двадцать пять тысяч, один в один, ни одной половинки, — ответил Вербов.

В это время у калитки в нерешительности остановился стройбатовец Павел Русых, молодой парень с едва пробивающимися, но уже чисто выбритыми усами, голубоглазый, веснушчатый, с упрямой, слегка вздернутой верхней губой и ямочкой на подбородке. Желая обратить на себя внимание полковника, он кашлянул в руку и громко поздоровался:

— Здравия желаю, товарищ полковник!

Шабров узнал Павла Русых и, приветливо с ним здороваясь, направился навстречу.

— Что скажешь, Русых? — спросил он.

— Товарищ полковник, вы мне разрешили, если что случится, обратиться к вам лично.

Полковник, подглядев умелые руки смышленого парня, решил «подбросить» его на выучку к вольнонаемной бригаде по укладке плитки и сказал, что, если что случится, обращаться прямо к нему. Сегодня была суббота, получив за успех в военной учебе и отличную работу на стройке увольнительную с вечера субботы и на воскресенье, Павел Русых побывал в парикмахерской, начистил сапоги до блеска и явился к полковнику.

— Пойдем в дом, поговорим, — сказал ему полковник и уже с порога Вербову: — Подожди, я сейчас. — Войдя в комнату, Шабров сказал жене:

— Машенька, ты там, пока я занят, поговори с Евгением Николаевичем.

— Я с ним поговорю! — многозначительно сказала Мария и вышла в сад.

— Ну, что у тебя, Русых? — спросил он солдата.

— Товарищ полковник, десять дней я работаю в бригаде по укладке плитки. Дело не мудрое, а работают они так, точно итальянские мастера скрипки, — те секрет лака берегли, эти от меня секретничают. Разрешите, товарищ полковник, я подберу из стройбата человек десять, мы эту бригаду через две недели с носом оставим, — горячо сказал Русых.

— Смело, очень смело, но стоит рискнуть. Не осрамишься? — улыбаясь, спросил полковник.

— Нет, товарищ полковник, не осрамимся! Поначалу, конечно, работать будем медленно, но даю слово: догоним и перегоним! — обещал Русых.

А в садике происходил другой разговор, и довольно острый:

— Вы зачем спаиваете мужа? — глядя прямо в глаза Вербова, спокойно спросила Мария, но так, что тому стало не по себе.

— Что вы, Мария Сергеевна! Ваш муж сильный, волевой человек, разве я имею на него какое-нибудь влияние? — изворачивался Вербов.

— Влияние? — переспросила Мария и тут же сама ответила: — Нет, влиять на Петра Михайловича вы не можете, но у каждого человека, даже сильного, есть свои маленькие слабости, а вы хотите маленькую слабость превратить в большую.

— А по-моему, вы сами, Мария Сергеевна, делаете из маленькой мухи большого слона…

— Не паясничайте! — перебила его Мария. — Давайте попробуем хоть раз говорить с вами серьезно. Вы тратите деньги и большие. Вот сейчас принесли эти фрукты, портвейн, зачем? Да потому, что вам это выгодно! Да, да, выгодно!! Какой-то смысл во всем этом есть, но какой…

— Мария Сергеевна, это нехорошо. Я очень люблю Петра Михайловича, его семью — и такое подозрение…

— А я очень люблю, когда отношения людей чисты и понятны, а вы весь какой-то… Вот Шуру, секретаря… Она же девочка, ей девятнадцать лет, а вы ее звали к себе в Москву, соблазняли веселой жизнью. Нас еще Макаренко предупреждал против упрощенного, бесстыдного цинизма. Вы и к делу своему относитесь цинично. Какой-то вы голый человек и наготы своей не стыдитесь.

— Вы хотите меня обидеть? — едва сдерживая себя, спросил Вербов.

— Нет, Евгений Николаевич, я не хочу вас обидеть, я не вникаю в ваши служебные взаимоотношения с мужем, только прошу вас — уйдите из нашей личной жизни. Вы уже много принесли нам неприятностей, поэтому просто, без трагедий, возьмите эти ваши кульки с вином и фруктами и уйдите, прошу вас! — спокойно, но очень твердо сказала Мария.

Вербов постоял мгновение, подумал и, махнув рукой, быстро вышел, хлопнув калиткой.

19. Письмо к жене

В субботу вечером Никитин особенно остро чувствовал свое одиночество. Выбрался он из управления поздно, на улицах было много празднично одетых, гуляющих людей. Одни торопились к вокзалу, чтобы провести этот вечер в Москве, другие шли в парк к реке или на стадион посмотреть легкоатлетические соревнования.

Стояла жаркая, сухая погода, отцветал тополь, легкий пух его цветения носился в воздухе, оседая на асфальте светло-серым пушистым ковром. Из сквера доносился одуряющий запах фиалок.

Никитин шел домой, охваченный непреодолимым желанием поговорить с Ксенией. По субботам он писал ей подробные письма, и они утоляли его тоску, скрашивали одиночество.

В большой трехкомнатной квартире главного инженера Ремизова, где на время его командировки поселился Никитин, было неуютно: большие комнаты, обставленные только самой необходимой мебелью, нагоняли тоску.

Никитин открыл окно. Перед ним была унылая перспектива крыш, и на горизонте за рекой темно-зеленая полоска леса тонула в предвечерней дымке. Он повернулся, подошел к столу, сел и достал бумагу. Затем поставил перед собой карточку Ксении, с которой она смотрела на него озорным, чуть прищуренным взглядом, и написал:

«Дорогая моя Ксения!

Сегодня почему-то вспомнил эпизод, рассказанный Станиславским в книге “Моя жизнь в искусстве”. Ты, Ксюша, наверное, помнишь: известный по тому времени режиссер Федотов с огромным увлечением описывал Станиславскому задуманную им постановку. Он называл свой творческий план задуманным, но на самом деле — Станиславский это отлично понимал — Федотов и сам еще толком не знал, что у него выйдет. Он фантазировал экспромтом, чтобы разжечь к творчеству собеседника и самого себя.

Ты не представляешь себе, Ксения, как это верно! Как важно видеть устремленные на тебя понимающие глаза, как важен творческий спор, в котором рождается истина, кристалл творческого замысла.

То, что зачастую видишь только внутренним взором, в творческом споре становится конкретным и материально ощутимым.

Я остро чувствую все это сейчас, когда тебя, моя дорогая, нет со мной, когда настоящий умный друг Сергей Васильевич недалеко от меня, но я лишен возможности видеться с ним часто.

Правда, есть тут в городе товарищ, которому можно довериться, это первый секретарь горкома партии Горбунов. Я много слышал о нем — интересный, глубокий человек, кандидат технических наук, а был простым волжским грузчиком. Пойти к такому человеку лишь с сомнением и догадками не хочется, он еще поднимет на смех.

Меня обуревают сомнения, а посоветоваться, даже просто поговорить, не с кем, и творческая мысль застывает в неподвижности, потому что творчество, как и любовь, требует поощрения.

Скучаю по тебе безумно. Каждый час, каждую минуту, когда я могу остаться наедине с моими мыслями, я с тобой, моя дорогая.

В этой большой, полупустой квартире особенно чувствуешь свое одиночество. Пиши мне, родная, пиши чаще, каждый день. Целую тебя,

твой Степан

А не приехать ли тебе ко мне готовиться к диссертации, а?»

Когда Никитин дописывал последние строки своего письма, совсем уже стемнело и он едва различал написанное. В потемневшем небе стояла полная луна, она смотрела безучастным взором прямо в окно, положив на пол комнаты серебряный половичок света.

Чтобы надписать на конверте адрес, пришлось включить электричество. Но, заклеив конверт, Степан выключил свет и долго сидел у окна, мысленно подводя итог сегодняшнего дня: «Кто же, Вербов? Нет, это стяжатель, деляга! Обыватель с буржуазными замашками! Может ли себя вести так враг?! Нет, не может. Враг не должен привлекать к себе внимания окружающей его среды».

Так в борьбе за существование многие животные приобретают сходство по цвету и даже по форме с окружающей их природой. У животных инстинкт приспособления — как результат естественного отбора. Приспособление у врага — сознательная маскировка. Чем бдительнее советские люди, в среду которых проник враг, тем больше враг приспосабливается, лжет и лукавит.

«А странная связь Вербова с Кармановой, конструктором номерного завода? — думал Никитин. — В то же время, если бы Вербов хотел использовать эту связь для каких-то тайных целей, зачем бы он хвастался этой связью? Пошло, а зачастую грубо говорил о своей победе?»

Так, рассуждая и споря с самим собой, долго сидел Никитин у раскрытого окна, и опять ему вспомнились напутственные слова Каширина:

«Будет трудно, помни — ты не один. Первый секретарь горкома партии Роман Тимофеевич Горбунов — человек умный, большого жизненного опыта. Будет трудно, иди к нему». И он решил пойти к Горбунову.

20. Секретарь горкома

Когда Никитин вошел в приемную, технический секретарь печатала на машинке. Она закончила страницу, вопросительно повернулась к посетителю, выслушала его и, записав в блокнот фамилию, с сомнением сказала:

— Не знаю, товарищ, примет ли вас Роман Тимофеевич, — в понедельник пленум, и он готовится к докладу. Разве что если очень важно…

— Очень важно, — подчеркнул Никитин.

— Попробую, — ответила она и, опустив шторную крышку, заперла бюро на ключ и вышла из приемной.

Никитин еще не успел оценить по достоинству осторожность секретаря, как его попросили к Горбунову.

Секретарь горкома поднялся к нему навстречу. Очень высокий, немного сутулый человек, на вид лет пятидесяти, с натруженными руками рабочего.

— Не торопитесь? — спросил он Никитина.

— Нет.

— Прошу, посидите тут у меня десяток минут, не больше, — сказал Горбунов и вернулся к своей рукописи. Говорил он приятным волжским говорком с ударением на «о».

Никитин осмотрелся. Большой, в пять окон, кабинет секретаря горкома скорее напоминал кабинет ученого: высокие стеллажи книг, стремянка, возле нее маленький столик с настольной лампой. На длинном полированном столе, на салфетках зеленого сукна лежали шестерни из пластмассы, детали машин, резцы из твердых сплавов, а посередине стола в низкой хрустальной вазе букет нежно-розового душистого горошка. На стенах, оклеенных темно-синими гладкими обоями, висело два портрета, писанных маслом, — В. И. Ленина и Максима Горького — копия с работы Бродского, и несколько архитектурных проектов.

Никитин чуть подвинулся в кресле, взял с ближней полки четырнадцатый том сочинений Ленина, пересел за маленький стол, включил лампу и погрузился в чтение.

Прошло всего несколько минут, и Никитин услышал подле себя:

— Ну что, Степан Федорович, хотите разрешить свои сомнения при помощи железной логики ленинского мышления? — Он взял из рук Никитина книгу и, перелистав ее, продолжал: — Вы хотите знать, можно ли, идя по следам случая, оказаться на пути верного решения задачи; не так ли? Сейчас мы с вами потолкуем, — закончил он и, взяв с письменного стола лист рукописи, вышел в приемную, передал ее секретарю и вернулся.

— Ну вот. Начнем с того, что у меня к вам, Степан Федорович, есть некоторые претензии, — сказал Горбунов, усаживаясь против Никитина. — Вы что же, как Добрыня Никитич, один на один со Змием Горынычем решили биться? Не выйдет, Степан Федорович! Только опираясь на народ и вместе с народом можно решить поставленную перед вами задачу.

— Не оправдываюсь, Роман Тимофеевич, виноват, — улыбаясь, ответил Никитин.

— Ну, давайте, выкладывайте, что у вас там случилось?

— Попалась мне в руки ниточка, стал я ее распутывать, да, кажется, не за тот конец ухватился, — начал Никитин и рассказал всю историю с английской статьей из газеты «Дейли Экспресс». — Эта случайная черта, сделанная ногтем, — пока все, — закончил он.

— Немного, — согласился Горбунов, — но за случайностью, мне кажется, можно найти закономерную необходимость. Черта, сделанная ногтем. Я с вами согласен, это случайность, но какая необходимость кроется за этой случайностью? Мне кажется, что, обнаружив ошибку переводчика, человек может сказать: «Вот шляпа, а эти-то слова и не перевел, а еще переводчик, в газету лезет!» Может он так сказать? — спросил Горбунов.

— Может, — согласился Никитин, еще не совсем понимая собеседника.

— А если этот человек вынужден скрывать свои мысли, если он находится в окружении людей, но вокруг него создана им самим пустота и он привык пользоваться словом только для того, чтобы скрывать свои мысли, а не высказывать их вслух?

Начиная улавливать мысль, Никитин, как бы продолжая ее, сказал:

— Люди очень одинокие, нелюдимые часто говорят вслух сами с собой, пишут на бумаге или тростью на песке…

— А если человек не может ни сказать, ни написать, если всякая форма непосредственного общения для него исключена, может он подчеркнуть свою мысль ногтем?! Может. Стало быть, черту ногтем должен был сделать человек, поставленный в условия полного одиночества, не так ли?

— Закономерно.

— Подходит ли Вербов к числу подобных людей?

— Нет, не подходит. Вербов взял бы газету, показывал бы ее всем сотрудникам и хвастался бы своими знаниями английского языка, которые, кстати, у него, человека с высшим образованием, не вызывали бы никаких сомнений.

— Вот видите! Стало быть, и третий вывод: под вероятную категорию людей, которую мы с вами установили, Вербов не подходит. Но к нему мы еще с вами вернемся. Вражеского агента надо искать в числе людей, ведущих непроницаемо-замкнутую личную жизнь. Какие же могут быть внешние признаки такого человека? Помню, в 1915 году я был арестован царской охранкой в числе целой большевистской подпольной организации на Волжско-Камском пароходстве. Я был грузчиком, или крючником, как нас тогда называли, молодым восемнадцатилетним парнем, но как сейчас помню провокатора, провалившего нашу организацию. Когда человек неискренний стремится доказать свою преданность делу революции, своему партийному долгу, он теряет чувство меры, во всем хватает через край, бьет себя в грудь и кричит о своей преданности и кристальной чистоте. Именно таким и оказался провокатор в нашей организации. С тех пор, когда я слышу, как кто-то рекламирует свою честность, у меня в душе шевелится подозрение, а так ли это? Подлинная честность всегда идет рука об руку с человеческой скромностью. Присмотритесь, Степан Федорович, кто создает вокруг себя ореол непогрешимости и кристальной честности — берите его под сомнение и проверяйте.

— То, что вы говорите, Роман Тимофеевич, верно, но что, если вся линия поведения Вербова сознательная маскировка? — возразил Никитин.

— Вы ошибаетесь, Степан Федорович, враг не станет так опрометчиво рисковать. Не так давно был у меня секретарь парторганизации ОСУ. Сигналы снизу о неблагополучии в отделе материально-технического обеспечения мы уже получали неоднократно, особенно за последние два месяца, с тех пор как Вербов заменяет заболевшего начальника МТО. Кроме того, у меня была Мария Сергеевна Шаброва… Вы ее знаете?

— Знаю хорошо.

— Она прямо поставила вопрос… Постойте, у меня есть ее письмо. — Горбунов взял из папки письмо Шабровой и прочел: — «Я прежде всего член партии, кроме того, педагог. Как же я буду воспитывать нашу молодежь, если у себя под носом просмотрела ошибки близкого мне человека, отца моего ребенка. Чтобы оторвать мужа от Вербова, этого насквозь разложившегося человека, я использовала все средства убеждения, но ничего не могла сделать. Доверчивость мужа граничит с политической близорукостью…» — Горбунов положил письмо в папку и спросил:

— Вы знаете Шаброва давно. Как вы думаете, что за отношения сложились у Шаброва с Вербовым?

Никитину трудно было говорить на эту тему. С Петром его связывала старая фронтовая дружба. У Шаброва, хорошего руководителя и отличного человека, был один недостаток: любил он выпить. Раскусив слабость своего начальника, Вербов, как говорится, подобрал ключи к его сердцу и вошел в доверие.

Никитин очень сдержанно изложил свою точку зрения. Горбунов выслушал его, задумался и сказал после паузы:

— Какой моральной силой должна обладать женщина, чтобы написать такое письмо! Ведь она его любит, там так и написано.

— Знаю, — согласился Никитин. — В этом нет никаких противоречий. Мария борется не против мужа, а за мужа. И вот увидите, Роман Тимофеевич, он это поймет. Никаких конфликтов между ними не будет.

— Возможно. Поскорее заканчивайте вашу проверку Вербова, и мы займемся этим вопросом. И вообще, Степан Федорович, приходите. Помните, что бдительность — это оружие всего нашего народа, а вы только солдат его небольшого вооруженного отряда, — закончил Горбунов.

Никитин сердечно простился с Горбуновым и, выйдя из горкома партии, прошел на главную улицу — перед сном он всегда гулял, это вошло в привычку. К тому же встреча с секретарем горкома произвела на него сильное впечатление, хотелось мысленно вернуться к этому интересному разговору и продумать дальнейшие шаги.

Тротуар для пешеходов был огорожен, его заново покрывали асфальтом, но главная магистраль — здесь проходила автострада Москва — Симферополь — была просторна, а по обочинам стройным рядом тянулись молодые тополя.

Никитин медленно направился вдоль обочины автострады. Он шел и, увлеченный своими мыслями, не заметил, как столкнулся с счетоводом-инкассатором.

— Гуляете, Степан Федорович? — улыбаясь, спросил старик. Он был без шляпы, легкий ветерок лениво шевелил живописную копну его волос. Пиджак он держал сложенным на одной руке, а в другой у него был «фэдик» в потемневшем кожаном футляре.

— Гуляю, — охотно ответил Никитин и добавил: — Хотите составить компанию?

— С удовольствием.

Они пошли рядом, обходя молодые деревца каждый со своей стороны. Шли молча. Углубленный в свои мысли Никитин забыл было о своем попутчике, как вдруг почувствовал, что он один, обернулся и увидел Гуляева, остановившегося подле сломанного молодого деревца.

— Подержите мою камеру, — сказал старик, подавая подошедшему Никитину «фэдик».

Положив пиджак прямо на траву, Гуляев разорвал свой носовой платок, подобрал пару сухих веток, наложил их, точно лубки, на сломанный ствол и туго перевязал деревцо. У Гуляева были умелые, ловкие руки, он перевязывал деревцо и по-стариковски ворчал:

— Когда десять лет тому назад я приехал сюда, город был неприветливый, мрачный, под стать моему горю, а теперь… Поднялись новые, светлые дома, дороги оделись в асфальт, на площадях клумбы цветов, молодые тополя на улицах. Мне жалко это деревцо, как близкого человека.

Гуляев поднял свой пиджак, взял у Никитина «фэдик», и они направились вперед, вдоль обочины автострады.

Старик разошелся. Он говорил о городе и гражданском долге, о чистоте и целеустремленности нового человека, о творческой, созидательной направленности наших дней.

— Сергей Иванович, а у меня к вам есть просьба, — неожиданно сказал Никитин.

— Пожалуйста! Чем могу?

— Напрашиваюсь к вам в ученики по фотографии. Есть у меня хорошая камера «Киев», а снимаю я плохо…

— Так ведь и я, знаете… — пробовал возразить Гуляев.

— Ну, вашу работу я видел! Мне Шабров показывал — высший класс!!

— Что ж, давайте завтра, в парке, а? — предложил Гуляев.

— Согласен! Вот увидите, я ученик старательный. Когда встретимся и где? — спросил Никитин.

— Часов в десять, у фонтана.

— Договорились! — сказал Никитин и протянул руку. Простившись, они разошлись в разные стороны.

21. Выходной день

В воскресенье, как было условлено, в десять часов утра Гуляев и Никитин встретились в парке, у фонтана.

Когда-то здесь была заброшенная барская усадьба, а сейчас раскинулся большой тенистый парк. Аллеи парка, окаймленные подстриженными кустами жимолости, спускались террасами к реке. Вдоль аллеи двумя рядами росли старые тенистые липы, они чередовались с кленом и ландышевыми веточками электрических фонарей.

На маленьких лужайках, за прямоугольными клумбами ярко-красных пламенеющих пионов, стояли щедро выбеленные еще к маю скульптурные копии с классических работ Логановского, Пименова и Иванова.

Городской парк был излюбленным местом отдыха горожан. В это раннее праздничное утро гуляющих пока было мало.

В ярко-голубом небе медленно и величаво плыли редкие облака. С реки доносился звонкий говор и крик купающейся детворы.

Никитин в белых брюках и безрукавке, размахивая фотокамерой в кожаном футляре, шел с Гуляевым вниз, к реке, откуда слышался детский гомон. Около старой ивы с дуплистым, приземистым стволом они остановились.

Мелкая кружевная листва создавала чудесное обрамление для пейзажа. Перед ними открывалась широкая панорама реки, холмистых берегов, поросших корабельной сосной, водохранилища за перемычкой и водокачки.

— Давайте начнем с этого пейзажа? — предложил Никитин.

— Ну что ж, давайте, — согласился Гуляев, и они открыли футляры камер. — У вас есть светофильтр? — спросил он.

— Нет, а зачем он нужен?

— Видите облако? Оно так и просится в кадр, а без светофильтра не получится. Я дам вам свой. Только вам придется держать его руками, на ваш объектив он не подойдет.

Привинтив карманный штатив на спинку садовой скамейки, Никитин установил камеру и, выбрав кадр, навел на фокус.

— Проверьте, — попросил он Гуляева.

Гуляев посмотрел пейзаж через видоискатель его камеры и забраковал выбранный им кадр:

— Не подойдет, Степан Федорович, не годится.

— Почему? Чертовски красиво! — удивился Никитин.

— Не скрою, красиво, но у вас в кадре водокачка, а снимать водокачку нельзя, это запрещено. Возьмите кадр немного правее, а водокачку оставьте левее, за кадром, — предложил он.

Подошел еще один фотолюбитель с хорошей малоформатной камерой. Он поздоровался с Гуляевым и бесцеремонно вмешался в разговор:

— Плюньте! Снимайте, если красиво! Я лично с такими вещами не считаюсь. Вот смотрите, разве это плохо? — сказал он и вынул из кармана несколько фотографий пейзажа, где основной композиционной деталью был легкий железнодорожный мост.

— Вы, Андрей Николаевич, наживете себе беды с этими фотографиями. Ну на что вам нужен этот мост? Разве нет хорошей натуры без него? — возражал Гуляев.

Андрей Николаевич оказался начальником пролета фрезерных станков на одном из номерных заводов. Это был мужчина лет пятидесяти, грузный, большой, с гладко выбритой головой и франтовато закрученными кверху усами, в узбекской тюбетейке, чесучовом кителе и таких же брюках.

— Плевать! Я фотографией, как вы знаете, Сергей Иванович, занимаюсь не первый год и никогда не имел неприятностей. Вот вы зайдите ко мне, — сказал он, обращаясь к Никитину, — я вам покажу кое-что…

— С удовольствием! — поблагодарил Никитин. — А на водокачке я не настаиваю. Сколько выдержки? — спросил он Гуляева.

— Одна двухсотая. А вы снимайте кадр девять раз, с тремя разными выдержками и тремя диафрагмами, так вам потом будет понятнее, и записывайте экспозицию, — предложил Гуляев.

— Новичок? — спросил Андрей Николаевич.

— Мой учитель, — указывая на Гуляева, ответил Никитин и, вынув блокнот, записал экспозицию.

Дальше они втроем пошли вместе. На одной из аллей, в глубокой тенистой нише подле кустов жимолости, на садовой скамейке сидела парочка: она — в пестрой газовой косынке и яркой блузке — и солдат в начищенных сапогах. Увлеченные разговором, они не заметили, как Андрей Николаевич, открыв камеру, нацелился на них объективом.

— Тихо, не спугните! Вот это кадр, — зашептал он, и Никитин было присоединился к нему, как вдруг узнал в парочке секретаря Шуру и стройбатовца Павла Русых.

— Не стоит, пойдемте к реке, — сказал он Андрею Николаевичу, но тот уже успел щелкнуть затвором.

Сделав умышленно крюк и обойдя парочку другой аллеей, чтобы не смущать девушку, все трое отправились к реке.

Там Никитин с большим увлечением отснял всю катушку. Расставшись с Андреем Николаевичем, который решил купаться, они поднялись по аллеям парка к выходу. Гуляев предложил:

— Давайте вашу кассету, Степан Федорович, я вам ее проявлю.

— Ну нет, — категорически отказался Никитин. — Что это за учеба, если я буду только щелкать, а вы будете проявлять пленку?! Так не пойдет, учиться так учиться! Разрешите, я к вам приду, и мы вместе проявим, а?

Гуляев очень неохотно согласился, дал свой адрес, и они разошлись в разные стороны.

22. На мезонине

Когда Никитин добрался до дома № 23 по Вольной улице, был десятый час вечера. В маленьком окне мезонина, выходившем на узкий край крыши, сквозь щель ставни пробивался свет. За дверью было слышно мерное стрекотание швейной машины. Никитин постучал в дверь, шум затих, послышались шаркающие, тихие шаги.

Дверь открылась на ширину цепочки, кто-то выглянул в узкую щель и удивленно спросил:

— Кто там?

— Простите, что так поздно, я к Сергею Ивановичу, можно? — спросил Никитин.

Дверь захлопнули и затем уже открыли настежь. На пороге стояла Бодягина, старушка, еще не осознавшая своего возраста, в папильотках из газетной бумаги, с накрашенными ресницами и губами, в халате из темной ткани в крупных белых хризантемах. Она стояла в дверях, кокетливо закрывая шею легкой косынкой, и бесцеремонно рассматривала Никитина.

— Вы сказали, что вам нужен Сергей Иванович? — удивленно переспросила она.

— Сергея Ивановича Гуляева, — еле сдерживая улыбку, повторил Никитин.

— Пожалуйста, пройдите, — пригласила она церемонным жестом, и когда Никитин вошел в темный коридор, то услышал, как хозяйка, закрыв входную дверь на засов, накинула цепочку и прошла вперед. Идя на свет, спотыкаясь и шаря руками по стене, Никитин вошел в комнату.

Из комнаты вела узкая деревянная лестница на мезонин, в правом, красном углу перед потемневшими иконами старинного письма теплилась лампада. Самая разнообразная мебель в количестве, достаточном для того, чтобы обставить пятикомнатную квартиру, загромождала всю комнату. На полу валялись лоскуты и обрывки цветной бумаги. Большое количество бумажных цветов, сделанных, как видно, на продажу, лежало на кровати, укрытой старинным, порванным во многих местах кружевным покрывалом.

Набросив на волосы косынку, хозяйка, жеманно извинившись за беспорядок, сказала:

— У Сергея Ивановича редко бывают гости, — и, постучав черенком половой щетки в потолок, добавила, — он сейчас выйдет.

Дверь наверху открылась, и Гуляев пригласил Никитина подняться к себе.

Если первое, что бросалось в глаза в комнате Бодягиной, было излишество мебели, то здесь наверху вызывала недоумение скупость меблировки: стол, два стула, узкая железная кровать, крытая хлопчатобумажным одеялом, и тумбочка. Над столом висела лампа под эмалированным коническим абажуром, на столе лежала толстая книга, которую, очевидно, читал до его прихода Гуляев.

— Говоря по правде, я не приглашаю к себе гостей, как видите, живу небогато, но уж вы меня извините, сами напросились, садитесь, — предложил хозяин, подставляя к столу полумягкий стул с облезшей обивкой и торчащими из нее кусками морской травы.

— Ничего, — успокоил его Никитин, — я ведь не гость, пожалуйста, не стесняйтесь, — и спросил: — Разве вам ОСУ не могло дать комнату в центре, с удобствами?

— Признаться, не обращался. В сорок втором я приехал со Смоленщины, пережив такое несчастье, что мне было все равно, лишь бы крыша над головой, а потом привык, — глухо сказал он и отвернулся.

Никитин слышал полную драматизма историю Сергея Ивановича — кажется, Шура рассказывала ее как-то вечером.

Сергей Иванович потерял свою семью зимой сорок второго года. Гитлеровские каратели нагрянули на село Всесвяты в четыре часа утра, когда еще все спали, согнали всех жителей в маленькую деревянную церковь на крутом берегу Сожи, забили окна и двери досками, облили керосином и зажгли. В числе жителей деревни погибли жена Гуляева и двое его детей; ему чудом удалось спастись, спрятавшись в погребе своего дома, который тоже, как и всю деревню, каратели разорили и сожгли дотла.

— Ну, ладно, вспоминать мало радости. Пленку принесли? — спросил он, доставая из тумбочки бутылку с проявителем и пластмассовый круглый бачок.

— Принес, вот она, — ответил Никитин и положил на стол кассету.

— Прошу подождать, я сейчас принесу ведро с водой, — предупредил Гуляев и спустился вниз.

Никитин еще раз осмотрелся и взял со стола раскрытую книгу, положенную корешком вверх. Это была «Анна Каренина» Льва Толстого, на первой странице стоял штамп городской библиотеки. Гуляев остановился на волнующем месте, когда Каренин, приехав в Петербург по телеграмме жены, узнает от Капитоныча о благополучных родах Анны и ясно осознает, что страстно желал ее смерти.

Просматривая книгу, Никитин вдруг увидел, что внизу, на четыреста пятой странице, под строкой: «…боком к спинке на низком стуле сидел Вронский и, закрыв…», была резкая черта, сделанная ногтем! Очевидно, когда раздался стук в пол его комнаты, Гуляев читал страницу на этом месте и, отложив книгу, чтобы не забыть, подчеркнул это место ногтем. Но книга была библиотечной. Кто подчеркнул это место ногтем: Гуляев или кто-то другой? Эти мысли толпились в голове Никитина.

— Вот и вода! — шумно поставив ведро на пол, сказал Гуляев и, заметив книгу в руках Никитина, добавил: — Третий раз читаю «Анну Каренину» и каждый раз нахожу в этой книге много таких мест, которые читаю как первый раз в жизни.

— Хорошая книга, — согласился Никитин. — С одним не согласен, Сергей Иванович: зачем вы портите такую книгу, да еще библиотечный экземпляр.

— Чем же это я порчу? — удивился Гуляев.

— Подчеркиваете ногтем, где остановились. Это уродует страницы, — сказал Никитин, ощущая знакомое, тщательно сдерживаемое волнение.

— Только и всего? — засмеялся Гуляев. — Такая у меня привычка, я даже сам не замечаю, как это у меня получается, — сказал он и начал фильтровать проявитель, переливая его из бутылки прямо в бачок проявления.

Целый час просидел у Гуляева Никитин. Пленка была проявлена, негатив оказался неплохим, много живых детских кадров и пейзажей похвалил «учитель», и только в двенадцатом часу ночи Никитин ушел.

«Если вокруг него пустота, если речь его скрывает мысли, — думая о Гуляеве, вспоминал Никитин слова секретаря горкома, — если он сам создает вокруг себя ореол непогрешимости и кристальной чистоты — берите его под сомнение и проверяйте!»

Который раз Никитин мысленно возвращался к беседе с Романом Тимофеевичем Горбуновым. Только большой жизненный опыт этого человека, страстность суждений, острое оружие метода диалектического анализа позволили Горбунову сделать такие глубокие и верные выводы.

Даже если бы не было этой черты, сделанной ногтем в томике Толстого, даже тогда, только по тем предпосылкам, которые ему дал Роман Тимофеевич, следовало тщательно проверить Гуляева.

Завтра вечером у него будет встреча с полковником, стало быть, надо было максимально использовать утро, чтобы проверить свои подозрения.

23. Ниточка тянется

В течение дня Никитину удалось узнать многое, а главное: Гуляев, будучи членом ревизионной комиссии, или, как называли здесь, «дознавателем» по проверке материального склада, сличал картотеку МТО с актом наличных остатков.

Когда Никитин в материалах ревизии разыскал акт по остаткам центрального склада и сам сличил с материальной картотекой МТО, то убедился, что в карточках были подчеркнуты ногтем те цифровые наличности, которые не сходились с актом фактических остатков.

Было ясно: черта ногтем в статье из газеты «Дейли Экспресс» сделана Гуляевым.

Никитин приоткрыл дверь и заглянул в приемную: посетителей не было. Пользуясь этим, Шура повторяла курс экономической географии. Она осенью решила поступить в институт и готовилась к экзаменам.

— Шура, зайдите ко мне, — негромко позвал ее Никитин.

Девушка живо вошла в кабинет и села на предложенный ей стул, Никитин спросил ее:

— Скажите, Шура, если я задам вам несколько вопросов, могу я рассчитывать на сохранение в тайне нашего разговора, тем более что эти вопросы имеют большое государственное значение?

— Я вообще не болтлива, Степан Федорович, а тем более, если это нужно. Даю вам честное комсомольское слово! — очень серьезно сказала девушка.

— Помните, Шура, вы мне рассказывали, что Гуляев носил томик Марка Твена в школу к преподавательнице английского языка для перевода автографа капитана Бартлета?

— Да, помню, вы меня спрашивали, не может ли кто-нибудь у нас в ОСУ перевести с английского.

— Совершенно верно, у вас отличная память, — похвалил Никитин девушку. — Вы не можете вспомнить, Гуляев, взяв этот томик Марка Твена, вернул его вскоре, через час-полтора или на следующий день?

— Он взял книгу с собой после конца занятий в управлении и принес ее утром на следующий день, сказав, что почерк неразборчив и учительница не смогла прочесть эту надпись, — ответила девушка.

— Так, спасибо, Шура. Еще один вопрос: вам доверяют личные дела сотрудников?

— Да, все приказы я сама вкладываю в личные дела работников управления.

— Очень хорошо! Прошу вас, Шура, возьмите личное дело Гуляева и покажите мне. В отделе старайтесь не обращать на себя внимание. Гуляев сейчас в банке?

— Да, он оформляет перечисление денег.

— Вот и хорошо, идите, я вас жду.

Девушка быстро вышла и уже через несколько минут вернулась с личным делом Гуляева.

— На всякий случай, Шура, напечатайте выписку из приказа о премировании Гуляева и вложите ее в личное дело, — распорядился Никитин.

Девушка вышла из кабинета, а Никитин с большим интересом раскрыл папку и прочел автобиографию Гуляева:

«Я, Сергей Иванович Гуляев, родился в 1895 году в селе Всесвяты Смоленской губернии, в семье крестьянина-бедняка. Мой отец Иван Акимович Гуляев долгое время батрачил у богатых хозяев и только после Октябрьской революции работал на своей земле, а потом в колхозе “Красный пахарь”; умер в 1932 году от брюшного тифа. Я кончил приходскую четырехклассную школу, помогал отцу, а в 1915 году был призван на действительную службу в царскую армию.

Воевал до самой Октябрьской революция, был ранен, награжден Георгием четвертой степени.

Всю Гражданскую войну я служил в 41-м полевом батальоне, был ранен, демобилизовался и в двадцать первом году вернулся в родную деревню.

В деревне…»

Здесь неожиданно чтение биографии прервал Вербов, который вошел в кабинет, даже не постучавшись.

— Простите, Степан Федорович, — извинился он, — я думал, что вас нет. Вам больше не нужна материальная картотека?

— Нет, пожалуйста, — ответил Никитин.

Скользнув любопытным взглядом по лежащей на столе папке, которую успел Никитин захлопнуть, и захватив картотеку, Евгений Николаевич вышел.

«Неужели Шура не предупредила Вербова, что я занят?» — с недоумением подумал Никитин и заглянул в приемную, но Шуры не было.

Просматривая личное дело Гуляева, переписывая для себя кое-что из основных анкетных данных его, Никитин наткнулся на интересную бумажку.

Всесвятский сельсовет, отвечая на запрос отдела кадров, в 1945 году 16 августа писал:

«В ответ на ваш запрос от 25-го июля 1945 года за № 734 сообщаю вам, что архив сельсовета сгорел в 1942 году, я человек здесь новый, поэтому никаких сведений о Гуляеве Сергее Ивановиче сообщить вам не могу, знаю только, что семья его была зверски убита фашистскими карателями.

Секретарь Всесвятского сельсовета

Иван Каляев».

Этот ответ Всесвятского сельсовета, очевидно, вполне удовлетворил начальника отдела кадров, так как и те краткие сведения, которые сообщались в этом ответе, сходились с автобиографией Гуляева. Бумажка не была подшита к делу, а просто лежала в числе других документов и приказов личного дела.

Никитин подколол ее к снятой им копии с автобиографии и вернул папку Шуре.

Сегодня предстояла внеочередная встреча с полковником Кашириным, он срочно его вызывал к девяти часам вечера, очевидно, было что-то новое.

«Если посвятить полковника во все то, что удалось узнать нового, мало изложить факты, надо их обобщить и прийти к каким-то логическим выводам, — думал Никитин. — Ну хорошо, факт первый — история с томиком Марка Твена; зачем Гуляев брал книгу домой?

В том случае, если надпись в книге носила прогрессивный характер и могла служить документом, компрометирующим капитана Бартлета как активного деятеля американской прогрессивной партии, фотокопия с этой надписи для «комиссии по расследованию антиамериканской деятельности» могла быть просто находкой. Агент мог сделать микрокопию и переправить ее в Америку.

Этот вопрос можно решить так: надо прочесть надпись Бартлета на книге, и если она действительно могла быть полезной агенту, тогда этот вопрос можно считать решенным», — мысленно подытожил Никитин и задумался над биографией Гуляева.

Казалось, все было просто и ясно, биография была написана подробно, точно сходилась с анкетными данными и частью со справкой Всесвятского сельсовета. Но если Гуляев действительно знает английский язык, то как это вяжется с тем, что он кончил всего четыре класса начальной приходской школы и прожил почти всю жизнь в деревне за сотню километров от железной дороги.

Вывода могло быть только два: или биография Гуляева неверна и этот Гуляев — не всесвятский Гуляев, а кто-то другой, воспользовавшийся документами всесвятского Гуляева. Или биография Гуляева верна, Сергей Иванович является подлинным Гуляевым, но тогда он не может знать английского языка и, следовательно, вся гипотеза, построенная на черте, сделанной ногтем в статье «Дейли Экспресс», рушится, как построенная на песке.

Гипотеза могла привести к решению задачи и могла увести далеко в сторону. Поэтому, решив пока ничего не говорить Каширину, Никитин вышел из управления ОСУ и направился к Шаброву домой.

Полковника дома не оказалось, он сегодня был на докладе в Москве. Мария Сергеевна искренне обрадовалась Никитину, их связывала старая фронтовая дружба: она служила медсестрой в полевом госпитале, где Ксения, жена Степана, была главврачом. В беседе Мария Сергеевна и Никитин за чашкой чая с клубничным вареньем разговорились о том, кто, где и как закончил войну. Вспомнили и встречу на Эльбе двух армий — советской и американской, и Мария принесла заветную книжку Твена — память об этой встрече. Сама она в это время была здесь, в этом маленьком городе, с радостью и надеждой ожидая рождения ребенка.

Томик Марка Твена, в хорошем издании частного издательства Мэтью Конрада, был переплетен в темно-синюю кожу с золотым тиснением. Видно было, что этот томик в суровые дни войны был любимым советчиком и другом Бартлета.

На форзаце в начале книжки очень мелким, но четким почерком было написано:

«Эльба 6 мая 1945 года

Мой дорогой русский друг!

Великий американец Твен писал: “Некоторые утверждают, что между человеком и ослом нет разницы; это несправедливо по отношению к ослу”. Чертовски прав старик, мы все разновидность длинноухих. Так было, но так не будет!!! Гром этих пушек разбудил сознание американского народа. Мы с вами, русские! Мы с вами душой и сердцем в борьбе за подлинную свободу и счастье всего человечества!

Против эксплуатации и рабского труда, против дискриминации и геноцида, против сверхприбылей и военной экспансии, мы с вами, русские!

Капитан Бартлет».

«Да, конечно, — подумал Никитин, прочитав эту надпись, — “комиссия по расследованию антиамериканской деятельности” многое бы дала, чтобы иметь этот автограф, особенно сейчас, когда Бартлет брошен в тюрьму и против него надо состряпать очередное обвинение».

— Мне еще не доводилось читать Твена на английском языке. Разрешите, Машенька, я возьму на недельку эту книгу? — попросил Никитин.

— Берите, сейчас я ее вам заверну, — охотно согласилась Мария.

Через несколько минут, с книгой подмышкой, Никитин торопился на вокзал, чтобы успеть на электричку, уходящую в 18.15 на Москву.

24. Берлинский адресат

Как всегда, точно в назначенное время Никитин был у полковника.

Друзья поздоровались, и, когда Никитин уселся в кресло, полковник, передав ему фотографию и четырехкратную лупу, сказал:

— Увеличение с микропленки и дешифровка, полюбуйся.

Заинтересованный историей заказной бандероли, Никитин внимательно рассмотрел увеличение: шифр был сложный, буквы чередовались с цифрами и знаками препинаний, но самое главное, весь текст шифра был отпечатан на машинке и буквы О и Р западали, пропечатываясь только наполовину.

Раскрыв уже знакомое нам письмо к Фрэнку, полковник приложил его к фотографии шифровки. Сомнений быть не могло — письмо и шифровка были отпечатаны на одной машинке!

— Что скажешь? — спросил его полковник.

— Я прежде хотел бы, Сергей Васильевич, услышать продолжение истории с заказной бандеролью, там есть адресат, Ридаль?

— Логично, — согласился полковник и, передавая ему вырезку из газеты на немецком языке, сказал:

— Прочти эту вырезку из «Дойчландс штимме», а потом я тебе дам объяснение Артура Ридаля.

Под большой, набранной готическим шрифтом шапкой «Наши передовые люди» был очень четкий портрет Артура Ридаля. Ниже набранная жирным корпусом статья:

«Знатный токарь завода “Бергман-Борзиг” Артур Ридаль, работая по методу советского токаря — стахановца Павла Быкова, выполнил план декабря месяца на 1800 %.

Такая производственная победа Ридаля оказалась возможной благодаря освоению передового стахановского опыта Страны Советов.

10 января в 8 часов вечера в помещении театра “Каммер шпиле” Артур Ридаль сделает доклад на тему: “Скорость резания до 2000 м в минуту” и продемонстрирует на токарном станке скоростное резанье металла.

Вход по пригласительным билетам».

— Прочел? На, читай объяснение Артура Ридаля, — с этими словами полковник передал Никитину несколько листов бумаги, исписанных крупным, неровным почерком.

Вот русский перевод того, что было написано Ридалем:

«В день опубликования в газете “Дойчландс штимме” статьи с моим портретом, в девять часов вечера, когда моя жена Эмма ушла с дочкой за покупками, раздался очень несмелый звонок. Я сам открыл дверь. На пороге стоял плохо одетый, небритый человек в серой помятой шляпе. Когда он вошел в ярко освещенную переднюю, лицо его мне показалось знакомым. Он снял шляпу, улыбнулся и сказал: “Артур, неужели вы перестали узнавать старых знакомых? Я Иоганн Келлер!” Передо мной действительно был Иоганн Келлер, с ним мы были знакомы по меньшей мере двадцать лет.

В тридцатом году я работал на заводе хирургических инструментов “Келлер-верке”. Владелец этого завода, отец Иоганна, имел десяток аптек и аптекарских магазинов в дореволюционной России. Иоганн родился в России. В семнадцатом году десятилетним мальчиком был привезен в Германию для получения образования. В пору моего первого знакомства с ним Иоганн Келлер был активным деятелем левой профсоюзной оппозиции.

Фридрих Келлер, отец Иоганна, глава фирмы, не мог простить сыну его участия в левой профсоюзной оппозиции, проклял сына и отказал ему в наследстве.

Иоганн порвал с отцом, бросил богатую, спокойную жизнь и вступил на путь борьбы и лишений. Поэтому совершенно естественно, что все мы, рабочие “Келлер-верке”, питали к Иоганну дружеское расположение и участие. Через несколько лет Иоганн Келлер вместе со всей руководящей группой левой профсоюзной оппозиции был арестован и брошен в тюрьму. Разумеется, я был рад его приходу; мы распили с ним бутылку рейнского, и Иоганн вкратце рассказал мне о своей жизни.

Сейчас Иоганн Келлер живет в американском секторе оккупации Берлина, в районе Шёнеберга, ему, как рассказывал он, удалось связаться со своими друзьями в Москве, которые готовы высылать литературу. Но он не может получать бандероли в Шёнеберге на свой адрес: американская цензура не пропускает советские книги. Поэтому он обратился ко мне с просьбой, не соглашусь ли я получать эту литературу на свое имя, а он будет раз в месяц забирать ее у меня.

Разумеется, я согласился. Да как могло быть иначе, я должен был помочь Иоганну, чей светлый и чистый образ не вызывал у меня никаких сомнений.

В апреле этого года я получил первую бандероль, в ней были две книги Ленина, а в середине мая получил вторую бандероль, в которой были две книги статей о произведениях классиков марксизма-ленинизма.

Обе бандероли я передал Иоганну Келлеру.

Артур Ридаль».

— Или Артур не то, чем хочет казаться, либо он попал в руки опытного подлеца и провокатора, не так ли? — спросил Никитин.

— Нет, Ридаль бесспорно положительная фигура, он член Коммунистической партии Германии с 1934 года, он депутат Народной палаты.

— А что такое Иоганн Келлер?

— Келлер достойный сын своего отца. В двадцать шестом году кончил закрытый колледж специального назначения, а с двадцать восьмого года начинается его головокружительная политическая карьера. В тридцатом году Иоганн Келлер неожиданно левеет и входит в профсоюзную оппозицию по принципу — «возглавить, чтобы обезглавить». Когда к власти приходит фашизм, Келлеру удается передать в руки гестапо всю руководящую группу оппозиции. Чтобы не навлечь подозрение на шпиона и провокатора, вместе с руководством профсоюзной оппозиции арестовывают и Келлера, затем ему устраивают побег, он становится Густавом Мюллером и занимает должность специалиста по русскому вопросу при начальнике 6-го управления гестапо, шефе политической разведки Шелленберге. В сорок пятом году Келлер-Мюллер скрывается во Франкфурте-на-Майне, а затем восстанавливает свои прежние связи, переезжает в американскую зону оккупации Берлина и становится активным помощником матерого шпиона Хорста Эрдмана в организации «Следственный комитет свободных юристов» на Лимаштрассе № 29. Эти господа — «свободные юристы» — занимаются осуществлением террористических актов и организацией шпионажа и диверсий.

— Одного не понимаю, как Артур Ридаль мог довериться этому Келлеру, человеку с такой подозрительной репутацией?

— Двойное лицо Келлера было известно очень узкому кругу людей из 6-го управления гестапо. Чтобы окончательно скрыть следы темной деятельности этого типа, отец проклял своего сынка и лишил его наследства якобы за участие в левой оппозиции. Одновременно всю сумму причитавшегося ему наследства папаша перевел на его имя в один из итальянских банков. Все эти сведения не без труда удалось получить только теперь, при выяснении личности получателя бандеролей.

— Понятно.

— Какой вывод ты делаешь для себя?

— Судя по частой и очень подробной информации, этот агент пустил глубокие и разветвленные корни. Они послали к нему Фрэнка с ядом и взрывчаткой для осуществления диверсий и террора. Неудача с Фрэнком их не смутит, они пошлют другого, поэтому каждая минута промедления может нам стоить дорого, — закончил Никитин.

— А конкретнее? — спросил полковник.

— Думаю, что конкретнее я смогу сказать через несколько дней. В субботу был у секретаря горкома. Сказать по правде, шел к нему с опаской, ничего у меня не было, кроме мало обоснованных подозрений, боялся, что он меня попросту высмеет.

— Он помог тебе?

— Мало сказать помог, он дал такой глубокий анализ случая, такую точную и ясную характеристику, что я был поражен.

— А ты думал, что во главе партийной организации города может быть слабый работник и посредственный человек? Когда я приехал к нему, показал письмо к Фрэнку и спросил совета, куда лучше всего, на какой участок поставить нашего человека, он указал мне ОСУ и взял на себя инициативу договориться с ВСУ округа.

— Я оказался порядочным дураком! — сказал Никитин и рассмеялся.

— Почему?

— Я пришел к Горбунову как к человеку мало осведомленному, а он с полным знанием дела сам поставил меня на этот участок и мною руководил, — ответил Никитин и добавил: — Сегодня восемнадцатое. Условимся, что двадцать третьего в восемь часов вечера я буду у вас, Сергей Васильевич, с докладом.

25. Время не ждет

Из Москвы Никитин выехал в одиннадцатом часу и только в половине двенадцатого добрался до города. В окнах квартиры Романа Тимофеевича горел свет. Некоторое время Никитин постоял в нерешительности на пороге: было неловко в такое позднее время беспокоить человека. Но… когда же, в какое другое время он мог попасть к Горбунову? К тому же секретарь горкома должен был знать содержание обнаруженной в бандероле шифровки, это имело к нему прямое отношение, — решил Никитин и поднялся на второй этаж.

— Рад вас видеть, Степан Федорович, — приветливо сказал Горбунов, открывая ему дверь. — Судя по вашему встревоженному виду, случилось что-то важное?

— Знаете, Роман Тимофеевич, вторично убеждаюсь в том, что я плохой контрразведчик!.. — сказал Никитин, здороваясь.

— Почему плохой?

— Если с первого взгляда можно определить мое настроение, это плохо меня характеризует.

— Вы хорошо владеете собой, но когда вы неспокойны, то левой рукой расстегиваете и застегиваете пуговицу кителя. Я это заметил при нашем первом знакомстве, — улыбаясь, сказал Горбунов. — Ну, давайте, садитесь и выкладывайте, что у вас там случилось?

— Если у нас было сомнение, что корреспондент Фрэнка живет здесь, в этом городе, то сейчас это сомнение отпадает. Этот агент не только живет в этом городе, но и неплохо знает его промышленные объекты. Вот расшифрованное донесение агента, прочтите сами.

Никитин передал секретарю дешифровку. Горбунов прочел донесение, положил его на стол и прошелся по комнате.

— Положение действительно серьезное, — сказал он. — Нельзя терпеть эту гадину. Надо действовать оперативнее, Степан Федорович, время не ждет.

— Помогите, Роман Тимофеевич, мне нужен человек, не возбуждающий никаких подозрений, такой человек, которому можно было бы довериться.

— Для какой цели?

— Мне нужно проверить, есть ли у Гуляева, счетовода-инкассатора ОСУ, собственная пишущая машинка, а если есть, постараться получить образец рукописи, отпечатанной на этой машинке.

— Где он живет, этот Гуляев?

— В районе Зеленой Горки, на Вольной улице.

— На Вольной улице… — повторил Горбунов и молча прошелся по комнате. Потом спросил: — Женщина подойдет?

— Все равно кто, лишь бы на этого человека можно было положиться.

— Тогда — Татьяна Павловна Сергеева. Лучшей кандидатуры мы с вами не найдем. Сергеева депутат городского Совета, председатель родительского комитета школы, член правления клуба, садовод-селекционер. У нее в маленьком садике за домом лучшие в районе пионы, георгины и астры. К ней приезжают садоводы-любители за семенами, за луковицами цветов, рассадой, а кто и просто за советом. Сын Сергеевой, Василий, старший лейтенант, танкист, геройски погиб под Сталинградом 5 января 1943 года. Посмертно правительство присвоило ему звание Героя Советского Союза. Дочка Василия Марина в годы войны болела воспалением легких. С тех пор у нее с легкими неблагополучно. Мы каждый год посылаем ее на юг, и в этом году она с матерью поехала на три месяца в Абастумани. Сергеева сейчас одна, вам удобно с ней разговаривать. Скажите ей, что обратиться к ней рекомендовал я. Устраивает вас такой человек?

— Вполне, — ответил Никитин и, записав адрес Сергеевой, имя и отчество, разорвал запись и бросил в пепельницу.

— У вас зрительная память? — спросил Горбунов.

— Да, так я лучше помню.

Никитину не хотелось уходить, но он понимал, что для беседы час слишком поздний. Он встал и, пододвинув к себе пепельницу, сжег в ней дешифровку.

— Я стараюсь не держать при себе подобные документы, — сказал он, простился и вышел на улицу.

Стояла теплая ночь. Низкие облака спокойно, едва заметно плыли по небу, в просвете между ними смотрел узкий серп луны. Было безветренно, тихо и безлюдно.

«Горбунов прав, — время не ждет!» — подумал Никитин и пошел к автостраде, своему излюбленному месту одиноких прогулок. Идти домой не хотелось, он долго гулял здесь, обдумывая план завтрашнего дня и только во втором часу ночи отправился домой.

26. Необычное поручение

В районе Зеленой Горки, по Вольной улице, было когда-то «Питейное заведение» Данила Бодягина. В результате деятельности этого «заведения» рядом появился домик с мезонином, а в домике Анитра Лукьяновна.

«Питейное заведение» сгорело в шестнадцатом году. Говорят, заводские его спалили, рассчитались с Бодягиным за пьяную кабалу. С тех пор долго, тридцать лет, стоял пустырь, заросший чертополохом да крапивой.

Неузнаваемо изменилась Зеленая Горка. Раньше здесь кое-как селилась голь перекатная, беднота. Сейчас Зеленая Горка застроилась ладными домами под железными крышами, с большими, светлыми окнами. Завод построил здесь большой поселок для своих рабочих.

Там, где был пустырь, подле дома Анитры Бодягиной, вырос красивый оштукатуренный дом с голубыми ставнями, с резными наличниками да карнизом, с цветными стеклами на веранде и с задиристым петушком на коньке крыши. Этот дом построил здесь городской Совет и отдал его в пожизненное пользование Татьяне Павловне Сергеевой, ее снохе Любе да внучке Марине.

Когда прозвенел колокольчик в саду, Татьяна Павловна подвязывала к стойке георгины. Услышав звонок, она ополоснула в лейке с водой руки и пошла открывать калитку.

Никитин вошел в сад и попросил Татьяну Павловну уделить ему несколько минут для беседы. Они не были знакомы, но хозяйка так привыкла к посещению многих незнакомых ей людей, что нисколько не удивилась и пригласила Никитина войти в дом.

В комнате было прохладно, свежевымытые полы сверкали чистотой, на стене посередине комнаты висел большой портрет сына, писанный масляной краской, под портретом на небольшой алой подушке лежала книжечка Героя Советского Союза. Маленький буфет, круглый стол, полдюжины стульев, диван с высокой спинкой — вот все, что было в комнате.

Никитин с интересом наблюдал Сергееву. Первое, что в этой женщине останавливало на себе внимание, были ее глаза — большие, светло-серые, подернутые дымкой грусти, но спокойные и удивительно ласковые. В светлых ее волосах не было заметно седины, а по краям губ легли небольшие скорбные складки. Она села напротив и выжидательно посмотрела на Никитина.

— Мне рекомендовал к вам обратиться Роман Тимофеевич, — сказал Никитин и передал Татьяне Павловне свое удостоверение.

Она внимательно посмотрела документ и, положив его на стол, сказала:

— Я слушаю вас, товарищ Никитин.

— Рядом с вами живет Бодягина Анитра Лукьяновна. У этой старушки снимает мезонин работник ОСУ Гуляев Сергей Иванович. Вы его знаете? — спросил Никитин.

— Знаю. Гуляев приходил ко мне смотреть мой сад. Он любит цветы, фотографировал мою внучку. Приятный, вежливый человек.

— Очень важно узнать, есть ли у этого «вежливого человека» пишущая машинка, а если есть, получить хоть несколько слов, отпечатанных на этой машинке. Сделать это может только один человек — вы, Татьяна Павловна.

— Я? — удивилась она. — Каким образом?

— Представьте себе, что вы написали статью, ну, скажем: «Цветы субтропиков в средней полосе России», или что-то другое. Приходите вы к соседке утром, когда Гуляева нет дома, и обращаетесь к ней с просьбой: это ваша первая статья, она еще не свободна от литературных недостатков, вам очень нужно, чтобы кто-нибудь отпечатал эту статью на машинке. Анитра Лукьяновна живет здесь, на Зеленой Горке, сорок с лишним лет, не знает ли она, у кого есть машинка?

— Я, конечно, могу это сделать, но статья… — нерешительно остановилась она.

— У вас есть литература по цветочному садоводству?

— Есть, целая библиотека.

— Возьмите и выпишите любую статью, сделайте много помарок, исправлений, даже ошибок.

— Все это очень важно? — спросила она.

— Очень.

— Хорошо. Я все сделаю, — пообещала Татьяна Павловна.

Они условились встретиться завтра днем в приемной председателя горисполкома, и Никитин, простившись, быстро ушел, а Татьяна Павловна достала с полочки нужную книжку по цветоводству и углубилась в чтение.

27. Крючок из проволоки

Сегодня стройбатовцы не задерживались, как всегда, в душевой. Наскоро умывшись, они торопились туда, где под большим брезентовым тентом на длинных столах, крытых белой клеенкой, стояли миски, полные до краев жирных наваристых щей.

Повар превзошел самого себя. Запах капусты, лука, перца, лаврового листа и молодого укропа раздражал и без того отличный аппетит. Обед прошел быстро и очень оживленно.

К концу обеда появились у стола начальник ОСУ, командир батальона и офицеры. Дежурный по столовой, лейтенант Колесов, отдал рапорт.

Полковник Шабров поздравил стройбатовцев объекта «А-17» с трудовыми успехами и вручил переходящий красный флажок лучшим строителям — бригаде Павла Русых.

Русых сдержал слово, данное полковнику: уже через десять дней его бригада оставила далеко позади бригаду вольнонаемных, а неделю тому назад вызвала на соревнование плиточников на стройке объекта «В-5».

С полученным флажком бригада Русых строем прошла на место работы, и как раз вовремя, потому что Саша Елагин привез облицовочную плитку и надо было, не задерживая машину, быстро ее разгрузить.

Стройка «А-17» была на горке, машина брала подъем, поэтому вся плитка съехала к задней стенке кузова, давила на нее и не давала откинуть борт. Стройбатовец было замахнулся по крючку кирпичом, но услышал ворчливый басок Елагина:

— Я те стукну! Сломаешь, черт, крючок! Тут нужна не силенка, а чуток смекалки, понял? Гляди. — Шофер левой рукой надавил на борт, а правой ладонью снизу вверх ударил по крючку. Удар был так силен, что крючок, точно сахарный, лопнул пополам, а Елагин, не рассчитав силу удара, стукнулся лбом о кузов, да так, что на лбу его мгновенно вскочила шишка величиною с орех.

Наглядный урок смекалки вызвал такой хохот всей бригады, что Елагин, и без того расстроенный поломкой крючка, совсем смутился и, потирая лоб, скрылся в кабине.

Пока разгружали машину, бригадир Русых тут же на тавровой балке из толстой проволока выгнул молотком новый крючок для кузова. Конечно, он был хуже заводского, но борт мог держать.

— Видел? — сказал Русых, показывая шоферу свою работу. — Изделие из простой проволоки и русской смекалки.

Елагин взял крючок, повертел в руках и, повеселев, похвалил:

— У тебя, солдат, руки умелые. Пойдем, поставим на место! — закончил он.

28. Пишущая машинка

Татьяна Павловна любовно выращивала живые цветы, Анитра Лукьяновна изготовляла искусственные цветы.

Любовь к цветам, казалось, должна была сблизить двух женщин, к тому же соседок, но все попытки Бодягиной войти в дом на правах дружбы кончались полной неудачей: ее встречали вежливо, но так холодно, что ни о какой дружбе не могло быть и речи.

Поэтому, увидев на пороге своего дома соседку, Бодягина даже зарделась от удовольствия и радушно пригласила ее войти.

С трудом минуя острые углы громоздкой, старинной мебели, протискиваясь то одним, то другим боком, женщины добрались до ветхой кушетки, обитой полинявшей штофной тканью.

— Я решила обратиться к вам, Анитра Лукьяновна, с не совсем обычной просьбой, — нерешительно сказала соседка.

— Да боже ж мой, Татьяна Павловна, да я для вас луну с неба достану! — воскликнула Бодягина, и по всему ее виду, от мелких куделек, ярко-рыжих крашеных волос до острого любопытного носика, было видно, что она хоть сейчас готова выполнить ее просьбу.

— Только я вас прошу, Анитра Лукьяновна, не говорите о моей просьбе никому, пусть это останется между нами.

— Да боже ж мой, Татьяна Павловна, да за кого вы меня принимаете?! Да я, как могила… — клятвенно произнесла Бодягина, прижимая к груди маленькие жилистые кулачки.

— Я написала статью, — сказала Сергеева, разворачивая свернутые в трубочку листы рукописи, — «Хранение клубней георгин в зимних условиях». Понимаете, Анитра Лукьяновна, это моя первая работа, и я очень волнуюсь.

— Татьяна Павловна, понимаю!

— Помогите, Анитра Лукьяновна. Почерк у меня плохой, дать машинистке в горсовет стыдно. Не знаете ли вы, кто бы мог перепечатать рукопись, а?

— Да боже ж мой, Сергей Иванович вам и отпечатает!

— Ваш жилец?

— Да, вы его знаете, он еще у вас в саду Маринку фотографировал.

— А у него есть машинка?

— Как же, есть. Он вечерами часто на машинке стукает.

— И быстро он печатает?

— Чего не видела — того не знаю. Он скоро десять лет как у меня живет, а я ни разу у него в комнате не была. Сам у себя полы моет, сам пыль вытирает, а из дома уходит, свою комнату на замок. Большой оригинал!

— Как же это так, ни разу у него в комнате не были? — недоверчиво спросила Сергеева.

— Когда у Сергея Ивановича жена умерла, он себе зарок дал, что ни одна женщина не войдет в его комнату. Очень любил ее, как в романе, — охотно рассказывала Бодягина.

Татьяна Павловна поднялась, поблагодарила соседку за участие, и как та ни уговаривала ее выпить стакан чая с вареньем, простилась и ушла.

А в тот же день, поздно вечером, пришел к ней Гуляев. Сели они в саду на лавочке, он вынул из кармана ее рукопись и сказал:

— Вас, Татьяна Павловна, моя хозяйка ввела в заблуждение. У меня нет пишущей машинки. Брал я два раза машинку с работы к себе домой, годовой отчет печатал, а своей, к сожалению, не имею.

— Очень жалко, Сергей Иванович, как же быть? Посоветуйте что-нибудь, — огорченная неудачей, попросила Сергеева.

— Могу я взять вашу рукопись с собой на работу и перепечатать в обеденный перерыв, — предложил Гуляев, — устроит это вас?

— Я буду вам очень благодарна, Сергей Иванович, лучший георгин из своего сада высажу для вас в горшочек!

— Договорились, зайдите завтра ко мне на работу часика в два, получите рукопись, — сказал Гуляев, прощаясь у калитки.

А на следующий день после двух часов в приемной горсовета Татьяна Павловна встретила Никитина и рассказала ему, как она выполнила поручение. Горячо поблагодарив ее, Никитин отправился в ОСУ. В управлении он без труда установил, что после окончания занятий три пишущие машинки управления запирает спецчасть, никто никогда не брал машинку домой, что к перепечатке годового отчета Гуляев не имеет никакого отношения.

Так подозрение превратилось в уверенность: у Гуляева есть пишущая машинка. Придуманная им романтическая история держит Бодягину на почтительном расстоянии и позволяет ему скрывать от хозяйки все то, что он делает у себя в комнате.

Никитин отлично понял: если его подозрения подтверждаются — перед ним опытный и чрезвычайно осторожный враг.

Пользуясь тем, что Шабров был на объекте, Никитин прошел в его кабинет, вынул из Книги почета фотографию Гуляева и, предупредив Шуру, что его срочно вызвали в Москву, направился на вокзал.

29. Желтые пальцы

Прямо с вокзала Никитин по автомату позвонил полковнику и договорился встретиться с ним через час. А уже через пятнадцать минут он был в почтовом отделении на вокзальной площади.

Когда Киру Рожкову неожиданно подменил сам начальник отделения, многозначительно сказав ей, чтобы она прошла в его кабинет, у девушки от безотчетного страха замерло сердце.

Никитин дожидался девушку, сидя не в кресле начальника, а на жестком диванчике. Он был одет в легкий спортивный костюм, приветливый взгляд его больших голубых глаз и теплая дружеская улыбка совсем успокоили девушку. Она вошла в кабинет и выжидательно остановилась около двери.

— Вы Кира Рожкова? — спросил Никитин.

— Да, — ответила девушка.

— Простите, что я оторвал вас от дела. Прошу вас, садитесь, — очень дружелюбно предложил Никитин.

Девушка села с ним рядом и уже безбоязненно, с любопытством рассматривала Никитина.

— Скажите, товарищ Рожкова, вы еще помните историю с международной бандеролью? — спросил он.

— Ой, вы знаете, я так волновалась с этой международной бандеролью, что, наверное, никогда ее не забуду, — сказала девушка и вздохнула.

— Понимаю, — согласился с ней Никитин. — А скажите, Кира, вы могли бы узнать в лицо гражданина, который отправлял тогда бандероль?

— Ой, я его хорошо помню! У него была соломенная шляпа, темные очки от солнца, усы и… да, белый чесучовый китель.

— Вот, Кира, посмотрите, это не он? — спросил Никитин, передавая девушке фотографию Гуляева.

Кира взяла фотографию, внимательно посмотрела, зачем-то перевернула ее, взглянув и на левую сторону, и, возвращая Никитину, нерешительно сказала:

— Знаете, у него были очки и шляпа…

— Ну, а усы похожи? — раздосадованный неудачей, спросил Никитин.

— Усы похожи… Только он был в белом кителе, и вот… очки… темные… — все менее решительно говорила девушка.

— Ну, а если бы он снял шляпу, очки, белый китель и надел бы вот такой пиджак и вышитую рубашку, он был бы похож?

— Да, был бы.

— А может быть, не был бы?

— Может… — сказала девушка и совсем смутилась.

— Вспомните, Кира, может быть, было что-то приметное в его внешности, голосе? — настойчиво спрашивал Никитин.

— Знаете, мы наших клиентов почти не видим. Только руки… Постойте! Руки!! У него были желтые пальцы, — вдруг вспомнила Кира. — И на мизинце длинный, вот такой ноготь, — девушка показала, какой был ноготь у отправителя бандероли.

Повеселевший Никитин пожал руку девушке и сердечно поблагодарил ее за помощь.

— За мной, Кира, билет в Большой театр, на днях привезу вам. Еще раз большое спасибо! — сказал Никитин и простился с ней. Взяв такси, он поехал к полковнику: опозданий Каширин не терпел, а до назначенной встречи оставалось только двадцать пять минут.

Пока такси мчалось по улицам или подолгу выстаивало у светофоров в длинной веренице машин, Никитин, мысленно подводя итоги дня, сосредоточенно думал: «Гуляев знает английский язык, хотя по своим анкетно-биографическим данным знать язык не может.

Гуляев имеет пишущую машинку. Нельзя с уверенностью сказать, что письмо Фрэнку и шифровку, найденную в бандероли, печатал он, но уже твердо можно считать, что бандероль отправлял Гуляев: у него пожелтевшие от фотографических химикалий пальцы рук и на мизинце длинный ноготь, которым старик поднимал из кюветы прилипшие фотоотпечатки», — так думал Никитин, и дальнейшая линия действия ему уже представлялась ясной: надо немедленно, сегодня, выехать на Смоленщину в деревню Всесвяты, чтобы уточнить биографию Гуляева.

Когда Никитин доложил полковнику все обстоятельства дела, тот согласился с его выводом.

Каширин позвонил генералу и попросил принять его. Получив согласие, он спустился вниз, а Никитин прошел в фотоотдел и попросил срочно сделать репродукцию с фотокарточки Гуляева.

Через пятнадцать минут негатив из ванны со спиртом поступил в сушильный шкаф, а еще через десять минут на станке контактной печати было отпечатано десять фотографий. Никитин не стал дожидаться, пока они высохнут, и, захватив оригинал фотокарточки, поспешил к полковнику. Каширин его ждал.

— Сергей Васильевич, — сказал Никитин, — я воспользовался вашим отсутствием и сделал копии с фотографии Гуляева. Не считаете ли вы целесообразным передать эти снимки в отдел архива, а вдруг этот Гуляев — наш старый знакомый.

— Возможно, — согласился полковник, — где фотографии?

— Они в сушке, их вам доставят сегодня же.

В кабинет, постучав, вошел капитан Гаев. Он вручил Никитину бронь на скорый поезд до Смоленска.

30. За бутылкой вина

Был поздний вечер, когда Трофим Фаддеевич услышал знакомый стук в комнату. Он с трудом оторвался от книги и пошел открывать.

Гуляев теперь был здесь частым гостем, он запросто забегал на огонек посидеть за стаканом чая, поговорить о том о сем. Ступин привык к нему и, когда Сергей Иванович не появлялся у него несколько дней, даже скучал.

В субботу на этой неделе они оба готовились поехать в ночное на рыбалку, поэтому Ступин уже давно поджидал приятеля. Потом, изнемогая от ожидания, взялся за книгу и невольно увлекся — это были рассказы, написанные капитаном китобойного судна.

Гуляев пришел оживленный, принес бутылку отличного кагора и коробку мармеладных конфет. Он знал, чем угодить старику: Трофим Фаддеевич был сладкоежка, любил сладкое, тягучее вино и конфеты.

Друзья уселись за стол, детально обсудили предстоящую поездку, и когда хозяин, выпив к тому времени стакан предательски крепкого вина, немного захмелел, Гуляев неожиданно обратился к нему с просьбой.

От просьбы Гуляева хмель у Трофима Фаддеевича мгновенно пропал, и он долго смотрел на своего приятеля, как будто бы видя его впервые.

— Как же так? Как же так? Или я того, хватил лишнего. Винцо-то крепкое, мне и померещилось, а? — с надеждой спросил хозяин.

— Нет, Трофим Фаддеевич, вам не померещилось. Я действительно прошу вас достать мне эти документы, — любезно, но очень твердо сказал Гуляев.

— Повторите, Сергей Иванович, какие документы? — все еще не веря собственным ушам, переспросил Ступин.

— Меня интересует штатное расписание или фонды зарплаты по известному вам объекту.

— Вы шутите, Сергей Иванович, зачем это вам? — спросил Ступин. Он улыбался, но холодок страха уже пробрался к его сердцу.

— Не ваше дело, Трофим Фаддеевич. Сведения эти мне нужны, и вы их мне достанете, — так же твердо сказал Гуляев.

— Как же так, Сергей Иванович, я кассир, у меня таких сведений нет, и… и… и… быть не может!..

— У вас их нет, но они есть у старшего инспектора по контролю за фондом зарплаты. Вы приятель Астахова, запросто заходите к нему в кабинет, вы возьмете их завтра, уходя с работы, а на следующий день вернете обратно.

Слова Гуляева расплывались в его сознании, точно большая чернильная клякса. Потом из хаоса черных пятен, мелькавших у него перед глазами, выплыло одно, это пятно стало словом, маленькое слово росло все больше и больше и зачеркнуло все перед ним: «украсть!» Он прочел это слово, едва шевеля губами, неразборчиво, еще сам не понимая смысла его; потом сказал вслух:

— Как же это… украсть?!

— Да, украсть, — жестко сказал Гуляев.

— Я работаю сорок лет и никогда, ни одной копейки…

— А тысячу рублей вы украли…

— Какие тысячу рублей?! — искренне удивленный, переспросил Ступин.

— Вы украли тысячу рублей. У вас не было недостачи в кассе, а вы приняли эти деньги, вот ваша расписка, — с насмешкой сказал Гуляев, показывая ему документ. — Вы получили от меня подарок стоимостью в тысячу рублей. Вы что, легкомысленная девка, чтобы принимать такие подарки?!

— Как же это? Это подарок… — бессвязно лепетал Ступин.

— Это аванс за вашу услугу. Принесете документ, получите еще три тысячи. Не принесете — пеняйте на себя. Прокурору станет известно об этой тысяче рублей, — сказал Гуляев, налил себе полстакана вина, выпил его маленькими глотками, встал и пошел к выходу. У двери он обернулся и добавил:

— Завтра в шесть часов вечера я приду к вам за документами, а в десять часов вечера верну их вам обратно.

Когда набежавший ветер хлопнул рамой окна, Ступин вздрогнул и осмотрелся. Казалось, что все это было страшным сном. Гуляева в комнате не было, но стакан, из которого он пил вино, стоял здесь, на столе. Крупная зеленая муха хлопотливо сновала в коробке с мармеладом.

И Ступину стало страшно. Какая-то темная, непонятная сила ворвалась в его жизнь, такую простую, спокойную и чистую. — «Чистую? — задал он себе вопрос. — А тысяча рублей?»

Ступин вскочил, зачем-то надел на голову серую, давно отслужившую свой век шляпу, бросился к двери, потом медленно вернулся назад, сел в старенькое отцовское кресло, вскочил опять, взглянул в окно, в страхе захлопнул раму и опустил занавес. Пятясь от окна, наткнулся на стол, дико вскрикнул, обернулся и увидел длинный, красного дерева ящик с блеснами — подарок Гуляева.

— Вор!.. Вор!.. Жулик!.. — беззвучно шептал он и метался по комнате. А страх точно клещами сжимал его сердце, потом ноги стали замирать холодком, и он сел, чтобы не упасть, но сидеть было нельзя, надо было что-то делать, куда-то идти, кому-то сказать… Что? Куда? Кому?

— Как же это? Он скажет… он обязательно скажет… позор! Ступин — вор!.. Старик Ступин вор!! Нет, лучше… Что лучше… Украсть важные документы — лучше?! А как же я буду жить? Жить-то как вором?!

Старик поднял голову и встретился взглядом с сыном. Сын смотрел на него с портрета знакомым смеющимся взглядом. Этот портрет был сделан в тридцать девятом году, когда Вадик кончил школу-десятилетку, а в октябре сорок третьего он был убит под Вязьмой и в кармане его нашли маленькое письмо, написанное на листке, вырванном из записной книжки: «Если убьют, прошу, считайте, товарищи, что умер Вадим Ступин коммунистом», а чуть ниже: «Папа, твой Вадик умер человеком».

Ниже портрета сына была фотография Трофима Фаддеевича Ступина, на груди его сверкал орден «Знак почета», полученный за долгую, безупречную службу в банке.

Прошлое встало перед ним в светлых одеждах правды, хорошие теплые воспоминания пришли к нему, как добрые гости, и стало спокойно на сердце. Старик свободно вздохнул, точно после большого, тяжелого подъема в гору, вздохнул, как вздыхает человек, достигнув цели, оставив позади многие версты пути.

Он встал, достал из стола две пачки десятирублевых бумажек, привычно поплевал на пальцы, пересчитал деньги, сложил их в одну пачку и приготовил на столе. Завтра он вернет эти деньги и расскажет правду, а там будь что будет!

Сел старик в старое кресло, долго смотрел на портрет сына и незаметно заснул.

31. Свидание в парке

Выйдя от Ступина, Гуляев не пошел домой, а, свернув с Вольной улицы в узкий переулок, круто спускавшийся вдоль реки, быстро дошел до городского парка и через боковую калитку вышел на центральную аллею. Здесь, около ярко освещенного киоска газированной воды, он посмотрел на часы. Было без пяти одиннадцать. Уже не торопясь, походкой гуляющего человека, он пошел вперед, свернул на нижнюю аллею и остановился подле скульптуры дискобола. В глубине ниши на садовой скамейке сидел Вербов. Гуляев поздоровался с ним и сел рядом.

Вербов, не очень любезно ответив на приветствие Гуляева, сказал:

— Вы меня простите, Сергей Иванович, но я… у меня здесь свидание с дамой… А там где двое — третий лишний, понятно?

— Я вынужден огорчить вас, свидание у вас не с дамой, а со мной.

— Я вас не понимаю…

— Я считал, что вы охотнее придете на свидание с Кармановой, чем со мной, поэтому воспользовался ее инициалами.

— Эту записку писали вы? — угрожающе спросил Вербов, доставая из кармана записку.

— Разрешите, — сказал Гуляев, беря у него записку, и, положив ее, не читая, в карман, спокойно добавил: — Эту записку писал я.

— А вы знаете, что за такие вещи бьют по карточке?! — все более приходя в бешенство, бросил Вербов.

— Вы инженер, интеллигентный человек, а разговариваете как черт знает кто, стыдно. Пришло время, Евгений Николаевич, поговорить нам серьезно, мы с вами одного поля ягода…

— Ягода? Ты — старый трюфель! — окончательно обозлившись, крикнул Вербов, резко встал и направился к выходу из ниши.

— Вот документы, Евгений Николаевич. Вы пройдите к фонарю, просмотрите их, погуляйте, остыньте и вернитесь сюда, я вас буду ждать!

Что-то в тоне Гуляева заставило Вербова вернуться. Он взял белевшую в темноте пачку бумаги и выбежал на центральную аллею.

Прошло десять — пятнадцать минут. Гуляев, полузакрыв глаза, удобно сидел, откинувшись на спинку скамейки, когда Вербов медленно вернулся в нишу и сел рядом.

— Кто вы, Гуляев?

— Это только копии, оригиналы хранятся в надежном месте. Есть еще фотография дачи, построенной вами в Кратове. Вы продали ее за 150 тысяч. В течение пяти лет вашей деятельности в ОСУ у меня накопилось около сотни документов. — Гуляев говорил спокойно, не повышая голоса.

— Кто вы, Гуляев? — волнуясь, спросил его Вербов.

— Вы все это время думали о себе: какой я ловкий, как легко и смело я плаваю в этих водах, а ведь без меня вы бы давно потерпели крушение, — все так же, не отвечая на вопрос, говорил Гуляев.

— Я спрашиваю вас, кто вы, Гуляев?

— Незримо я поддерживал вас, заботливо направлял ваш путь. Я, как опытный садовник, выращивал вас, экзотический цветок, на этом красном суглинке. Пора вашего цветения настала.

— Не понимаю, что вы от меня хотите?! — все более волнуясь, спросил Вербов.

— Вы и я — мы оба за чертой закона…

— Неправда!.. — перебил его Вербов.

— Вы и я — мы оба боремся за жизнь, — повысив голос, продолжал Гуляев. — Это война, и война в потемках.

— Я политикой не занимаюсь, — бросил Вербов.

— Наивно и глупо. У вас острые зубы и повадки хищника. Вы бродили в стороне от дорог и пришли к нам.

— Кто вы?

— Это вам не обязательно знать. Меня интересует Карманова. Вы укрепите с ней связь и…

— На каком основании вы мне приказываете?! — перебил его Вербов.

— На основании документов, копии которых у вас в руках, — спокойно ответил Гуляев.

— А если я откажусь?

— Оригиналы всех этих документов будут завтра переданы прокурору.

— Чего вы этим достигнете?

— Избавлюсь от вас и заслужу благодарность.

— А если я на первом же допросе следствия выдам вас?!

— Клевете никто не поверит. Я честный человек. — Гуляев усмехнулся и добавил: — По крайней мере, у меня такая репутация. Я не присвоил себе ни одной копейки.

— Да, вы честный человек, — не без иронии заметил Вербов.

— И прекратите все эти безрассудные комбинации с лесом, кирпичом и железом! Если вам будут нужны деньги — скажите мне.

— Есть какая-нибудь реальная опасность? — тревожно спросил Вербов.

— Диспетчер ОСУ округа майор Никитин очень внимательно к вам присматривается…

— Только и всего? Никитин присматривается не только ко мне. Несколько дней тому назад я вошел неожиданно в кабинет Никитина, когда он изучал ваше личное дело, Гуляев.

— Что?! — резко спросил он и уже спокойно объяснил: — Меня Шабров премировал месячным окладом, копию приказа вложили в мое личное дело, очевидно, и вся причина. Вернемся к делу. Вы красивый мужчина, будьте скромнее в желаниях, это больше нравится женщинам. К деятельности Кармановой-конструктора не проявляйте никакого интереса, это может ее спугнуть. Если нужно, сделайте ей предложение. Я приготовил вам отличный свадебный подарок.

— Вы очень любезны, — иронически заметил Вербов. — Я могу подумать?

— Вы не можете думать, это решено. Вы будете делать то, что я вам говорю.

— Хорошо, вы схватили меня за горло, у меня нет выхода. Но предупреждаю вас…

— Условия ставлю я, понятно? — перебил его Гуляев. — Идите, нам не следует выходить вместе, и верните мне копии документов.

Бросив копии документов на колени Гуляева, Вербов вышел из ниши и ушел по аллее направо.

«Итак, Никитин брал к себе в кабинет мое личное дело. Никитин был первым человеком, перешагнувшим порог моей комнаты. Соседке по дому понадобилась пишущая машинка, и она, в течение шести лет избегая близкого знакомства с Бодягиной, пришла к ней с этой странной просьбой». Сопоставляя эти факты, рассматривая их со всех точек зрения, стараясь вспомнить во всех мельчайших подробностях свои встречи и беседы с Никитиным, Гуляев еще долго сидел на скамейке.

32. Как человек

Было еще очень рано, когда Трофим Фаддеевич открыл глаза. Он проснулся с ощущением необычайного душевного равновесия и покоя. Старик встал, немного размялся после неудобного сна в кресле и настежь распахнул окно.

В комнату ворвался чистый воздух раннего утра. Тонкие ребристые облака, еще окрашенные яркими красками зари, недвижно стояли в небе.

Из-под резного наличника окна выпорхнула серая мухоловка. Она взлетела на верхушку акации, оглашая воздух своим посвистом, ей ответил скворец-пересмешник, защебетала белая трясогузка, в мелодичную, скорбную песню дрозда врезалась звучная трель щегла, птичий перехлест звенел и переливался, смешиваясь с жужжанием и звоном стрекоз.

Трофим Фаддеевич придвинул кресло и сел у окна. Он сидел долго, на его глазах гряда пламеневших облаков стала золотисто-желтой. Скворец доверчиво слетел на подоконник, наклонил голову, заглянув в комнату, и улетел. С порывом легкого ветра донеслось:

— Доброе утро, товарищи! Начинаем урок гимнастики… — и затем звуки маршевой музыки, точно морские волны, то плескались у самого окна, то уходили и затихали вдали.

В восемь часов утра пришел Гуляев… Старик не встал к нему навстречу и не ответил на приветствие.

Пользуясь тем, что и калитка и входная дверь с ночи были не заперты, Гуляев прошел в комнату. Первое, на что он обратил внимание, была пачка денег на столе. Когда он уходил вчера, этой пачки не было. А главное: у Ступина от вчерашней растерянности и страха не осталось и следа, он был спокоен и в глазах его Гуляев примечал насмешливые огоньки.

«Старик меня выдаст», — подумал Гуляев и сказал:

— Я бы хотел, Трофим Фаддеевич, чтобы вы забыли все то, что произошло между нами вчера. Я много выпил до прихода к вам и зло пошутил.

— Как же, как же, кто старое вспомянет, тому глаз вон, — ответил старик.

— В знак того, что вы действительно на меня не сердитесь, давайте допьем, Трофим Фаддеевич, это вино, — предложил Гуляев.

— Как же, как же, давайте допьем, — согласился он и, точно заговорщик, подмигнул Вадику. Старику казалось, что Вадик смотрел на него с портрета и гордость за своего отца светилась в его насмешливых глазах.

Гуляев налил оставшееся вино в два стакана, прислушался и сказал:

— Трофим Фаддеевич, кажется, в калитку стучат, я, очевидно, закрыл ее.

Ступин подошел к окну, но никого не увидел. Он высунулся в окно и крикнул:

— Кто там?.. — но ему никто не ответил. Когда старик повернулся от окна, Гуляев, предупредительно передавая ему стакан с вином, сказал:

— Померещилось, это бывает, старость. Пью, Трофим Фаддеевич, за многие лета вашей жизни! — он медленно, маленькими глотками выпил свое вино, а Ступин, мысленно чокнувшись с Вадиком, выпил вино залпом и недовольно поморщился — вино горчило.

Как бы угадывая его мысли, Гуляев сказал:

— Вино горчит, всю ночь простояла бутылка открытой, — и добавил: — Надо вымыть стаканы, нечего мух спаивать. Не беспокойтесь, я вымою сам, — закончил он и, захватив посуду, вышел в прихожую, где в ведре, он это знал, стояла вода. Вернувшись в комнату, сказал:

— Пошли, Трофим Фаддеевич, трудиться?

— Пошли, — согласился Ступин.

Он закрыл окно, сунул в боковой карман лежащую на столе пачку денег, запер дверь и вышел на улицу, где его уже поджидал Гуляев. Им было по дороге только до угла. Здесь они простились: Гуляев свернул направо, а Ступин пошел налево к центру, к отделению Госбанка.

Старик бодро шел вниз по улице. Праздничное настроение не покидало его. Он только теперь понял, как тяготили его эти деньги, каким тяжелым грузом лежали они на его совести. Он шел, и ему хотелось петь. Он улыбался встречным знакомым, радовался яркой зеленой листве, видел высоко в голубеющем небе полет птицы, и… вдруг покачнулся голубой купол неба, старик схватился за сердце, колени его подогнулись и он тяжело опустился на гранитные ступеньки подъезда.

Так бывает в ясном, безоблачном небе: одинокое облако налетит и закроет солнце, и тускнеют в это мгновение яркие краски дня, а миг прошел, и снова светит солнце. Мгновенная боль и слабость прошли, Ступин поднялся и еще быстрее пошел в банк, он опаздывал на работу.

Когда старик уже увидел знакомую вывеску Госбанка — на прямоугольнике стекла золотые буквы по черному полю, опять опрокинулся купол неба. Точно голубой эмалированный таз, небо оказалось у его колен. Он схватился за сердце и опустился на порог.

Женщина участливо нагнулась к нему:

— Что с вами? Вам плохо?

Старик улыбнулся, но глаза его уже угасали.

— Передайте… что я… что я… как… чело… век… — почти беззвучно успел произнести старик.

Так умер Трофим Фаддеевич Ступин.

33. По замкнутому кругу

В воскресенье утром, захватив фотоаппарат, Никитин вышел из дома и позавтракал в заводской столовой. В городском парке он встретил Андрея Николаевича, того самого фотографа-любителя, с которым в один из выходных дней его познакомил Гуляев. Никитин вспомнил, что так и не воспользовался его приглашением зайти к нему и посмотреть фотоснимки.

Толстяк шумно приветствовал Никитина и затащил под тент закусочной пить пиво. Здесь их и нашел Гуляев.

Старик очень тепло поздоровался с обоими, даже справился о их здоровье. Потом неожиданно предложил выпить: сегодня был день его рождения.

— Я родился десятого июля по старому стилю, вот и считайте сами. Пригласить вас к себе не могу, живу по-холостяцки, поэтому вы здесь у меня в гостях!

Он заказал графинчик водки. Водку запивали пивом, закусывали конфетой «раковая шейка» многолетней давности.

Никитин понял, что старик что-то затевает. «Он хочет напоить меня? Отлично! Посмотрим, что будет дальше!» — думал Никитин, поднимая для тоста очередную стопку водки.

Пили все трое поровну. Старик был крепок и не пьянел. Толстяк чувствовал себя в своей стихии. Никитин же пьянел быстро, безудержно смеялся, был весел и даже пробовал петь.

Выпили много, затем все трое пошли к реке, сфотографировали несколько кадров и заскучали.

День был жарким, солнце припекало так, что только в тени еще можно было дышать. Ребятишки, бегая по отмели, оглашали воздух звонким, неумолчным криком.

— Товарищи, а как вы смотрите на то, чтобы искупаться? — предложил Андрей Николаевич.

Гуляев охотно поддержал предложение толстяка, сказав, что он может достать лодку, они переправятся на ту сторону и там искупаются. Никитин согласился, и Гуляев берегом вверх по течению пошел за лодкой.

Скрываясь от солнца в тени моторного баркаса, поставленного на козлы под окраску, они долго ждали, пока Гуляев не пригнал к берегу небольшую парную лодку.

Андрей Николаевич любил занимать командные посты, поэтому претендовал на место у руля, однако, когда он уселся на корме, нос лодки подскочил кверху, а корма зачерпнула воду. Пришлось толстяка пересадить на середину, а к рулю сел Никитин.

Ниже по течению была сделана перемычка, В прежнее время уже в середине лета речка мелела и ребята легко переходили ее вброд, теперь река была полноводной до глубокой осени и около города достигала значительной ширины.

Старик греб хорошо, широким, сильным взмахом, весло не уходило у него в воду по самый валек, а строго по край лопасти и выходило из воды ровно, без брызг. У старика было не по годам сильное, тренированное тело.

Никитин родился и вырос в Куйбышеве, все школьные каникулы он проводил на Волге. Его дядька, судовой механик на товаро-пассажирском пароходе «Магеллан», с началом школьных каникул брал Степана к себе на пароход. «Магеллан» долго выстаивал у всех пристаней, разгружаясь и принимая грузы, и Степан большую часть всей навигации проводил в воде, плавал как рыба, нырял с открытыми глазами, дольше всех своих сверстников мог быть под водой.

Опустив руку за борт и ощущая освежающую прохладу реки, Никитин вспомнил свое детство и юность на Волге и с нетерпением ждал той минуты, когда он сможет раздеться и прыгнуть в воду.

Но вот они добрались до берега и вытащили нос лодки на отмель. Гуляев, выбрав чистое место, воткнул в землю весла, и сняв рубашку, повесил ее на лопасти. В тени этого своеобразного тента они разделись. Легкий ветерок приятно освежал тело.

— Вы плаваете хорошо? — спросил Никитина старик.

«Как рыба», — хотел ответить Никитин, но сказал:

— Как топор, даже стыдно признаться.

— Сейчас река поднимется и выйдет из берегов, — пообещал, приближаясь к воде, Андрей Николаевич. — По закону Архимеда тело вытесняет столько жидкости, сколько весит погруженная часть. — С этими словами он зачерпнул горстью воду, взвизгивая и охая, побрызгал подмышками и полез в речку.

Гуляев широко раскинул руки и зажмурился от яркого солнца. Ветерок развевал его длинные волосы, пальцы его ног цепко, точно когти птицы, вцепились в край камня, на котором он стоял. И весь он приземистый, мускулистый, с бронзово-загорелой кожей, покрытой темными волосами, был похож на большую, хищную птицу.

Андрей Николаевич неподвижно держался на спине, и течение медленно относило в сторону его большое, тучное тело.

А Никитин лежал на леске, подложив руки под голову, и думал: «Почему он на вопрос Гуляева ответил, что плавает, как топор?» Он несколько раз задавал себе этот вопрос и не находил ответа. Это было подсказано каким-то подсознательным чувством.

— Пошли, Степан Федорович? — спросил Гуляев.

— Боюсь, купаюсь первый раз в этом году. К тому же я пьян, у меня все кружится перед глазами…

— Ничего, в холодной воде хмель как рукой снимет! Пошли! — сказал старик, легонько подталкивая Никитина к воде.

Намерения Гуляева становились для Никитина ясными, он решительно шагнул к реке и бросился в воду. Никитину хотелось размахнуться саженкой, а он должен был, загребая по-собачьи руками, тянуться за Гуляевым, плывшим сильным, свободным брасом.

Старик то отдыхал, лежа на спине, и поджидал Никитина, то вырывался вперед, то так же быстро возвращался назад, приговаривая: «Хорошо! Хорошо, черт возьми!»

Когда они были на середине реки и Никитин, тяжело дыша, подплыл к Гуляеву, он увидел лицо старика и понял, что с ним происходит что-то неладное.

— Судорога!.. Степан… Помогите! Помог… тону!! — закричал Гуляев.

Никитин быстро осмотрелся: Андрей Николаевич был далеко. Никитин понял, что старик умышленно, чтобы избежать свидетеля, затянул начало этой ловко разыгрываемой драмы.

«А вдруг все это правда? — неожиданно подумал Никитин. — Вдруг старик действительно, не рассчитав свои силы, тонет?!»

Он сделал несколько сильных взмахов и оказался подле Гуляева. Старик с криком «тону!» схватил его обеими руками за шею и сдавил с такой необычайной силой, что Никитин на миг потерял сознание.

Очнулся он, коснувшись ногами дна, открыл глаза и, встретившись взглядом с Гуляевым, быстро оценил обстановку. Огромным физическим усилием Никитин оторвал руки старика от своего горла и энергичным толчком поднялся на поверхность… Вслед за ним поднялся и старик, кашляя и извергая ртом и носом целые водопады воды, он то погружался под воду, то всплывал опять.

Схватив Гуляева за волосы и притянув к своему левому плечу, сильно загребая правой рукой, Никитин поплыл с ним к берегу.

Старик был в сознании, но очень слаб.

Когда Никитин вытащил его на берег, взял на руки, отнес и, положив на траву, послушал сердце, то убедился, что сердце его билось отличными ровными ударами и пульс был совершенно нормальный. Включаясь в эту игру, Никитин с обеспокоенным лицом спросил его:

— Ну что, Сергей Иванович, вам лучше?

— Спасибо… Вы мне спасли жизнь… — почти беззвучно ответил старик.

Никитин понял: несколько минут тому назад он был на волосок от смерти. Он шел по следам зверя, а зверь шел по его следам — они оба шли по замкнутому кругу.

34. На Смоленщине

Только в четверг удалось Никитину выехать на родину Гуляева; а в девять часов сорок две минуты, точно по расписанию, Никитин вышел в Смоленске из вагона скорого поезда и отправился в буфет нового вокзала.

Здесь он позавтракал и расспросил, как ему добраться до цели. Оказалось, нужно было по шоссе Смоленск — Починок — Рославль километров пятьдесят — до Пересна — ехать на попутной машине, затем по проселочной дороге двадцать километров на запад до самой реки Сож пешком, а если повезет, то на случайной подводе.

Хотелось до наступления вечера добраться до места, и Никитин, не задерживаясь, вышел на южное шоссе.

«Голосовать» ему пришлось недолго, уже через несколько минут остановился газик, и он подсел к шоферу в кузов. Это была машина колхоза «Рассвет» из-под Пересна. Шофер отвозил в Смоленск на колхозный рынок, где была торговая палатка колхоза, салат, цветную капусту, зеленый лук и землянику, обратно он вез пустую тару и два ящика масляных красок — колхозники ремонтировали клуб.

Шофер, молодой словоохотливый паренек, был рад попутчику. Он охотно выкладывал перед москвичом, словно коробейник, похваляясь товаром, все колхозные новости, но это не мешало ему лихо вести машину. Оберегая рессоры, он осторожно притормаживал на плохих участках дороги, на хороших же давал такой газ, что стрелка спидометра подскакивала к шестидесяти, а то и к семидесяти километрам.

Шофер хорошо знал район и уже через полтора часа затормозил перед проселком, наотрез отказавшись взять у Никитина деньги, простился и уехал.

Перед Никитиным была неширокая дорога: посередине узкая змейка зелени, по краям неровные взрытые колеи, а слева и справа стеной стояли хлеба, наливался тучный золотистый колос. Время приближалось к полудню, начинало припекать. Никитин ровным, неторопливым шагом пошел на запад. Он шел, напевая себе под нос песенку без конца и без начала, и думал о том, что его ждет во Всесвятах.

А в пять часов вечера Никитин уже был около Всесвятского сельсовета. Деревня Всесвяты состояла из сотни свежесрубленных домов. Вдоль крутого берега реки Сож дома шли двумя ровными рядами, а подле больших приусадебных участков зеленели молодые фруктовые сады.

В сельсовете его встретила молодая девушка лет восемнадцати, с забинтованной левой рукой. Она заменяла секретаря сельсовета Ивана Коляева, которого отправили в Смоленск на шестимесячные курсы.

Выслушав Никитина, девушка сказала:

— У нас народ больше новый: только те, что вернулись из армии или партизанили на Смоленщине, а так из прежних жителей тут никого не осталось.

— Кто же у вас партизанил, не знаете? — спросил Никитин.

— Как не знать, — с обидой сказала девушка. — У нас партизаны с отличием, уважением пользуются. Взять, к примеру, Василия Голышева или Матвея Копейкина. Они орденами награжденные, их каждый знает не только здесь, в районе, а и в области.

— Ну а где я могу Василия Голышева разыскать? — спросил Никитин.

— Он на стане, что под Ерохином. Да вы мимо проходили, это километров семь по шоссейке. До Ерохина дойдете, там спросите первую полеводческую Василия Голышева, — лучшая бригада.

— Вот обида, — сказал Никитин, — я в Ерохине молоко пил. Ну, что делать, пойду обратно, — закончил Никитин, простился с девушкой и вышел из сельсовета.

Когда Никитин добрался до стана первой полеводческой бригады и не без труда разыскал Василия Голышева, солнце уже село, но над истомленной утренним жаром землей еще дрожало знойное марево.

Василий Голышев был высокий загорелый мужчина лет сорока, волосы у него росли везде — в ушах, в носу, на груди и плечах, густые заросли бровей нависали над большими светлыми глазами. Голышев производил впечатление сильного, энергичного человека, одет он был в выцветшую на солнце голубую майку, старые, но чистые солдатские брюки и тапочки. Когда Никитин разыскал Голышева, тот подле небольшого обмелевшего ручья, сидя прямо на траве, мылил голову и брил ее безопасной бритвой. Он не удивился приходу незнакомого человека: бригада Голышева была передовой, поэтому из района да и области часто заезжал к нему всякий народ по делу, а иной раз и без дела.

Никитин поздоровался, опустился на траву и только теперь почувствовал, как он устал, отвык от таких переходов — два десятка километров по жаркой проселочной дороге сделали свое дело: ноги горели. Он снял туфли, носки и опустил ноги в ручей: сразу стало легче.

— Пешком? — понимающе спросил Голышев.

— Пешком, да еще с десяток километров зря протопал.

— Из Смоленска? — продолжая бриться, спросил Голышев, так как в районе он что-то таких не видел.

— Нет, из Москвы, — ответил Никитин, наслаждаясь покоем. Он лег, подложив под голову пиджак, и неожиданно обнаружил бутерброды, забытые им в кармане пиджака.

— Из Москвы?! — уже более внимательно переспросил Голышев. И когда Никитин утвердительно кивнул — рот его был занят бутербродом, — бригадир добавил: — Это не еда, всухомятку, сейчас поужинаем.

Побрившись, Голышев вымыл голову прямо в ручье, вытерся чистым вафельным полотенцем и, встав, предложил Никитину пройти на стан. Оттуда доносился аппетитный запах щей.

Но Никитин отказался: здесь никого не было — и они могли спокойно поговорить.

— Вот, товарищ Голышев, мое удостоверение, — сказал Никитин, передавая ему маленькую темно-красную книжицу.

Голышев, не торопясь, посмотрел документ и, возвращая его владельцу, заинтересованный, сел с ним рядом.

Никитин не мог посвятить Голышева во все подробности дела Гуляева, поэтому, опуская ряд фактов, он рассказал о цели своего приезда.

Когда он закончил рассказ и достал из записной книжки фотографию Гуляева, было уже так темно, что пришлось зажечь спичку.

Голышев посмотрел фотографию и сказал:

— Он похож на Гуляева, как собачья будка на комбайн! Гуляев был младше меня на год — ему было бы сейчас сорок лет, а этому около шестидесяти. Нет, товарищ майор, сейчас поужинаем, потом я запрягу лошадь, и смотаемся мы в хату, я вам покажу фотографию Сергея Гуляева. Мы с ним дружили еще ребятами, его жизнь передо мной вся на ладони и смерть тоже… — тихо добавил он.

Когда уже поздно ночью они добрались до дома Голышева на подводе, наполненной душистым сеном, то Никитин крепко спал. Однако при первом прикосновении к нему проснулся, слез с подводы и вошел в дом.

Голышев включил электричество. Жил он с женой и маленькой дочкой в большом просторном доме, жил хорошо. Это чувствовалось по всему. И хоть жены не было — она работала бригадиром животноводческой бригады, а дочка была в детском саду, во всем доме был строгий порядок и чистота.

— Разрешите карточку этого Гуляева, погляжу еще раз, — сказал Голышев, когда они сели за стол, и, рассмотрев фотографию при ярком свете электричества, уверенно добавил: — Старый знакомый.

35. Штурмбаннфюрер

Вот что рассказал Василий Голышев:

«Все мужчины из Всесвят ушли в леса к партизанам. Сергей Гуляев оставался в селе для партизанской связи. Жил он в своей избе, скрывался под полом.

Однажды на зорьке нагрянули в село каратели. Суд у них был скорый: мужиков нет — стало быть, в партизанах. Согнали они всех стариков, старух да ребятишек в церковь, забили окна да двери досками, облили бензином и сожгли. Ну, а после все село разграбили и спалили.

Только ночью удалось Сергею выбраться из подвала, печь обвалилась и придавила дверь в подполье.

Все село, сто сорок дворов, выгорело. Лишь кое-где остовы печей, обуглившиеся, зловеще торчали среди развалин и еще тлеющих пожарищ.

Сергей постоял около того, что было когда-то его домом. Подавленный горем, простился с родным пепелищем и, решив уйти к партизанам, стал вдоль Сожа ольшаником пробираться на юг.

Он шел ночью. Проваливаясь глубоко в снег, пробиваясь через густые заросли ольшаника, сквозь пургу и колючий ветер, голодный, без сил, он упорно шел на юг, и только одна сила — сила ненависти держала его на ногах.

В партизанском штабе готовились к большой операции. Для получения дополнительных сведений о расположении карательного отряда командование послало в разведку семь человек, в том числе и меня.

Вышли мы ночью на лыжах и километрах в пятнадцати от партизанского штаба нашли обмороженного и умирающего с голода Гуляева.

Я решил вернуться в штаб вместе с Гуляевым. До рассвета оставалось не так много времени, а днем здесь шныряли на лыжах фрицы, то и дело прочесывая из автоматов густые заросли ольшаника. Передвигались мы медленно и с наступлением рассвета наткнулись на гитлеровскую заставу.

Так я и Сергей Гуляев попали в руки обер-лейтенанта Курта Бормана.

Под усиленным конвоем нас перевезли в Рославль. Допрашивали поодиночке и вместе. Как допрашивали — понимаете сами. Им были нужны сведения о партизанском отряде, поэтому они в средствах не стеснялись. Но наши настоящие мучения начались с приездом вот этого типа, — Голышев указал на фотографию Гуляева. — Этот тип, только без усов, одетый в форму гестаповского офицера, отлично говорил по-русски, у него был такой запас всяких жестоких выдумок, что рассказывать не хватит ночи.

Сначала он назвал себя нашим соотечественником и другом, убеждал нас в том, что поражение Советской Армии неизбежно и что тех, кто своевременно это поймет и вступит на путь активного сотрудничества с немцами, ждут почести и слава. Он даже поставил в пример самого себя. Мол, я это понял еще в тридцать седьмом году».

— Как вы сказали, в тридцать седьмом году? — переспросил его Никитин.

— Да, он понял это в тридцать седьмом году, и вот результат — он исполняет обязанности штурмбаннфюрера!

— Значит, этот… тип, как вы его называете, уже в тридцать седьмом году переметнулся к гитлеровцам?! — уточнил Никитин.

— Мы его так поняли. Прошло несколько дней. Нас даже перевели в лучшее помещение и стали регулярно кормить. Потом у него терпение лопнуло и… тут он себя показал, господин штурмбаннфюрер. А на третий день Серега… Они его раздели догола, привязали во дворе к столбу и поливали водой. Мороз был лютый, градусов тридцать, с ветром.

Голышев замолчал и долго смотрел остановившимся взглядом куда-то вперед, поверх своего собеседника, потом встал, подошел к этажерке и достал из книги пачку фотографий и документов. Нашел нужную фотографию и молча передал ее Никитину.

Это был уже пожелтевший снимок, сломанный посередине.

На Никитина смотрели два парня. Они были сняты на фоне кипарисов, пальм, белой лестницы и моря, нарисованных аляповато и грубо, а сверху белая надпись: «Привет из Смоленска». Парни стояли обнявшись, и в одном из них Никитин без труда узнал Василия Голышева. Другой… другой был Сергеем Гуляевым, — рослый малый с добродушной, веселой улыбкой.

— Мы с Сергеем в тридцать девятом были на трехмесячных курсах полеводов в Смоленске. Ну вот, кончили эти курсы, на радостях сфотографировались на базаре у пушкаря, — пояснил Голышев. — Я эту фотографию, когда уходил, с собой взял на память.

— Как же вам удалось бежать? — спросил его Никитин.

— Нас было человек пятьдесят. Заставили нас вырыть яму и расстреляли из автомата. В меня две пули угодило. Вот сюда и сюда. — Голышев показал предплечье и бедро. — Спихнули нас в яму, кое-как землей забросали и ушли. Ночью я из ямы выбрался, с километр прополз к лесу, а потом меня подобрали наши.

Голышев историю своего бегства рассказывал так просто, точно какой-то обыденный случай. Но Никитин отлично понимал, сколько нужно было иметь воли к жизни для того, чтобы пережить все это, вновь подняться, любить, иметь семью, улыбаться, шутить, творчески трудиться и стать большим, уважаемым человеком.

Пока Никитин размышлял над рассказом Голышева, хозяин разобрал высокую нарядную кровать и приготовил ему постель.

Утром хозяин разбудил Никитина чуть свет. Никитин умылся холодной колодезной водой и перешел на другую половину дома, где его уже ждал по-праздничному накрытый стол и жена Голышева, Фрося, женщина лет тридцати, высокая, полная, с привлекательным запоминающимся лицом.

Они позавтракали сметаной, салатом из свежих овощей, горячим курником и выпили чаю. Мужчины пошли на другую половину, и Никитин записал рассказ Голышева, взял у хозяина фотографию его с Гуляевым, пообещав вскоре вернуть.

Голышев запряг лошадь и за три с небольшим часа довез его до шоссе. Здесь Никитин еще раз поблагодарил Голышева за помощь, за широкое гостеприимство и не без сожаления простился с этим простым, чудесным человеком.

36. На автостраде

Никитин вернулся из Смоленска в субботу вечером. Скорый поезд опоздал на двадцать восемь минут. Прямо с вокзала он поехал к полковнику Каширину, но не застал его. Узнав, что из архива еще никаких сведений не поступило, Никитин за столом капитана Гаева написал краткую докладную записку и, приложив к ней собранный материал, оставил все для передачи полковнику.

Из министерства Никитин прошел пешком на Петровку в центральную театральную кассу, не без труда купил там два билета в Зеркальный театр Эрмитаж на оперетту «Вольный ветер» и с краткой запиской отправил их Кире Рожковой. Он обещал девушке билеты в Большой театр, но… Большой театр был закрыт на ремонт.

Домой Никитин добрался только в десять часов вечера, поднялся к себе на второй этаж. Удивило вот что: французский замок, раньше открывавшийся совершенно свободно, не поддавался ключу. Осторожно вынув его и тщательно осмотрев замок, Никитин увидел несколько свежих царапин, как будто в замок вводили металлический предмет значительно шире ключа.

Повозившись несколько минут, он все же открыл дверь, вошел в прихожую, зажег свет и осмотрелся. Все было так, как он оставил перед своим отъездом. Никитин прошел все комнаты, зажигая везде свет, но… все было на своих местах. Если посторонний человек и побывал здесь за время его отсутствия, то следов никаких не оставил.

Никитин подошел к письменному столу, тщательно осмотрел его и выдвинул средний ящик: здесь лежал томик Марка Твена с автографом капитана Бартлета и вложенная в книгу вырезка, где цитировалась статья газеты «Дейли экспресс».

Никаких записей или документов Никитин у себя не держал, но… умный, опытный агент мог сделать некоторые обобщения и на основе осмотра того, что здесь было.

Никитин мысленно поставил себя на место этого агента. Скажем, диспетчер ОСУ слишком внимательно присматривается к моему образу жизни. Но вот он уезжает на три дня в командировку — блестящая возможность осмотреть его личные вещи, чтобы проверить свои подозрения. Прихожу сюда, квартира пуста. Открываю замок и тщательно все осматриваю. В столе уже знакомый мне томик Марка Твена. Первый вывод: диспетчер ОСУ знает английский язык. Дальше — вырезка из газеты, черта, сделанная ногтем, фраза, сказанная им у меня дома: «Зачем вы подчеркиваете ногтем страницы?» Зная язык, диспетчер легко определит, что черта сделана мной, и следовательно… второй вывод: меня подозревают и ведут за мной наблюдение.

Так рассуждал он, все еще продолжая пристально изучать обстановку, но ничего нового обнаружить ему не удалось.

«Или все эти подозрения лишены всяких оснований, или агент настолько осторожен и опытен, что следов своих он не оставляет», — подумал Никитин и отправился к Горбунову.

Метод, где предметы и явления рассматриваются в их взаимосвязи и взаимодействии, был острым и сильным орудием в руках Горбунова. Разговаривать с ним, слушать его простые и ясные суждения было для Никитина просто удовольствием. Кроме того, Роман Тимофеевич был сейчас необходим ему, чтобы решить все эти сложные вопросы дня.

Однако и секретарь горкома тоже имел право на отдых. В горкоме, кроме дежурного, не было никого. Никитин пошел к Горбунову на квартиру, но и там его не застал. Соседка сказала, что Роман Тимофеевич в Москве, слушает концерт в Колонном зале, стало быть, раньше часа-двух дома не будет.

Только теперь Никитин почувствовал, что проголодался. Он свернул в центр и направился в ресторан.

А в это время Павел Русых с большим сожалением следил за тем, как стрелка часов приближалась к десяти часам вечера: в одиннадцать кончалась его увольнительная, а расставаться с Шурой ему не хотелось.

Они шли по уединенной аллее парка, тесно прижавшись друг к другу. Сегодня был один из самых значительных дней их жизни: Шура получила извещение из Московского инженерно-строительного института о том, что допущена к экзаменам, а Павел уже прошел собеседование и был принят в военно-инженерное училище.

Перед ними будущее открывало свои манящие светлые дали.

Проводив Шуру домой, Павел шел в стройбат по обочине автострады. Тротуар для пешеходов был огорожен, его все еще асфальтировали. Он шел под впечатлением встречи с девушкой и был полон волнующих, невысказанных слов, которые всегда почему-то приходят тогда, когда той, кому хотелось бы их сказать, уже нет с нами.

А Никитин вышел из ресторана и по сложившейся привычке свернул на дорогу «раздумья», как про себя называл он место своей вечерней прогулки. Шел он по обочине автострады вдоль молодых, недавно посаженных кленов и думал о том, что события сегодняшнего дня требуют быстрых и оперативных решений. «Даже мысленно скрестив шпагу с врагом, всегда предполагай противника сильным и умным», — учил его полковник. Сейчас, следуя этому правилу, Никитин анализировал события.

«Гуляев подозревает, что я иду по его следу. Уверенности у него нет, но оснований для подозрений много. На реке он пытался от меня избавиться, но потерпел неудачу. Ему, конечно, жалко бросать насиженное место, где он пустил глубокие разветвленные корни, но после неудачи на реке он должен или срочно повторить на меня покушение, или немедленно скрыться».

А Павел шел и думал… Что думает парень, когда ему двадцать лет, когда он влюблен и любим, когда будущее свое, точно жар-птицу, крепко держит в руках?! Он шел и думал о том, как чертовски хороша жизнь.

Обогнавшая Павла легковая машина на мгновение осветила идущего впереди человека, и парень узнал в нем майора Никитина. Майор шел в том же направлении, что и Павел, сосредоточенный, углубленный в свои мысли.

Вдруг позади себя Павел услышал трельные свистки. Он остановился, обернувшись, стал всматриваться в перспективу улицы и вскоре понял, что причиной свистков было обычное нарушение правил: с большой скоростью и потушенными фарами в их сторону мчалась грузовая машина, а вслед ей неслись свистки милиционера.

Машина мчалась почти бесшумно по самой середине автострады, затем резко свернула вправо. Павел услышал короткий крик и в скупом блике света, упавшего из окна, увидел в правом углу промелькнувшей машины знакомый крючок из проволоки.

Павел бросился вперед и в двадцати шагах почти наткнулся на человека, лежащего лицом вниз поперек кювета. Темное пятно крови у левого бедра расползлось по серой ткани костюма, и сломанное кленовое деревцо накрыло его нежной листвой. Павел нагнулся над упавшим и осторожно повернул его на спину — это был майор Никитин.

Кто-то из остановившихся прохожих чиркал спичкой, но спички гасли на ветру.

— Где здесь близко есть телефон?! — спросил Павел.

— Через два дома, вон там, в аптеке, — ответил кто-то из граждан. Павел бегом бросился в указанном направлении и столкнулся с шофером Елагиным, выходящим из дверей закусочной.

— А, русская смекалка! Кто, солдат, за тобой гонится?! — спросил его Елагин. Он был навеселе, стоял, широко расставив ноги, засунув руки в карманы брюк.

Если бы сейчас здесь, на этом месте, Павел встретил собственного деда Захара Арсеньевича, который только вчера прислал ему письмо с Урала, то и тогда он бы удивился меньше, чем увидев Сашу Елагина. Только что, несколько минут тому назад, он видел его машину, а сейчас он видит Елагина выходящим из закусочной и вдобавок навеселе.

Лицо Павла выражало такое недоумение, что Елагин присмотрелся к нему внимательнее, подошел вплотную и, дыша прямо в лицо винным перегаром, спросил:

— Ты что, парень, с ума соскочил?!

Тут только Павел вспомнил Никитина и бросился бегом в аптеку. Пока он получил разрешение поговорить по телефону, пока добился телефона скорой помощи и дозвонился, ему ответили, что они уже знают о происшествии и машина вышла на место.

Павел вернулся на автостраду, Никитин лежал на носилках, и врач при ярком свете фар делал ему укол камфоры. Затем Никитина подняли в машину и увезли.

37. События развиваются стремительно

Ночью дежурный по ОСУ позвонил на квартиру полковнику Шаброву и сообщил ему о несчастье с Никитиным. Полковник вызвал машину и вместе с Марией Сергеевной поехал в больницу. Врач вышел к ним в приемную, но ничего утешительного сказать не мог.

— Небольшая царапина на бедре, без каких-либо костных повреждений. Хуже то, что при падении пострадавший сильно ударился головой — все признаки сотрясения мозга.

— Он в сознании? — спросил полковник.

— Пульс хорошего наполнения, брадикардии[2] пока не наблюдается, но больной в бессознательном состоянии. Вот все, что пока могу вам сказать, — закончил врач, извинился и ушел.

Когда они сели в машину, Мария предложила заехать на телеграф, дать телеграмму Ксении, жене Никитина, но Шабров категорически запротестовал:

— Подождем немного. Если его состояние не улучшится, тогда дадим телеграмму. Ксения готовит диссертацию, не нужно преждевременно ее волновать.

По дороге домой они заехали в милицию, но, кроме того, что Никитин был сбит машиной ГАЗ-51, они ничего не узнали нового. Номер машины был залеплен грязью, машина шла с погашенными фарами, и водитель был, очевидно, пьян — вот все умозаключения, которые сделал дежурный, пообещав найти нарушителя.

Утром, после бессонной ночи, Шабров позвонил в больницу по телефону. Ему ответили, что больной находится по-прежнему в бессознательном состоянии.

Весь день Никитин не приходил в сознание, а в понедельник…

Говорят: «понедельник — день тяжелый», и, действительно, этот день начался в ОСУ нелегко. За то время, что Никитин работал в управлении, все сослуживцы прониклись к нему дружеским расположением. Поэтому, придя утром на работу и узнав о несчастье с диспетчером ОСУ, все заволновались; событие обсуждалось во всех отделах управления, никто ничего толком не знал, но случай на автостраде уже оброс сотней романтических подробностей.

Больше всех волновался Гуляев. И это было понятно: он был обязан Никитину жизнью. Старик уже дважды звонил в больницу, но ничего утешительного ему сообщить не могли, — Никитин не приходил в сознание.

Вполне объяснимое в такой обстановке волнение совершенно выбило Гуляева из колеи, и начфо по ходатайству сослуживцев отпустил старика домой. Но Гуляев пошел не домой: купив в цветочном киоске большой букет красной гвоздики, он отправился в больницу, вручил букет для передачи больному и настойчиво просил свидания. Он рассказал врачу, чем обязан Никитину, растрогал рассказом дежурную сестру и довел до слез молоденькую санитарку. Но… свидания ему не дали, больной по-прежнему был без сознания.

Старик так разволновался в больнице, что его заставили принять валериановые капли и санитарка провожала его до самых ворот. Уходил он старческим, расслабленным шагом, прикладывая платок к глазам.

Вторым человеком, принявшим близко к сердцу несчастье с Никитиным, была Шура; все у нее валилось из рук, она ходила взад и вперед по пустой приемной, всхлипывая и теребя зубами косынку.

Когда Шабров, насупившийся и злой, прошел в кабинет, крикнув на ходу «Вербова ко мне!» — Шура бросилась в кабинет начальника МТО, но Вербова не было и вообще его сегодня никто не видал.

— Вербов еще не приходил, — осторожно доложила она полковнику.

— Как не приходил?! — обозлился Шабров и посмотрел на часы. Было двадцать минут двенадцатого. — Закажите Москву!

— Кого в Москве?

— Вербова, квартиру!

Шура поняла, что над головой Вербова собирается гроза, вышла из кабинета, стараясь не шуметь, и, сняв трубку, попросила стол заказов.

Когда в ожидании телефонного разговора Шабров, взбешенный результатом утреннего осмотра объектов, метался по кабинету, Шура доложила ему о том, что Москва на линии. Полковник взял трубку:

— Москва? Москва?!

— Не вешайте трубочку, — предупредила его телефонистка, потом резко затрещал телефон, и телефонистка сказала: — Вас вызывает Москва, отвечайте!

— Я слушаю! Москва, я слушаю! Да, ОСУ, начальник управления полковник Шабров слушает. Что? Инженера Никитина? А кто спрашивает? Из округа? Он болен. Его сбили автомобилем. Вчера вечером. Положение тяжелое, предполагают сотрясение мозга. Да, — и, повесив трубку, сказал Шуре: — Очень расстроился товарищ.

Да и как было товарищу не расстраиваться: Никитину звонил полковник Каширин, он утром прочел докладную записку майора, ознакомился со всеми материалами и решил, что надо немедленно принимать оперативное решение, а тут такое несчастье!..

Передав в архив через капитана Гаева дополнительные данные о Гуляеве, Каширин вызвал машину и выехал навестить Никитина.

Тем временем Шабров наконец связался по телефону с квартирой Вербова и узнал, что Евгений Николаевич получил отпуск и еще в субботу ночью выехал на Рижское взморье.

— Кто со мной говорит? — надрывался Шабров.

— Говорит с вами сосед Евгения Николаевича по квартире Легошин, — ответил старческий тенорок.

— Товарищ Легошин, с вами говорит начальник управления полковник Шабров! Я никакого отпуска Вербову не давал! — все более горячась, кричал Шабров.

— Не знаю, товарищ полковник, давали вы ему отпуск или не давали, но в субботу он сказал мне, что неожиданно получил отпуск и ночью скорым поездом выехал в Ригу, — не торопясь, невозмутимо ответил тот же дребезжащий тенорок.

Полковник в полном недоумении опустился на стул. «Что же это, а?» — только и сумел он выговорить. Раздался опять продолжительный звонок, и полковник снял трубку.

— Кончили говорить? — спросила телефонистка.

— Да! Нет!! Товарищ, — спохватился Шабров, — у вас Москва еще на линии?!

— Москва на линии, — ответила телефонистка.

— Закажите мне срочный, Рижский вокзал, справочную.

— Одну минуту, не кладите трубочку, — предупредила его телефонистка и через минуту сказала: — Говорите!

— Справочная вокзала?! — спросил Шабров и, услышав утвердительный ответ, спросил: — В субботу ночью есть поезд на Ригу? Та-а-к… — протянул он и вытер платком набежавший на лоб пот.

В субботу ночью никакого поезда на Ригу не было, поезда отправлялись в 10.20 и 15.34.

Шабров позвонил секретарю и вызвал к себе начфо. Когда майор Козлов, и без того встревоженный вызовом, вошел к нему в кабинет, он увидел Шаброва в таком состоянии бешенства, в котором еще ни разу не приходилось его видеть.

— Где Вербов?! — резко спросил его полковник.

— Не знаю. Вербов мне не подчинен и исполняет обязанности начальника МТО. Он в вашем, товарищ полковник, подчинении… — растерянно ответил майор.

— Что числится у тебя за Вербовым? — сдерживая себя, сквозь зубы спросил Шабров.

— В субботу получил три тысячи рублей под отчет, для расплаты…

— Три тысячи?! — удивился Шабров и, немного остыв, распорядился: — Сейчас же выезжайте в Москву, на квартиру Вербова. Адрес возьмите у секретаря и на месте выясните обстоятельства дела.

Майор с облегчением подумал: «Пронесло», — и выскочил из кабинета. А в кабинете опять раздался телефонный звонок. Звонил начальник стройбата, подполковник Дементьев, он просил немедленно принять его по весьма срочному делу.

Дав согласие, полковник положил трубку. Вошла Шура и доложила, что приехавший из Москвы товарищ просит его срочно принять.

Войдя в кабинет, приезжий товарищ осторожно захлопнул дверь на замок и, протянув Шаброву удостоверение, сел в кресло у стола.

— Мы с вами, Петр Михайлович, заочно знакомы давно, — сказал он, — у вас начинал свою военную службу Степан Никитин, который работает со мной вот уже десять лет.

— Эх, Степан, Степан… — горестно произнес Шабров, возвращая полковнику Каширину его удостоверение, и добавил: — Надо же такое, а? Четыре года отвоевал — жив остался, а вот здесь случайно, глядишь, голову сложит…

— Ну, это как сказать… воюет он не четыре года, а все одиннадцать. Да и сейчас, если голову сложит, то скорее всего в бою, понятно? — сказал Каширин.

— Вы думаете… — начал было Шабров, но в кабинет постучали. Приоткрыв дверь, он увидел подполковника Дементьева. Подполковник был человек напористый, к тому же Шабров сам обещал Дементьеву срочно принять его. Извинившись перед Кашириным, Шабров впустил в кабинет начальника стройбата.

Шура предупредила Дементьева, что полковник занят с приехавшим товарищем из Москвы, поэтому, войдя в кабинет и увидев приезжего в штатском костюме, подполковник замялся… Но Шабров вывел его из затруднения, сказав, обращаясь к Каширину:

— Командир стройбата подполковник Дементьев, по важному делу, разрешите?..

— Пожалуйста, мешать не буду. Я к вам, товарищ полковник, зайду позже. В какой больнице лежит Никитин?

— Знаете, товарищ полковник, ведь я тоже насчет майора Никитина… — неожиданно вмешался Дементьев.

Каширин, собравшийся уйти, опять сел и с интересом спросил:

— Что-нибудь новое?

— Докладывайте! — разрешил Шабров.

— В субботу, — начал подполковник, — рядовой первой роты стройбата Павел Русых около одиннадцати часов ночи возвращался в стройбат, и на его глазах произошла вся катастрофа с Никитиным. Рядовой Русых утверждает, что во всей этой истории меньше всего случайности, что машина шла на большой скорости, с погашенными фарами, почти посередине автострады, а майор, так же как и рядовой Русых, шел около кювета, вдоль обочины.

— Ну, что я вам сказал?! — обращаясь к Шаброву, воскликнул Каширин.

— Самое главное, товарищ полковник, рядовой Русых клянется, что он узнал автомашину! Это наша машина номер 10–88, шофер Елагин, вольнонаемный…

— Десять-восемьдесят восемь… — повторил Шабров, записывая в блокнот, — Е-ла-гин…

— Еще не все, товарищ полковник. Когда рядовой Русых бросился в аптеку, чтобы вызвать «скорую помощь», в нескольких шагах от катастрофы он столкнулся с шофером Елагиным, выходящим из закусочной. Шофер был навеселе, и, конечно, не он вел машину, а сменщика он не имеет, на машине работает один.

— Рядовой Русых сам вам доложил о происшедшем? — спросил его полковник Каширин.

— Рядовой Русых был отпущен по увольнительной до двадцати трех часов, явился в стройбат с опозданием почти на тридцать минут. Младший лейтенант Забелин, дежуривший по части, за опоздание наложил на рядового Русых взыскание. Когда я утром узнал об этом, то очень удивился — рядовой Русых отличник боевой подготовки, бригадир передовой бригады строителей. Я ходатайствовал перед командованием о направлении его на учебу, и вдруг такой случай, взыскание. Вызвал к себе Русых и вот узнал эту историю… Взыскание я дал указание снять.

— Прошу вас, — сказал Каширин, посмотрев на часы и обращаясь к Дементьеву, — к пятнадцати часам вызвать этого шофера к начальнику гаража по вопросу, скажем… экономии горючего. Вы, товарищ подполковник, никому еще об этом не рассказывали?

— Нет, не из болтливых, — с легкой обидой в голосе ответил Дементьев.

— Вот и хорошо, — делая вид, что не заметил обиды, сказал Каширин. — Буду вам очень благодарен, если этот разговор останется между нами. Прошу предупредить об этом и рядового Русых. Его вызовите к себе в кабинет на четырнадцать тридцать, а я к вам подъеду.

— Попрошу вас, товарищ полковник, — обратился он к Шаброву, — уточнить, какие машины, номера, фамилии шоферов, по каким нарядам работали вчера, в вечернюю смену; какие машины сколько совершили ездок, по какому маршруту и когда вернулись в гараж. Все это настолько важно, что прошу никому не перепоручать, выясните сами, непосредственно в гараже. Я буду у вас в четырнадцать часов. Где эта больница?

— Дам вам провожатого, чтобы вы не плутали, — предложил Шабров.

— Не годится, лучше мы поплутаем, — отказался Каширин и, взяв адрес, написанный Шабровым на листке из блокнота, простился и вышел.

38. Хороший друг

Когда-то эта больница была учреждена земским собранием и называлась «земской больницей». В большом тенистом парке стоял здесь приземистый двухэтажный корпус да несколько одноэтажных домиков. За годы советской власти земская больница выросла в большое лечебное учреждение с десятком трехэтажных корпусов, отлично оборудованных, сверкающих чистотой и порядком. Но почему-то и сейчас, по старой памяти, горожане называли больницу «земской».

Полковник без труда нашел нужный корпус на боковой аллее парка. Поднимаясь по ступенькам лестницы, он почувствовал такое волнение, что вынужден был остановиться и присесть на ступеньку лестницы. Каширин вспомнил свою первую встречу с Никитиным, войну, ранения, разлуки, работу, которая поглощала все, не оставляя для дружбы даже времени, чтобы молча вдвоем выкурить по одной папиросе.

Их дружба выдержала суровую проверку и, точно клинок в огне испытаний, закалилась и стала прочней.

Чем больше думал Каширин, тем труднее было примириться ему с мыслью о том, что Степан тяжело и, быть может, неизлечимо болен, а вот он, почти старик, сидит здесь и видит, как высоко в небе кружится белый голубь, и слышит, как шумит листва, и чувствует запах цветов… Большим усилием воли Каширин заставил себя подняться и открыть тяжелую дверь.

Главный врач принял его у себя в кабинете. Это был уже совсем старый человек, седой, с усами и бородкой клинышком, в очках с толстыми стеклами и без оправы. Звали его Станиславом Николаевичем, работал он в этой больнице уже сорок лет.

Каширин, назвав себя родственником Никитина, попросил его сказать всю правду, ничего не скрывая, как бы эта правда ни была горька.

Станислав Николаевич сложил вместе кончики пальцев, наклонив набок голову, посмотрел на Каширина поверх очков, потом снял очки и, протирая стекла безукоризненно чистым платком, сказал:

— Что ж, батенька, я тоже так считаю, что худая правда лучше, того-этого, красивой лжи. Положение больного мне не нравится. Легкое травматическое повреждение на бедренной части не внушает никаких опасений, но вот… комоцио церебри, так сказать, сотрясение мозга — тяжелое заболевание. И куда оно приведет, того-этого, не знаю. Да, батенька, я практикую сорок лет, а вот жизнь на моих глазах десятки раз опровергала то, что мы называем классическим течением болезни. Час тому назад к больному вернулось сознание, но… налицо явление ретроградной амнезии, полной потери памяти. Он не помнит даже своей фамилии и никого не узнает! Но вы не отчаивайтесь, батенька, не отчаивайтесь, есть некоторая надежда. Отсутствие повышенного внутричерепного давления создает предпосылки для некоторой надежды.

Станислав Николаевич надел очки, помолчал и закончил так:

— Ну, что ж, батенька, давайте пройдем к больному, но, того-этого, будьте готовы, что он вас не узнает. Понимаете, сильное сотрясение мозга как бы вытряхнуло из его памяти все прошлое, все, чем он когда-то жил.

Они прошли в комнату сестры-хозяйки, где Каширин надел белый халат, затем долго шли по длинному коридору и остановились у палаты № 7. «Степан когда-то считал семерку счастливой цифрой», — с горечью подумал Каширин и вслед за Станиславом Николаевичем переступил порог комнаты. Он слышал, как от волнения у него стучало в затылке, и сердце сжималось и замирало.

Никитин лежал в палате один. Это была большая, светлая комната с широким венецианским окном в парк. Степан мало изменился, только побледнел и немного осунулся. Когда они вошли и главврач отпустил медсестру, Никитин открыл глаза. Казалось, на мгновение в них мелькнул живой интерес, но это, очевидно, только показалось… Он смотрел безучастным, невидящим взглядом, и только пальцы его были неспокойны — он расстегивал и застегивал пуговицу на пододеяльнике.

Так молча, в какой-то скорбной паузе, они постояли около больного, потом Каширин спросил:

— Разрешите, Станислав Николаевич, побыть мне несколько минут у больного?

— Пожалуйста. Ему это, того-этого, не повредит. Я скажу дежурной сестре, — согласился главврач и вышел из палаты.

Оставшись наедине с больным, Каширин прикоснулся к безвольно лежащей руке Степана, пожал ее и вдруг… почувствовал ответное пожатие.

— Мы одни, Сергей Васильевич? — очень тихо, но внятно спросил Никитин.

Каширин хотел ответить и не мог… От волнения и неожиданности у него перехватило дыхание.

— Не сердись, Сергей Васильевич, иначе поступить я не мог. Мое ранение не случайность, а второе покушение. Если бы оно не удалось — Гуляев бы скрылся.

Полковник Каширин понимал и одобрял поступок майора Никитина. Но Сергей Каширин, уже почти пережив всю тяжесть утраты друга, не мог простить ему этой мистификации.

— Не понимаю, Степан, как тебе удалось провести врача? — так же тихо спросил его Каширин.

— Ночью, когда меня привезли в больницу, я легко провел дежурного врача. «Контузионный синдром и отдаленные результаты повреждения черепа» — тема диссертации Ксении. Я отлично помню ее врачебные наблюдения над ходом болезни и старался возможно точно их воспроизвести. Но утром главврач быстро меня разоблачил. Пришлось довериться ему и рассказать все…

— Как! — воскликнул Каширин. — Главврач знает обо всем и чуть не уморил меня своей диагностикой?!

— А ты как назвался?

— Мужем твоей сестры…

— Как же ты хотел, чтобы он тебе доверился?! Здесь был у меня сегодня утром Роман Тимофеевич, мы совещались втроем, и он поручил Станиславу Николаевичу охранять меня от всяких случайных посетителей.

— Как все это произошло?

— Я расскажу все по порядку. Чтобы нам не помешали, Сергей Васильевич, в ручку двери вставь ножку стула, это отлично помогает.

У Каширина потеплело на сердце, он прижал к себе Степана, похлопал его по спине. Потом пошел и закрыл дверь.

39. Машина 10–88

Выйдя из больницы, полковник Каширин поехал в горком партии. Горбунов принял его, они обсудили создавшуюся обстановку, вызвали начальника райотдела, связались с Москвой по телефону и договорились этой ночью провести операцию.

Здесь же в кабинете у Горбунова полковника разыскал по телефону капитан Гаев. Каширин по голосу Гаева понял, что произошло что-то важное. И действительно: этой ночью на станции Поныри со скорого поезда Москва — Батуми сняли Вербова. При нем было обнаружено неотправленное письмо на имя Гуляева. Кроме того, отдел архива, пользуясь новыми данными, полученными Никитиным на Смоленщине, обнаружил в материалах тридцать седьмого года исчерпывающие биографические данные так называемого Гуляева.

Поручив капитану Гаеву быть в райотделе со всеми материалами сегодня к семнадцати часам, полковник выехал в стройбат.

В приемной, около кабинета начальника стройбата, его уже дожидался Павел Русых. Из беседы с рядовым Русых полковник не узнал ничего нового, так как обстоятельный доклад подполковника Дементьева исчерпал полностью эту тему. Захватив Павла с собой в машину, полковник выехал в гараж стройбата и, оставив Павла в машине, прошел в кабинет. Здесь его ждал начальник ОСУ.

Вот что удалось за это время выяснить полковнику Шаброву: вчера, в воскресенье, вечерняя смена вывозила с карьера «8-бис» бутовый камень на объект «А-17». Для вывозки камня было занаряжено три машины, в том числе и машина 10–88, шофер Александр Елагин. Все машины сделали по три ездки, машина 10–88 сделала одну ездку. Шофер объясняет это тем, что засорился бензопровод и машина свкжкр

рабочего времени была на простое. Машина 10–88 прибыла в гараж ровно в 24 часа, в полной исправности, за исключением правого крыла, на котором обнаружена свежая вмятина.

Эти данные полковник Шабров в письменном виде передал Каширину. Время близилось к пятнадцати часам, поэтому, поблагодарив. Шаброва и простившись с ним, Каширин проводил его до машины и вернулся в кабинет.

Еще раз внимательно прочитав рапорт полковника Шаброва, Каширин задумался. Многое было неясно: «Если шофер Елагин сбил на автостраде Никитина, то как он оказался через минуту в закусочной? Русых показывает, что машина на большой скорости ушла вниз по автостраде к мосту, — думал Каширин. — Машиной шофера Елагина воспользовался кто-то другой, и в то время как Елагин сидел в пивной, этот другой совершил покушение на Никитина. Кто же этот другой? Задача с одним неизвестным, решение напрашивается само — Гуляев. Никитин час тому назад прямо указал на Гуляева. Если так, то что такое Елагин? Сообщник? Безвольное орудие в руках Гуляева? Или объект шантажа?»

Полковник взял копию биографии Елагина и внимательно прочел ее. Нет, биография этого человека не вызывает никаких сомнений. Достоверно также, что он родился здесь, в этом городе, вырос, учился, отсюда ушел в армию, хорошо воевал, имеет боевые отличия, вернулся в родной город, женился… Здесь все было предельно ясно. «Что же связывает этих людей?!» — спрашивал себя полковник. Но размышления его были прерваны: Саша Елагин явился сам.

Елагин был вызван к начгару по вопросу перерасхода горючего. Он приготовился к этой встрече, смело открыл дверь кабинета, вошел и, увидев за столом чужого человека, в нерешительности остановился на пороге. Встретившись глазами с неизвестным, Елагин еще больше смутился и, переминаясь с ноги на ногу, не знал, куда деть свое большое, сильное тело. Он засунул руки в карманы брюк, вынул их, поковырял на ладони мозоль, зачем-то посмотрел на потолок.

— Вы Александр Захарович Елагин? — спросил полковник.

— Я Елагин, точно, — ответил шофер и улыбнулся, отчего его добродушное, простое лицо стало удивительно приятным.

— Садитесь, товарищ Елагин, — мягко сказал полковник, указывая на стул перед столом. Елагин тщательно, как делал он все, закрыл дверь и воспользовался приглашением.

— Вот мое удостоверение, давайте познакомимся, — сказал полковник, передавая ему темно-красную книжицу.

Елагин прочел удостоверение и положил его на край стола.

— Вы вчера возили бутовый камень с карьера «8-бис»?

— Ну, возил… — не глядя на полковника, ответил Елагин.

— Кому вы давали вчера свою машину?

— Никому… — краснея, сказал Елагин.

— Вы нигде не останавливались в городе и никому не передавали машину?

— Нет… — так же ответил Елагин.

Полковник встал, прошел в приемную и сказал своему шоферу, чтобы он привел из машины Павла. Когда он вернулся в кабинет, Елагин сидел все в той же позе.

— Значит, вы, Елагин, утверждаете, что никуда от машины не отлучались и в городе не были? — подчеркнул полковник.

— Не отлучался и в городе не был… — повторил Елагин.

Когда в кабинет вошел Павел Русых и выжидательно остановился посередине комнаты, Елагин бросил на парня косой взгляд и, безнадежно махнув рукой, сказал:

— Ладно, ты иди, русская смекалка, мы тут без тебя чуток потолкуем, все равно я врать не умею.

Полковник, передав Павлу Русых лист чистой бумаги, сказал:

— Пойди, товарищ Русых, в приемную, напиши все, как было, и подожди, я тебя вызову.

Когда Павел вышел из кабинета, полковник посмотрел на Елагина и напомнил ему:

— Я жду.

— Вчера в десять часов вечера я передал свою машину Гуляеву, — начал Елагин, — а в полдвенадцатого он мне машину вернул, вот… — неожиданно закончил он.

— А вы это время прохлаждались в закусочной?

Елагин не ответил, только еще больше залился краской.

— Та-ак, — протянул полковник: — Что же, он вам за это платил?

— Обязан я ему, ну он меня…

— Что, прижал?

— Прижал, — согласился Елагин.

— Расскажите подробнее, Елагин, это в ваших интересах.

Елагин помолчал, осмотрелся по сторонам, избегая внимательных серых глаз полковника, и, махнув рукой, сказал:

— Ехал я, это было под май, по Московской улице. Ну не скажу, чтоб шибко, ехал по правилу, а тут девчонка, вот такая махонькая, — Елагин показал рукой, какая была девчонка, и продолжал: — Она мяч уронила, он и покатился на мостовую, она за ним, тут я ее… чуток крылом… Она упала… мне бы остановиться, отвезти девочку в больницу, а я… испугался, такой страх меня охватил, я газу — и в сторону…

— Когда же это было? — спросил полковник.

— Тридцатого апреля.

Он говорил, не сдерживая волнения, и видно было, что это все наболело и давно ему хотелось рассказать правду, чтобы раз и навсегда покончить с укорами своей совести.

— Приехал я, машину в гараж поставил и решил рассказать начгару. Только я вышел из гаража, а навстречу мне Гуляев. «Что, говорит, с тобой такое? Лица на тебе нет». Ну, я вижу, человек ко мне с душой подошел, — все ему рассказал. Спрашиваю: «Как быть?» А он говорит: «Все равно не докажешь, что не виноват, три года тюрьмы обеспечено. Лучше концы в воду: я тебе другую путевку сделаю, а эту давай сюда». Порвал он путевку и еще так говорит: «Скажем, что ты сегодня ездку не делал, мотор у тебя отказал. Пойди и чего-нибудь там разбери…»

— И вы согласились? — укоризненно сказал полковник.

— Испугался… — тихо сказал Елагин и добавил: — Женился я, жена на сносях, хорошая женщина, люблю я ее, а тут тюрьма…

— Потом стал вас Гуляев прижимать, так?

— Точно. Отказать я ему не могу, он машину берет, а я его в закусочной дожидаюсь. Куда он ездит, что делает, — не знаю. Уж как я хотел от него освободиться — нет, как клещ в собачье ухо, вцепился и не выпускает.

Полковник снял трубку телефона и, позвонив в больницу, попросил соединить его с главврачом.

— Станислав Николаевич? Здравствуйте, это еще раз беспокоит вас полковник Каширин. Не откажите в любезности выяснить одно обстоятельство: тридцатого апреля к вам была доставлена маленькая девочка, сбитая грузовым автомобилем. Меня интересует состояние ее здоровья, имя, фамилия и адрес ее родителей. Прошу вас позвонить мне по телефону… Какой здесь телефон? — спросил он Елагина, закрыв трубку рукой.

— Два-семнадцать.

— Два-семнадцать, — повторил полковник и положил трубку. — Права у вас с собой? — обратился он к шоферу.

— Вот, — ответил Елагин, положив права на стол.

Полковник перелистал книжечку. Первый талон был цел: шофер первого класса Александр Елагин не имел нарушений.

— Права останутся у меня, Елагин, придется нам еще с вами встретиться.

— Когда? Я сегодня жену отвез в родильный… — глухо сказал Елагин.

— Мы вас вызовем. Вы не волнуйтесь, думаю, что…

В это время раздался телефонный звонок. Полковник снял трубку.

— Да. Кого вам нужно? Да, Станислав Николаевич, это я. Сейчас, — взяв карандаш, полковник приготовился записывать. — Московская улица, дом тридцать два, квартира девять, Кузовлева Таня. Когда ее выписали? Четвертого мая? Хорошо. Большое спасибо. — Полковник положил трубку.

— Жива?! Девочка-то жива?! — радостно воскликнул Елагин.

— Жива. Везет тебе, Елагин, — незаметно для себя переходя на ты, подтвердил полковник. — На тебе адрес, пойди к ее родителям и чуток потолкуй с ними. Девочку повидай, глядишь, так будет лучше. А завтра к десяти утра напиши все подробно и передай в райотдел для полковника Каширина. Если встретишь Гуляева, молчи как рыба, меня не видел и со мной не говорил. Понял?

— Понял, товарищ полковник. Можно идти?

— Иди! — улыбаясь, сказал полковник, и Елагин выбежал из кабинета.

40. Страницы биографии

Точно в назначенное время капитан Гаев прибыл в райотдел и, разыскав полковника, которому отвели отдельный кабинет, вручил ему письмо Вербова и объемистую папку.

Полковник вскрыл письмо. Вот что писал этот авантюрист и проходимец:

«У меня нет политических убеждений, за которые я хотел бы бороться. Зарабатывать деньги вашим ремеслом не стоит, мой способ легче и безопаснее. Пока водятся на нашей земле такие доверчивые люди, как Шабров, мне вообще нечего волноваться. Путем шантажа и угроз вы хотели заставить меня принять участие в шпионаже и диверсии. По-вашему, это “война в потемках”. Но я человек не военный, и мне это не подходит.

Знаю, что вы мне все равно не дадите спокойно жить, а жизнь под вечной угрозой разоблачения равносильна пытке. Потому уезжаю и думаю, что это единственно правильное решение».

Полковник сложил письмо и с удовлетворением заметил:

— Итак, деятельность человека «без политических убеждений» закончилась. Хорошо, что этот тип находился в поле нашего зрения. Кроме этого письма, было что-нибудь интересное? — спросил полковник.

— Ценности и большая сумма денег, около ста тысяч.

— Та-ак… — протянул полковник и пододвинул к себе папку. На обложке ее было написано:

«ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ ТЕРЕХОВ

1937–1942–1945 гг.»

Ниже другими чернилами была сделана свежая приписка:

«он же ГУЛЯЕВ СЕРГЕЙ ИВАНОВИЧ 1952 г.»

Первые две страницы представляли собой листы толстого картона с наклеенными на нем различными фотографиями Терехова.

Заметив, как прищурился полковник, рассматривая фотографии, капитан Гаев достал из кармана лупу, предусмотрительно захваченную из Москвы, и передал Каширину.

На первой фотографии, семейной, была группа: Терехов Николай Николаевич — отец, Терехова Ева Казимировна, урожденная Ожеховская — мать и сын Владимир пятнадцати лет в гимназической форме. Снизу приписка: «Петербург, 1907 г. В день пятнадцатилетия Владимира».

На следующей фотографии был снят Владимир — студент 2-го курса Петербургского университета и стояла дата: 1912 год. Нагловатый юноша с застывшей презрительной улыбкой. В нем еще трудно было угадать его последующий облик.

На третьей фотографии был снят молодой человек с гладко зачесанными волосами на прямой пробор и маленькими усиками, в высоком крахмальном воротнике, галстуке с дорогой булавкой, с массивной золотой цепью у жилетного кармана. Он сидел, самодовольно развалясь в кресле, держа в руке папиросу. Снизу была надпись: «В день открытия частной практики. 12 декабря 1916 года. Петербург».

На этой фотографии сходство Терехова с Сергеем Гуляевым было бесспорным.

Было еще несколько любительских фотографий и маленьких снимков для удостоверений со следами различных печатей.

Ниже полковник читал:

«Раздел первый

Владимир Николаевич Терехов родился в городе Ташкенте в 1892 году. Отец его, Николай Николаевич, вице-председатель Русско-Азиатского коммерческого банка, мать из мелкопоместной дворянской семьи Ожеховских.

Закончил первую мужскую гимназию в Ташкенте в 1910 году, в 1915 году кончил юридический факультет Петербургского университета, в 1916 году в Петербурге открыл частную юридическую практику.

В 1918 году выехал в Ростов-на-Дону. Здесь встречает многих своих друзей по Петербургу, политических единомышленников, вступает в белогвардейскую армию и становится видной фигурой в штабе казачьего атамана Краснова.

В октябре восемнадцатого года, после разгрома белогвардейских войск атамана Краснова под Царицыном, Терехов бежит и пробирается в Одессу, где еще находятся войска Антанты.

В апреле 1919 года, после разгрома южной группировки войск Антанты, Терехов пытался бежать за границу, но это ему не удалось.

В середине 1919 года Терехову через Кавказ — Баку — Красноводск удается пробраться в Ташкент. Здесь, наученный горьким опытом, избегая всякого активного участия в деятельности туркестанских меньшевиков, он отсиживается под крылышком своего отца, в то время как его мать через Персию бежала в Польшу.

В 1922 году Терехов пробирается на Северный Кавказ, а в 1923 году устраивается в Северо-кавказскую контору Экспортхлеба в качестве юрисконсульта и, скрыв свое прошлое, проникает в Коммунистическую партию. Здесь его находит некий Плавинский и, угрожая разоблачением, требует оказания активной помощи польской разведке. Этого же хочет и его мать Ева Ожеховская, письмо от которой привез из Варшавы Плавинский.

Терехов становится активным польским шпионом и получает кличку “Казимир”. Его связывают с крупным агентом польской разведки Гаранговичем. В 1924 году Терехов-“Казимир” выезжает в город Минск, где лично получает от Гаранговича задание примкнуть к правотроцкистской оппозиции.

Так Терехов-“Казимир” становится активным троцкистом.

В 1927 году, после поражения троцкистской оппозиции, Терехова исключают из партии, но, выполняя тайное указание Троцкого, Терехов подает двурушническое заявление об отказе от своих политических взглядов.

В 1928 году за непосредственное участие в организации кулацкой повстанческой “Вандеи”[3] на Северном Кавказе троцкисты оказывают Терехову особое доверие.

С этого времени начинается его головокружительная карьера. В 1929 году он директор конторы Экспортхлеба, а в 1934 году Валиховский по заданию Крестинского вербует его в немецко-фашистскую разведку. Владимир Терехов-“Казимир” — получает новую кличку “Лукс”, что по-немецки значит рысь.

В конце 1936 года Терехов-“Казимир”-“Лукс” направлен Крестинским в Германию с целью передачи шпионских сведений начальнику немецкого генерального штаба генералу Хассе.

В связи с окончательным разоблачением и разгромом троцкистов в СССР Терехов-“Казимир”-“Лукс” остался в Германии.

Установлено по материалам предварительного следствия по делу антисоветского “правотроцкистского блока”.

Раздел второй

С 1937 года Терехов-“Лукс” становится консультантом по русским вопросам при VI управлении гестапо, шефа политической разведки Шелленберга, в отделе “Остен”, под началом Густава Мюллера».

— Помнишь, Гаев, — сказал полковник, — Густав Мюллер, получатель шифровок в берлинских бандеролях на имя Ридаля??

— Помню, товарищ полковник. Иоганн Келлер — он же Густав Мюллер.

«Здесь, в VI управлении гестапо, Терехов развернулся. Старый, сначала только польский, а затем и немецкий шпион нашел себе самое широкое применение.

В начале 1941 года Терехов-“Казимир”-“Лукс” становится руководителем специальной школы по подготовке кадров для диверсии, террора и шпионажа на территории СССР.

В начале 1942 года его, исполняющего обязанности штурмбаннфюрера, направляют на территорию, временно оккупированную фашистскими войсками, для руководства на Смоленщине крупным карательным отрядом по подавлению партизанского движения.

В конце 1942 года Терехов-“Казимир”-“Лукс” был переброшен в тыл Советской Армии в качестве резидента немецкой разведки и для организации шпионажа и диверсии.

Установлено по материалам архива VI отделения политической разведки, захваченным при взятии советскими войсками г. Берлина в 1945 году».

Полковник закрыл папку, встал, прошелся по кабинету и сказал Гаеву:

— Какой матерый предатель! Дальше его биография будет дописана по материалам следствия, но предугадать ее не трудно. После разгрома фашистской Германии он притаился. Рысь потеряла хозяина и превратилась в безобидного домашнего кота. Он все эти годы жил тихо, стараясь не обращать на себя внимания, и ждал, терпеливо ждал своего времени.

Прошло несколько лет, через посредство всяких келлеров-мюллеров его разыскали новые хозяева, и домашний кот опять превратился в опасную, хищную рысь.

41. Гроза собирается

Низко над городом висели тяжелые темные облака. Было безветренно, листва на деревьях замерла в напряженном ожидании. Издалека, из-за потемневшей серой реки и черной полосы соснового бора, доносились глухие раскаты грома.

Обливаясь потом, прихлебывая газированную воду из стеклянной банки, сидела в вестибюле больницы дежурная санитарка Клава Рукавишникова. Шел восьмой час вечера.

«Хоть бы какого ни на есть дождичка», — подумала Клава вслух и подошла к окну. Выглянув на центральную аллею, она увидела знакомого старика, которого только сегодня утром провожала до ворот.

Старик вошел в вестибюль и поздоровался с Клавой, в глазах его было неподдельное волнение и тревога.

— Ну, как наш Степан Федорович? — с надеждой спросил старик. — Все без сознания?

— Чем так, лучше бы без сознания! — сказала она, махнула рукой и шепотом, доверительно добавила: — Память у него начисто отшибло — как его зовут, не может вспомнить.

Старик даже присел от огорчения, и Клава пожалела, что сказала правду.

— Хоть бы посмотреть на него, — тоскливо произнес он и добавил: — Одним бы глазком, а?

Клаве стало жалко, и она согласилась:

— Ладно, пойдемте, только тихо. — Санитарка пошла вперед по длинному коридору, а следом за ней Гуляев. Около палаты № 7 они остановились — дверь в палату была немного приоткрыта и из-за двери доносился голос.

— Там дежурный врач, — шепотом сказала Клава, — пошли назад!

— Сестричка, миленькая, я только в щелочку на него гляну, а? — взмолился старик. Клава вздохнула, женское сердце — не камень, и согласилась, а старик и не дожидался ее согласия, он жадно приник к щели…

Никитин лежал на спине, смотря вперед бессмысленным, невидящим взглядом. Около него сидел дежурный врач. Врач был молодой, случай ретроградной амнезии был первым в его пока еще недолгой практике, и его чрезвычайно интересовало течение этой редкой болезни.

— Вы меня слышите? — спрашивал он больного.

— Да…

— Вас зовут Степан Федорович? Я говорю, Степан Федорович, не так ли? — настаивал врач.

— Да…

— Вы, Степан Федорович, женаты? — и после паузы: — Как ваша фамилия?

— Доктор, я устал… спать хочу, — вяло сказал больной.

Резко отодвинув стул, доктор встал, а старик отскочил от двери и, увлекая за собой Клаву, на цыпочках, с необыкновенной для его возраста прытью, помчался по коридору.

На этот раз провожать старика до ворот не было необходимости: он мужественно переносил несчастье своего друга и бодро вышел из больницы.

Около больницы старик взял такси и поехал в центр. Здесь, не отпуская машину, он зашел в гастроном, купил бутылку шампанского и поехал на окраину, где в маленьком домике родителей жены жил Саша Елагин.

Не доезжая двух кварталов до домика Елагина, Гуляев расплатился с шофером и пошел пешком.

Елагина дома не оказалось, словоохотливая соседка сообщила старику все новости:

— Варю сегодня утром отвезли в родильный, а Саша сам не свой, очень волнуется и все около родильного петляет…

Поблагодарив соседку за сведения, старик направился к родильному дому. Совсем стемнело. Порывом налетел ветер и затих. Где-то далеко-далеко мелькали редкие вспышки молний.

Было восемь часов вечера, когда в палату № 7 с большим пухлым портфелем в руке вошел главврач больницы. Дежурная сестра, задремавшая в кресле подле больного, вскочила испуганная и долгое время не могла понять того, что говорил ей Станислав Николаевич:

— Да вы что, матушка, того-этого, белены объелись, что ли?! В третий раз я вам говорю: пойдите в коридор, сядьте у двери и никого не пускайте в палату, я хочу осмотреть больного. Понятно?

— Понятно… — виновато проронила сестра и вышла в коридор.

Закрыв дверь испытанным способом, засунув ножку стула в дверную ручку, Станислав Николаевич достал из портфеля одежду и обувь Никитина и шепотом сказал:

— Ну, батенька, девятый час, торопитесь.

Никитин оделся в течение нескольких минут, сердечно пожал руку старого врача, поблагодарив его за помощь, погасил свет в палате, открыл окно и легко выпрыгнул в парк.

Станислав Николаевич, убедившись в том, что его «пациент» благополучно выбрался, тихо закрыл окно. По совету Никитина засунул в опустевший портфель подушку и, не зажигая свет, вышел в коридор. Дежурной сестре он сказал:

— Больной в тяжелом состоянии. Сидите здесь и никого не пропускайте в палату. Ваша фамилия Анисимова? Так вот, товарищ Анисимова, персонально вы отвечаете за жизнь больного. Полный, того-этого, покой. Да-с, покой и изоляция, — закончил главврач и удалился к себе в кабинет.

Сначала Сашу Елагина попросили вежливо уйти из родильного дома, потом он всем так надоел своим нетерпеливым волнением, что его, не стесняясь, выгнали.

Елагин постоял, подумал и медленно побрел в сторону ближайшей закусочной выпить кружку-другую пива. А спустя несколько минут в родильный дом пришел Гуляев.

Узнав, что Елагин не так давно ушел, и решив, что они в этой непроглядной тьме разминулись, он опять пошел к дому Елагина. Соседка, сидевшая на скамейке, узнала его. В окнах дома было по-прежнему темно, за воротами овчарка, учуяв чужого, подняла неистовый лай.

Старик попросил соседку передать Саше Елагину бутылку вина вместе с его поздравлением:

— Пусть выпьет за здоровье новорожденного! — сказал он и пошел прочь.

Охватившее его беспокойство заставило двигаться быстрее, он очень торопился и через пятнадцать минут уже подходил к своему дому на Вольной улице.

У Бодягиной было повышенное кровяное давление, поэтому с мокрыми компрессами на голове и на сердце, отодвинув к стене бумажные цветы, она лежала на кровати, точно покойница, убранная цветами ядовитых расцветок.

— Анитра Лукьяновна, — сказал старик, — я заболел, у меня, очевидно, лихорадка — озноб такой, что не могу согреться. Я затоплю печь.

В середине июля, в такой душный день, когда вот-вот разразится гроза и даже птицы изнемогают от зноя, топить печь было безумием, но Бодягиной сейчас было все равно, она махнула рукой, и старик поднялся на мезонин.

На этот раз ставни в окнах мезонина были закрыты наглухо. Весь дом, погруженный во тьму, покосившийся и потемневший от времени, выглядел зловеще. Вдруг из трубы вырвался сноп искр и повалил густой дым.

Через полчаса старик с чемоданом в руке спустился по лестнице и вышел на улицу. Осмотревшись по сторонам, он быстро пошел вниз к реке.

Трудно было что-либо различить в окружающей темноте, но, напрягая зрение, старик пристально всматривался вперед, часто останавливался, прислушиваясь, и быстро шел опять.

Услышав позади себя шаги, он остановился и сел на чемодан, обмахиваясь платком. В вспышке молнии Гуляев увидел идущего человека. Человек прошел мимо. Старик подождал, пока шаги его удаляясь не затихли, и медленно, чтобы не нагнать незнакомца, направился в том же направлении.

Мария Сергеевна была одна. Мишка гостил у тетки Ксении, а Петра полчаса тому назад вызвали в управление. Перед уходом краткий разговор по телефону заметно встревожил Шаброва. Беспокойство мужа передалось Марии.

Она сидела за своим рабочим столом. В мягком свете зеленого абажура настольной лампы лежал перед ней томик Лермонтова. Глаза ее скользили по строчкам стиха, но мысли были далеко.

В тревожном предчувствии Мария прислушивалась к редким шумам с улицы. Вот кто-то быстро прошел мимо окна. Протяжный, мелодичный гудок пассажирского пароходика прозвучал где-то далеко внизу на реке. Урча и громыхая кузовом, прошла грузовая машина, вместе с ней пронеслась мимо песня — звонкие девичьи голоса пели «Молодежную». Это дневную смену с «Красного металлиста» отвозили в заводской городок. «Стало быть, десятый час, — думает Мария, — а на улице темень такая, что хоть глаз выколи».

Тихо. Слышно, как в комнате громко тикает будильник. И беспричинная тревога Марии сливается воедино с этой настороженной тишиной.

Вот опять шаги, их слышно издалека, позвякивает железная подковка на каблуках идущего, ближе, еще ближе, и шаги затихли у дома. Когда Мария встала и набросила на голову косынку, раздался легкий стук в дверь.

Марию Сергеевну срочно вызывали в ОСУ.

Когда Мария свернула с Первомайской улицы на Гвардейскую, где помещалось управление, на противоположном углу она увидела, как ей показалось, мужа — он курил, и папироса в непроницаемой тьме вспыхивала красным колючим огоньком. Шабров не курил, поэтому было маловероятно, чтобы человек с папиросой был именно он. Кроме того, кто же, как не муж, мог вызвать ее в ОСУ?

Открыв дверь кабинета полковника Шаброва, Мария увидела незнакомого полковника, седого человека в очках. Он поднялся ей навстречу и, протянув руку, представился:

— Полковник Барыбин. — И добавил, разглядывая ее внимательным, участливым взглядом: — Садитесь, Мария Сергеевна.

Мария села в предложенное кресло. Полковник открыл папку, на которой Мария успела прочесть: «Дело начальника ОСУ полковника Шаброва П. М.».

— Вы, Мария Сергеевна, написали письмо в Городской комитет партии, — начал полковник. — Это письмо было направлено в парткомиссию политотдела окружного военного стройуправления. Комиссия поручила мне разобраться в этом деле.

Мария почувствовала, как краска горячей волной заливает ее лицо. Она думала, что, получив ее письмо, Роман Тимофеевич вызовет Шаброва, побеседует с ним, развенчает Вербова, поможет ей оторвать мужа от этого пошляка, внесшего разлад и беспокойство в их дружную, спаянную семью, а получилось… «Дело полковника Шаброва».

Точно прочитав ее мысли, полковник заметил:

— Вы не думайте, Мария Сергеевна, что мой приезд связан только с вашим письмом. Парткомиссия политотдела имела несколько сигналов партийной организации о неблагополучии в управлении, о доверчивости и самоуспокоенности начальника ОСУ.

— Я люблю мужа, — сказала Мария и, разглядывая пестрый узор косынки, как бы увидев его впервые, добавила: — Петр Михайлович — сильный человек, и не знаю… Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, что у него хватит и силы и мужества…

— Мне думается, что мужества у полковника Шаброва хватит. Труднее… — начал было полковник и нерешительно замолчал. Но, почувствовав на себе пытливый и тревожный взгляд Марии, закончил: — Труднее будет ему правильно оценить ваш поступок.

— Я не только жена. Прежде всего я член партии. Наконец, мое письмо не было направлено против мужа. Я боролась за человека, за отца моего ребенка, которого люблю и уважаю.

— Сумеет ли он понять?

— Сумеет! — уверенно ответила Мария. Но где-то в глубине ее сознания поднялось еще едва ощутимое, все растущее чувство тревоги.

Беседа с полковником Барыбиным была непродолжительной. У дверей кабинета, уже прощаясь, Мария спросила:

— Как вы думаете, товарищ полковник, что ждет мужа?

— Есть приказ начальника военно-строительного управления округа о снятии полковника Шаброва с должности начальника ОСУ. По партийной линии — не знаю. Думаю, что если партийная комиссия вынесет ему строгий выговор с занесением в личное дело, это будет не суровое решение.

Пока Мария спускалась по лестнице, пока шла длинным, пустынным двором, одна и та же мысль неотступно преследовала ее: «Как отнесется к ней муж? Сумеет ли он разобраться в тех искренних чувствах, которые руководили ею при написании письма? Как все это повлияет на их жизнь, сплотит ли еще крепче их дружную когда-то семью или…»

Шабров ждал Марию на улице. Он молча взял ее под руку, и они, не торопясь, точно гуляя, пошли к дому. Мария прижала его руку к себе и, ощутив ответное пожатие, улыбнулась своему счастью.

42. Лицом к лицу

Свинцово-серая, лежала река у деревянных мостков. Глухо звенели причальные цепи лодок, пахло смолой и гнилым деревом. Даже здесь, у реки, не чувствовалось прохлады.

Старик прислушался: было тихо, безветренно. Он ждал вспышки молнии, чтобы осмотреться, но как назло молнии не было, черные грозовые облака, космами свисая вниз, были недвижимы.

Он нагнулся, пошарил по земле руками и нашел то, что искал — крупные камни. Открыв чемодан, он положил в него несколько камней и, тщательно закрыв на замок крышку, с трудом поднял чемодан, влез в лодку, пробрался на корму и, напрягая все силы, осторожно перевалив чемодан через борт, опустил его в воду. Почти одновременно вспыхнула молния и раздался негромкий всплеск.

Некоторое время старик еще пробыл в лодке. Он сидел на корме и всматривался в окружающую его темноту. Потом вылез на мостик и стал подниматься в гору.

Прошло десяток минут. Из-за сложенного штабеля леса вышел человек, его движения были быстрыми и точными. Человек разделся, оставив свои вещи прямо здесь, на берегу, влез в лодку, прошел на корму и осторожно, не издав даже всплеска, опустился в воду… Он долго был под водой, вынырнул, часто дыша, держась за борт лодки, отдохнул и снова ушел под воду. Затем показался, уже держа в руке что-то тяжелое. Так, перехватывая одной рукой борт лодки, он подобрался к причальным мосткам, попытался поднять на мостки уже знакомый нам чемодан, но не смог; тогда, держа чемодан одной рукой в воде, а другой уцепившись за доски настила, он взобрался на мостки и после этого с трудом поднял чемодан наверх.

Человек открыл крышку чемодана, вынул камни и, тщательно спрятав чемодан между бревен, быстро оделся и бросился вверх по узкой тропинке, ведущей кратким путем через парк прямо к центру.

Сегодня предстояла трудная ночь, поэтому, сняв пиджак, полковник Каширин прилег отдохнуть на диван. Окно было закрыто, и портьера задвинута. В этой гнетущей духоте он не мог уснуть и долго лежал на спине, положив под голову руки.

Раздался резкий телефонный звонок. Он вскочил, ища в этом незнакомом для себя кабинете кнопку выключателя. Нашел, включил свет и снял трубку.

Выслушав донесение, положил трубку и открыл дверь в приемную, где, сидя в жестком кресле, дремал капитан Гаев. Тут окно было открыто, но душно было так же, как в кабинете.

Почувствовав на себе взгляд, Гаев открыл глаза и спросил, точно продолжая длинную беседу:

— Что-нибудь новое?

— Да, — скупо ответил полковник и добавил: — Здесь окно открыто, пойдем в кабинет.

Когда они вошли в кабинет и Гаев плотно закрыл дверь, полковник сказал:

— В 21.30 он жег бумаги и, судя по запаху, пленку, а в 22 часа бросил в речку чемодан, в котором оказались: пишущая машинка, рация образца сорокового года фирмы «Телефункен», соломенная шляпа, чесучевый китель и темные очки. Что скажешь?

— У зверя чутье острое, чует недоброе, заметает следы и готовится к отлету, — сказал в раздумье капитан Гаев.

— Распорядись, капитан, перенести операцию на ноль тридцать. Боюсь, что тянуть нельзя, этой ночью он может скрыться.

Гаев вышел из кабинета. Полковник посмотрел на часы: было 22 часа 15 минут. Времени оставалось достаточно, Каширин выключил свет и лег на диван.

А Саша Елагин сидел на ступеньках входа в родильный дом, охватив голову руками, прислушиваясь к каждому шороху, каждому крику. Он то и дело облизывал пересыхающие от волнения губы и ждал.

Сегодня был день тревог и волнений. В шесть часов утра он вызвал «скорую помощь» и отвез жену в родильный дом: у нее уже начались схватки. Всю дорогу она, сжимая его руку, стонала сквозь плотно сжатые зубы. Саша помнит этот стон, слышит его еще и сейчас, видит ее глаза, полные боли и ужаса.

Потом… потом… встреча с полковником Кашириным, ложь, стыд и позор разоблачения, неизвестность будущего.

Потом Московская улица, дом тридцать два, Таня Кузовлева. Он узнал ее еще во дворе — маленькая, голубоглазая девчурка с льняными косичками. Он поманил ее, и она доверчиво пошла к нему. Саша помнит ощущение радости, охватившее его, он прижал к себе эту маленькую девочку, которую считал погибшей по своей вине… По своей?! — подумал Елагин, и недоброе чувство проснулось у него к Гуляеву.

Но Елагин не мог сосредоточиться ни на ком, кроме своей жены. До него долетел глухой и протяжный крик, и он опять перенесся к ней, в муках дающей жизнь его ребенку.

В это время дверь родильного дома открылась, и выглянувшая акушерка спросила:

— Это вы Елагин?

— Я Александр Елагин… — едва выговорил он от волнения.

— Поздравляю вас с рождением сына. Нормальный, хорошо развитый мальчик, похож на вас.

— А она, она-то как? — все больше волнуясь, спросил Елагин.

— Чувствует себя отлично, спит. Вы хорошо сделаете, если тоже пойдете спать: двенадцатый час ночи, — закончила она и закрыла дверь.

Елагин постоял на пороге, улыбнулся, отошел на противоположную сторону улицы, зачем-то посмотрел на окна родильного дома, как будто он мог что-нибудь там увидеть, и быстро пошел к дому.

Полковник Каширин спал целый час. Проснувшись, не сразу сообразил, где он. Несколько минут еще лежал, отдаваясь ощущению тишины и полного покоя, затем под унылый аккомпанемент пружин старого дивана встал и включил свет. Почти одновременно в дверь постучали.

На пороге кабинета стоял Гаев.

— Товарищ полковник, Роман Тимофеевич ждет вас с двадцати трех часов! — доложил Гаев.

— Почему не разбудили?! — недовольно опросил Каширин.

— Капитан не виноват, — вмешался входивший Горбунов. — Я не разрешил вас будить. Вам предстоит нелегкая ночь, и не хотелось нарушать ваш отдых. У меня к вам, Сергей Васильевич, дело.

— Прошу, заходите, садитесь, — предложил Каширин.

— Знаю, что времени у вас мало, поэтому перейду прямо к делу, — сказал Горбунов, усаживаясь в кресло. — Сегодня вечером был у меня Кузовлев-средний. Надо сказать, что на одном из наших заводов работает целая династия Кузовлевых: дед, сын и два внука. Все они знатные люди, застрельщики большинства передовых начинаний, а средний Кузовлев, Борис Федорович, даже лауреат Сталинской премии. Говорю это вам к тому, чтобы вы поняли, что все то, что исходит от династии Кузовлевых, действительно заслуживает внимания — это почти всегда замечательные ростки нового. Та самая Таня, которую тридцатого апреля сбил на шоссе водитель машины 10–88, это четвертое поколение, любимица всей многочисленной семьи Кузовлевых. Вам, очевидно, понятно, какое настроение было в этой семье, начиная с тридцатого апреля?

— Представляю себе, — заметил Каширин. — Сегодня шофер Елагин был у Кузовлевых. Уже через час Пелагея Ивановна Кузовлева пошла к Варе Елагиной в родильный дом, принесла ей вино и мандарины, а вечером пришел ко мне и сам Борис Федорович. Саша Елагин был солдатом, говорит Кузовлев, хорошо воевал, награжден медалями солдатской славы, вернулся домой, честно и хорошо работал, совершил ошибку, но глубоко осознал ее и искренне раскаялся. Нельзя ли учесть все это и сохранить человека? Он так и сказал: «Человек — это самое дорогое, самое ценное, что есть в жизни».

— Ошибка Саши Елагина не исчерпывается случаем на шоссе тридцатого апреля. Эта ошибка, как вам известно, Роман Тимофеевич, привела к более серьезным последствиям, — возразил Каширин.

— Знаю, поэтому я и пришел к вам, Сергей Васильевич. Не собираюсь оказывать давление на вашу точку зрения, но прошу учесть, что к ходатайству Кузовлевых и я присоединяю свой голос. Разумеется, шофер Елагин должен понести наказание, но в каждом отдельном случае, определяя величину преступления и степень наказания, мне думается, мы должны руководствоваться соображениями гуманизма, нашего советского, горьковского гуманизма, утверждающего Человека с большой буквы.

А в это время Саша Елагин, судьба которого в какой-то мере решалась в этой беседе, вернулся домой. Он зажег свет, взял полотенце, вышел в сени и хотел было умыться, как вдруг в окно постучали. Удивляясь тому, кто бы это мог быть, Елагин открыл дверь: на пороге, держа за спиной руки, стояла соседка.

— Ну что, как Варя? — спросила она.

— Сын! Родила мне сына!! Будет теперь у нас Ленька! Леонид Александрович Елагин! — с гордостью сказал он.

Соседка поздравила его и рассказала о том, что два раза приходил Гуляев поздравить с новорожденным и, не застав его, оставил бутылку шампанского.

Елагин легко отстранил соседку в сторону и, взяв бутылку за горлышко, как берет боец в руки гранату перед решительной схваткой, оставив открытой дверь своего дома, быстро исчез в темноте.

Елагин шел, и мысли одна за другой поднимались из глубины его сознания, нагромождаясь одна на другую, как громоздится лед в половодье на широкой, могучей реке.

Почему теперь, именно теперь, когда жена ему подарила сына, когда в его дом вошло большое, настоящее счастье, он должен пожертвовать всем, подвергнуть себя и свою семью позору и лишениям?! Он ясно представлял себе суд, глаза своей жены, полные слез. В нем поднимался и рос гнев. Тут только он заметил бутылку в своей руке. Эту бутылку принес ему Гуляев!

— Гадина! — крикнул Елагин и, разбив бутылку о столб, почувствовал резкую боль в руке. Осколки впились в его ладонь, и эта физическая боль дала ясное направление его гневу: Гуляев, вот кто виновник его несчастий, вот кто толкнул его на путь лжи и обмана! И во имя чего? Девочка жива, здорова, а он два месяца, мучимый укорами своей совести, не находил себе места!

Так, в полном смятении, медленно, шаг за шагом он поднимался по Обозной улице на Зеленую Горку, и с каждой минутой его гнев нарастал и ширился.

Каширин остановил машину, за квартал не доезжая дома. Здесь их уже поджидала другая машина и в ней четыре человека. Наблюдающий за домом доложил, что Гуляев вернулся в 22 часа 20 минут и с тех пор из дома не выходил.

Поднялся сильный ветер, он точно сорвался с цепи. Зашумели деревья, в просветы туч, побежавших по небу, проглянула луна, по реке покатились белые барашки волн, и первые крупные капли дождя упали на землю. Стало сразу легче дышать.

Никитин расставил людей, вместе с полковником и капитаном подошел к дому и постучал в дверь.

Едва заметная, узкая щель света на мезонине мгновенно погасла. Наступила продолжительная пауза, в доме не было слышно никакого движения.

Никитин постучал вновь. После долгого ожидания они услышали, как открылась внутренняя дверь, раздались тихие шаркающие шаги, и Бодягина испуганно спросила:

— Кто там?

— Анитра Лукьяновна, откройте, к вам по делу! — ответил ей капитан Гаев.

Бодягина открыла дверь на ширину цепочки, Увидев несколько человек, она перепугалась и хотела захлопнуть дверь, но капитан успел вставить ногу в образовавшуюся щель и сильно надавил плечом. Цепочка вырвалась из гнезда, и дверь распахнулась. Бодягина с криком бросилась к внутренней двери, но не успела даже войти в комнату; ее опередил Никитин. Он вбежал первый и рванулся к лестнице на мезонин. В это мгновение за дверью мезонина раздались один за другим три выстрела. Пули прошили дверь, и одна из них ранила капитана Гаева.

Когда Саша Елагин подходил к дому, где жил Гуляев, он услышал эти три выстрела, а затем увидел, как распахнулось окно мезонина и Гуляев с пистолетом в руке выскочил на крышу, легко перепрыгнул на соседнюю крышу дома Сергеевой и, пробежав по ее краю вдоль водосточного желоба, спрыгнул вниз, где в тени дома стоял Елагин.

В яркой вспышке молнии они увидели друг друга.

— Посчитаемся чуток! — угрожающе сказал Елагин, но Гуляев нажал гашетку пистолета, он стрелял в упор…

С ловкостью, казалось, несвойственной его большому телу, Елагин рванулся вперед и схватил старика за горло. Гуляеву удалось выстрелить еще два раза…

Когда Никитин и Каширин прибежали на звук выстрелов, они с большим трудом вырвали из рук раненого Елагина полузадушенного, потерявшего сознание Гуляева.

* * *

Десять лет тому назад в гестаповском застенке на Смоленщине пытали партизана Сергея Гуляева. Карателям нужны были сведения о партизанском стане.

Любовь к Родине и ненависть к врагу помогли мужественному партизану. Самые страшные, изощренные пытки не могли сломить этого человека. Ничего, кроме проклятий, не добились от него каратели. Они не могли лишить Сергея Гуляева чести, но они отняли у него жизнь. Но и этого им показалось мало, они завладели его чистым именем.

Десять лет таился враг под чужим именем, но вот он перед нами — без имени, без чести, без родины!

Москва, 1953 г.

На критических углах

I. Криптограмма

До приема очередной метеосводки оставалось четыре минуты. Перед радистом лежал чистый бланк кольцевой карты погоды. Каждые два часа нечетного времени на такую карту наносились условные знаки облачности, направления и скорости ветра, атмосферных давлений и температуры воздуха.

Радист медленно повернул верньер, и волосок на шкале подошел к цифре 10, сводка передавалась на частоте 10 300 килогерц.

За окном стаяла непроглядная тьма. Обитые войлоком двери не пропускали посторонних шумов, и только по-комариному тонко звенел выпрямитель. Надев наушники в неуклюжих чехлах из резиновой губки, радист осторожно повернул верньер плавной настройки. Вдруг он услышал незнакомые сигналы, передаваемые азбукой Морзе. Точки и тире очень высокого и сильного тона, точно иголки, вонзались в уши. Он перевернул исписанный лист тетради и начал принимать передачу.

Метеосводки передавались группами цифр в пять знаков каждая, неизвестная станция передавала непрерывно одну цифру за другой, но в очень замедленном темпе.

Привыкнув к приему метеосводок, передаваемых механическим путем, когда приходится записывать до ста двадцати знаков в минуту, эту передачу радист принимал легко.

Ровно в три часа тридцать минут неизвестный передатчик замолчал, и почти на той же волне, чуть довернув верньер, радист услышал начало передачи Главного управления гидрометеорологических станций. Привычно определяя местонахождение индексов, радист быстро наносил условные знаки в квадраты кольцевой карты.

За соседним столом дежурный офицер анализировал предыдущую сводку. Под рукой лейтенанта на карте погоды возникали желтые пятна туманов, зеленые кружки осадков и красные знаки грозовых фронтов. От точек наименьшего давления — циклонов и высокого давления — антициклонов, словно рыбьи всплески на спокойной воде, разбегались в сторону волнистые круги.

Закончив прием метеосводок, радист доложил дежурному офицеру о записанной им передаче закрытого кода.

В тот же день начальник метеорологической службы сообщил об этом подполковнику Жилину и передал запись, сделанную радистом.

Жилин пытался дешифровать перехваченную криптограмму, но несколько часов кропотливого и упорного труда не дали никаких результатов. Позвонив замполиту Комову, подполковник вышел из отдела и углубился в лес.

Жилин был человек на вид лет пятидесяти, коренастый, широкоплечий, с гладко выбритой головой, светло-карими, немного широко поставленными глазами, смотрящими пытливо и в то же время весело из-под тяжелых набухших век и кустистых бровей. Темная, чуть тронутая сединой щеточка усов скрывала мягкую линию его рта.

Подполковник шел по лесу, и под его грузным шагом громко хрустел валежник. Узкая тропинка вела мимо базового склада. Сторожевые собаки, не узнав его, гремя цепями, бросились с лаем навстречу.

Подполковник свернул в сторону, вышел к неглубокому овражку, присел на траву, снял фуражку, вытер вспотевший лоб и прислушался.

Ничто не нарушало привычных лесных шумов: лениво перекликаясь, воронье выклевывало недозревшую бузину, мерно шелестела листва.

Подполковник откинулся на спину. Перед ним сквозь густые кроны деревьев голубели клочки неба, исчерченные инверсионным следом самолета. Летный день кончился, в штабе подводили итоги. Он знал, что Комов скоро освободится и придет сюда, к «балочке», как они называли этот глухой лесной овражек, пахнущий прелой листвой бузины, мятой и тонким ароматом донника.

«Что это — мистификация? Глупая шутка начинающего радиста-любителя? Нет! — отвергнув эту мысль, думал Жилин. — Передатчик работал в необычное для любителя время, да и зачем любителю прибегать к закрытому коду! Здесь что-то другое…»

Сдвинув на глаза козырек фуражки и подложив под голову руку, подполковник, лежа на траве, курил и думал. Когда аккуратно выкопанная им ямка оказалась, точно заседательская пепельница, полна окурков, Жилин услышал быстрые шаги Комова и, поднявшись, сказал:

— В это время дня, Анатолий Сергеевич, у меня в отделе нечем дышать, домик каркасный, крытый шифером, на самом солнцепеке…

Комов понимающе взглянул на подполковника и, улыбаясь, заметил:

— Василий Михайлович, не оправдывайтесь. Раз назначили свидание в «балочке», стало быть, не хотели, чтобы меня видели около особого отдела. Что случилось?

— По чести сказать, верно, не хотел, — сознался Жилин. — Быть может, это мелочь, хотя… В нашем деле мелочей не бывает. Считаю своим долгом, Анатолий Сергеевич, поставить вас в известность: этой ночью дежурным радистом метеостанции была перехвачена телеграмма, переданная закрытым кодом на частоте около десяти тысяч трехсот килогерц.

— Как-то я увидел под микроскопом каплю речной воды. В этой капле были сотни тысяч живых организмов. Мне представляется, что эфир насыщен так же, как капля воды. Почему вас заинтересовала именно эта, случайная телеграмма? — спросил Комов.

— По замедленному темпу сигналов можно предположить, что передача велась вручную, а сильный фон передававшей станции свидетельствует о том, что передатчик где-то здесь, поблизости от нас. Вот и подумайте — станция ведет передачу глубокой ночью, позывные и ключ кода нам неизвестны, на учете ДОСААФ в этом районе радиолюбителей нет.

Они опустились на траву. Комов взял предложенную ему папиросу, закурил и выжидающе посмотрел на подполковника.

— Конечно, вы, Анатолий Сергеевич, уверены в том, что криптограмма все-таки дешифрована, и я ознакомлю вас с ее содержанием! — усмехнулся Жилин. — В том-то и беда, что ключ кода неизвестен, это вызывает чувство тревоги, с которым я никак не могу сладить…

— Понимаю. Что вы думаете делать? — спросил Комов.

— В семь часов из командировки вернется капитан Данченко. Думаю направить его с криптограммой в округ, а пока что установим постоянное наблюдение за эфиром, быть может, удастся запеленговать неизвестный передатчик.

Комов внимательно посмотрел на собеседника. Потому как Жилин мял в беспокойных пальцах погасшую папиросу, Комов понял, что подполковник взволнован, напряжен и настойчиво ищет решения этой сложной задачи.

Неожиданно план изменился — подполковника Жилина вызвали в округ на оперативное совещание.

Во втором часу ночи сто шестьдесят километров, отделяющие гарнизонный городок от областного центра, остались позади. Притормозив машину у шлагбаума, подполковник пропустил скорый поезд Москва — Ленинград, въехал в город и, минуя центральную улицу, свернул на Красноармейскую. У подъезда окружного Дома офицеров среди многочисленных «побед», «эмок» и «москвичей» он с трудом нашел место для своего газика, выключил зажигание и, размяв затекшие руки и ноги, поднялся по лестнице в общежитие. Не спалось, но усталость взяла свое — под утро он задремал.

До совещания Жилин успел побывать в отделе и отдать криптограмму для дешифровки.

На совещании первый доклад был посвящен оперативному розыску некоего Ползунова Григория Николаевича. Можно было предположить, что Ползунов переброшен через границу для получения разведывательных данных о советской военной авиации. Об этом свидетельствовали точно установленные факты.

Темной сентябрьской ночью два нарушителя перешли государственную границу Советского Союза. Пытаясь скрыться в пойменных зарослях камыша, они были обнаружены пограничниками и оказали ожесточенное сопротивление. Один из нарушителей, впоследствии оказавшийся Зарубиным Владимиром Иннокентьевичем, был тяжело ранен, другому удалось скрыться.

Придя в сознание, Зарубин дал показания:

«…Вместе со мной перешел границу агентурный номер семьдесят три… Накануне переброски, в маленьком баварском городке, в припадке пьяной откровенности, семьдесят третий сообщил мне свое настоящее имя… Ползунов Григорий Николаевич, инженер, специалист по авиационным моторам…»

Этим показания нарушителя исчерпывались. Зарубин вновь впал в беспамятство и, не приходя в сознание, скончался.

Показания Зарубина были скупы, но все же удалось установить, что Ползунов Григорий Николаевич, 1914 года рождения, уроженец села Казина Днепропетровской области, неженатый, инженер Н-ского авиационного завода, по одним сведениям, погиб при исполнении служебного долга в октябре 1942 года, а по другим, более поздним, оказался в числе так называемых «перемещенных лиц» в Западной Германии.

В июне сорок второго года инженер Ползунов в числе небольшой группы специалистов был командирован за границу для приемки авиационной техники, полученной по ленд-лизу. Возвращался Ползунов большим морским караваном, идущим под охраной английских военных судов. Южнее острова Медвежий в Баренцевом море караван застал шторм. Пользуясь благоприятной обстановкой, противник атаковал караван судов и торпедировал транспорт «Блэкпул», на котором находился Ползунов. Корабль затонул, а Ползунова и инженера-электрика Костырева подобрала немецкая подводная лодка.

Впоследствии Костырев рассказал, что гитлеровцы всеми силами пытались склонить их обоих к измене Родине. Высадив с подводной лодки у Варнемюнде, их перевезли в Росток, здесь специально прибывший представитель Абвера штурмбаннфюрер Гэццке вел их допрос. Гэццке пытался сломить их упорство, не стесняясь в средствах, применяя пытки и издевательства. Затем их перевезли в Нейстрелиц, и Костырев больше никогда не встречался с Ползуновым. В сорок пятом году Костырев вернулся на Родину.

Ни в концентрационных лагерях, ни в списках «перемещенных лиц» фамилия Ползунова не значилась. Были все основания считать, что он погиб в одном из гитлеровских лагерей смерти, — и вдруг… Ползунов появился вновь, но не как желанный сын Родины, истосковавшийся по родной стороне, а как враг, ночью, тайно, с оружием в руках.

В отделе кадров завода, где до сорок второго года работал инженер, никаких фотографий Ползунова не сохранилось.

Описание внешности Ползунова, сделанное инженером Костыревым, носило общий характер: «… роста среднего, волосы темные, густые». Со времени последней встречи Костырева и Ползунова в Нейстрелице прошло четырнадцать лет; разумеется, внешность Ползунова изменилась, и эти скудные сведения ничем не могли помочь в оперативном розыске.

II. Майор Комов

Среди ночи Комов проснулся от тупой ноющей боли за ухом. Точно в четыре надрывно затрещал будильник. Превозмогая боль, Комов встал, налил из термоса горячей воды, побрился, оделся, решительно шагнул к двери, но приступ новой нестерпимой боли заставил его вернуться и лечь в постель.

Врач, подполковник медицинской службы Вартанян, сделав запись в амбулаторном журнале, постучал мундштуком папиросы о коробку, закурил и, не глядя на Комова, с напускной, плохо дающейся ему строгостью, сказал:

— Тепло. Еще раз тепло! Увижу вас, товарищ майор, на старте — отправлю в лазарет! Ночи прохладные, ветер. Денька три посидите дома, грейте ухо и читайте юмористические рассказы.

Легко сказать «сиди дома и читай юмористические рассказы»! Приехала инспекторская комиссия. Ночью предстояли полеты в сложных метеорологических условиях. Полк жил напряженной жизнью, а Комов, замполит полка, должен сидеть дома с грелкой!

Весь день Комов никуда не выходил. Проведать его приходило так много людей, что, устав от посетителей, он заперся, лег в постель, накрыл больное ухо шерстяным шарфом и не заметил как уснул.

Комов проснулся, когда в прямоугольнике окна уже потемнело небо и на горизонте вспыхнули первые звезды. Услышав, как, заурчав, отошел на аэродром автобус, Комов оделся и направился в штаб.

В штабе было тихо и безлюдно. В нише у полкового знамени стоял часовой. Ответив на приветствие дежурного, Комов прошел к себе в кабинет, небольшую, скромно обставленную комнату, включил свет и позвонил на старт. В ответ на вопрос замполита о погоде дежурный офицер сказал:

— Дымка, товарищ майор. Да вот руководитель полетов разговаривает с разведчиком погоды, послушайте сами! — Дежурный поднес трубку телефона к приоткрытой двери, и Комов услышал гортанно звучащий в динамике голос разведчика и приглушенный микрофоном басок подполковника Ожогина:

— «Кама» двадцать три! Как слышите?

— Слышу хорошо! Видимость один-два километра. Сильная дымка… — Комов узнал голос командира второй эскадрильи майора Толчина.

— Ваша высота? — спросил руководитель полетов.

— Девять тысяч.

— Понял вас. Идите выше!

— Понял. Иду выше!..

— Слышали, товарищ майор? — спросил дежурный.

— Ясно, — ответил Комов и положил трубку.

Метеорологические условия полета были не из легких. Летчикам, что называется, повезло. Полет в плотной дымке требовал большого напряжения сил и высокого класса пилотажа.

Комов вспомнил свои ощущения: летишь в дымке — видимости никакой! Где горизонт — черт его знает! Кажется тебе, что скользишь на крыло, выровнял самолет — и вовсе будто летишь вверх ногами. Одна надежда на приборы. Словом, лучше сплошная облачность, чем этот чисто-синий обманчивый омут неба.

Комов взял плановую таблицу полетов полка и по «Курсу боевой подготовки» занялся изучением характера предстоящих полетов. Прошло много времени. Услышав где-то высоко над головой звенящий шелест самолета, он не выдержал и поднялся на третий этаж в парткабинет. Отсюда весь аэродром был виден как на ладони.

Перед ним открылась знакомая картина: взлетно-посадочная полоса в строгих огоньках ограждений, посадочное «Т» у старта, красный сигнал над стартово-командным пунктом, впереди угадывалась тренога оптического прибора, позади — передвижные радиостанции, словно большие черные жуки с усами-антеннами, и куполообразные силуэты прожекторов. Вот вспыхнул зеленый сигнал прожекторной группы. Комов увидел на горизонте пока еще едва заметные, бортовые огни самолета. Слепящий свет прожектора лег серебристыми клиньями на посадочную полосу.

Взглянув на часы, по плановой таблице полетов Комов безошибочно определил: «Старший лейтенант Астахов!» — и невольно посмотрел вниз, направо от шоссе, где в домике, крытом шифером, с флажком над входом, размещалась гарнизонная библиотека.

Библиотека работала до восемнадцати часов, но, несмотря на поздний час, одно окно домика было освещено. Леночка Устинова с нетерпением — Комов это знал — ждала окончания полетов.

Эта девушка всегда вызывала у Комова хорошее, теплое чувство, и думая о ней, он невольно мысленно возвращался к себе самому, к своей неустроенной, неладно сложившейся жизни. В сорок первом году Комов со второго курса Политехнического института ушел добровольцем в армию и попросился в летную школу. Окончил Борисоглебское училище имени Валерия Чкалова, но боевых вылетов на долю Комова досталось мало: когда он прибыл в полк, наши войска уже форсировали Неман и выходили в предполье Восточной Пруссии. Он был ранен, снова вернулся в свой полк, и на Параде Победы он, Комов, четко прошел над Красной площадью, сохраняя свое место в воздушном строю.

Будущее казалось безоблачно-ясным: учеба, совершенствование, освоение новой, сложной техники. Но однажды…

Предстояли ночные полеты с наведением на цель в сложных условиях. Накануне Комов простудился. Ложное самолюбие не позволило ему на предполетном осмотре сказать врачу о своем нездоровье, казалось, насморк — несерьезная причина для того, чтобы отказаться от полетов. В воздухе, на высоте восьми тысяч метров, при крутом выходе из пикирования, Комов на мгновение ослеп и почувствовал острую боль в ухе. Состояние это длилось несколько секунд. Увидев уходящую цель, он использовал дополнительную мощность двигателя, нагнал «противника», прицелился и нажал кнопку управления фотопулемета, затем снизился до двух тысяч метров, запросил разрешение на посадку, точно спланировал и отлично посадил самолет. Это был его последний вылет: не выдержав перенапряжения, лопнула барабанная перепонка левого уха.

Человек — существо земное. Может жить человек и без крыльев. Но если стал человек крылатым, если познал он радость свободного полета, уже нельзя отнять у него крылья. Крылатый человек, лишенный голубых просторов, — точно подбитая птица. Летчик, «списанный» на землю, стремится уйти подальше от авиации, чтобы не бередить незаживающую рану, не множить тоску свою по полету.

Сначала Комов твердо решил демобилизоваться и уйти на «гражданку», но Комов был не только летчиком, он был коммунистом, он знал, что успех летчика в воздухе готовится на земле. После «комиссии» Анатолий Комов попросился в свою часть, командование дивизии поддержало его, и майор Комов был назначен заместителем командира полка по политической части…

Проследив за взлетом самолета, Комов еще раз позвонил на старт и спустился вниз, к себе в кабинет. В комнате пахло табаком. Не зажигая свет, он широко распахнул окно.

— Можно к вам, товарищ майор? — услышал Комов и по голосу узнал техника-лейтенанта Родина. В минувшую войну с Михаилом Родиным, тогда еще старшим сержантом, они воевали вместе. Родин был подвижный, общительный человек с загорелым, скуластым лицом и по-юношески чистыми голубыми глазами. Была у него и одна слабость — любил Родин покушать. Летчики да техники — народ на язык острый — звали его так: «Кого бы покушать». Родин на свое прозвище откликался, не обижаясь, и добродушно говорил: «Во-во, кого бы покушать?» — обычно извлекая из кармана комбинезона полукружье завернутой колбасы. Отрезав перочинным ножом солидный кус, он отправлял его в рот и, жмурясь от удовольствия, приговаривал: «Много ли человеку надо — поел, как вол, и сыт до обеда!»

Родин вошел в кабинет, поздоровался, справился о здоровье Комова, получив разрешение, закурил и неожиданно сказал:

— Вы, товарищ майор, бывали за границей, людей повидали всяких…

— Ну? — выжидательно произнес Комов, понимая, что лейтенант, как всегда, при «подходе к цели» делает «большой разворот».

— Вот, скажем, иностранец — он курево по-нашему нипочем курить не станет, — продолжал Родин. — Иностранец пачку возьмет, щелкнет по донышку, губами сигарету вытащит — он это с большим форсом сделает — и закурит так, как ни один русский человек никогда не закурит.

— Подмечено верно, но пока не пойму, к чему это…

— Я вам, товарищ майор, все расскажу по порядку. Сегодня — это было в полдень — сдал я самолет капитану Панину, он вырулил на старт и взлетел. Солнце печет, штиль, рулежная полоса нагрелась, аж через сапог жжет. «Ну, — думаю, — у меня впереди минут тридцать времени, пойду в холодок». Я повернулся и пошел к сараю, там тень, лег на траву, лежу. Вдруг слышу — кто-то идет, подошел, присел на корточки, огляделся — меня в траве не видать ему, — достал пачку сигарет и вот таким манером, точно так, как я вам рассказывал, закурил… — Родин замолчал и выжидательно посмотрел на майора.

— Кто же это был? — спросил Комов и посмотрел в окно.

Большой темношерстный пес Чингис, лежащий у штакетника, насторожился и злобно зарычал.

— Чингис, спокойно! — крикнул Комов.

Приветливо вильнув хвостом, пес покружился на месте, устраиваясь поудобнее, и улегся под окном.

— Так кто же это был? — еще раз спросил Комов.

— Наш техник-лейтенант, парень — ясный как стеклышко! Что бы это, товарищ майор, значило?

— Бывает, простой парень по имени Иван и по батьке Иванович, а ничего русского не признает и всякой иностранщине в пояс кланяется.

— Своего царя в голове нет — подзанял чужого, — согласился Родин, но все-таки спросил: — Стало быть, это факт мелкий?

— Думаю, да. Кто же это?

— Вот присмотрюсь к этому парню лучше, тогда скажу, а то еще засмеете, скажете — блохоискательством занимается лейтенант Родин. — и, помолчав, добавил: — А все-таки, товарищ майор, печенкой чувствую, здесь что-то не так. Я этого парня не первый день знаю. На людях он человек как человек, а тут видит, что за ним никто не наблюдает, и прорвался. Разрешите идти? — спросил он и, пожимая Комову руку, сказал: — Не болейте, Анатолий Сергеевич!

Проводив лейтенанта до дверей кабинета, Комов закрыл за ним дверь и подумал о том, что надо о подозрении Родина поговорить с подполковником Жилиным, как только он вернется из округа.

В тот вечер Комов долго сидел у открытого окна. В библиотеке горел свет. Леночка часто выходила на крыльцо и, вглядываясь в потемневшее небо, прислушивалась к реву идущих на посадку и взлетающих самолетов. Комов видел мягкий профиль ее лица, большую копну рыжих волос, схваченных узкой лентой, вспомнил ее зеленоватые глаза, кипенно-белую кожу лица, такую, какая почему-то бывает только у рыжих женщин.

Медленно, не торопясь, на дорожке, ведущей к штабу, появился Чингис. Он сел, повернул морду в одну, в другую сторону, прислушался и замер в ожидании. Со старта шел автобус. Когда автобус остановился против калитки и летчики, разгрузив парашюты, понесли их в штаб, Комов услышал:

— Леша, захвати мой зонтик! — сказал старший лейтенант Астахов и, поставив на скамейку ногу, стал суконкой протирать запыленные сапоги.

— Привык ты, Генка, к наемной рабочей силе, — беззлобно бросил старший лейтенант Бушуев. Взвалив на спину парашюты, он ушел в штаб.

Свет в библиотеке погас. В наступившей тишине было слышно, как хлопнула дверь и звонко щелкнул ключ в замке.

Летчики вышли из штаба и шумной стайкой, сопровождаемые Чингисом, направились к гарнизонному городку.

Представив себе идущего к библиотеке Геннадия, где, как всегда, ждет его Леночка, Бушуев невольно оглянулся и увидел, что Астахов свернул в сторону шоссе, ведущего к городу. Удивленный, Бушуев остановился, подумал и решительно повернул назад. Все замедляя шаг, неслышно ступая по траве, он подошел к крыльцу библиотеки.

Леночка, закрыв глаза и прижав к груди маленький ученический портфель, стояла, прислонясь головой к двери; по ее щеке медленно, оставляя мокрый след, катилась слеза.

Бушуев бросился вдогонку за Астаховым и почти настиг его, но вдруг увидел, что Геннадий уверенно направился к машине, стоящей в стороне от дороги, и нажал на сигнал.

— Генка! Сумасшедший! Мне снился сон… — услышал Бушуев капризный женский голос, заглушенный урчанием стартера. Хлопнула дверка автомобиля, и, обдав Бушуева пылью и бензиновым перегаром, «москвич» свернул на дорогу, мигнул красным огоньком и скрылся в темноте.

Бушуев узнал машину городского архитектора. «Москвичом» завладела его дочь, взбалмошная девица, злоупотреблявшая косметикой.

Бушуев постоял в раздумье, решительно повернулся и пошел обратно к библиотеке. Когда он подошел к крыльцу, Леночки уже не было.

III. День обычный

В сиреневом мареве рассвета начался летный день, и только спустя некоторое время из-за темной гребенки леса стало подниматься сверкающее, слепящее солнце. Проснулся ветер, пока еще несмело он повернул флюгер над стартовым командным пунктом (СКП), неторопливо, словно пробуя свои силы, поднял тяжелые складки авиационного флага и перебрал в поле красноватые метелки чернобыльника.

На большой скорости, оставляя за собой белый инверсионный след, пролетел разведчик погоды. Словно бусы уральского камня, самолет нанизал круглые облачка на толстую крученую нить.

Через поле, по еще росистой траве, Комов шел к стартовому командному пункту. Окрашенный в большую черно-белую шашку, СКП был похож на два детских кубика, поставленных уступом один на другой.

Полетами руководил подполковник Ожогин. Открыв расположенные под углом обе рамы окна, с микрофоном в руке, он наблюдал за стартом и воздухом.

Ответственное и сложное дело — руководить полетами. В воздухе иной раз десятки самолетов, и каждый из них выполняет свое задание. Руководитель полетов должен быть отличным знатоком летного и штурманского дела, требовательным педагогом, быстрым и смелым в решении самых неожиданных и острых задач.

Майор Комов сел на лавочку подле СКП. Ему не было известно, кто из летчиков подрулил к старту, но по уверенной и энергичной манере выруливания он узнал старшего лейтенанта Астахова. Самолет взлетел и, набирая высоту, скрылся из поля зрения.

Учебно-тренировочные полеты шли своим чередом. Необозримая, в сотни квадратных километров, площадь неба, строго расчерченная на зоны, была заполнена самолетами. Небо было школой, и в каждой зоне, как в школьном классе, летчик выполнял свое учебно-тренировочное задание.

Стреляя по наземной цели, ходили по кругу на равной дистанции три самолета; они поочередно пикировали над полигоном и, дав короткий залп из пушек, вновь набирали высоту и уходили на круг.

— Двадцать пятый, при выходе на цель у вас большой угол пикирования! — поправил руководитель полетов подполковник Ожогин.

— Понял вас! — ответил летчик.

— Двадцать седьмой! Для связи!

— Слышу вас! — Двадцать седьмой был индекс Астахова.

— Где находитесь?

— Западнее точки тридцать километров, высота четыре тысячи, разворачиваюсь на дальний привод.

— Пройдете над точкой, высота семьсот.

— Понял вас.

Вскоре пара Астахова быстро прошла над точкой. Ведомый Зернов строго сохранял свое место в строю.

Из застекленной, похожей на маленькую оранжерею, кабины руководителя полетов донесся голос лейтенанта Николаева. Несмотря на искажение динамика, Комов узнал его по характерному произношению.

— Двадцать первый, я — Тридцать пятый! Отказало бустерное управление! — Двадцать первый был индекс командира звена Бушуева.

— Выключите бустер! Идите на точку! Девятнадцатый, сопровождаете Тридцать пятого! — принял решение старший лейтенант Бушуев и сообщил руководителю полетов: — «Кама»! Тридцать пятый пошел на точку!

— Понял вас, — ответил Ожогин.

Поднявшись на командный пункт (случай с Тридцать пятым взволновал его), Комов спросил:

— Что случилось?

— Пока не знаю, разберемся! — бросил через плечо Ожогин, наблюдая за зоной.

Командир эскадрильи майор Толчин уже был здесь. Он все слышал.

— Я думаю, что техник не залил полностью гидросмесь в бустерную систему и не опробовал бустер на земле, — высказал свое предположение комэска.

— Я Тридцать пятый. Прошу разрешения на вход в круг, — запросил Николаев.

— Вход в круг разрешаю. Высота семьсот, — сообщил Ожогин.

— Понял вас.

— Стало быть, техник на земле не опробовал бустер? — удивился Комов.

— Машина пятьсот девяносто семь, лейтенант Евсюков, — сказал Толчин, наблюдая за северо-западом, откуда должен был появиться самолет Николаева.

— Пойдемте, товарищ майор, навстречу Тридцать пятому, — предложил Комов, и они оба вышли из СКП.

Возле тягачей и сложенных на траве «водил» и заглушек техники и механики ожидали свои самолеты. Звено Бушуева шло по дальнему маршруту, его здесь не ждали, и техник-лейтенант Евсюков прохлаждался в военторговском буфете. Повесив фуражку на крючок грузовика, чтобы неотразимый блеск его расчесанных на прямой пробор волос способствовал успеху, Евсюков пил лимонад из бумажного стаканчика и флиртовал с буфетчицей. Когда механик разыскал Евсюкова и предупредил его, что Николаев идет на посадку, техник послал воздушный поцелуй буфетчице, осторожно, чтобы не помять прически, надел фуражку и не спеша направился в конец полосы.

— К нам жалует краса и гордость полка, потомственный почетный «инвалид» — Марк Савельевич! — сказал техник-лейтенант Цеховой, заметив направляющегося к ним Евсюкова.

Зная острого на язык Цехового, техник-лейтенант Левыкин, подмигнув товарищам, заметил:

— Какой же Евсюков инвалид?!

— Никакого, можно сказать, сочувствия! У человека при себе только одна рука, а вторая-то в округе! — Это была старая, но испытанная шутка. Поощренный взрывом смеха, Цеховой добавил: — Он и у инженера полка вокруг голенища ходит!

— Почему вокруг голенища? — на этот раз действительно не понимая, спросил Левыкин.

— Потому, что кривая вокруг голенища короче всякой прямой к сердцу начальника!

Вихляющей походкой Евсюков подошел к группе техников, но, увидев вывернувший из-за тягача газик замполита и сидящего за рулем командира эскадрильи, он подтянулся и картинно приложил руку к козырьку.

— Техник-лейтенант Евсюков, у самолета опять ерундит бустер! — едва сдерживая себя, сказал майор Толчин.

— После регламентных работ я проверял…

— Проверяли! Посмотрим, как вы проверяли! — многозначительно сказал командир эскадрильи и вместе с майором Комовым отошел в сторону: Николаев шел на посадку.

Когда летчик вылез из самолета, снял шлемофон, подошел к майору Толчину и доложил о неисправности самолета, командир эскадрильи распорядился:

— Осмотрите в присутствии инженера эскадрильи и техника-лейтенанта Евсюкова самолет, после чего явитесь с экипажем на СКП.

Самолет Николаева взяли на «водило», и тягач потащил его на стоянку.

Комов вспомнил, что у техника-лейтенанта Сердечко мальчик заболел корью, а техник с четырех утра на аэродроме и, разумеется, беспокоится за судьбу ребенка. Позвонив с СКП на квартиру комэска, Комов попросил его жену сходить к Сердечко узнать о состоянии здоровья ребенка. Он долго ждал у телефона, пока Толчина вернулась, но не напрасно — было чем порадовать отца.

Техник-лейтенант Сердечко встречал самолет Астахова. Комов застал его в тени тягача. Сердечко лежал на траве и, зажав в кулаке папиросу, жадно, короткими затяжками, курил. Это был большой, грузный человек лет тридцати. В комбинезоне он казался неуклюжим.

Увидев замполита, Сердечко вскочил для приветствия, но Комов усадил его на траву и сел рядом.

— Славке лучше, температура тридцать семь и два. Часа через два ему введут вакцину. Не беспокойтесь, Остап Игнатьевич, все будет хорошо, — сказал Комов.

Сердечко встал, полез в кузов тягача и, хотя рядом был механик, сам стал снимать заглушки и «водило». Он работал спиной к Комову, боясь обнаружить перед ним свое волнение, и только тогда, когда замполит пошел через рулежную дорожку к старту, Сердечко, спрыгнув с тягача, нагнал его и, глядя в сторону, сказал:

— Спасибо, товарищ майор…

— Не за что, — ответил Комов и, указав на горизонт, добавил: — Астахов и Зернов идут на посадку.

Техник-лейтенант побежал навстречу самолету. Растопырив руки, пятясь назад, он указывал направление рулежки. Следом за Астаховым сел и его ведомый. Самолет со все угасающей скоростью катился по полосе, издавая металлический грохот и свист.

Комов хотел было дождаться Астахова, но, почувствовав знакомую боль, вынул носовой платок, прикрыл им ухо и пошел к старту.

Солнце стояло высоко, но ветер был прохладный, северо-восточный.

Дежурный офицер доложил Комову, что майор Юдин ждет его звонка в парткабинете.

Секретарь партбюро просил Комова, если возможно, прислать в парткабинет Зернова: приехал его отец и хочет повидать сына.

Зернову был запланирован один вылет на отработку групповой слетанности в составе пары. Задание было выполнено.

Полковник Скопин, вернувшийся из штаба дивизии, здесь же, на старте, разрешил не только вопрос лейтенанта Зернова. Самолет пятьсот девяносто семь был поставлен на профилактику, а техник самолета Евсюков за небрежность, проявленную им на предполетном осмотре, получил трое суток ареста.

Когда летный день кончился, Комов задержался на аэродроме, чтобы потолковать с техником Левыкиным.

Несколько дней тому назад Левыкин внес рационализаторское предложение, удивившее всех своей технической зрелостью и оригинальностью конструктивного решения. Техник сконструировал аппарат, дающий возможность в течение нескольких минут произвести контроль и опробование всех аэронавигационных приборов на самолете.

Павел Левыкин, кончив школу авиационных механиков, был направлен в одну из авиационных частей на севере нашей страны. Прослужив несколько лет, он заболел и по заключению медицинской комиссии был переведен на юго-запад в «хозяйство» полковника Скопина. За недолгий срок пребывания в части Левыкин показал себя с хорошей стороны, а последнее рационализаторское предложение выдвинуло его в ряды лучших, наиболее пытливых техников полка.

Левыкин был среднего роста, он рано начал лысеть. Его редкие цвета спелой ржи волосы обнажали высокий лоб; из-под чуть приподнятых к вискам бровей смотрели несколько удлиненные, озорные глаза. Веселая, светлая улыбка подкупала и привлекала к Левыкину людей.

Майор подождал, пока Левыкин зачехлил и запломбировал самолет, передав его дежурному по стоянке, затем вместе с техником пешком направился к штабу. Левыкин жил на частной квартире в деревне Нижние Липки; до развилки дорог им было по пути.

Техник попросил разрешения закурить и предложил Комову папиросу. Они шли молча через поле, не поднимая ног, чтобы сбить травой приставшую к сапогам пыль. За лесом притаился и затих ветер; небо, перечеркнутое крест-накрест инверсионным следом самолета, было похоже на где-то виденное Комовым голубое с белым крестом знамя.

— Вы не насчет КАНАПа, товарищ майор?

— Насчет чего? — переспросил Комов.

— Насчет КАНАПа — контролера аэронавигационных приборов, — пояснил Левыкин.

— Да, я хотел поговорить с вами об этом приборе. Я думаю, что вам, товарищ техник-лейтенант, следует проявить инициативу и собрать еще два таких же прибора для первой и третьей эскадрилий.

— Я думал об этом, товарищ майор, но трудность заключается в том, что монтировать схему приходится из всякого утиля, нет деталей…

— Ну что же, — прощаясь с Левыкиным у развилки дорог, сказал Комов, — поговорим с инженером полка. Думаю, что необходимые детали мы получим.

Левыкин свернул влево и достал из комбинезона концертино. Комов услышал знакомую мелодию спортивного марша. Техник быстро шел к темнеющему впереди лесу, сдвинув на затылок фуражку, и, улыбаясь, перебирал лады…

IV. Падают цветы сурепки

С Астаховым Нонна Шутова познакомилась в прошлом году на первомайские праздники, когда приехала в полковой клуб с концертом городской самодеятельности. Тогда Нонна была еще Анастасия (дома ее звали Настей). Она носила девичьи косы, уложенные «короной» на голове, и мечтала о романтической профессии геолога. Потерпев поражение при штурме твердынь науки, Шутова вернулась домой стриженой, с прической «фестиваль» и необычайно «новыми» идеями, вроде того, что «жизнь коротка, ею надо насладиться…». Превращение Насти в Нонну, так энергично начатое под мудрым руководством маминой сестры Лукреции (Луши), живущей в областном городе, быстро завершилось дома на глазах у родителя, пришедшего в молчаливое изумление при виде этой метаморфозы.

Когда Аркадий Аркадьевич Шутов, отец Насти, уехал в Москву на совещание, Нонна осталась наедине с идеями, преподанными ей теткой Лукрецией. Геннадий Астахов стал частым гостем Шутовой, а «москвич» городского архитектора служил надежным способом сообщения между районным центром и гарнизонным городком…

Утром командир второго звена старший лейтенант Астахов явился точно к отходу автобуса на аэродром. В ответ на вопрос врача о самочувствии Астахов ответил:

— Отлично! — хотя во рту было сухо и голова казалась непривычно тяжелой. «Проклятый вермут!» — подумал Астахов и в ожидании результатов разведки погоды прилег на еще холодную, влажную траву.

Приятным, чистым тенорком запел вполголоса лейтенант Кузьмин:

— Во суббо-оту, день нена-астный…

Была действительно суббота, но день не обещал ненастья. Чуть розовеющие на востоке белые перистые облака на западе еще хранили темные, предрассветные краски.

Астаховым начала овладевать дремота, когда рядом с ним на траву шумно плюхнулся командир первого звена старший лейтенант Бушуев.

— Здорово, Гена! — поздоровался Бушуев, и сорвав веточку полыни, растер ее между пальцев.

До Астахова донесся горьковатый запах травы. Он зевнул, потянулся до хруста и лениво ответил:

— Здорово, тюлень! По таблице я вылетаю третьим, не люблю это число…

Бушуев, приподнявшись на локтях, сдернул с головы Астахова белый подшлемник и, внимательно присматриваясь к нему, сказал:

— Насчет всяких примет я не мастер, но вот то, что старший лейтенант Астахов явился на выполнение сложного пилотажа «не в форме», — это для меня ясно! Ты где пропадаешь вторую ночь?

— Будь другом, Леша, не приставай, — примирительно сказал Астахов.

— Вот как друг я тебя и спрашиваю. Вчера был день не летный, и я молчал, но сегодня… Где ты был эту ночь?

— Это мое личное дело! — резко бросил Астахов и, подложив под голову шлемофон, закрыл глаза.

— Готовность летчика к полету — не его личное дело, это дело наше, общее! Мы не позволим тебе…

— Леша, закрой сопло! — грубо перебил его Астахов.

— Становись! — услышали они команду и побежали к самолетам, но каждый из них знал, что на этом разговор не кончился.

Одним из первых на «спарке» летел Бушуев. Когда запустили двигатель и самолет, взревев, вырулил на рулежную дорожку, там, где он только что стоял, вздыбилось огромное, точно разрыв фугаса, кучеобразное облако пыли. Самолет остановился у старта, дрожа от нетерпения, присев, словно для прыжка в неизвестность. Но вот разрешение на взлет получено. Летчик увеличивает обороты двигателя. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее самолет бежит по металлической полосе и, мягко оторвавшись, взмывает в воздух, а на земле еще долго клубится пыль. Проходит несколько секунд, и самолет уже кажется маленькой точкой, а пыль еще долго колеблется и медленно оседает, словно гряда рыжих водорослей, потревоженных набежавшей морской волной.

Как ни странно, но стычка с Бушуевым вывела Астахова из состояния ленивой дремоты; он чувствовал себя бодрее, и только во рту еще было противное ощущение похмелья. Астахов прошел в буфет, попросил напиться, затем, присев на пороге фургона и прихлебывая маленькими глотками кислый, пахнущий ржаным хлебом квас, наблюдал за тем, как Бушуев выполнял фигуры сложного пилотажа. Астахов иронически улыбался той точности школяра, с которой Бушуев совершал эволюции.

«Ни капли выдумки, ни крошки творческого вдохновения! Скорости по инструкции — ни больше ни меньше! От сих и до сих!» — подумал Астахов и, выплеснув остатки кваса, передал кружку стоящей в дверях фургона буфетчице.

«Спарка», пилотируемая Бушуевым, шла на посадку. Астахов видел, как самолет отбуксировали на заправку, а летчик и заместитель командира эскадрильи, подъехав на тягаче до старта, прямо через поле направились к автобусу. Навстречу им шел майор Комов. Астахов издали узнал замполита по манере придерживать платок возле больного уха. Оживленно жестикулируя, они остановились среди поля. Так «разговаривают» руками только южане и летчики. То изображая рукой лодочку, то вытягивая кисть руки, словно готовясь к прыжку в воду, то переворачивая ее ладонью вверх, они как бы повторяли все фигуры сложного пилотажа, выполненные «спаркой». Затем Бушуев указал в его сторону. Астахов понял, что речь сейчас идет о нем. И действительно, майор Комов отделился от группы и быстрым шагом направился к нему.

Внутренне напряженный и злой, не ожидая ничего доброго от этой встречи, Астахов ждал приближения замполита. «Мальчишка! Наябедничал, как первоклассник!» — думал он о Бушуеве, сжимая в ярости кулаки.

— Старший лейтенант Астахов! — непривычно сухо сказал майор Комов. В его глазах летчик не увидел обычной дружеской теплоты. — Как вы себя чувствуете?

— Отлично! Готов к полету! — сдерживая себя, ответил Астахов и добавил: — Разрешите спросить, товарищ майор?

— Спрашивайте.

— Никогда раньше вы не интересовались моим здоровьем…

— А сейчас у меня есть для этого основание, — перебил Комов и, испытующе взглянув на Астахова, быстрым шагом направился к стартовому командному пункту.

Техник-лейтенант Остап Сердечко был одним из лучших техников в эскадрилье майора Толчина. Сердечко любил Астахова покровительственной, отцовской любовью и, гордясь им, говорил:

— О це летчик! Орел от рождения!

«Спарку» готовил к полету Цеховой, а Сердечко был прикреплен к боевому самолету Астахова. Но на старт техник-лейтенант явился, как бы утверждая этим, что Астахов и он, Сердечко, живут одними, общими интересами.

Увидев Сердечко, махнувшего ему рукой, летчик бегом бросился к самолету.

Помогая Астахову закрепить ларингофон, Сердечко, подмигнув ему, сказал:

— С вами, товарищ старший лейтенант, за инструктора летит комэска, не подкачайте!

И действительно, надевая на ходу шлемофон, к самолету шел майор Толчин.

Сделав несколько шагов навстречу командиру эскадрильи, летчик доложил:

— Товарищ майор, старший лейтенант Астахов готов к полету!

— Выполняйте задание! — приказал Толчин и направился к лесенке самолета.

Астахов поднялся в первую кабину и закрепил на себе парашютные лямки и ремни сидения. Деловито урча, к хвосту самолета подъехал «пускач». Руководитель полетов разрешил запуск.

— Снять заглушки!

— Заглушки сняты! — стоя на лесенке подле кабины, доложил Цеховой. Он как бы служил живой связью между летчиком и землей.

— Запуск!

Сначала раздался мягкий шелест, хорошо слышимый в тишине. Затем, крикнув: «Есть пламя!», — механик отбежал от сопла самолета, и в то же мгновение шелест перешел в звенящий, все нарастающий гул. Отключив кабель, «пускач» торопливо развернулся и ушел на почтительное расстояние в поле. Астахов опробовал двигатель — сильная струя горячего воздуха хлестнула по земле, и за хвостом самолета вздыбилось облако пыли.

Проверяя связь, комэска спросил:

— Как слышите?

— Слышу хорошо!

Цеховой помог закрыть фонарь и, соскочив с крыла, убрал лесенку.

— Закрылись?

— Готов! — доложил Астахов.

— Герметизирую! — предупредил командир эскадрильи.

Астахов включил передатчик.

— Разрешите вырулить?

— Разрешаю, — услышал он знакомый голос командира полка. Полковник Скопин сам руководил полетом.

«Сегодня я пользуюсь особым вниманием начальства», — подумал Астахов и, прибавив обороты, стал выруливать к старту.

— Разрешите взлет?

— Будете работать в первой зоне. Взлет разрешаю, — ответил полковник.

Увеличив обороты, Астахов отпустил тормоза. Самолет рванулся вперед, с грохотом помчался по металлическим плитам взлетно-посадочной полосы и оторвался от земли.

Набрав скорость, Астахов потянул ручку на себя. Стрелка барометрического высотомера дрогнула и поползла вправо. Самолет набирал высоту. Дышалось хорошо, легко. От прежнего состояния не осталось и следа. Слитность с этой умной и сильной машиной наполняла его радостным чувством, хотелось петь так же бездумно, как поет птица, парящая в высоте.

Заканчивая второй комплекс сложного пилотажа, Астахов получил приказание командира эскадрильи:

— Выполняйте пикирование и боевые развороты!

— Понял вас, — ответил он и посмотрел на приборы. Стрелка высотомера показывала четыре тысячи. Астахов с разворота ввел самолет в крутое пикирование. Секунда… две… три… четыре… Со всё возрастающей быстротой мчится на самолет земля. Прибор показывает предельную скорость. Астахов резко берет на себя ручку, мгновенно испытывая огромную центробежную силу. Эта сила, стремясь расплющить его, вдавливает голову в плечи, вызывая невольный стон, сжимает спинной хребет… Серая пелена застилает глаза… Словно в мареве, он видит, как вспыхивает красный сигнал максимальной перегрузки. Давление, в восемь раз превышающее его собственный вес, точно спрут опутывает своими щупальцами, сдавливает его, отсасывает кровь и стремительным потоком гонит ее вниз… ноги деревенеют…

Отпустив ручку, Астахов чувствует, как выравнивается самолет. Красный сигнал гаснет. Все это он чувствует, но не видит. Перед его глазами с феерической быстротой мелькают радужные круги. Кровь стремительно приливает к голове. В ушах гудит, словно бьют набатные колокола. Постепенно зрение возвращается к нему. С каждой секундой все явственнее и ярче он видит высокие перистые облака, сверкающие в лучах солнца. Сердце стучит все ровнее и медленнее.

Задирая нос самолета, Астахов набирает потерянную высоту. Нигде, ни в одной эволюции он не чувствовал корректирующих движений командира, ручка легко и плавно повиновалась его воле.

— Резко выводите! — заметил майор Толчин, но Астахов услышал в его голосе одобрение.

Набрав высоту, он вновь ввел самолет в крутое пикирование, вывел из него, взял ручку на себя вправо, дожал ногой, опрокинул машину на крыло и ушел боевым разворотом.

Второе пикирование прошло легче, он чувствовал себя отлично. Точный расчет в сочетании с пьянящим азартом, тем азартом, который дает скорость и мощь самолета, доставляли ему огромную, ни с чем не сравнимую радость.

Выполнив задание, Астахов развернул самолет, лег курсом на приводную радиостанцию и запросил разрешение на вход в круг.

— Вход в круг разрешаю, — услышал он голос полковника Скопина.

Точно, на две точки, посадив самолет, Астахов зарулил, выключил двигатель, расстегнул шлемофон, не спеша снял ремни и лямки парашюта, откинул фонарь и, подтянувшись на руках, легко выпрыгнул из кабины.

Когда командир эскадрильи спустился по лесенке, Астахов направился к нему:

— Товарищ майор, разрешите получить замечания?

Через голову майора Астахов увидел Остапа Сердечко. Тот, покрыв большой палец левой руки ладонью, еще посыпал его, точно солью. По оценке Сердечко это значило, что пилотировал он отлично-«на большой с присыпкой!».

Командир второй эскадрильи майор Толчин, невысокий, худощавый человек, коротко стриженный, загорелый, с редкими оспинами на лице, очень проигрывал рядом с Астаховым. Старший лейтенант был молод, высок и строен. Его большие серые глаза, прямой нос с тонкими, подвижными ноздрями и крупный чувственный рот создавали ощущение силы и мужества.

Толчин служил в авиации восемнадцать лет. «Теория» о кратковременной жизни летчика на современных реактивных машинах опровергалась всей практикой его жизни. Каждый год, каждый день, каждый новый вылет совершенствовали его спокойное, вдумчивое и в то же время виртуозное мастерство.

Майор Комов подъехал к ним на тягаче и, выпрыгнув из машины, остановился подле командира эскадрильи.

— Пилотировали энергично, — говорил Толчин, — весь комплекс упражнений выполнен слитно. Ваши ошибки: резкий вывод из пикирования — раз, не выдерживаете положенных скоростей — два и не сохраняете необходимой высоты при выходе из пикирования — три. Отработайте и устраните эти недостатки при самостоятельных полетах. Все. Вы свободны, — закончил майор. Он был немногословен.

— Разрешите идти?

— Идите!

Астахов четко повернулся, легко догнал тягач, принял протянутую ему Сердечко руку и прыгнул в кузов.

Посмотрев вслед тягачу, уводившему «спарку», Комов, направляясь с Толчиным к старту, сказал:

— Меня сегодня волновал пилотаж Астахова, парень не спал ночь…

— Если бы я верил в судьбу, я бы сказал: «Ему на роду написано быть асом». Горяч, самолюбив, но — летчик. Ничего, Анатолий Сергеевич, обломается! — успокоил его Толчин.

— Не обломается, — в раздумье сказал Комов, — сам не обломается, — повторил он и, энергично взмахнув ребром ладони, добавил: — Надо ломать.

Толчин остановился, внимательно посмотрел на замполита и, подумав, сказал:

— Человека легко сломать…

— Когда хороший садовник у молодого деревца обрезает ветки, деревце крепнет, Юрий Гаврилович, — перебил его Комов и зашагал к старту.

Невольно взяв ногу, стараясь идти большим шагом Комова, командир эскадрильи молча пошел рядом, думая о том, что вот, случись с ним такое, что случилось с Комовым, — неизвестно, выжил бы он или сорвался.

Скрываясь от палящего зноя в ожидании своего времени полета по плановой таблице, летчики собирались в автобусе. Здесь, как правило, «банковал» лейтенант Кузьмин, балагур и весельчак: он то рассказывал всякие байки, то пел. У Кузьмина был небольшой голос, но пел он легко и проникновенно.

Когда Астахов поднялся в автобус, его встретило настороженное молчание. Он понял, что здесь говорили о нем. Обведя взглядом присутствующих, он заметил Бушуева и, кивнув ему головой, вышел.

Бушуев выбрался из автобуса и, не торопясь, своей грузной походкой, за что его и звали в полку тюленем, направился к поджидавшему в стороне Астахову.

— Ты сказал майору Комову, что я не ночевал в общежитии?

— Да, я сказал.

— Состоишь фискалом при замполите?! — сквозь зубы презрительно процедил Астахов.

— Нет, но состою в дружбе со старшим лейтенантом Астаховым, — также спокойно ответил Бушуев.

— Это называется дружба?

— Я не ханжа. Моя дружба требовательна и не прощает ошибок. Нас этому учил комсомол…

— Лекция по вопросам морали?! — зло перебил его Астахов.

— А ты думаешь прожить без морали? Человеком не проживешь! Мы твой поступок, Астахов, обсудим на бюро, — не меняя спокойного тона, закончил Бушуев и пошел к старту, где у оптического прибора, следя за выпуском шасси при посадке, дежурил лейтенант Николаев, секретарь комсомольского бюро.

Астахов свернул в сторону, поднял кем-то оброненный тонкий ольховый прут с вырезанными на коре ромбиками и, вкладывая в это всю кипевшую в нем ярость, размахивая прутом, стал рубить желтые цветы сурепки, пробившиеся через отверстия металлических плит взлетно-посадочной полосы.

V. Личное дело

Комова вызвали в политотдел дивизии. Освободился он поздно. По узкой дороге, стиснутой с обеих сторон чернолесьем, подпрыгивая на корневищах, бежал его газик. Комов торопил водителя: хотелось успеть на заседание комсомольского бюро.

Тем временем заседание близилось к концу. Бушуев видел, что результаты бюро ничтожны: Астахов, точно черепаха, скрылся под панцырь оскорбленного самолюбия, он был слеп от ярости и ровно ничего не понял из того, что говорилось здесь на бюро.

Саша Николаев взял заключительное слово. Николаев был сиротой, воспитанником детского дома, он привык к коллективу, и ему казалось, что нет таких вопросов, которые не мог бы разрешить дружный, спаянный одним общим делом комсомольский коллектив. У Саши было смуглое лицо, светлые глаза и вьющиеся льняные волосы. Он говорил с южноуральской мягкой напевностью:

— Мне дали крылья и сказали: береги их, они очень дорогие, эти крылья, но еще дороже ты сам, потому что тебя вырастили и научили летать. И я берегу себя, но не потому, что я трус или мелкий человек, я берегу себя потому, что не могу, не имею права истратить себя на пустяки. Конечно, я могу любить. Любовь никогда не мешала делу, которому служишь, любовь дает человеку силы и новыми, крепкими путами привязывает его к жизни. Я спрашиваю тебя, Астахов, как комсомолец комсомольца: что это, настоящая любовь или маленькая радость, за которой приходит похмелье? — Николаев выжидающе помолчал, но, так и не дождавшись ответа, продолжал: — Я учился у тебя, Астахов. Мне не стыдно в этом сознаться. Ты хороший, смелый летчик. Но сейчас вопрос стоит так: хороший летчик — это не только человек, отлично знающий машину и владеющий пилотажем. Хороший летчик — это прежде всего человек высокой морали! Есть еще такие товарищи, которые говорят: «Свою клячу как хочу, так пячу!» Они рассуждают так: «На боевом посту, на учебе — я образец дисциплины, а вне служебного времени — не спрашивай!» Нет, Астахов, мы спрашивали и будем спрашивать! Я предлагаю, товарищи, за обман врача на предполетном осмотре комсомольцу Астахову поставить на вид. Другие предложения будут?

— Я же пилотировал на оценку «хорошо»! — бросил Астахов.

— Если бы ты разбил самолет, разговор состоялся бы в другом месте. Ясно? — заключил Николаев. — Других предложений нет? Голосую: кто за то, чтобы поставить на вид, прошу поднять руки! Принято единогласно, — закончил он, — заседание комсомольского бюро считаю закрытым. Пошли обедать!..

Когда газик замполита подъехал к штабу, Комов вышел из машины и направился в адъютантскую, где проходило заседание бюро. Навстречу ему поднялся Астахов; он был один. По выражению его лица Комов понял, что удар пришелся в пустое место и Астахов лишь еще больше замкнулся в себе.

— Разрешите пройти? — спросил Астахов, направляясь к двери.

— Не разрешаю. Садитесь, старший лейтенант, — сказал Комов.

Астахов, криво усмехнувшись, опустился на указанный ему стул.

— Бушуев доложил мне о вашей отлучке, — начал Комов. — Разумеется, у вас не может быть оснований для разрыва старых дружеских отношений. Бушуев выполнил свой долг. Вы, кажется, учились в одной школе?

— Да, мы кончили одну школу.

— Тем более. Я хочу поговорить с вами о девушке, судьба которой нам всем не безразлична. Что произошло между вами и Леной? — спросил Комов.

Астахов не мог ответить. Почему? Да потому, что он сам никогда этот вопрос перед собой не ставил, старался уйти от него, не думать о нем.

— Пошли по линии наименьшего сопротивления? — настаивал Комов и, не получив ответа, добавил: — Николай Устинов был командиром нашего полка и геройски погиб в минувшую войну. Мы все, однополчане Устинова, храним добрую память о нем и считаем себя ответственными за судьбу его семьи. Когда стали складываться ваши отношения с Леной Устиновой, нас всех это радовало. Нам казалось, что старший лейтенант Астахов — способный, мужественный человек, и мы можем доверить ему судьбу дочери Николая Устинова. Я сам совершил в жизни ошибку, потому что в решительный момент на пути правды стало мое ложное самолюбие. Теперь я жестоко расплачиваюсь за эту ошибку. Мне не хотелось, чтобы от вашей ошибки пострадали вы оба. Что между вами произошло?

— Это мое… личное… дело… — глухо проронил, не глядя на замполита, Астахов.

— «Мое… личное… дело…» — повторил Комов и в раздумье сказал: — Как можно отделить свои дела от дел коллектива? Где их граница? Нет, Астахов, здесь что-то не так. Подумайте. Глубже загляните в свое сердце, поговорите со своей совестью.

Замполит поднялся и, уже направляясь к двери, спросил:

— Вы, Астахов, обедали?

— Нет.

— Идите обедать, — сказал он, вышел из комнаты и направился к себе домой. Чувство неудовлетворенности не покидало его. Он шел и думал: «Бывает и так. С человеком нужно поговорить запросто, поговорить так, чтобы задеть в нем его самые лучшие, самые сокровенные уголки души. Поднять все то, что, казалось, уже улеглось на дно. Взволновать и заставить многое передумать и переосмыслить вновь. А говоришь какие-то казенные, бледные, ничего не значащие слова. И эта женщина, с которой встречается Астахов. В нашем представлении она легкомысленное, пустое существо, а быть может, все это не так? Быть может, это настоящее, сильное чувство, а мы не понимаем или, вернее, не хотим этого понять?..»

Как бы в ответ на эту мысль, из-за молодого подлеска вынырнул голубой «москвич» и остановился подле большой одинокой сосны.

Еще сам не зная, зачем он это делает, Комов направился к машине.

Открыв дверцу и облокотившись на руль, Шутова курила длинную, тонкую папиросу. Ее большие светло-карие глаза из-под тяжелых, обремененных тушью ресниц с интересом остановились на Комове. Нонна успела заметить, что у майора серые глаза, хорошая линия носа и рот с жесткими складками по углам. На вид она дала ему лет тридцать и, быстро подбив итог своих наблюдений, бросила на дорогу папиросу, сложила пальчики рук, сверкая искусственными бриллиантами колец, надетых поверх черных капроновых перчаток, и выжидательно улыбнулась.

Преодолевая неловкость возникшего молчания, Комов сказал:

— Я заместитель командира части, где служит старший лейтенант Астахов.

Не снимая с лица улыбки, Нонна заметила:

— Очень интересно!

— Только большая тревога за человека могла меня заставить разговаривать с вами! — сказал Комов.

Улыбка сбежала с ее губ, и выражение глаз стало настороженным и колючим.

— Я не буду вмешиваться в ваши отношения…

— Это очень великодушно! — не скрывая иронии, вставила Нонна.

— Профессия летчика требует полной собранности его духовных и физических сил.

— Боже, как это скучно! Обнесите городок монастырской стеной и читайте послушникам проповеди.

Резче, чем ему хотелось бы, Комов сказал:

— Я говорю с вами, как с человеком, которому не безразлична судьба Астахова. Эта неразумная трата сил может привести к катастрофе!

— Астахов не мальчик и отлично понимает это сам! — бросила Нонна и, захлопнув дверцу машины, нажала на стартер.

Разговор не получился. Упрекая в этом только себя, досадуя на свое неумение подойти к человеку, Комов в состоянии крайнего раздражения долго ходил возле дома. Затем поднялся наверх, взял библиотечную книгу и направился к Лене.

Когда Комов пришел в библиотеку, Лена была одна. Стоя на стремянке, она укладывала книги на стеллаж. Солнце стояло низко, его косые золотистые лучи, отраженные стеклом открытого окна, как бы пронизывали ее бронзовые волосы и легкое, свободное платье.

Увидев Комова, Лена спрыгнула со стремянки и, дружески улыбаясь, подошла к столу:

— Прочли? — спросила она, принимая у него томик Чехова.

Комов не терпел лжи. Он всегда говорил, что человек лжет в двух случаях: из корысти или чувства страха, но ответил:

— Прочел, — хотя добрая половина рассказов осталась непрочитанной, и, возвращая книгу, он лишь пользовался предлогом, чтобы увидеть Устинову.

— Что вам дать, Анатолий Сергеевич?

— На ваше усмотрение.

Леночка внимательно посмотрела на Комова, затем перевела взгляд на стеллажи с книгами и, подумав, сказала:

— Хотите Каверина «Открытую книгу»? Я прочла и несколько дней ходила с хорошим, праздничным чувством. — Лена взяла с полки книгу бережно, как берут в руки хрупкую, легко бьющуюся вещь. — Прочтете, скажете мне — ошиблась я или нет. Мне кажется, книги надо выбирать, как друзей, всерьез и надолго.

— Скажите, Леночка, что произошло между вами и Астаховым? — неожиданно для себя спросил Комов.

Девушка, вскинув на него свои зеленоватые, полные настороженного внимания глаза, как-то увяла и, уже не глядя на него, сказала:

— Не знаю. Я все время над этим думаю. Мне кажется, что виною всему я сама. А порой виню только одного Геннадия. Он вспыльчив и болезненно самолюбив, а дружба не может жить без взаимных уступок. — Стараясь разобраться во всем, что произошло, она задумалась и, видимо, не найдя нужных слов, посмотрела на Комова и спросила: — Понимаете?

Комов понял: Астахов не мог простить Лене ее внутреннего превосходства, для этого он был слишком самолюбив и эгоистичен.

— Хотите, я поговорю с Астаховым?

— Нет, прошу вас, — сказала Лена, положив на его руку свою прохладную, легкую ладонь.

Испытывая неловкость, Комов с нарочитой оживленностью сказал:

— Ну хорошо, Леночка. Прочту книгу и приду к вам поговорить. До свидания! — уже в дверях бросил он и вышел из библиотеки.

По темнеющему небу, оранжевые от закатного солнца, словно парусные ладьи, плыли редкие кучевые облака. На клумбах, выращенных Леной около крыльца библиотеки, ночные фиалки еще дремали, плотно сомкнув в кулачки тонкие пальчики своих лепестков. Золотистые бархотцы и петуньи повернули свои головки на запад, провожая уходящее солнце. Черный дрозд, точно пробуя голос, издал несколько переливчатых трелей, умолкнул и снова, уже во весь голос, запел свою грустную трогательную песню.

Некоторое время Комов постоял на пороге, высматривая певца в густой листве подступивших прямо к дому деревьев, и почему-то вспомнил сказанные Леной слова о хорошем и праздничном чувстве.

Когда Комов свернул за угол большого жилого дома, он увидел техника-лейтенанта Родина и по мочалке, откровенно выглядывавшей из бумажного свертка в его руке, понял: Родин собрался в городскую баню. Отступив в тень дома, Комов, едва сдерживая смех, наблюдал за Родиным и Чингисом. Пригибаясь в густой траве, Чингис, точно на охоте, крался за Родиным. Разгадав этот маневр, Родин вернулся и решительно отослал пса в городок. Подчиняясь, Чингис неторопливой рысцой затрусил к городку, а Родин направился к автобусу. Отбежав на некоторое расстояние, Чингис воровато оглянулся и, прыгнув в траву, короткими перебежками стал настигать техника. Так продолжалось несколько раз, пока Родин не замахнулся на пса хворостиной, поднятой на дороге. Чингис обиделся, поджал хвост и, уже не оглядываясь, побежал к городку.

У этого темношерстного с белыми подпалинами на груди пса была интересная история. Полк стоял на границе Монголии. Когда был получен приказ о перебазировании части, старый монгол арат, прощаясь с летчиками, подарил им щенка от своей собаки. Это был щедрый подарок. У скотоводов хорошая овчарка ценится дороже коня. Щенка назвали Чингисом. Его везли самолетом, спрятав за пазуху кожаной тужурки. Десять дней полк ехал на запад по железной дороге. Чингис дважды отставал от поезда, его находили и, вновь упрятав в кожаную тужурку, нагоняли свой эшелон. Чингис вырос, стал рослым, сильным псом. Безошибочно отделяя летчиков от людей других профессий, Чингис принадлежал только им и в то же время никому. Когда он хотел есть, настойчиво скребся в двери какого-нибудь домика в гарнизонном городке. Поев и в благодарность вильнув хвостом, он уходил. Пробовали собаку приучить к месту — купили ошейник, которому позавидовал бы любой пес знатных кровей, и посадили Чингиса на веревку. Чингис перегрыз веревку и по-прежнему вел свободную, независимую жизнь. Только одного человека не в кожаной тужурке, а в комбинезоне признавал Чингис — техника-лейтенанта Родина.

Некоторые считали, что дружба Родина и Чингиса зародилась и окрепла на одной почве — оба любили покушать! Подшучивая над их дружбой, говорили, что комбинезон техника, пропахнувший всеми запахами гастрономической лавки, точно магнит притягивает к себе пса. Это было неверно. Родин бескорыстно любил собаку, и Чингис, понимая это, платил Родину искренней дружбой.

Комов шел домой, но, увидев Родина, вспомнил, что сегодня во второй половине дня должен был приехать подполковник Жилин.

Особый отдел помещался в маленьком домике, на самом краю гарнизонного городка.

Заглянув в окно с решеткой, Комов увидел Жилина. Подполковник, углубившись в работу, писал, на спинке кресла висела его куртка. Легонько стукнув в окно, Комов направился к двери. Жилин встретил его на пороге в куртке, застегнутой на все пуговицы.

Усадив майора Комова в кресло, подполковник внимательно выслушал его, приказал посыльному догнать и вызвать Родина, затем, подумав, Жилин задержал посыльного и спросил:

— К вам в кабинет, товарищ майор, можно?

— Можно.

— И чтобы сейчас же явился к майору Комову в штаб! — закончил он.

Посыльный выбежал из кабинета.

— Вы придаете этому какое-нибудь значение? — спросил Комов.

— Если вы, Анатолий Сергеевич, ознакомитесь с содержанием криптограммы…

— Она дешифрована? — перебил Комов.

— Да. Вот ее содержание. — Подполковник протянул Комову узкий листок бумаги.

«Техника прибывает двадцать первого», — прочел Комов и почувствовал холодок на спине, как всегда, когда жизнь сталкивала его с грозящей и неизвестной опасностью. Двадцать первого числа действительно в полк прибывал эшелон новой, более совершенной техники. Об этом знали: полковник Скопин, он — Комов, командир базы, секретарь партбюро Юдин и подполковник Жилин. Тревожный вопрос не давал покоя: «А что, если эта перехваченная криптограмма имеет прямое отношение к подозрению лейтенанта Родина?»

Запыхавшись, вбежал посыльный и доложил, что техник-лейтенант Родин уехал, автобус отправился десять минут тому назад.

Досадливо поморщившись, подполковник отпустил посыльного, сделал запись в блокноте и спросил:

— Как вы думаете, Родин вернется в общежитие или останется на воскресенье в городе?

— Родин вернется в общежитие, — уверенно сказал Комов, — у него в городе нет ни друзей, ни знакомых.

— Вы это знаете точно?

— Да, знаю.

От подполковника Комов шел по узкой лесной тропе. На душе его было неспокойно.

VI. Выстрел в спину

Воскресенье выдалось ясное, солнечное. Большинство людей ушло в лес по землянику и на речку. Гарнизонный городок опустел.

Комов проснулся с сознанием того, что его ждет неотложное дело. Пытаясь вспомнить, что он должен сделать, Комов долго ворошил в своей памяти события минувшего дня, но, так и не вспомнив, снова погрузился в дремоту — он читал до двух часов ночи и не выспался. Разбудил его резкий телефонный звонок. Взяв трубку, Комов услышал голос подполковника Жилина и вспомнил: он должен был с утра вызвать к себе Родина и сообщить подполковнику о его приходе.

— Сейчас, Василий Михайлович, я вам перезвоню! — сказал Комов и, дав отбой, потребовал общежитие офицерского технического состава.

Авдотья Ивановна, пожилая женщина, ведущая хозяйство в квартире офицеров-холостяков, сказала:

— Товарищ майор, техник-лейтенант Родин из города не вернулся. — Она уже усвоила военную лаконичность диалога и очень этим гордилась.

— То есть как это не вернулся? — удивился Комов.

— Вчерась взял чистое белье и уехал в баню, а грязного не сдавал…

— Где же он?

— Стало быть, загулял.

Комов положил трубку телефона, наскоро оделся и пошел к подполковнику Жилину. Он шел через весь гарнизонный городок, и с каждым шагом тревога его росла.

В городке было тихо. Слабое дуновение ветерка, вместе с запахом трав, принесло с собой далекий гул самолетов. Это дежурное звено опробовало двигатели боевых машин.

Комов остановился, прислушался к гулу самолетов и невольно рассмеялся — вот она, причина таинственного исчезновения Родина: техник задержался поздно в городе, ну, скажем, пошел на последний сеанс в кинотеатр, а с трех тридцати утра экипаж капитана Панина заступал на боевое дежурство. Разумеется, Родин прямо из города, не заходя в общежитие, направился на аэродром. К Комову вернулось хорошее настроение. Когда он вошел в кабинет Жилина, подполковник поднялся к нему навстречу и, здороваясь, сказал:

— Вижу по вашему лицу, что все в порядке.

— Точно! — ответил Комов, пожимая руку помощника Жилина капитана Данченко. — Техник-лейтенант Родин в три тридцать заступил на боевое дежурство. Сейчас я позвоню на аэродром…

Комов взялся за трубку, лежащую прямо на полевом телефоне, но подполковник предупредил его:

— Не надо звонить, Анатолий Сергеевич. Техник-лейтенант Родин на боевое дежурство не явился. Капитан Панин заменил самолет со всем экипажем. Это тем более непонятно, что за пятнадцать лет службы в армии Родин не имеет ни одного взыскания. У меня на столе лежит его личное дело. Капитан Данченко только что вернулся из города. Докладывайте, капитан!

— Родин выехал автобусом в двадцать пятнадцать, — докладывал Данченко. — Между двадцатью двумя и двадцатью тремя часами его видели в бане. В двадцать три с минутами около киоска, что на углу Минской и Кирпичной улиц, Родин выпил кружку пива. Здесь произошел скандальный инцидент между слесарем сельхозремонтного завода Мякишевым и техником-лейтенантом. Сегодня рано утром я допрашивал Мякишева. На допросе Мякишев, Тимофей Андреевич, двенадцатого года рождения, показал, что был на свадьбе, сильно, как он сам говорит, «набрался» и шел домой «на бровях», но в самом мирном настроении. На улице к нему подошел неизвестный гражданин, угостил папиросой и сочувственно сказал, что вот, мол, он, рабочий человек, в свободное время немного выпил, а его называют «пьяной свиньей», и указал ему на обидчика, в это время пившего пиво. Мякишев пришел в бешенство, поднял с мостовой булыжник и бросился на Родина. Не без труда удалось отнять у Мякишева камень. Родин, выпив кружку пива, расплатился и ушел, а Мякишев, ругаясь и грозя, пошел следом за ним, но потерял Родина в толпе, выходящей из парка. По моим расчетам, на последний автобус техник-лейтенант опоздал и направился в гарнизон пешком кратчайшим путем, через совхоз «Октябрь». Показания Мякишева проверены и подтверждаются рядом свидетелей. Из города я возвращался по предполагаемому пути следования Родина, но нигде не обнаружил никаких следов.

— А быть может, произошел несчастный случай, человек мог попасть под машину… — высказал предположение Комов.

— Я запрашивал, никаких происшествий в городе и районе за истекшее время не произошло.

Комов вышел от подполковника Жилина в состоянии растерянности, в голову лезли мысли одна хуже другой. Если исчезновение Родина связано с высказанным им подозрением, то его собственная роль во всей этой истории незавидна, он не придал значения рассказу Родина и непростительно поздно сообщил об этом подполковнику Жилину. Неоднократно во всех подразделениях полка Комов проводил беседы по вопросам бдительности, иллюстрировал беседы конкретными случаями, заимствованными из книг, но сознание его плохо мирилось с тем, что он сам стал невольным участником подобного случая. Кроме того, отлично зная Родина, самого исправного техника полка, жизнерадостного, общительного человека и верного товарища, Комов не мог помириться с мрачными предположениями подполковника Жилина. Ему казалось, что вот сейчас из-за утла ближайшего домика, окруженного зарослями многоцветной мальвы, покажется закусывающий на ходу Родин и рядом с ним неизменный Чингис.

«Чингис! А где Чингис?»

Обычно, пользуясь тем, что в день отдыха время завтрака тянулось нескончаемо долго, Чингис лежал на пороге летной столовой и, как говорили, «снимал пробу». Сейчас было время завтрака, но Чингиса на пороге не было. Не оказалось его и в столовой.

Комов вышел на улицу и увидел эскадрилью «тяжелых бомбардировщиков», идущих на «большой высоте». «Бомбардировщиков», изготовленных из картона и дерева, несли на вытянутых руках ребята, надув щеки и жужжа, словно большие шмели.

— Ребята! — окликнул их Комов. — Вы не очень заняты?

— А что? — спросил сынишка штурмана полка, почесывая фюзеляжем бомбардировщика лупившееся, обожженное солнцем плечо.

— Есть, ребята, дело!

— Какое? — заинтересовались они.

— Нужно срочно найти Чингиса и доставить его ко мне.

— Доставишь его, он как хватит…

— Ну хорошо, вы только найдите Чингиса и сообщите мне. Кто первый обнаружит собаку и доложит мне, получит благодарность приказом по «эскадрилье тяжелых бомбардировщиков».

Игра ребятам пришлась по вкусу. «Эскадрилья ТБ» рассредоточилась и со зловещим гулом скрылась в разных направлениях в поисках намеченной цели.

Спустя некоторое время ребята доложили, что «цель не обнаружена», в гарнизонном городке Чингиса не оказалось.

Комов наделил ребят конфетами, выпроводил их и, позвонив подполковнику Жилину, рассказал ему об исчезновении вместе с Родиным и его верного спутника Чингиса, хотя накануне, он это видел, Родин ушел к автобусу один, а пес остался в городке.

— Интересно! — выслушав его, сказал Жилин. — Очевидно, Чингис, так же как и мы с вами, разыскивает Родина. Мой вам совет, товарищ майор, отправляйтесь на речку, отдохните, — предложил подполковник.

День выдался жаркий. Комов представил себе золотистый песок, тенистые берега реки, поросшие ольшаником, освежающую прохладу воды, и предложение Жилина показалось ему заманчивым. Он зашел домой, взял махровое полотенце, книгу и не спеша отправился напрямик через лес к реке.

На пляже он увидел лежащих рядом Астахова и Бушуева. Примирение обрадовало Комова; не замеченный ими, он спустился в густой подлесок к самому берегу реки, разделся и бросился в воду.

Примирение состоялось утром. Они встретились в столовой. Астахов сел за один стол с Бушуевым и сказал:

— Ты меня извини, Алексей, я был не прав…

Бушуев видел, что признание дается Астахову с трудом, и, щадя его самолюбие, как будто не замечая возникшей неловкости, предложил:

— Пошли, Гена, купаться!

Здесь, на реке, болтая о пустяках, они оба избегали вопросов, затронутых на бюро. Под вызывающими дремоту горячими лучами солнца вяло, часто обрываясь, плелась нить их беседы.

Когда Комов вышел из реки и растянулся на песке, на пригорке показался голубой «москвич» архитектора. Из автомобиля вышла Нонна, сбросила с себя шелковый халатик; в купальнике, раскрыв китайский зонтик, уверенно пошла она к Астахову и опустилась рядом с ним на песок. Увидев Нонну, Бушуев демонстративно поднялся, собрал свои вещи и шагах в ста выше по течению улегся к ним спиной.

В понедельник полетов не было, полк занимался предварительной подготовкой к полетам. На построение полка техник-лейтенант Родин не явился.

В этот же день после полудня агроном Забелин вышел из кабинета Комова и направился к себе в совхоз «Октябрь», земли которого раскинулись между территорией полка и предместьем города. Агроном был доволен — в ближайшее воскресенье совхозу обещана помощь. Травы стояли хорошие, и если в воскресенье люди выйдут на луга, — быть совхозу с сеном!

«Надо хорошенько накормить косцов, — думал Забелин. — Правда, их ни мясом, ни маслом не удивишь, — агроном отведал солдатских щей. — Но мы им подбросим ранних помидоров да по кринке топленого молока!» — решил он и, придя в отличное настроение, размахивая на ходу полевой сумкой, запел песню о «…дивчине, да о чернобровой…».

Агроном шел лесом и пел. По мере того как темнее и глуше была лесная чащоба, глуше становилась и песня, потом она угасла совсем. Забелин шел молча. Внезапно далеко впереди себя он услышал злобный собачий лай. Агроном прислушался и пошел быстрее. На вырубке, поросшей молодым подлеском, зажмурившись от яркого солнца, он остановился и вновь услышал собачий лай. Когда агроном открыл глаза и после сумрака чернолесья стал различать предметы, он увидел, как стая ворон, неистово каркая, кружила над молодыми деревцами. Сделав круг, воронья стая камнем пала в кленовый подлесок, но злобный собачий лай вспугнул птиц. Они вновь поднялись и, нещадно каркая, слетались в плотную стаю.

Осторожно, стараясь не наступать на сухой валежник, агроном подкрался к молодым кленам, раздвинул ветки и заглянул на полянку.

Лицом вниз на поляне лежал человек. Он был одет в офицерскую тужурку. Забелин различил на серебряных погонах с одним просветом две звездочки. В стороне он увидел бумажный сверток, из которого выглядывала банная мочалка, и в полуметре от нее фуражку с авиационной эмблемой. Из кармана тужурки торчала, надорванная и наполовину разворованная хомяком, пачка печенья. Хомяк, с защечными мешками, набитыми печеньем, лежал здесь же, задушенный рослым темношерстным псом, который, точно в карауле, ходил вокруг лежащего человека и, угрожающе рыча, смотрел на кроны деревьев, где шумно спорило воронье.

Почуяв человека, пес насторожил уши и замер, затем бросился вперед и, заскулив, заметался по поляне. Забелин подошел к лежащему, нагнулся над ним и только теперь заметил на его спине маленькое пулевое отверстие. Тело убитого уже успело остыть.

Агронома охватил страх, он поднялся и бросился обратно в полк. Он бежал, ничего не разбирая, натыкаясь на пни и кустарники.

Вызванный по требованию подполковника Жилина судебно-медицинский эксперт вскрыл тело Родина здесь же, в лазарете. Капитану Данченко пришлось несколько часов дожидаться в приемной, пока эксперт полковник медицинской службы Хлынов и подполковник Вартанян не закончили вскрытия.

Хлынов, пожилой человек, седой, большеголовый, стриженный бобриком, вышел из секционной и, вытирая руки полотенцем, сказал капитану Данченко:

— Первый случай в моей практике. Отдельные органы трупа необходимо срочно отправить на судебно-химическую экспертизу. Прошу вас, капитан, договориться насчет самолета.

— Вас ждет подполковник Жилин, — доложил капитан.

— Хорошо, проводите меня к подполковнику, — согласился Хлынов и, надев фуражку, вышел из лазарета.

Данченко довез эксперта до отдела и на этой же машине поехал к командиру полка, чтобы договориться о самолете.

Хлынов сел в предложенное ему кресло и медленно, испытывая терпение Жилина, заговорил:

— В него стреляли с близкого расстояния. Пуля попала в левый плевральный синус во время выдоха, не задев легкое и не затронув диафрагмы. Пуля, будучи немного запилена, у конца развернулась на четыре маленьких лепестка. После такого, я бы сказал, удачного ранения, когда не задет ни один жизненно важный орган, раненый через десять дней был бы работоспособен, но… Смерть наступила мгновенно от паралича сердца. Я не могу сказать этого с уверенностью, но мне думается, что пуля была отравлена…

— Вам ассистировал подполковник Вартанян? — озабоченно спросил Жилин.

— Не беспокойтесь, Василий Михайлович, я своих подозрений никому, кроме вас, не высказывал, — сказал Хлынов, — как-никак тридцать лет судебно-медицинской практики.

— Вы не могли бы определить день и время смерти?

— Можно предположить, что смерть наступила между двадцатью двумя и двадцатью тремя часами в ночь с субботы на воскресенье. Я повторяю: можно только предположить, — подчеркнул Хлынов.

Вошел капитан Данченко и доложил, что самолет готов к вылету.

— Товарищ капитан, вы отправитесь вместе с полковником медицинской службы, дождетесь результатов судебно-химической экспертизы и привезете заключение, — распорядился Жилин.

Данченко вернулся в полк только под утро и прямо с аэродрома явился в отдел, где его ждал подполковник.

Вскрыв конверт, Жилин прочел письмо:

«Уважаемый Василий Михайлович! Все-таки мне пятьдесят семь лет, и я чертовски устал; написать протокол экспертизы нет сил, но, зная, что вам дорога каждая минута, сообщаю результат: пуля калибра 7,65 надпилена и отравлена соком семян строфантуса. Строфантус действует мгновенно, вызывая паралич сердца. Известен этот яд давно. Еще негры, живущие у озера Танганьика и по реке Замбези, пользовались соком строфантуса для изготовления отравленных стрел. Строфантус — разновидность, очевидно, известного вам комнатного цветка олеандра.

С приветом, полковник медицинской службы

Хлынов».

VII. Гроза

В полку не были известны события, предшествовавшие смерти Михаила Родина. Об этом позаботился подполковник Жилин. Из города ползли слухи один нелепее другого; сходились они в одном: лейтенант был убит Мякишевым из чувства ревности.

Родина в полку любили, и проводить его в последний путь пришли немало друзей и товарищей. Шел за процессией и Чингис. Похудевший, со впалыми боками, прислушиваясь к медленным шагам уходивших людей, он остался у ворот старого деревенского кладбища и тихо выл, глядя на позолоченную маковку колокольни.

Мишу Родина похоронили подле большой развесистой липы, и техник-лейтенант Левыкин сказал простую, трогательную речь.

Облака низко ползли над лесом, задевая за кроны старых деревьев.

Комов вышел из кладбищенского сада боковой калиткой. Ему казалось, что его уход остался незамеченным, но, уже идя по тропинке, он услышал позади себя чьи-то легкие шаги. Комову хотелось побыть одному, и он пошел быстрее.

— Анатолий Сергеевич! — услышал он, обернулся и узнал Лену.

Девушка нагнала Комова, и они молча пошли рядом. Низкорослая ромашка пудрила ее обутые в сандалеты ноги желтой пыльцой. Комов видел, что девушка хотела о чем-то спросить его и в то же время сдерживала себя, боясь потревожить эту грустную, торжественную тишину. Так же молча они по камням перешли ручеек и сели на его берегу.

На Леночке было бледно-голубое штапельное платьице с неглубоким вырезом на шее, обнажавшим тоненькую цепочку и медальон. В медальоне был портрет отца.

Обтянув платье и обхватив руками колени, Леночка молча смотрела в глубокую заводь, в которой отражались плывущие облака и далекие вспышки молний.

— Анатолий Сергеевич, зачем вы говорили с этой женщиной…

Комов не сразу ее понял:

— С какой женщиной?

— Я не знаю, как зовут ее, но Астахов…

— Ее зовут Нонна — накрашенная мелкая дрянь!

— Первый раз слышу, чтобы вы плохо отзывались о женщине, — сказала Лена и посмотрела на Комова так, словно действительно видела его впервые.

— Я до сих пор сам на себя злюсь за этот разговор с Шутовой. Я хотел сохранить хорошего летчика, ну, а… Понимаете, Леночка, она меня злила уже одним своим видом. Маленький, злой хищник, из тех, что тащут в свою нору все про запас. Ей и Астахов-то не очень нужен, разве что про запас! Мне хотелось хоть чем-нибудь досадить ей, как-нибудь зацепить ее за больное место. Представьте себе, еле сдержался.

— Какой вы?! — Леночка оживилась и смотрела на Комова широко раскрытыми от удивления глазами.

— Какой? — не понял Комов.

— Злой! Я не люблю добреньких. Вот у нас в Липках был один старичок, добренький, от него пахло восковыми свечами и земляничным мылом, такой чистенький, обходительный… старичок…

— Что же, вам Астахов сам сказал о моем разговоре с Шутовой? — перебив ее, спросил Комов.

— Сам. Сегодня приходил в Нижние Липки.

— Стало быть, вы, Лена, сильно любите Астахова.

— Почему?

— Злой он, Астахов.

— Злой, это вы правду сказали. Только злость эта не та. Неверно вы, Анатолий Сергеевич, меня поняли. Я говорила о непримиримости ко всякому старью, доставшемуся нам в наследство. Это хорошая злость — гражданский темперамент человека. — Леночка говорила медленно, как бы отбирая из всего того, что ей хотелось сказать, самое важное, самое сокровенное. — Вы хотите примирить меня с Геной. Не надо, мы оба ошиблись. Конечно, мне нелегко, но самое страшное позади. В ту ночь я много думала. Мама уснула, я вылезла в окно, всю ночь по лесу бродила — думала и плакала, очень мне себя жалко было. Левыкин рядом с нами живет. Он на своей гармошке играл, все что-то грустное, тягучее… Теперь мне легче стало, и любовь эта, как синяк, не трогаешь ее — не болит.

Внезапно потемнело, и в наступившей тишине с особенной силой прозвучал раскат грома. Яркая вспышка молнии прорезала тучи, и на землю упали первые, крупные капли дождя.

Леночка вскочила и, прижав руку к груди, едва слышно сказала:

— Анатолий Сергеевич, если бы вы знали, как я боюсь грозы…

Яростный ветер помчался по лесу, он гнул старые деревья, гнал валежник и палый лист. Теперь уже один раскат грома следовал за другим. Обнажая стройные, тонкие ноги девушки, ветер трепал и рвал на ней легкую ткань платья. Леночка нагнулась, придерживая подол, и выражение ее глаз, обращенных на Комова, полное откровенного страха и надежды, запомнилось ему навсегда.

Косой, холодный дождь хлестнул по земле и через мгновение обрушился на них ливнем. Комов схватил Лену за руку и увлек за собой на тропу. Леночка остановилась, скинула сандалеты и, босая, уже сама протянув ему руку, побежала вперед. Добежав до крытого стога, промокшие и озябшие, они зарылись в сухое сено. Сквозь пряные ароматы трав Комов различал ее запах — здоровый запах сильного молодого тела, разгоряченного бегом. Он видел сквозь мокрую ткань, ставшую прозрачной, ее белые чистые плечи и, боясь обмануть это ни с чем не сравнимое, чистое доверие девушки, лежал молча, не шевелясь.

Гроза так же внезапно, как началась, кончилась. Черный полог туч словно разорвался надвое, и выглянуло солнце, предвечернее, но еще по-летнему жаркое. На полянку слетели две птички черноголовки. Они отряхнулись, почистились и улетели. Лес зашумел, отряхивая дождевые капли, запел на тысячу птичьих голосов.

Леночка поднялась и зябко повела плечами. Комов снял с себя тужурку и набросил на плечи девушки. Они пошли к городку так же молча, но между ними протянулось что-то новое, волнующее и незнакомое.

Когда они вышли на опушку леса, Комов сказал:

— Леночка, вы идите вперед, а я приду позже.

Девушка вскинула на него удивленные глаза, но, ничего не сказав, отдала тужурку, обобрала с подола платья приставшее сено и пошла по дорожке к городку, затем повернулась и, увидев, что Комов смотрит ей вслед, махнула ему рукой.

«Хорошее, праздничное чувство…» — вновь вспомнил Комов слова девушки и пошел вдоль кромки леса, чтобы выйти с другой стороны к дому, где он жил.

Углубленный в свои мысли, Комов не заметил техника-лейтенанта Евсюкова, идущего ему навстречу.

— Гуляете, товарищ майор? — сказал Евсюков, снимая фуражку и обнажая безукоризненный пробор прически. Техник был одет в серый костюм с пестрым шелковым платочком в верхнем кармане. — Курите! — предложил он пачку сигарет «Астра».

Минутная растерянность заставила Комова взять предложенную сигарету. Евсюков чиркнул спичкой, прикрыл от ветра огонек, дал закурить Комову и прикурил сам. Выпустив кольцо дыма, Евсюков ловко нанизал его на палец, затем, ткнув этим же пальцем вслед идущей по тропинке Леночке, сказал:

— Хороша, рыженькая!..

По тому, как он это сказал, Комов понял, что Евсюков видел их, когда они вышли из леса, видел, как Лена обирала от приставшего сена подол платья и вернула ему тужурку.

Комов почувствовал такую острую неприязнь к этому человеку, что, не сдержавшись, сказал:

— Вы, Евсюков, пошляк! — и, не прощаясь, шагнул вперед.

Евсюков посторонился, и Комов быстро прошел мимо него, сжав в кулаке сломанную сигарету. Когда, задыхаясь от бешенства и быстрой ходьбы, Комов остановился на дороге, Евсюкова не было видно. Комов разжал кулак и хотел было швырнуть сигарету, но внезапно пришедшая в голову мысль заставила его задуматься. «Из наших, из техников, — говорил Родин… — Сигареты курит без мундштука…»

Комова охватило такое волнение, что он присел на пенек. Пытаясь привести свои мысли в порядок, он думал: «В четверг полковник Скопин посадил техника-лейтенанта Евсюкова под арест на трое суток, стало быть, до утра воскресенья Евсюков находился на гауптвахте, а преступление совершено между десятью и одиннадцатью часами ночью в субботу. Не мог же Евсюков в эти часы уйти с гауптвахты?»

Комов вскочил и быстро пошел в штаб базы. Уже поднимаясь по лестнице, он подумал, что его подозрение может быть вызвано личной неприязнью к Евсюкову. Комов остановился и начал спускаться вниз, но, решительно отогнав эту мысль, вновь поднялся на второй этаж и открыл дверь в кабинет командира роты охраны капитана Фарюбина.

Комову посчастливилось: капитан был на месте. Отвечая на вопрос майора, он очень неохотно достал лист постовой ведомости караула, нашел данные за субботу и сказал:

— Рядовой второго взвода Петр Щербина. Принял пост в двадцать часов, сдал в двадцать четыре. Никаких происшествий за время его караула не случилось. — Фарюбин замялся и добавил: — С рядовым Щербиной, товарищ майор, разговаривать не советую…

— Почему? — удивился Комов.

— Так… — неопределенно ответил капитан Фарюбин и, еще больше смутившись, замолчал.

Поблагодарив капитана за справку, Комов пошел в штаб полка, вызвал посыльного и поручил ему найти рядового второго взвода роты охраны Петра Щербину и привести его в кабинет.

Через несколько минут рядовой, постучав, вошел в кабинет и доложил:

— Товарищ майор, рядовой Щербина по вашему приказанию прибыл! — Это был совсем молодой, веснушчатый парень в лихо сдвинутой набекрень пилотке.

— Садитесь, Щербина, — сказал Комов и испытующе посмотрел в глаза солдата. Его встретил прямой и честный взгляд.

— Вы, Щербина, стояли на посту у гауптвахты в субботу с восьми до двенадцати?

— Так точно, я! — ответил Щербина, вскочив со стула.

— Садитесь. — Щербина сел на кончик стула. — Во время вашего караула сколько было арестованных на офицерской гауптвахте?

— Один человек, техник-лейтенант Евсюков.

— Лейтенант Евсюков отлучался с гауптвахты?

Рядовой Щербина покраснел так, что уши его стали пунцовыми, он вытер рукой выступивший на лбу пот, с готовностью вскочил со стула, но… не ответил.

Было ясно, что рядовой Щербина что-то скрывает. Комов повторил вопрос.

— Товарищ майор, я не могу ответить… — наконец сказал тот, опустив глаза.

— Почему?

— Подполковник Жилин приказали по этому вопросу ни с кем не разговаривать, — выпалил Щербина и, сняв пилотку, стал мять ее в руке.

— Вы поступили правильно, рядовой Щербина. Идите, — сказал Комов.

Как-то весь посветлев, Щербина встряхнул пилотку, надел ее так же лихо набекрень, четко повернулся и, печатая шаг, вышел.

«Стало быть, я и здесь опоздал», — подумал Комов, — подполковник Жилин уже беседовал с рядовым Щербиной…»

VIII. Тупик

Комов не ошибся, подполковник Жилин беседовал с рядовым Щербиной.

Не вызывало сомнения, что убийство Родина было подготовлено и осуществлено так, чтобы направить следствие по ложному пути, создав впечатление преступления на личной почве. Подполковник Жилин сделал вид, что принял эту версию. Ему не оставалось ничего другого. Если бы заключение судебно-медицинского эксперта Хлынова стало известно преступнику, он бы скрылся и запутал следы.

В материалах следствия отсутствовали улики и вещественные доказательства, изобличающие или хотя бы наводящие на след преступника. Следствию приходилось руководствоваться лишь теми скудными сведениями, которые Родин сам сообщил замполиту накануне своей смерти.

Со слов Родина было известно, что подозреваемый им человек был техником и курил сигареты без мундштука. Кроме того, время убийства Родина давало возможность предположить, что между девятью и двенадцатью часами ночи убийца отлучался в город.

Было ясно, что преступник убрал со своей дороги Родина только потому, что техник заподозрил в нем врага. Но как преступник узнал о подозрении Родина? Подслушал ли он у открытого окна беседу Родина с замполитом, или Родин, пообещав майору еще внимательнее присмотреться к подозреваемому им человеку, сделал неосторожный шаг и обнаружил себя?

Единственный человек, который мог бы ответить на эти вопросы, покоился на деревенском кладбище.

Слесарю Мякишеву предъявили фотографии всего технического состава, но Мякишев не мог опознать среди них человека, подстрекавшего его расправиться с лейтенантом Родиным. Человек этот был одет в гражданский костюм, а техники сфотографированы в военной форме. Кроме того, Мякишев был настолько пьян, что вообще плохо помнил все, что произошло в эту ночь.

При тщательном осмотре травы подле сарая, где, по словам Родина, курил неизвестный, удалось обнаружить несколько окурков сигарет «Астра», по заключению экспертов, выкуренных без мундштука.

Единственным человеком, курившим сигареты «Астра», был техник Евсюков. Следствие двинулось вперед, но тотчас оказалось перед фактом полного алиби Евсюкова, который все это время находился под арестом на гарнизонной гауптвахте.

Казалось, следствие зашло в тупик, но показание рядового Щербины, несшего караульную службу у гауптвахты, снова подвинуло следствие вперед. Через полчаса после того, как рядовой Щербина заступил на караул, арестованный офицер Евсюков ушел в лазарет и вернулся на гауптвахту только в двенадцатом часу ночи, перед сменой караула.

Вновь факты оборачивались против Евсюкова. Но неожиданно отлучка арестованного в лазарет подтвердилась: подполковник медицинской службы Вартанян в двенадцатом часу ночи застал Евсюкова в комнате дежурной медсестры. Евсюков пожаловался врачу на сильную головную боль, принял таблетку пирамидона и ушел.

Разумеется, расследование отлучки Евсюкова из-под ареста вел в качестве дознавателя командир роты охраны капитан Фарюбин. Здесь было важно не обнаружить интерес к этому делу подполковника Жилина.

В эти сутки дежурила медсестра Ярцева — грузная сорокалетняя женщина с выщипанными усиками над маленьким чувственным ртом и ямочками на щеках. На дознании Ярцева упорно защищала репутацию «скромной женщины». По ее словам, техник-лейтенант Евсюков пришел в санчасть лишь за несколько минут до появления подполковника Вартаняна.

Капитан Фарюбин просмотрел процедурный журнал и обнаружил, что в двадцать два часа была сделана инъекция пенициллина рядовому Имашеву. На допросе рядовой Имашев показал:

— Ровно в десять часов вечера я явился в санчасть и застал в комнате дежурной медсестры лейтенанта Евсюкова.

После очной ставки Ярцевой с Имашевым медсестра созналась, что техник-лейтенант Евсюков пришел к ней в санчасть около девяти часов и пробыл до половины двенадцатого.

Медсестра Ярцева получила строгий выговор. Но следствие опять оказалось в тупике: не мог же Евсюков в одно и то же время находиться и в городе и в санчасти!

Оставалось предположить, что если Евсюков то лицо, о котором говорил Родин, то преступление совершил его сообщник.

У техника-лейтенанта Евсюкова был большой и разнообразный круг знакомых, и, чтобы проверить всех этих людей, нужно было немало времени. Дело принимало затяжной характер.

Косые, острые тени от сосен сначала легли у штакетника, затем подобрались к домику, где помещался особый отдел. Сумрак согнал оранжевые закатные блики со стекол окон. Потянув прохладой и сильным ароматом ночной фиалки, зашелестел предвечерний ветер.

Подполковник Жилин не без сожаления закрыл окно, задвинул глухую портьеру, включил настольную лампу, взглянув на капитана Данченко, сидящего у стола, прошелся по кабинету и знакомым жестом провел ладонью от лба до затылка.

Подполковник брил голову два раза в неделю. Сейчас затылок и виски его отливали серебром.

«А голова-то у Василия Михайловича седая», — подумал Данченко, раньше он этого как-то не замечал.

— Прежде всего, товарищ капитан, — начал подполковник, — следует попытаться ответить на вопрос: какую цель преследует враг? Думается, что на это дает ответ перехваченная нами криптограмма. В конце месяца мы ждем эшелон новой техники, в которой конструкторам удалось преодолеть звуковой барьер. Скорость новых самолетов, их потолок, радиус действия и маневренность на больших высотах представляют для врага, я бы сказал, особый интерес. Если мы будем рассматривать поступки врага с позиции поставленной перед ним задачи добыть любой ценой секретные сведения о новой технике, нам станет понятной и линия его поведения. Враг не случайно подслушал разговор Родина с майором Комовым. К тому времени он уже знал, что Родин его подозревает. Враг следил за техником, шел по его пятам до самого штаба и, стоя у окна, слышал весь разговор техника с замполитом. Всякий другой на его месте скрылся бы, но, рискуя навести на свой след, враг убивает Родина. Ценою большого риска он хочет во что бы то ни стало дождаться прибытия эшелона с новой техникой. Взяв за основу это предположение, давайте, Максим Фадеевич, рассмотрим то, что уже нами сделано.

Когда подполковник Жилин обращался к нему по имени и отчеству, Данченко готовился к худшему.

— По вашей версии техника-лейтенанта Родина убил Евсюков, — продолжал Жилин. — Вы окончили школу оперативного состава и должны знать, что расследование преступления по одной какой-либо версии, пусть даже самой вероятной, не объективно и опасно для всего хода следствия.

Заметив, как Данченко вспыхнул, подполковник повернулся к нему спиной, не торопясь открыл сейф и достал блокнот. Когда он вновь взглянул на капитана, тот сидел по-прежнему подтянутый и спокойный.

— Давайте, капитан, построим несколько версий, — взяв со стола цветной карандаш, сказал Жилин. — Версия первая. — На чистом листе блокнота появилась цифра один. — Техника Родина убил Мякишев. Версия вторая: опасаясь разоблачения, убийство совершил Евсюков. Версия третья: Родин убит сообщником Евсюкова. Версия четвертая: преступление совершил враг, пособником которого является Евсюков; невысокие моральные качества этого человека дали возможность врагу использовать Евсюкова и направить следствие по ложному пути. Пятая: Родин убит неизвестным с целью ограбления. Такая версия тоже имеет некоторые основания.

Последовательно все пять версий подполковник занес в блокнот. Запись в процессе мышления стала его привычкой, она помогала ему сосредоточиться и надежно удерживать в памяти все, даже самые мелкие, обстоятельства дела.

— По версии первой, — продолжал подполковник, — достоверные свидетельские показания исключают участие Мякишева в убийстве. У преступника был расчет простой: разделаться с техником Родиным чужими руками или по крайней мере направить следствие по ложному пути. Будем считать, что последнее ему удалось. С рабочим Мякишевым я беседовал лично. Вчера он выехал в длительную командировку на Ростсельмаш. Отсутствие Мякишева в городе должно ослабить состояние настороженности у преступника, должно вызвать у него уверенность в том, что мы пошли по ложному пути, что Мякишев арестован и находится под следствием.

Первую версию подполковник перечеркнул в блокноте и спросил, обращаясь к Данченко:

— Вы что-нибудь хотите добавить?

— По первой версии нет, все ясно.

— Перейдем, товарищ капитан, ко второй. Против Евсюкова свидетельствуют косвенные улики: сигареты «Астра», окурки которых были найдены в месте, указанном Родиным, и привычка курить сигареты без мундштука. Вам известно, что человеческая слюна так же, как и кровь, подразделяется на группы? — спросил Жилин и, не дожидаясь ответа, достал из сейфа конверт, вынул из него бумагу, в верхнем углу которой Данченко успел прочесть: «НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ…»

— Окурки сигарет «Астра», найденные на аэродроме в месте, указанном Родиным, — продолжал подполковник, — и окурки сигарет той же марки, выкуренные Евсюковым на гауптвахте, были направлены мною в Москву на специальную биологическую экспертизу. Перед экспертом был поставлен вопрос: «Были ли эти сигареты выкурены одним лицом, или это окурки сигарет, выкуренных разными лицами?» Сегодня я получил ответ. Пропускаю вводную и аналитическую часть. Вот заключение экспертизы: «…на основании чего можно предположить, что указанные сигареты “Астра” фабрики “Ява” были выкурены разными лицами».

— Можно предположить! — подчеркнул Данченко.

— Да, можно предположить, — повторил подполковник и добавил: — Эксперт — научный судья факта, а более точная формулировка — дело следователя. Я не питаю никаких симпатий к технику Евсюкову, но… Максим Фадеевич, нельзя безнаказанно оскорблять человека незаслуженным подозрением. Десять раз проверь — один раз вынеси суждение. Вы берете под подозрение и алиби Евсюкова, а у меня оно не вызывает сомнений. Если бы Евсюков с гауптвахты отлучился в город, подстерег Родина и убил его, то прежде всего, узнав о том, что его отлучка стала известна, он попытался бы оправдаться тем, что все эти три часа пробыл у Ярцевой, тем более, что позже она это подтвердила. А вместо этого Евсюков, спасая репутацию Ярцевой, как истый кавалер, говорит, что только около двенадцати часов ночи он забежал в санчасть принять таблетку от головной боли.

— А что, если убийство совершено после двенадцати часов ночи? Офицерская гауптвахта не охраняется, и Евсюков мог, пользуясь темнотой, уйти и после двенадцати часов ночи, — высказал свое предположение Данченко.

— У вас есть какие-нибудь основания? — заинтересовался Жилин.

— В день убийства Родина до десяти часов вечера на прополке бахчевых культур работала бригада из совхоза «Октябрь». После десяти, в ожидании машины для перевозки оставленного на бахче сельхозинвентаря, до двенадцати часов ночи дежурил сторож. В порядке следственного эксперимента я сделал несколько выстрелов из пистолетов разного калибра, в том числе и калибра 7,65. Работники бригады и сторож все сделанные мною выстрелы слышали отлично, но в предполагаемые часы убийства Родина они никаких выстрелов не слышали. Прошу вас, товарищ подполковник, посмотрите план. — Данченко вынул из полевой сумки план, сделанный на куске миллиметровки. — Вот лес, вырубка, кленовый подлесок, где был обнаружен труп Родина, западнее за этим овражком бахчи совхоза «Октябрь». От места преступления до бахчи по прямой двести шестьдесят метров.

— Какой вы делаете вывод? — спросил Жилин.

— Если до двенадцати часов ночи на бахче не слышали выстрела, то, быть может, никакого выстрела и не было, а Родин был убит после полуночи. По кольцевой карте погоды в ночь на седьмое ветер был восточный, четыре балла, следовательно, работники бригады, работавшие с наветренной стороны, не могли не услышать выстрела.

— А не следует ли предположить, — в раздумье сказал подполковник, — что преступник вооружен новым беззвучным пистолетом, тем более, что калибры совпадают?

— Это мне не приходило в голову… — сознался Данченко.

— Хорошо, по второй версии мы осуществим проверку алиби Евсюкова и после двенадцати часов ночи, — подполковник сделал для себя пометку в блокноте. — Кроме того, в этой версии есть еще одно существенное противоречие: Родин говорил, что подозреваемый им техник «чист как стеклышко», а Евсюков пользуется неважной репутацией.

— Мне кажется, товарищ подполковник, не легко уяснить, что имел в виду Родин, служебную репутацию человека или его биографию, — заметил Данченко. — Евсюков с отличием кончил школу, его отец крупный специалист в области теплотехники, руководитель кафедры в институте, мать председатель областного союза швейников, оба известные, уважаемые люди.

— Хорошо, — согласился Жилин. — Продолжайте работу и в этом направлении. По третьей версии следует проверить весь круг знакомых техника Евсюкова, но все же думаю, что и эта версия отпадет совершенно. Опыт подсказывает мне, что четвертая версия ближе всего к истине. Вы, товарищ капитан, ознакомились с ориентировкой по оперативному розыску Григория Ползунова?

— Да, товарищ подполковник, ознакомился, но под словесный портрет Ползунова, данный в ориентировке, у нас никто не подходит.

— Со времени последней встречи инженера Костырева с Ползуновым в Нейстрелице прошло четырнадцать лет. За это время двадцативосьмилетний Ползунов стал человеком зрелого возраста, внешность его изменилась. Достоверным остается одно: Ползунов, как агент иностранной разведки, появился на советской земле не более десяти месяцев тому назад, это точно. Отберите, товарищ капитан, все личные дела сержантского и офицерского состава в возрасте от тридцати до пятидесяти лет, прибывших в часть за последние десять месяцев, и направьте запросы по всем местам их прошлой работы.

— Разрешите… — нерешительно начал капитан.

— Говорите.

— Конечно, запрос надо сделать, тут двух мнений быть не может. Но… Есть у меня одно предложение…

— Смелее, Данченко!

— Помнится мне, еще в школе оперативного состава я слышал один интересный доклад. Докладчик в подтверждение неизменности метода преступления приводил цитаты из высказываний крупного западного криминалиста Роберта Гейнделя, который доказывал, что преступник, во-первых, специализируется на определенном виде преступления, во-вторых, при совершении его применяет неизменно один и тот же метод. Способ совершения преступления, по мнению Гейнделя, является самым верным следом, оставляемым преступником.

— Пока я не понимаю аналогии, — сказал подполковник.

— Убийство техника Родина, — продолжал капитан, — осуществлено необычным путем. Отравленная пуля, да еще таким ядом, как сок семян строфантуса, — явление редкое. Эксперт полковник медицинской службы Хлынов говорит, что за его тридцатилетнюю практику это первый случай. Если бы нам удалось напасть на след другого подобного преступления, следствие могло бы решительно двинуться вперед. Одно преступление всегда влечет за собой другое.

Слушая капитана Данченко, подполковник невольно удивился его способностям и остроте логического мышления. Всего четыре года назад инженер Данченко закончил Киевский политехнический институт. Проработав год на заводе мастером цеха электроники, он выдвинулся на комсомольской работе и был избран в члены бюро заводской организации. В ответ на призыв партии Данченко добровольно поступил в школу оперативного состава и два года назад, прямо с учебы, прибыл в отдел, которым руководил Жилин.

Подполковник встал, прошелся по кабинету и, с трудом скрывая улыбку одобрения, сказал:

— Ваша мысль, товарищ капитан, мне нравится! Мы сегодня же через окружной отдел запросим по Союзу органы прокуратуры и милиции о всех случаях отравления строфантусом. А пока, пока никаких сдвигов нет. Одного товарища спросили: «Как дела?» Он ответил: «Как генеральский погон — одни зигзаги и ни одного просвета!» Так и у нас с вами, товарищ капитан, одни зигзаги и ни одного просвета!

— Просвет будет, товарищ подполковник, вот верю, что будет! — с большой силой убеждения сказал Данченко.

IX. В открытый грунт

Остап Сердечко еще не спал: у Славы был кризис. Он и жена всю ночь просидели у кровати сына, хотя и были бессильны чем-нибудь помочь ему. Затемно Сердечко побрился, надел комбинезон и, взяв велосипед, вышел на улицу.

В семь часов утра начинался летный день, надо было до начала полетов проверить и опробовать все агрегаты самолета.

Было безветренно. На востоке занималась заря, но серая предутренняя мгла еще окутывала землю.

Погруженный в свои мысли, Сердечко стоял на крыльце дома. Ему вспомнились дни войны. Тогда он еще служил в бомбардировочной авиации, а Катя ждала ребенка, первенца. Их самолет Пе-4 ходил на Кёнигсберг, был подбит и, не дотянув до аэродрома, совершил вынужденную посадку в тылу у врага. Получив извещение о смерти мужа, Катя тяжело захворала и родила мертвого ребенка. Когда экипаж их самолета перешел линию фронта, Остап Сердечко был эвакуирован в тыловой госпиталь. Катя приехала к нему, и Остап не узнал жены — в глазах ее словно застыла горесть тяжелой утраты. Прошло много лет, и только рождение сына вернуло ей былую жизнерадостность, принесло в их дом новое, казалось, прочное счастье, и вот теперь… — Сердечко тяжело вздохнул, спустил с крыльца велосипед и уже было хотел перекинуть ногу через седло, как вдруг заметил идущих к дому людей.

— Остап Игнатьевич? — вглядываясь в темноту, спросил Комов. — Доброе утро! Я к вам с подполковником медицинской службы. Можно зайти?

Сердечко от неожиданности растерялся. Так ничего и не ответив, он открыл дверь, пропустил доктора Вартаняна и Комова в дом, сел на велосипед и поехал на аэродром. С приходом врача у Сердечко появилась надежда. Усталости как не бывало. Он энергично нажимал на педали, думая о том, что хорошо, когда рядом с тобой отзывчивые, душевные люди!

С особой тщательностью и старанием техник-лейтенант Сердечко проверял агрегаты самолета. Придирчиво, не доверяя прибористам, контролировал их работу. Он был похож на старого настройщика роялей, который, подкручивая ключом колок и ударив по клавише, долго и внимательно вслушивается в дрожащий звук струны. Здесь камертоном было его тонкое чутье техника, его внутреннее ощущение самолета, то, что музыканты называют абсолютным слухом. Большой, грузный, с тяжелыми, казалось, негнущимися пальцами рук, Остап Сердечко делал самую точную, самую тонкую работу. Он даже чинил секундомеры и реставрировал арифмометры.

Ровно в шесть тридцать пришла машина. Летчики направились к своим экипажам, и только Астахов остался в автобусе. Развалясь на одном сиденье, перекинув ноги на другое и подложив под голову парашют, Астахов еще долго лежал, наблюдая за тем, как медленно поднимался солнечный луч: еще холодный и несмелый, он только золотил предутреннюю мглу.

Жизнь Астахову давалась легко. Родители его прошли суровую школу жизни. Его мать, в то время как отец воевал на фронтах Гражданской войны, ходила по людям стирать, шить, работала судомойкой в столовой. Позже, когда родился и подрос Геннадий, отец, приучая его к труду, часто ссорился с матерью. Словно наседка, она защищала сына, говоря: «Еще будет время, наш сынок потрудится». Родители дали Геннадию все, чего не имели сами — веселое, беззаботное детство и светлую юность.

Геннадий учился без зубрежки и без труда, за счет незаурядных способностей и отличной памяти. Среди сверстников он был героем и вожаком, зачинщиком юношеских проказ, удачливым и смелым. В летную школу Астахов был принят одним из первых. В самостоятельный полет его пустили первым. Летную школу он окончил с отличием. И та легкость, с которой он шел по жизни, сложила и упрочила его самоуверенный нрав, его самолюбивый, эгоистический характер. Астахов считал, что все окружающее существует для него. Он брал все, ничего не давая взамен.

Астахов лежал в автобусе до тех пор, пока подполковник Ожогин не вылетел на разведку погоды. Затем, не торопясь, он подошел к своему самолету и спросил у Сердечко:

— Ну, как, старина, дела?

— Нормально, товарищ старший лейтенант, — ответил техник, приветствуя командира.

Небрежно ответив на приветствие, Астахов направился к группе летчиков, расположившихся на траве: он знал, что на Остапа Сердечко можно было положиться.

Сердечко поднялся на стремянку и взглянул в сторону, откуда должен был появиться Комов. Длительное отсутствие замполита его начинало беспокоить, тем более, что майор никогда не опаздывал на предполетное построение.

Разведчик погоды шел на посадку. Подрулив к стоянке, подполковник Ожогин вылез из кабины и направился к поджидавшему его командиру полка.

— В пятидесяти километрах юго-западнее точки, — докладывал он полковнику Скопину, — грозовой фронт. Метеорологические условия усложнились, облачность шесть баллов, видимость три-четыре километра.

— Становись! — скомандовал майор Толчин, и когда летчики застыли по команде «смирно», сделав несколько шагов навстречу Скопину, доложил: — Товарищ полковник, вторая эскадрилья выстроена для получения предполетных указаний!

Сердечко заметил майора Комова. Замполит быстро подошел и поздоровался с командиром. Заметив тревожный взгляд техника, Комов улыбнулся и обнадеживающе кивнул ему головой.

Подполковник Ожогин перед строем сообщил результаты разведки. Командир еще раз уточнил задачи экипажей в связи с изменившимися метеорологическими условиями и, предупредив о строгости выполнения по времени плановой таблицы полетов, ушел на командный пункт.

Второе звено выполняло задание на перехват «противника» при помощи наведения на цель с командного пункта. Астахов собрал летчиков своего подразделения и, еще раз уточнив порядок выполнения задачи, доложил командиру эскадрильи о готовности звена.

Ровно в шесть часов пятьдесят минут над стартовым командным пунктом взвилась зеленая ракета — летный день начался.

Летчики звена были в самолетах. Двигатели запущены и опробованы.

Механик вытащил колодки из-под колес, и Астахов стал выруливать к старту, как вдруг заметил, что педали руля направления стоят не на привычном месте. Астахов резко убавил обороты, нажал на тормоз и, открыв фонарь, погрозил кулаком технику, бегущему со стремянкой в руке к самолету.

— Кто летал на моем самолете?! — крикнул Астахов.

— Командир эскадрильи майор Толчин, — еще не понимая, что случилось, ответил Сердечко.

— Какого же черта вы не поставили педали по моим ногам?!

— Забыл, товарищ старший лейтенант, — силясь перекричать рев двигателя, ответил Сердечко. Подставив стремянку, он поднялся к кабине, перегнулся через борт и потянул за одно стопорное кольцо, затем за другое, в то время как Астахов, нажав на педали, поставил их по ноге.

— «Забыл!» — передразнил его Астахов. — Копаешься, как жук в навозе! — И, закрывая при помощи техника фонарь, он бросил ему в лицо тяжелое, площадное ругательство.

Сердечко спустился вниз, взял стремянку и отступил в сторону. Едва не задев его крылом, Астахов стал выруливать к старту. Сильная струя горячего воздуха ударила техника в живот, он покачнулся, но не почувствовал удара. Оглушенный незаслуженным оскорблением, он шел к стоянке, волоча по рулежной дорожке стремянку.

Торопливо, стараясь наверстать потерянное время, самолеты взлетели, набрали высоту, собрались в звено и ушли в юго-западном направлении.

Проследив за взлетом звена, майор Комов подошел к технику-лейтенанту и сказал:

— Остап Игнатьевич, не волнуйтесь! Славка спит, температура нормальная, кризис миновал, — но увидев, что с ним творится что-то неладное, спросил: — Что с вами?

— Орел клюнул навозного жука… — с горечью сказал Сердечко и, опустив плечи, устало пошел в сторону, сел на траву.

Штурман наведения капитан Якушин уже дважды запрашивал Астахова, почему звено не вышло на курс.

Подле большого круглого стола, закрытого поверх карты-десятикилометровки прозрачной калькой, планшетист ждал первые данные с радиолокационной станции. Держа в одной руке остро заточенные цветные карандаши, другой рукой придерживая подвижную линейку, он напряженно вслушивался в наушник телефона.

За плотной светонепроницаемой занавесью, в полной темноте, сидел подле индикатора кругового обзора штурман наведения. Азимуты на сферической поверхности индикатора напоминали меридианы, а концентрические окружности были похожи на параллели, идущие к экватору. Постоянная фиксация у центра местных помех, отраженных от аэродромных сооружений, была так похожа на материк Антарктиды, что индикатор производил впечатление светящегося глобуса со стороны Южного полюса.

По экрану индикатора бежала искрящаяся линия развертки, словно волшебной палочки, из-под которой возникали отраженные импульсы медленно идущих по «коридорам» пассажирских и грузовых самолетов.

Но вот оператор радиолокационной станции передал координаты. Планшетист зафиксировал время, поставил точку и по линейке проложил первую красную полоску курса.

Одновременно и штурман обнаружил вспыхнувшую и быстро передвигающуюся по индикатору яркую точку. Это положенным курсом шло звено истребителей. Метеорологические условия менялись, на экране индикатора появились туманности — редкая облачность. Светящаяся точка двигалась по экрану, пронизывая туманные хлопья.

— Двадцать седьмой! Я — «Комета»! Доложите обстановку! — запросил Астахова штурман.

— «Комета»! Я — Двадцать седьмой. Курс двести десять! Высота четыре тысячи! Облачность пять-семь баллов! «Противника» не вижу! — ответил Астахов.

На кальке планшетиста с противоположной стороны уже проложенного курса появилась синяя полоска «противника». Почти одновременно и штурман на экране индикатора фиксирует новую светящуюся точку, она движется навстречу звену перехватчиков. Якушин быстро делает расчет, подходит к планшету, не выпуская из руки микрофона, сверяет свои расчеты по схеме на кальке и передает командиру звена:

— Двадцать седьмой! Высота четыре семьсот, курс прежний! — Штурман решил вывести звено на перехват «противника» под прикрытием облачности.

— Понял вас! — отвечает Астахов.

Большая светлая точка по курсу двести десять занимает положение с превышением высоты над «противником». Штурман с удовлетворением отмечает точность маневра, но, высчитав скорость идущих на сближение самолетов, Якушин начинает волноваться. До рубежа встречи с «противником» у звена Астахова еще очень большое расстояние, а «противнику» нужно сделать последние километры, чтобы «отбомбиться» и, развернувшись, уйти на свой аэродром.

Словно угадав мысли штурмана, командир полка говорит:

— Звено не перехватит «противника» на заданном рубеже, он «отбомбится» и уйдет. На сколько минут звено опоздало с вылетом?

— На четыре минуты, товарищ полковник!

— Четыре минуты! Это же пятьдесят километров, которых сейчас не хватает Астахову! Рассчитайте точнее и доложите!

Расчет штурмана подтвердил предположение полковника: встреча на заданном рубеже не могла состояться.

— А если включить форсаж, мы успеем уничтожить «противника» на заданном рубеже, — предложил штурман.

— У них не хватит горючего, чтобы вернуться на аэродром, — подумав, сказал полковник и, взяв у штурмана микрофон, отдал приказание:

— Двадцать седьмой! Я — «Комета»! Прекратите полет по курсу! Возвращайтесь на точку! — Затем, позвонив на СКП, полковник приказал: — После окончания полетов по плановой таблице направьте на командный пункт командира звена старшего лейтенанта Астахова. Инженер эскадрильи на старте?

— Майор Щукин на старте, — ответил дежурный офицер.

— Ко мне! — сказал полковник Скопин, и офицер понял: собирается гроза.

«Крутенек, ох, крутенек нрав у нашего командира!» — подумал и штурман Якушин.

Но тот, кто больше, чем капитан Якушин, был знаком с командиром полка, знал и о том, что, помимо крутого нрава и высокой требовательности, полковник обладал и большим человеческим сердцем. Знал об этом и начальник штаба подполковник Черных.

Фома Иванович Черных начал свою военную службу еще у Фрунзе. Это был старый кадровый офицер. До назначения в истребительный полк Черных никогда не служил в авиации. Прибыл подполковник Черных в полк, и все ему здесь не понравилось: «Летчики — какая-то привилегированная каста, — думал он, — кормят их, словно барчуков, шоколадом, следят за их отдыхом, оберегают и холят, как маменькиных сынков!» — И понадобилось немало времени для того, чтобы подполковник Черных понял, что такое современная реактивная авиация, что стоит государству летчик, как трудно вырастить и воспитать его. Фома Иванович в проявлении своих симпатий и антипатий не знал середины. От одной крайности он бросался к другой и, поверив в высокое призвание крылатых людей, он стал всячески оберегать летчиков от ухабов и колдобин на трудной дороге их роста.

Заметив, что подполковник Черных стал подозрительно долго протирать свои очки, всматриваясь в него близорукими, прищуренными глазами, полковник Скопин прошел из штурманской к себе в кабинет, сказав на ходу:

— Зайдите ко мне, товарищ подполковник.

Когда начальник штаба вошел в кабинет командира, здесь уже были замполит Комов и секретарь партбюро Юдин. Поглядывая исподлобья на присутствующих, полковник Скопин молча ходил по кабинету.

Не выдержав тягостного молчания, подполковник Черных сказал:

— По вине старшего лейтенанта Астахова звено не выполнило задания, но мне кажется, что есть смягчающее вину обстоятельство…

— С тех пор, товарищ подполковник, как вы побывали в суде народным заседателем, ваш язык приобрел обтекаемую форму юридической казуистики, — иронически сказал полковник Скопин. — Командир звена не выполнил задания, но «принимая во внимание»… Что принимая во внимание?!

— Разрешите, товарищ полковник? — спросил Комов и, получив согласие полковника, сказал: — Астахов виноват без всяких смягчающих вину обстоятельств! Астахов не принял самолет у техника, он не занимался перед полетом тренажем в кабине; наконец, выдвинутые вперед педали руля поворотов создавали лишь некоторое неудобство при пилотировании, но не могли помешать выполнению летной задачи. Астахов не мог, не имел права задержать вылет звена из-за установки педалей! Это барство и блажь! Кроме того, есть еще одно обстоятельство, усугубляющее его вину: летчик-командир, он должен не с пренебрежительным высокомерием относиться к подчиненным ему людям, а всячески бороться за слаженность, за честь своего экипажа. Что известно Астахову о людях его экипажа? Разве что Сердечко отличный, знающий свое дело техник. А известно ли Астахову, что техник-лейтенант Сердечко с четырех часов утра на аэродроме, что он тщательно готовил своему командиру самолет, в то время как его ребенок находится между жизнью и смертью?! Кроме того, Астахов еще оскорбил техника-лейтенанта Сердечко, человека, преданного своему делу и любившего его, как сына. Он оскорбил его грубой площадной бранью, об этом мне доложил инженер эскадрильи. Я знаю, что старший лейтенант Астахов понесет строгое дисциплинарное взыскание, но, кроме этого, свое слово должен сказать офицерский суд чести!

— А что скажет секретарь партбюро? — спросил полковник.

— Я поддерживаю точку зрения замполита, — сказал Юдин.

— А начальник штаба?

— Мне кажется, что людей надо воспитывать, любовно растить, — сказал подполковник Черных, подчеркивая слово «растить».

— Растить по системе оранжерейно-тепличной рассады? — с усмешкой переспросил командир полка и сам ответил: — И вырастет в нашей теплице фрукт вроде Астахова?! Нет, товарищи офицеры, пересаживайте-ка вы его из теплицы в открытый грунт! Зачахнет? Не примется? Туда ему и дорога!

Постучав, вошел майор Щукин и доложил:

— Товарищ полковник, инженер второй эскадрильи майор Щукин явился по вашему приказанию!

— Замерьте точно количество сожженного горючего по второму звену, составьте акт и представьте мне!

— Разрешите идти?

— Идите. Пришлите ко мне командира эскадрильи майора Толчина.

Инженер эскадрильи вышел. Смысл полученного им приказа присутствующим был ясен.

— Подполковник Черных, — приказал полковник Скопин. — В течение трех месяцев удержите из зарплаты старшего лейтенанта Астахова коммерческую стоимость горючего. О наложении взыскания объявите при собрании офицеров полка. Все! Товарищи офицеры, вы свободны!

X. Вторая пуля

С утра до позднего вечера нещадно палило солнце. Высоко в голубом безоблачном небе звенели жаворонки. Весь день техники, механики и прибористы готовили авиационную технику к предстоящим завтра полетам. В темных комбинезонах, рубашках хаки, галстуках, фуражках и тяжелых сапогах техники изнывали от жары, пили кислый, тепловатый квас, доставленный на аэродром в бочке, и вспоминали недобрым словом тех, кто придумал эту тяжелую обременительную летом форму. Наконец день кончился. Зачехлив и запломбировав самолеты, техники сдали их дежурному по стоянке и уехали в городок.

Отпустив машину, капитан Данченко пошел пешком. До Нижних Липок, где он снимал комнату, было сорок минут ходьбы. Сорок минут испытания характера — письмо от Юльки, еще не читанное, лежало в боковом кармане его тужурки. Письмо шелестело, напоминая о себе, когда, нагибаясь, он рвал полевые цветы. На полпути, у запруды, где старые ивы спускались к воде, поросшей желтыми кувшинками, он присел на пенек, достал знакомый конверт, осторожно, словно чужой, вскрыл его и… характер не выдержал, достал письмо. Мелкий, округлый почерк Юльки был похож на тонкие нитки жемчуга:

«Мой дорогой, любимый!

Еще месяц, и мы будем вместе! Я жду этого и боюсь… Твое последнее письмо привело меня в бешенство! О какой жертве ты говоришь? Ведь я все равно не стану полковой дамой! Я буду работать, много работать! Опять ты скажешь, что в моем письме слишком много восклицательных знаков? Мы с тобой часто говорили о моем будущем. Ты знаешь, что, поступив в ИНЯЗ, я мечтала стать литературной переводчицей, что же может этому помешать?! Нижние Липки или гарнизонный городок? Работать можно везде, было бы только желание. Кажется, мои переводы получат хорошую оценку. Когда я решила для диплома переводить Джеймса Олдриджа, надо мною смеялись. А мне кажется, что нельзя переводить писателя, если он не близок и не волнует тебя. Ну вот, опять я разговорилась о переводах…

Максимка, я так давно не видела тебя, что… Проснулась этой ночью в ужасе — не могу вспомнить твоего лица! Долго лежала без сна, пока вновь не почувствовала теплый, ласковый взгляд твоих серых глаз. Мысленно запустила руку в твои мягкие, золотистые волосы и целовала созвездие крупных, ярких веснушек… Так и уснула. Утром Зинка, это такая черненькая, с французского отделения, говорит: “Утром проснулась, смотрю, ты спишь с блаженной улыбкой и все чмокаешь губами”. Вот, Максимка, сколько у тебя оказалось веснушек, их хватило мне до утра! Последние дни что-то на сердце тревожно. Мне кажется, что тебя подстерегает опасность. Я понимаю, что это глупо — начиталась девка приключенческой литературы, а в жизни все спокойнее и проще.

Целую тебя, мой родной! До скорой, теперь уже скорой встречи!

Твоя Юлька.

P.S. Только вчера узнала — Максим по-римски значит величайший, а Юлия по-гречески — принадлежащая, вот как!

Тебе, Величайший, Принадлежащая!»

Максим еще раз перечитал письмо, бережно свернул его и, положив в карман, направился домой. Он шел прямо через поле к синеющей гребенке леса.

День угасал. От нагревшейся за день земли поднималось теплое марево, оно дрожало и курилось над полем. Желтогрудые овсянки взлетали с песней и камнем падали в траву.

Перечеркнув небо, над его головой пронесся истребитель. Это летали «соседи». Самолет вернул его к действительности. «В жизни все спокойнее и проще», — невольно вспомнил он Юлькины слова и задумался. Сопоставляя факты в их взаимосвязи, он мысленно строил версию и тут же, испытывая прочность своих предположений, опровергал их и строил вновь. «Если предположение подполковника верно, — думал он, — то наибольшую активность враг проявит лишь после прибытия эшелона. Враг будет пытаться похитить или сфотографировать чертежи и расчеты новой техники, а быть может, и перегнать самолет на Запад. Но добыча сведений — это лишь наиболее легкая часть агентурной деятельности. Самые секретные сведения, добытые агентом, не стоят и ломаного гроша, если они не переданы по назначению. Передача добытых сведений, пожалуй, наиболее ответственное и, конечно, самое сложное в “профессии” шпиона. Возникает новый вопрос — средства связи. Непосредственная агентурная связь? Телеграфная? Почтовая? Наконец, радиосвязь? Убийство Родина заставляет предполагать, что враг рассчитывает на непродолжительное времяпребывание в части, разве до прибытия новой техники, а затем он скроется и лично передаст полученные им сведения. Как же проходит освоение новой техники? Командиры эскадрилий и звеньев, несколько человек инженеров и техников выезжали на завод для знакомства с новыми самолетами. По прибытии эшелона с техникой в часть проводятся систематические занятия с техническим и летным составом, но конспекты лекций в опечатанных конвертах хранятся в сейфах спецчасти, а чертежи — и подавно за семью печатями. Может ли враг перегнать самолет на Запад? На самостоятельный вылет не допускают летчика даже после краткого перерыва в летной практике во время отпуска. Как же враг без предварительной тренировки сядет в кабину нового сверхскоростного реактивного самолета? Но если враг не может сам перегнать самолет, он будет среди летчиков искать подходящего для себя человека. Социальный состав летчиков исключает всякую возможность сознательного преступления. “Старички” — ровесники Октября, молодежь — люди, которым все дала Родина, “от любви до квартир”, — вспомнил он Маяковского. — Что же, остается — моральное падение? Но такого человека летчики не станут терпеть в своей среде! А как же с остатками прошлого в сознании человека? Или здесь все благополучно? Я продолжаю настаивать на второй версии. Но… Нет ли в этом глупого мальчишеского упрямства. Вся линия поведения Евсюкова — подполковник прав — свидетельствует против этого. Если Евсюков — враг и ему действительно удалось подслушать разговор Родина с замполитом, то, помимо расправы с техником, рассуждая логично, он должен был бы уничтожить единственную против себя улику — сигареты “Астра” — и освободиться от своеобразной манеры закуривать. А вместо этого, встретив майора Комова, словно нарочно, у него на глазах Евсюков закуривает сигарету точно так, как рассказывал об этом Родин, и даже угощает замполита. Нет! — решает Данченко. — Техник Евсюков не тот человек, о котором говорил Родин. Василий Михайлович прав. Евсюков может быть слепым и послушным орудием в руках врага, но главная фигура умнее, а главное, осторожнее его».

Данченко в раздумье остановился среди поля и сорвал цветок. Стебель, выпустив клейкий сок, запачкал его руки. Цветок издавал резкий, неприятный запах, и в чашечке его, хищно схваченные лепестками, лежали мертвые, уже успевшие высохнуть насекомые.

Послышался звук приближающегося автомобиля. Вскоре со стороны города показался голубой «москвич», за рулем которого сидела женщина. Пальцы ее рук в длинных, до локтей, черных перчатках, под цвет платья, цепко держали руль.

Автомобиль остановился у кромки леса подле стоявшей в стороне старой сосны. Из леса вышел человек, одетый в спортивный костюм, и сел в машину. «Москвич» развернулся и проехал мимо Данченко к городу. На этот раз за рулем сидел мужчина, и рука женщины в черной перчатке лежала на его руке.

Когда пыль немного улеглась, Данченко увидел, что он не один наблюдал за «москвичом»: в мелколесье у дороги стоял человек в комбинезоне. Когда машина скрылась, он повернулся и вошел в лес.

Еще не понимая, зачем он это делает, Данченко бросился вслед за незнакомцем. У кромки леса Данченко остановился и прислушался. За гулкими ударами сердца он ничего не услышал, затем из глубины леса донесся громкий, все удаляющийся топот и хруст валежника. Было ясно — человек в комбинезоне заметил преследование и, не желая быть узнанным, пытается скрыться.

Данченко захватил азарт погони. Он бежал, перепрыгивая через корневища, не разбирая дороги; ветки больно хлестали его по лицу, царапали руки. На мгновение остановившись, он вслушивался в топот ног, хруст сучьев и, определив направление, бежал вновь. Лесная чаща становилась все глуше, здесь было влажно и сумеречно; ноги по щиколотку уходили в торфяник, скользили на кочках. Напрягая силы, он бежал все быстрее. Вдруг яркий солнечный свет ударил в глаза. Тяжело дыша, Данченко прислонился к стволу березы. По ту сторону просеки мелькнула тень и снова скрылась в лесу. Их отделяло полсотни метров. Данченко бросился вперед, но, поскользнувшись, упал, услышав в то же мгновение свист пули.

Некоторое время он лежал, не шевелясь, вслушиваясь в разноголосый шум леса. Различив все удаляющийся хруст валежника, он поднялся и подождал, пока шаги не затихли совсем. На дереве был свежий след пули. Данченко подошел к березе, у которой минуту тому назад стоял, и смерил высоту отверстия. Оно приходилось на уровне сердца. Это был меткий, а главное, бесшумный выстрел. Полковник не ошибся: враг вооружен беззвучным пистолетом.

Продолжать преследование, оставаясь незамеченным, было невозможно. Данченко осмотрелся и попытался сориентироваться. Вырубку окружала плотной стеной все та же лесная чащоба. Он припомнил, что начал преследование человека в комбинезоне от шоссе, ведущего на запад, и все время бежал вправо; следовательно, углубляясь в лес, он двигался в северо-восточном направлении. Осмотрев ствол березы, Данченко определил стороны горизонта: с северной стороны грубее и темнее окраска коры и у основания дерева гуще растет лишайник.

Делая зарубки перочинным ножом, он уверенно шел в юго-западном направлении и минут через сорок выбрался на шоссе. Данченко знал, что подполковник вернется из штаба дивизии поздно вечером, поэтому свернул на тропинку, ведущую в Нижние Липки. Его встретили низкие плетни палисадников, заросли цветущей мальвы, колодезные журавли, крытые щепой и черепицей крыши, ленивый собачий лай. Данченко шел по улице мимо дома с высокой антенной. Здесь жил техник-лейтенант Левыкин. Из открытого окна доносились мелодичные звуки гармони. Левыкин играл что-то незнакомое, тягучее, жалостное. Дальше высился большой пятистенный, крытый железом дом правления колхоза и затем маленький, в три окна, домик Устиновой, директора и педагога нижнелипской школы-семилетки.

Данченко жил на самом краю деревни. Достав из-за наличника ключ, он открыл большой висячий замок и вошел в сени. На него пахнуло прохладой свежевымытых полов и запахом ромашки, развешанной в сенях для просушки. В комнате на столе его ждала кринка топленого молока и душистый ржаной хлеб. Поужинав, он снял сапоги и лег на кровать. «Один час», — подумал Данченко. Набитый сеном матрац был не очень-то мягок, но усталость взяла свое…

Ровно через час Данченко проснулся. Ополоснувшись до пояса холодной колодезной водой, он почувствовал себя бодрее. Порывшись в хозяйском сарае, он нашел ножовку, сунул ее в полевую сумку и вышел на улицу. Солнце село. От старых лип легли косые глубокие тени. Не торопясь, капитан пошел по обочине, поросшей травою.

Подле плетня на длинной скамейке Данченко увидел Левыкина. Окруженный группой ребятишек, техник принимал деятельное участие в сооружении бумажного змея. Увидев капитана, он улыбнулся и дружески кивнул головой. Посмотрев на часы, Данченко решил задержаться: еще было время.

— Не зайдете ко мне? — спросил Левыкин.

— Сейчас должна быть передача международной футбольной встречи… У вас приемник работает?

— Попробуем. У меня любительский, самодельный, — уже на ходу ответил Левыкин, поднимаясь на крыльцо дома.

Комната Левыкина представляла собой угол, отгороженный от хозяйской половины деревянной перегородкой не до потолка. Здесь помещались: кровать, большой некрашеный стол, служивший Левыкину верстаком, письменным и обеденным столом одновременно, два венских стула и на тумбочке самодельный приемник.

Оказалось, что город выключил электричество. Подвесная линия электроснабжения была ветхой, и ее на неделе несколько раз выключали для ремонта.

На столе лежало концертино. Левыкин взял инструмент в руки, растянул меха и под звуки физкультурного марша, подражая Синявскому, скороговоркой сказал:

— Наш микрофон установлен на стадионе «Динамо».

— Мелодичная гармошка, — с видом знатока заметил Данченко, хотя он никогда не отличался хорошим музыкальным слухом.

— Оскара Циммера, мюнхенская. Интересно, товарищ капитан, она мне досталась.

— Расскажите, — попросил Данченко.

— Когда наши войска вступили в Шнейдемюль, я еще был старшим сержантом и служил механиком. Полк тогда летал на Ла-5, хорошие были машины. И вот в одном дальнем фольварке (мы передвигались на новую базу) в подвале нашел я человека, немца. У него были отрублены пальцы обеих рук… Вытащил я его на воздух, первую помощь оказал. Пришел он в себя и рассказал свою историю. Был он музыкальным клоуном в цирке Гагенбека, мобилизовали его в фольксштурм и направили на Восточный фронт. Видит он, что гитлеровцам капут приходит, и сочинил он песенку о драпармии и о медали за обмороженное мясо. Услышало начальство эту песенку, и посадили раба божьего в подвал, а чтобы он больше не мог под гармошку песни петь, отрубили ему топором пальцы. Язык хотели отрезать, да не успели: наши танкисты ворвались в фольварк. Ну, и подарил он мне на память эту гармошку. «Теперь, — говорит, — она мне ни к чему…»

— Печальная история, — сказал Данченко и, взглянув на часы, добавил: — Через полчаса уходит автобус в город. Извините, тороплюсь.

Данченко едва успел к отходу автобуса. Заплатив за билет до города, он, что-то вспомнив, с озабоченным видом попросил водителя остановить машину и, ругая свою забывчивость, вылез на дорогу.

Свернув в лес, по отметкам на стволах деревьев Данченко быстро вышел на вырубку и разыскал дерево: здесь среди осинника и сосны береза попадалась нечасто.

Предстояла трудная задача: маленькой, мелкозубой ножовкой спилить березу толщиной сантиметров в пятнадцать. Данченко влез на дерево, подвязал к стволу один конец тонкой прочной веревки, другой конец, сильно натянув, укрепил на старой сосне и на три пальца ниже пулевого отверстия начал пилить ствол. Поначалу ножовка шла легко, но, чем дальше пила уходила в древесину, тем сильнее ствол сдавливал полотно.

Стемнело, когда Данченко закончил работу. В его руках был кусок березового ствола с пулей, застрявшей в древесине.

Подполковник уже вернулся и ждал его. Доложив об эпизоде в лесу, Данченко выжидательно посмотрел на Жилина.

Подполковник молча выкурил папиросу, сплющил в неспокойных пальцах гильзу и сосредоточенно свернул ее. Это не предвещало ничего хорошего.

— Так, Максим Фадеевич, квартиру получаете в гарнизонном городке? Боюсь, что при таком методе работы квартира вам не понадобится. Где-то у Шекспира говорится: «…Осторожность — лучшая часть храбрости», а ведь вас чуть не подстрелили, как самовлюбленного глухаря на току. Эх, вы, контрразведчик! — бросил уже через плечо подполковник и вышел из кабинета.

Жилин долго чем-то гремел около отопительной системы, затем вернулся в кабинет с топором в руке и расколол чурку надвое. Звякнув, на пол упала пуля.

Данченко поднял ее и положил на стол. Это была пуля калибра 7,65. Надпиленная у наконечника, она развернулась на четыре лепестка.

XI. Девятый день

День был ясный и чистый. Издалека на аэродром доносился гул самолетов и звонкие очереди автоматических пушек. Это летчики майора Толчина стреляли по конусам.

Майор Комов считал, что информация экипажей о ходе выполнения заданий — один из самых важных участков его работы. Замполит рассуждал так: если ты выполнил задание и тут же получил оценку — есть время для того, чтобы исправить ошибку или закрепить достигнутые успехи. Кроме того, когда поставленная перед летчиком задача и ход ее выполнения хорошо известны техническому составу, это сплачивает экипажи самолетов и исключает всякую задержку по техническим причинам повторного вылета. Для того чтобы информация была оперативной, выпускалась «Стартовка». Комов сам редактировал ее и следил за своевременным выпуском.

Сегодня «Стартовка» вышла на двухстороннем стенде. На одной его стороне были крупно написаны задачи летного дня, а на другой — результаты воздушных стрельб. Итоги были хорошие: каждый летчик имел прямое попадание в конус, но успех лейтенанта Зернова превзошел все ожидания — четыре синие пробоины!

По поводу результатов стрельб Евсюков попытался сострить:

— Мой командир еще зеленый, а два попадания! — у Николаева был боезапас зеленого цвета.

Техники и механики, стоявшие подле «Стартовки», на остроту не ответили. Евсюков презрительно улыбнулся и, бросив: «В молчанку играете?!» — пошел своей вихляющей походкой к санитарной машине, на ступеньках которой сидела медсестра Ярцева.

Приложив картинно руку к козырьку, улыбаясь, Евсюков сказал:

— Екатерине Поликарповне привет!

Ярцева, не ответив, поднялась в машину и захлопнула дверку, но защемила полу белого халата. Когда она приоткрыла дверь, чтобы вытащить полу, Евсюков спросил:

— За что такая немилость? Разрешите зайти, Екатерина Поликарповна, есть серьезный разговор…

— Хватит! Идите туда, Марк Савельевич, где вы были всю эту неделю, а я за вас хлебнула сраму…

— Что же это вы, сами вызывали, а теперь обижаетесь?

Ярцева распахнула дверцу машины и с обидой спросила:

— Когда это я вас вызывала?

— Когда я томился, как граф Монте-Кристо, на гарнизонной гауптвахте.

— Да чтобы у меня глаза лопнули, если я вас когда-нибудь вызывала! Очень вы мне нужны!

— Извиняюсь, Екатерина Поликарповна, но у нас есть доказательство…

— Это какое же такое «доказательство»?

— Записочка…

— Записочка? — искренне удивившись, переспросила Ярцева.

— Вашей рукой писана.

— Никогда я никаких записок вам не писала! Вы эти глупости бросьте! На одинокую женщину всегда можно пятно положить. Довольно стыдно, товарищ лейтенант! — заключила Ярцева.

Расстегнув комбинезон, Евсюков пошарил по карманам тужурки и извлек записку, написанную на узком прямоугольнике бумаги желтого цвета.

— Скажите, это не вы писали?

— Не имею такой привычки, чтобы мужчинам записки писать.

Упорство Ярцевой начинало его злить.

— Вы же в нее камешек завернули и бросили в окно. Здесь ясно написано: «Если скучаете, приходите в санчасть. Я в полном одиночестве. Катя», — прочел Евсюков.

— Ну-ка покажите, — все больше удивляясь, потребовала Ярцева.

— Смотрите, только из моих рук, — сказал Евсюков и, разгладив на колене записку, показал ее Ярцевой.

Она прочла записку, ушла в машину и вернулась с книгой дежурства.

— Вот поглядите мой почерк! Хоть бы руку ловчее изобразили! — с негодованием сказала Ярцева.

Записка была написана другой рукой, казалось, знакомой, но чей был этот острый, с левым наклоном почерк, Евсюков вспомнить не мог. А искренность Ярцевой не вызывала сомнений.

Она вырвала из его рук книгу дежурства и ушла, резко хлопнув дверкой «санитарки». Евсюков присел на ступеньку машины и, сдвинув на нос фуражку, почесал затылок. «Кто же написал записку? — думал он. — Кому и зачем понадобилось вызвать меня в санчасть?»

Размышления Евсюкова были прерваны — шел на посадку самолет командира. Сунув запаску в карман комбинезона, Евсюков вслед за механиком бросился встречать самолет Николаева.

Перед самым концом летного дня секретарь партийного бюро майор Юдин разыскал Комова, поздоровался, отвел его в сторону и по привычке стал крутить пуговицу на его тужурке. Комов понимал, что Юдин пришел с дурной вестью и мысленно ищет, чем бы подсластить горечь приготовленной им «пилюли».

— Тебя, Анатолий Сергеевич, у нас в полку любят, ценят и уважают, — начал он, как и думал Комов, с «бочки меда». — Ты хороший работник и честный человек, но… — Нитки, на которых держалась «подопытная» пуговица, достигли предельного напряжения. — Ты, конечно, волен поступать так, как подскажет тебе твоя партийная совесть…

— Слушай, Денис Григорьевич, не тяни за душу, выкладывай твою «ложку дегтя», — не выдержав, сказал Комов.

— У меня, конечно, нет никакого официального заявления, пока это только слухи, но… дыма без огня не бывает…

Так старательно начищенная Комовым пуговица оторвалась. Юдин выругался, нагнулся и, близоруко сощурившись, стал разыскивать пуговицу в траве. Очевидно, для того, чтобы сказать то главное, во имя чего он и затеял весь этот разговор, положение «с колена» больше устраивало Юдина, и он невнятно пробормотал:

— Я насчет твоих отношений с Леной Устиновой…

Комов так растерялся, что даже не нашел, что сказать. А Юдин, поднявшись и вручая ему пуговицу, продолжал:

— Вас видели в лесу, гм… в таком положении… Мать ее, Софья Петровна, говорит, что Леночка переживает, плачет по ночам…

— Кто это сказал? — сдерживая себя, спросил Комов.

— Наши женщины. Они уже были у Софьи Петровны, разговаривали с ней, просили меня побеседовать с тобой, как с человеком и коммунистом, — закончил Юдин и, надев очки, посмотрел на Комова. — Ты же знаешь, женщины у нас народ активный, — после паузы добавил он.

— Это мы с тобой, Юдин, виноваты в том, что «активность» наших женщин ограничивается нездоровым интересом к чужой жизни. По каким-то неписаным законам в течение всего лета до глубокой осени мы не ведем воспитательной работы среди жен офицерского и сержантского состава. Даже курсы кройки и шитья у нас работают через пень колоду…

— Подожди, Анатолий Сергеевич, — перебил его Юдин. — Если ты хочешь поставить на бюро вопрос о работе среди женщин — не возражаю, обсудим и примем решение. Но при чем здесь Лена Устинова?

— Между мной и Леной Устиновой ничего не было, — невольно повысив голос, сказал Комов. — Я отношусь с глубоким уважением к семье Устиновых и люблю…

— Любишь? — переспросил Юдин и с нескрываемым интересом посмотрел на замполита.

— Да, люблю! — резко повторил Комов. — Не понимаю, Юдин, откуда у тебя это ханжество?! Да, люблю, черт возьми! Я живой человек, и мне свойственно все живое. Боятся жизни только ограниченные тупицы, ханжи и лицемеры! Не беспокойся, Юдин, нормы общественного поведения для меня не менее обязательны, чем для других. Я об этом хорошо помню.

Вспыхнула красная ракета — это был сигнал к окончанию летного дня.

Комов стремился к тому, чтобы летчики не отрывались от своих экипажей. Техники смотрят на уходящий со старта автобус с понятным чувством обиды: они приходят на аэродром зачастую глубокой ночью, а уходят тогда, когда их командиры уже давно отдыхают дома. Зная об этом, Комов проследил за тем, чтобы командиры дали замечания техсоставу. И в то время как техники заканчивали послеполетный осмотр, их командиры в штабе заполнили документацию, провели разбор и получили оценки, затем вместе с техниками поехали на речку купаться.

Астахов на аэродроме избегал Комова и на речке держался в стороне, стараясь не попадаться на глаза замполиту.

Возвращаясь с купанья, первую остановку машины сделали подле городка.

Евсюков перелез через кузов, спрыгнул на землю, и, увидев прошедшую мимо санитарную машину, вспомнил свой разговор с Ярцевой на аэродроме. Он сунул руку в карман комбинезона, но… записки в кармане не оказалось. Техник обшарил все карманы тужурки и брюк, но записки нигде не было, хотя он хорошо помнил, что положил ее в правый карман комбинезона. Все еще оглядываясь, словно он мог уронить ее, эту записку, здесь, на дороге, и фальшиво насвистывая «Одинокую гармонь», Евсюков медленно пошел в городок. Закуривая на дороге, он уронил пачку «Астры», нагнулся, чтобы собрать рассыпавшиеся сигареты, и вдруг вспомнил, даже присев от неожиданности: десять дней назад, возвращаясь из города поздно ночью, он обнаружил на своем столе большой пакет, завернутый в газету. Поверх пакета лежала записка, написанная на таком же желтом листке бумаги, тем же косым и острым почерком: «В день рождения от друга».

Евсюков развернул пакет и обнаружил сто пачек сигарет «Астра». Его не удивило то, что этот пакет оказался в закрытой на ключ комнате: дверные замки во всех домах гарнизонного городка были одинаковы. Но день его рождения знали немногие, и такое внимание тронуло его.

«Если записка, брошенная в окно гауптвахты, написана не Ярцевой, — думал он, — то кто же и зачем вызвал его в санчасть и сделал этот щедрый подарок?» Теперь он уже не сомневался — обе записки были написаны одной рукой. «Надо посоветоваться с Павлом», — решил Евсюков, поднялся и пошел в столовую: было время обеда.

Между Евсюковым и Павлом Левыкиным установились не то чтобы дружеские, но, во всяком случае, добрые отношения. Левыкин был одинок, не пил, вел скромный образ жизни, разумеется, у него водились деньги. Евсюков жил не по средствам. В полку не было офицера, которому бы он не задолжал. Левыкин был единственным человеком, к помощи которого еще мог прибегнуть Евсюков.

В столовой Евсюков встретил Левыкина и, пользуясь тем, что народу было мало, подсел к нему. Он был еще под впечатлением своего открытия и рассказал историю двух анонимных записок. Это заинтересовало Левыкина. После обеда они вышли в садик, сели на лавочку, закурили. Подумав, Левыкин сказал:

— Ты, Марк, обратил внимание на то, как усилили охрану техники на стоянке? У склада горючего поставлено дополнительно четыре поста охраны и даже у входа в гарнизонный городок установлен пост.

— Нет, не заметил, — удивился Евсюков.

— Можешь мне поверить, это все неспроста. Когда в полку создается такая тревожная обстановка, твои записки тоже кажутся не случайными. Сколько стоит пачка сигарет «Астра»?

— Два шестьдесят… — приходя во все большее недоумение, ответил Евсюков.

— Вот и подумай, Марк. Ты — не девушка. Кто тебе преподнес такой подарок в двести шестьдесят рублей?

— Что же делать? — растерявшись, спросил Евсюков.

— Я бы на твоем месте взял эти записки…

— Одной уже нет, где-то затерялась.

— Вот шляпа! — обозлился Левыкин. — Возьми хоть ту, что еще уцелела, и отправляйся сейчас же к замполиту и все расскажи.

— К майору я не пойду.

— Почему?

— Да после этой истории с бустером… Вот веришь, Паша, говорю тебе, как товарищу, — рабочую смесь я залил полностью и бустер опробовал! — Помолчав, Евсюков с надеждой спросил: — Паша, а? Может быть, ты сам сходишь к майору? Я с начальством говорить не мастер…

— С девушками языки чесать ты мастак! Ну хорошо, — решил Левыкин. — Давай эту записку, пойду я к майору Комову.

Комов вышел из кабины грузовика у штаба и увидел Авдотью Ивановну, которая давно его дожидалась. Он поздоровался с женщиной и пригласил ее в штаб.

Авдотья Ивановна вошла за Комовым в кабинет, держа в обеих руках хозяйственную сумку, присела на кончик стула и, поджав губы, посмотрела на замполита жестким, недобрым взглядом.

— Опять, Авдотья Ивановна, что-нибудь случилось в общежитии холостяков? — спросил ее Комов.

— У нас в общежитии, товарищ майор, как я приняла хозяйство, никаких происшествиев не случается. И с Мишей Родиным, царствие ему небесное, — она шумно втянула в себя воздух, отчего ее лицо приняло плаксивое выражение, — чепе случилось не в общежитии, а в лесу.

— Что же произошло у вас?

— Товарищ майор, нехорошо это получается. Сегодня девятый день, как похоронили Родина. На кладбище надо сходить, помянуть покойного.

— Что же, Авдотья Ивановна, по-вашему, выходит, панихиду заказывать?

— Зачем панихиду?! — обиделась она. — По русскому обычаю на кладбище надо сходить, цветы положить на могилу, добрым словом помянуть человека.

— Хорошо, Авдотья Ивановна, спасибо, что напомнили, я сейчас вызову машину, и мы с вами съездим…

— Я-то уже была, цветы возле могилки посадила.

— Сегодня обязательно схожу. Надо плиту надгробную заказать, я поговорю с командиром.

Авдотья Ивановна встала, поклонилась от порога и вышла из кабинета.

Только под вечер Комову удалось освободиться; он наскоро пообедал в столовой технического состава, вышел из городка и полем по узкой, едва заметной тропе направился к кладбищу. Тропа вилась по ложбинам и взгоркам, поросшим диким пыреем, сурепкой и красноватыми метелками чернобыльника. Майор шел и думал о Мише Родине, о первой с ним встрече под Липецком и ясно, точно это случилось только вчера, вспомнил один из эпизодов войны: ночью он, Комов, вылетал на Су-2 бомбить в Кочетках штаб гитлеровской дивизии. Вернулся, едва дотянув машину до аэродрома: осколком выбило два цилиндра. Сержант Родин принял у него самолет и спросил: «Ну как, товарищ командир, Кочетки?» Он ответил: «Больше нет Кочетков на карте!» И Родин, с трудом сдерживая волнение, сказал: «Это хорошо, стало быть, нет и штаба, — и, помолчав, добавил: — Был в Кочетках у меня, однако, домик и жена… ребенок…»

«Да, никого не осталось, — подумал Комов, — только мы, друзья его, а похоронили — и забыли человека».

Комов легко разыскал могилу Родина под большой развесистой липой. Заботливой рукой Авдотьи Ивановны здесь были посажены астры и анютины глазки, а на могильном холмике лежал большой букет васильков. Цветы еще не успели завять. Кто-то совсем недавно был здесь и принес васильки.

Майор договорился с кладбищенским сторожем об уходе за могилой и, сам не зная как, очутился подле боковой калитки: его неудержимо тянуло на лесную дорожку, где их с Леной застала гроза.

Комов шел чернолесьем. По мере того как он приближался к ручью, волнение его росло. Он несколько раз останавливался, прислушиваясь к своему сильно бьющемуся сердцу.

Когда расступился лес, Комов увидел на противоположном высоком берегу ручья Лену. Она сидела так же, как и тогда, устремив пристальный взгляд в заводь, только платье на ней было красное, а позади нее, видное сквозь просеку, садилось ярко-багровое солнце.

Некоторое время он стоял, прислонясь к дереву, и смотрел на Лену, затем перешел по камням ручей, поднялся на пологий берег и сел рядом с девушкой.

Лена не удивилась приходу Комова, точно ждала его, хотя все это время они не виделись и со времени их встречи здесь, у ручья, прошло много дней.

Теперь Комов увидел, что к волосам девушки были прикреплены несколько голубых васильков.

— Вот странно, Анатолий Сергеевич, — словно продолжая давно начатый разговор, сказала она, — я только подумала: «Как было бы хорошо, если бы вы были здесь, рядом со мной!», и вот вы пришли. Мне с вами удивительно хорошо и спокойно. Когда я вас долго не вижу, жизнь представляется мне доро́гой на ветру: я иду, и встречный ветер сбивает с ног, но приходите вы, и становится тихо, безветренно и спокойно.

То, что говорила Лена, отдавало литературой, и Комов это понимал, но в то же время в словах ее было много тепла и искренности.

— Скажите, Лена, к вам, в Нижние Липки, приходили женщины из гарнизонного городка? — спросил Комов.

— Приходили к маме, о чем-то шептались. После их ухода мама смотрела на меня так, словно я в ученическом табеле переправила единицу на четверку. Смотрела и вздыхала. Я сказала ей, что сил у меня много и с сердцем моим я справлюсь сама.

— Знаете, Леночка, нас кто-то видел в лесу, помните, когда мы с вами прятались в стоге сена, и пошла по городку нехорошая, грязная сплетня…

— Вам может это повредить? Хотите, я пойду к начальнику политотдела и скажу ему…

— Не надо, я волновался не за себя, за вас. Мне не хотелось, чтобы на вас легло пятно, вы девушка и…

— Ой, какой вы, Анатолий Сергеевич, — перебила она. — Что я, кисейная барышня?! Я ничего…

— Знаю.

— Что знаете?

— Я ничего не боюсь.

— И я ничего не боюсь, только… вас я, Леночка, боюсь.

— Меня? Почему?

— Помните, вы сказали: «Любовь моя, точно синяк: не трогаешь — не болит». Вот когда совсем пройдет эта боль, я отвечу на ваш вопрос. Стало темно. Пойдемте, я провожу вас домой, — сказал Комов и протянул ей руку.

Опершись на его ладонь, Леночка поднялась, сорвала травинку и, покусывая ее, пошла вперед, затем обернулась, внимательно, словно увидев впервые, посмотрела на Комова и взяла его под руку.

XII. Сверхчеловек

В авиации так повелось: пришел из авиашколы в полк, стало быть, ты «молодой», и до тех пор, пока не прибудет новое пополнение, год, а иной раз и два, так и будешь ходить в «молодняке», а пришло пополнение — и ты уже «середняк», а затем и «старичок».

В ночь на субботу были ночные полеты в сложных условиях, летали «старички». Полеты кончились во втором часу ночи, поэтому утро у Бушуева и Астахова началось поздно. Оба командира звена жили в одной комнате офицерского общежития. Комната, обставленная по принципу «сегодня здесь, а завтра там», казалась не обжитой. Мебель, только самая необходимая, казенного образца, не украшала комнату и подчеркивала отсутствие той домовитости и уюта, которые всегда придает жилищу женщина. Букет полевых цветов в стеклянной банке из-под консервов на тумбочке Бушуева и репродукция с картины Левитана «Золотая осень» над его кроватью были попыткой придать уют этой комнате.

В девять часов утра Астахова вызвали к телефону, в это время на лестничной клетке он чистил сапоги. После телефонного разговора Астахов вернулся раздраженный и, несмотря на то, что успел вычистить только один сапог, швырнул щетку и ногой загнал ее под кровать.

Сидя у окна, Бушуев брился. Намыливая помазком подбородок, он спросил:

— Что случилось, Гена? На лондонской бирже упал курс акций?

— Хорошо тебе, тюленю, острить, шкура у тебя толстая! — огрызнулся Астахов.

— Просто я в жизни, как и в воздухе, стараюсь не создавать больших перегрузок, — с невозмутимым спокойствием заметил Бушуев.

Заложив руки за голову и испытующе глядя на Бушуева, Астахов ходил по комнате.

Закончив бритье, Бушуев аккуратно вытер бритву и сказал:

— Ну, Гена, выкладывай твои мировые проблемы.

Астахов остановился около него и резко бросил:

— Мне деньги нужны, вот и вся проблема!

— Деньги? — удивился Бушуев. — Только вчера была получка.

— А что я получил на руки?!

— Вот память! Я и забыл, что звено старшего лейтенанта Астахова летает на горючем своего командира!..

— Глупая шутка!

— Сколько тебе нужно денег?

— Две тысячи…

— Ты, Гена, знаешь, что у меня есть деньги, я собирал на «москвича», но передумал и решил покупать «Победу». Очередь моя подойдет в будущем году, и, конечно, две тысячи я могу тебе одолжить, но одно условие…

— Вексель и десять процентов годовых?! — перебил его Астахов.

— Дурак! — выругался Бушуев. — Я должен знать, зачем тебе деньги.

— Долг чести.

— Ты что, стал играть в карты?

— Нет. Я купил девушке подарок и дал слово заплатить семнадцатого. Сейчас она мне звонила — приходили за деньгами. Завтра последний срок.

Бушуев обнял за плечи Геннадия и, усадив его рядом с собой на кровать, спросил:

— А ты посылаешь матери деньги?

— Мама пока обходится, а мне не хватает…

— Не хватает?! Тебя же одевает, обувает и кормит государство!

— Ты разговариваешь как обыватель…

— А ты бы отзывался поуважительнее об обывателе.

— Я говорю об обывательской точке зрения, — поправился Астахов.

— Женщина, давшая тебе жизнь, воспитание и, наконец, профессию, живет на четыреста рублей пенсии, а ты, ее сын, делаешь подарки стоимостью в две тысячи рублей! Я спрашиваю тебя, Астахов, какая это точка зрения?

— Побереги свои лекции о морали для другой аудитории! — бросил Астахов и, вскочив с кровати, подошел к окну. Помолчав, он повернулся и резко спросил:

— Деньги даешь?

— Денег не дам, — в тон ему ответил Бушуев.

— Да ты, Леша, пойми, — взмолился Астахов, — это же долг офицерской чести!

— У тебя своеобразное понятие об офицерской чести. Оставить без поддержки мать, закружить голову девушке и отвернуться от нее, незаслуженно оскорбить человека, любившего тебя, как сына, отличного техника, оберегавшего твою жизнь, сорвать боевое задание командира — все это можно, здесь молчит твоя человеческая совесть и офицерская честь. Но оказаться не хозяином слова в глазах взбалмошной, легкомысленной девчонки…

— Я не позволю тебе так отзываться о женщине!

— Вызовешь на дуэль?

— Дундук! — выругался Астахов и бросился на постель, положив ноги на спинку кровати.

— Ты же знал, что по приказу командира полка у тебя удержат стоимость горючего.

— Нет, не знал. Я сделал подарок раньше, чем случилась вся эта история с педалями руля направления.

Бушуев взял стул и, поставив его возле кровати, сел рядом с Астаховым:

— Помнишь, Гена, комсомольское собрание? Николаев сказал тогда: «…Я не могу, не имею права истратить себя на пустяки!» Очень точная и верная мысль! У меня эти слова не выходят из головы; жаль, что прошли они мимо твоего сознания. Ты не злись, потому что, когда человек зол, он слеп и ничего не понимает. Давай как старые товарищи, как друзья разберемся в этом вопросе.

— Ну? — глядя в потолок, произнес Астахов.

— Почему ты, Гена, растрачиваешь себя по пустякам? Ведь ты хороший, способный летчик. Сказать по правде, я завидую тебе. Не удивляйся, хорошая зависть — родная сестра соревнования. Ведь ты способен на большие, смелые дела и поступки, а вместо этого… Вот возьми хотя бы случай с техником Сердечко. Ведь это клад, а не человек! Левыкин отличный техник, даже изобретатель, но он и в подметки не годится Сердечко. В чем главное достоинство Остапа Игнатьевича? Самолет — это его хозяйство, и, как всякий рачительный, бережливый хозяин, он душу свою вкладывает в машину, бережет ее, заботится о ней. А ты оскорбил такого человека…

После столкновения с Астаховым Сердечко просил командира части о переводе в другой экипаж. Просьба его была удовлетворена, и техника назначили на самолет Бушуева, а Левыкина перевели на его место. С первых же дней работы в экипаже Бушуева Сердечко почувствовал себя хорошо. Отношения с новым командиром не требовали того нервного напряжения сил, которое было необходимо в общении со старшим лейтенантом Астаховым. Но отношения между Астаховым и Бушуевым накалились еще больше.

— Вот слушаю я тебя, Алексей, — с горькой усмешкой сказал Астахов, — и все, что ты говоришь, отскакивает от меня, как эмаль от кастрюли. Скучно. Ты вот выговариваешь, а мне вспоминается кривой, волосатый палец отца подле моего носа. Он так же, как и ты, скучно и длинно поучал меня, подкрепляя пальцем свои нравоучения. Я вот и от Лены сбежал от этого. Начиталась она романов. Ей нужен идеальный герой — чистый, как гигроскопическая вата, и прямой, как линейка. А я жить хочу весело! С песней! С ветерком!

— Весело или бездумно?

— Весело.

— А разве кто-нибудь хочет жить скучно? Разве труд не счастье, не радость…

— Свой труд я люблю, — перебил его Астахов. — Когда я в воздухе, мне петь хочется от радости! Земля подо мной маленькая, люди, словно букашки, и я, крылатый, сильный над ними…

— Сверхчеловек, — подсказал ему Бушуев.

— Сверхчеловек! — повторил Астахов, не заметив иронии.

— А эти «люди-букашки» приготовили тебе самолет, и от их внимания зависит твоя жизнь, они руководят тобой в воздухе, и ты, «сверхчеловек», без них, без этих людей, — ноль без палочки!.. Давно, Гена, у нас с тобой не получалось настоящего разговора, ты «…жить торопишься и чувствовать спешишь», все тебе некогда, и живем мы с тобой вместе, в одной комнате, а поговорить до сих пор по душам не удавалось. Ты понимаешь, что вся эта история с педалями не могла получиться у настоящего летчика? Ведь согласно Наставлению по производству полетов летчик должен перед вылетом произвести предполетный осмотр самолета. Если бы ты сел в кабину и проверил состояние органов управления, ты бы увидел, что педали не на месте, и легко устранил бы этот дефект. Ты наплевательски относишься к Наставлению. А эта книга написана кровью, это опыт лучших людей авиации, скрепленный всей их жизнью и, быть может, смертью.

— Стало быть, я не настоящий летчик?! — с какой-то затаенной угрозой спросил Астахов, поднимаясь с кровати.

— Это единственное, что тебя задело? — с горечью заметил Бушуев.

— Ну, единственное — не единственное, а говорить нам не о чем! — закончил Астахов, полез под кровать, достал сапожную щетку и, толкнув ногою дверь, вышел из комнаты.

Когда Бушуев, вымыв на кухне помазок и прибор для бритья, вернулся в комнату, Астахова уже не было. Встретились они только после завтрака в адъютантской на подведении итогов ночного полета, затем за обедом. Астахов был в спортивном костюме. Он быстро поел, вышел из столовой и направился к автобусной остановке…

Шутову он не застал дома. На звонок Астахова открыл дверь вернувшийся из Москвы Аркадий Аркадьевич, полный человек с бородкой и усами. Он бесцеремонно оглядел летчика и пригласил его войти:

— Настя скоро будет дома, она у портнихи. Заходите, — сказал Шутов, придерживая рукой ворот пижамы.

Астахов сказал, что зайдет позже, и, не прощаясь, спустился по лестнице вниз, вышел на улицу и, не зная, как убить время, бесцельно пошел вперед. Когда он проходил мимо ресторана «Сухум», из окна второго этажа высунулся Евсюков и окликнул:

— Геннадий Александрович, просим!

Астахов подумал и открыл дверь ресторана. На него пахнуло запахом лука, подгорелого масла и пива. Он поднялся по лестнице, выложенной красной дорожкой, и вошел в зал, уставленный искусственными пальмами. Евсюков встретил его у самой двери и повел к столу с батареей пивных бутылок.

Евсюков пользовался дурной славой, и никогда бы раньше Астахов не решился показаться с ним в ресторане, но состояние внутренней растерянности и одиночества на этот раз толкнуло его к технику.

Астахов легко согласился на «штрафную» рюмку. Водка обожгла его и захватила дух. Салат с громким названием «столичный», видимо, заготовленный впрок, пахнул погребом и мышами. Астахову стало себя жалко.

«Вот сижу с этим типом, — подумал он, — и пью водку. Ну и черт с ними! Так им и надо!» Но если бы кто-нибудь задал ему вопрос: «Черт с кем? Кому так и надо?» — он не мог бы ответить. «Они» были все те, кто не понимал, не ценил его и не восторгался им.

— А ведь вас обидели, Геннадий Александрович, жестоко обидели. Такого летчика, орла, так сказать, и так обидеть…

Астахов посмотрел на Евсюкова и подумал: «Не любят в полку человека, а за что?! Хороший парень!» — и, будучи не в силах преодолеть вспыхнувшей в нем симпатии к Евсюкову, сказал:

— Получил всего ничего, а у меня долг две тысячи, долг офицерской чести. Понимаете, Евсюков?

Евсюков понял, он хорошо понял Астахова, налил ему и себе пива, чокнулся и многообещающе сказал:

— Уладится, Геннадий Александрович, деньги небольшие, мы это дело обтяпаем в два счета, — он посмотрел на часы и добавил: — У меня тут свидание с одним товарищем, недалеко, в парке, прошу подождать десяточек минут. Я вернусь, и все уладится.

Евсюков снял со спинки стула серенький пиджак (он был в гражданском), набросил его на плечи и быстро вышел из зала.

Посетителей в ресторане было мало — обеды кончились, а для ужина еще не пришло время. За одним столом сидели муж, жена и маленькая девочка с торчащими косичками. Отец кормил девочку, приговаривая: «За папу, за маму». За другим столом двое мужчин в парусиновых костюмах, положив объемистые портфели на стул, пили пиво. В розовых кофтах, черных юбках, белых передниках и кружевных накрахмаленных кокошниках официантки, словно танцевальный ансамбль «Березка», неслышно плыли по залу.

Евсюков действительно скоро вернулся. Он с торжествующим видом сел за стол, запустил руку в боковой карман, извлек пачку денег и положил на стол:

— Не тревожьтесь считать, Геннадий Александрович, ровно две тысячи!

Когда Астахов хотел взять деньги, на его руку легла холодная, влажная ладонь Евсюкова:

— Одно маленькое условие: деньги не мои, приятеля, он вас не знает, просит, как водится, расписочку.

В глазах Астахова лицо Евсюкова плыло, точно в кривых зеркалах, то расплывалось вширь, то вытягивалось по вертикали, медленно кружились жернова его мыслей, и все же едва уловимое, тревожное чувство вкралось в его сознание. Он встал и, засунув руки глубоко в карманы брюк, сказал:

— Эти деньги я не возьму. Хочу на воздух…

— Как желаете. Сейчас расплачусь, и двинемся, — сказал Евсюков и, убрав деньги в карман, бросил подошедшей официантке: — Дамочка, подсчитайте убытки.

«Убытки» оказались значительными. Астахов вынул сто рублей, положил их на стол и твердой, слишком твердой походкой направился к двери.

Евсюков догнал его уже у самого выхода. Они вместе перешли улицу, вошли в парк, свернули в тенистую неосвещенную аллею и опустились на скамью.

Астахова охватило тупое состояние безразличия. Евсюков что-то говорил, но Геннадий его не слышал, словно выключив тумблер связи, он предавался покою. Вдруг до его сознания дошли слова: «библиотекарша… майор Комов… личные счеты…» Астахов повернулся к Евсюкову и, напряженно вслушиваясь, понял, о чем говорил техник.

— У меня на командном пункте работает корешок, — говорил Евсюков, — он сам слышал, как замполит требовал судить вас судом чести. Опять же — личные счеты. Сперва вы гуляли с ней, теперь он. Я их сам видел…

— Постой, ты что сказал? — переспросил Астахов, притянув к себе Евсюкова за борт пиджака.

— Что слышите, — с усмешкой бросил Евсюков.

И Астахов, вспоминая свои встречи и беседы с Комовым, переоценивая их в свете того, что сейчас услышал, приходил в состояние бешенства.

«Один, только один настоящий и бескорыстный друг — Нонна. Только она одна понимает и по-настоящему ценит меня! — думал Астахов. — А Комов — хорош! Читает мне нотации, пресные, точно редька без соли, а сам… Лена легко, словно сменила косынку, забыла все и утешилась Комовым! Бушуев — друг, с которым прошли многие годы учебы и службы, отказывает в деньгах, зная о том, как они мне сейчас нужны…»

— Какую расписку я должен написать? — внезапно решившись, спросил он Евсюкова.

— Получил две тысячи рублей, число и подпись. Так сказать, для памяти, — ответил Евсюков, доставая из кармана блокнот, автоматическую ручку и карманный фонарик, необходимый каждому технику в авиации.

В узком луче света карманного фонаря Астахов написал расписку, подписал и, передав блокнот Евсюкову, получил деньги.

Когда позже он передал эти деньги Нонне и она пересчитала их, оказалось, что в пачке не хватало двух сторублевых бумажек. Астахов вынул эти двести рублей, последние оставшиеся у него деньги от получки, и отдал их Шутовой.

XIII. Заколдованный круг

В шесть часов вечера к майору Комову пришел техник Левыкин.

— Товарищ майор, — сказал он, — вы мне давали поручение продумать вопрос о создании контролера аэронавигационных приборов для первой и третьей эскадрилий.

— Да, помню, вы еще говорили, что дело тормозит отсутствие деталей, — вспомнил Комов.

— Совершенно верно. Я составил список необходимых деталей. Прошу вас, товарищ майор, помочь мне.

— Хорошо. Оставьте список, я переговорю с инженером полка.

— Разрешите идти?

— Идите.

Левыкин направился к двери, затем задержался и, преодолевая неловкость, сказал:

— Есть у меня один вопрос, товарищ майор. Да все как-то не представлялось случая. Разрешите?

— Садитесь, техник-лейтенант, я вас слушаю.

— Видите ли, я насчет Миши Родина, — начал Левыкин, он был смущен и в то же время взволнован. — Вы знаете, мы были друзьями…

— Вашу речь на могиле Родина я помню. Хорошее, доброе слово, — сказал Комов.

— Со мной Родин был откровенен, делился всем, ничего не скрывая. Он приходил ко мне в Нижние Липки, мы подолгу сидели за самоваром, пили чай, вспоминали старое житье-бытье. Миша говорил о своей семье, о доме в Кочетках… Однажды… Не знаю, быть может, то, что я сейчас рассказываю, покажется вам смешным… Я долго не решался сказать об этом, но… Время тревожное, и, как говорил Маяковский, «дрянь пока что мало поредела»… Однажды Миша сказал мне, что у него есть подозрения, что в нашу среду проник и притаился враг. Он так и сказал: «Понимаешь, Паша, печенкой чувствую, что чужой человек, а зацепиться, однако, не за что, из рук выскальзывает». Я его спрашивал: «Кто?», а он не говорит. Я ему советовал: «Брось это дело, сообщи кому следует, проверят твои подозрения и человека не обидят». Не знаю, сообщил он об этом или так и унес свою тайну в могилу…

— А почему, лейтенант Левыкин, вы не сообщили об этом раньше? — спросил Комов.

Левыкин развел руками, улыбнулся и, подумав, сказал:

— Вокруг политической зоркости навалена такая куча всякого романтического хлама, что, знаете, товарищ майор, как-то боишься оказаться в глупом, смешном положении. Почему-то кажется, что все это может случиться с каждым, но только не с тобой.

— А почему вы решили рассказать об этом сегодня? Ведь список деталей для КАНАПа был только предлогом, вы специально пришли для того, чтобы рассказать об этой истории с Мишей Родиным.

— Верно, товарищ майор, — просто сказал Левыкин, — вот подумал и решил: незачем хранить то, что мне не принадлежит. Я не верю во всю эту историю, но где-то червячок сомнения есть. А вдруг правда?!

Комов мысленно поставил себя на место Левыкина и решил, что он поступил бы так же.

— Вот скоро мы получаем новую технику, товарищ майор, и страшно подумать, а вдруг среди нас действительно есть враг, он работает с нами, питается в одной столовой, быть может, спит в одной с нами комнате…

— Откуда вам известно, Левыкин, о прибытии новой техники? — спросил Комов.

— Да, знаете, товарищ майор, это как-то носится в воздухе, все об этом говорят. Никто, конечно, толком не знает, но все волнуются — какой будет новый самолет? Удалось конструкторам преодолеть звуковой барьер или нет? Будет ли самолет хорошо слушаться на больших высотах? Сколько он будет брать горючего? Руки у нас заняты, а языки свободны, ну и, конечно, всех нас интересует завтрашний день авиации.

Техник попросил разрешения закурить, вынул пачку «Беломора» и закурил.

— Скажите, Левыкин, а вы сами как думаете, подозрение Родина имело под собой какую-нибудь реальную почву? — спросил Комов.

— Я присматривался к нашим людям, внимательно наблюдал за ними, но… Не верится, товарищ майор!

— В ваших беседах Родин никогда больше не касался этой темы?

— Нет. Этот разговор был у нас дня за три до его смерти. А скажите, товарищ майор, слесарь, который убил его, сознался?

— Говорит, что был пьян и ничего не помнит. Следствие идет своим чередом, улики против него.

— Есть у меня, товарищ майор, еще один вопрос, вернее, не у меня, у лейтенанта Евсюкова…

— У Евсюкова? — удивился Комов. — Почему же лейтенант Евсюков сам не явился ко мне?

— После того случая с бустером он… Словом, просил меня доложить вам.

— Докладывайте.

— Вот записка, товарищ майор. Евсюков получил ее при не совсем обычных обстоятельствах.

— «В день рождения от друга», — прочел Комов и, положив записку на стол, спросил: — О каких необычных обстоятельствах вы говорите?

— Записка оказалась у него дома на столе, она лежала поверх большой пачки сигарет «Астра». Какой-то «друг», пожелавший остаться неизвестным, сделал ему подарок стоимостью в двести шестьдесят рублей. Сам по себе этот факт, быть может, не представляет собой ничего особенного, но за два дня до этого записка, написанная той же рукой, была заброшена Евсюкову в окно гауптвахты. Этой запиской, написанной от имени медсестры Ярцевой, его вызывали в санчасть.

— Где эта записка? — с интересом спросил Комов.

— Эту записку Евсюков потерял недавно, во время купания.

— Быть может, медсестра Ярцева действительно вызывала Евсюкова в санчасть? — спросил Комов.

— Она это категорически отрицает. Кроме того, Евсюков сравнил записку с почерком Ярцевой и убедился в том, что обе записки написаны кем-то другим, неизвестным ему лицом.

— Почему Евсюков рассказал все это вам?

— Евсюков рассказал мне все это как забавную историю, но я здесь, товарищ майор, ничего забавного не увидел и посоветовал ему обо всем доложить вам. Разрешите идти?

— Идите. Записка останется у меня.

Левыкин четко повернулся и вышел из кабинета.

Комов подошел к открытому окну. Перед ним были клумбы цветов. Дорожка, выложенная беленым кирпичом, вела из штаба к калитке штакетника. У самой калитки поперек дорожки лежал Чингис. Комов окликнул его, и пес, не поднимая головы, приветливо замахал хвостом. Комов видел, как Левыкин вышел из штаба, прошел по дорожке и перешагнул через собаку. Чингис, зарычав, бросился на техника и разорвал на нем комбинезон. Никогда еще не было случая, чтобы Чингис бросился на человека.

— Ты что, Чингис! С ума сошел?! — крикнул Левыкин и приблизился было к собаке, но пес, злобно рыча, отошел в сторону и лег у клумбы под окном замполита.

Комов выбежал из штаба и подошел к собаке. Чингис послушно перевернулся перед ним на спину и закрыл глаза.

— За последнее время, товарищ майор, Чингис стал раздражительным и злым, — выйдя из штаба, сказал офицер связи.

— Возможно, — согласился Комов, затем вернулся к себе в кабинет, захватил записку, переданную Левыкиным, и пошел в особый отдел.

Подполковник Жилин внимательно выслушал его и, повертев в руках записку, уточнил:

— Вы говорите, Анатолий Сергеевич, что Левыкину известно о прибытии новой техники?

— Да, известно. Вы связываете текст перехваченной криптограммы с осведомленностью Левыкина о прибытии новой техники?

— Нет, это разные вопросы, и никакой взаимосвязи я здесь не вижу. Кроме того, в полку действительно идут разговоры о новой технике, все с нетерпением ждут прибытия эшелона, но, разумеется, никто, кроме командира полка, вас, Анатолий Сергеевич, начальника штаба и меня, не знает точного срока…

— Но неизвестный автор криптограммы знает! — перебил его Комов.

— Да, знает. Эшелон действительно прибывает двадцать первого.

Вошел капитан Данченко, и Комов, не желая мешать их работе, направился в штаб.

Проводив замполита, Жилин вернулся в кабинет и спросил, обращаясь к Данченко:

— Ну, что у вас нового, товарищ капитан?

— Мне кажется, что два эпизода заслуживают внимания. Четырнадцатого числа на аэродроме Евсюков виделся с медсестрой Ярцевой; между ними произошла размолвка, причем Евсюков показывал ей документ или письмо, написанное на прямоугольном листке бумаги желтого цвета, похожем на отрывной листок материального требования в аптеку войсковой части. Проверив книгу требований, мы установили, что корешки за номерами шестьдесят четыре, шестьдесят пять и шестьдесят шесть не были заполнены и по отчетным талонам материального склада не проходили. И второй, как мне кажется, не менее интересный факт. В субботу семнадцатого числа Евсюков, по всей видимости случайно, встретился в ресторане «Сухум» со старшим лейтенантом Астаховым. Они о чем-то долго беседовали. Некоторое время Астахов оставался один, Евсюков уходил и вскоре вернулся. Выяснить, где был техник, не удалось. Из ресторана они вышли вместе.

— Кто платил в ресторане? — спросил Жилин.

— Платили оба. Из ресторана они пошли в парк. Здесь, в глухой аллее, Астахов что-то писал автоматической ручкой Евсюкова в его блокноте, после чего техник передал Астахову небольшой пакет: Из парка летчик пошел к гражданке Шутовой, а Евсюков на автобусе вернулся в городок.

— В глухой аллее должно было быть темно…

— Ему светил карманным фонарем техник.

— Не кажется ли вам, товарищ капитан, что Евсюков ведет себя наивно?

— Больше чем наивно — глупо, но им руководит умный и осторожный человек.

— Что умный и осторожный, это бесспорно — нам еще ни разу не удалось проследить за их встречей. Вот Евсюков куда-то уходил из ресторана. Можно не сомневаться, что он встречался с этим человеком.

— Рано или поздно, но мы это выясним…

— Поздно, Максим Фадеевич, не годится, — перебил его Жилин. — Двадцать первого прибывает новая техника, и, очевидно, в эти дни нужно ожидать каких-то активных действий. Появились новые, интересные факты. Их только что рассказал майор Комов. — Подполковник подробно все передал Данченко и в заключение неожиданно спросил:

— Скажите, если логически осмыслить сегодняшний визит техника Левыкина к замполиту, то какой можно сделать вывод?

Данченко подумал и сказал:

— Если Родин поделился с ним своими подозрениями, стало быть, Левыкин не мог быть тем человеком, которого подозревал Родин…

— Вот-вот, правильно, капитан. Мы подошли к главному, — подчеркнул Жилин. — Накануне прибытия новой техники врагу важно снять с себя всякое подозрение и тем самым развязать руки…

— Что вы, Василий Михайлович, да мы никогда Левыкина не подозревали, — улыбаясь, заметил Данченко.

— Но проверяли каждого человека, и в том числе Левыкина. Хорошо, не будем упоминать эту фамилию. Скажем, икс подслушал у открытого окна разговор Родина с замполитом, убил Родина и затем явился к майору Комову с подобным признанием. Было бы это последовательным и логическим шагом?

— Неужели вы, товарищ подполковник, строите свою версию только на этом факте?

— Вы упустили главное — собаку.

— Говоря откровенно, я не принял собаку во внимание. Со времени смерти Родина Чингис стал нелюдимым и злобным псом.

— Но он же не бросается на всех?

— Левыкин мог обозлить Чингиса тем, что перешагнул через него.

— Согласен, но все же советую вам проверить эту версию. Что касается записки, полученной Евсюковым, то… Враг мог запиской от имени Ярцевой вызвать Евсюкова с гауптвахты в часы убийства, зная о том, что отлучка из-под ареста не может остаться незамеченной. Здесь тонкий и, как видите, верный расчет. Не зная, что он подозревается в убийстве, Евсюков защищал репутацию Ярцевой и уверял капитана Фарюбина, что пробыл в санчасти не более пятнадцати минут. Вторая записка преследовала ту же цель: враг знал, что против него единственная улика — сигареты, и он делает очень верный ход — преподносит Евсюкову сто пачек сигарет той же марки, что курил сам. Ему, как видите, удалось сбить нас со следа и пустить следствие по ложному пути. Теперь будем проверять эту версию. Предстоит большая и кропотливая работа. — Рассматривая через лупу записку, Жилин продолжал: — Почерк, конечно, изменен, но никогда еще не удавалось преступнику так изменить почерк, чтобы графическая экспертиза не могла установить истины. Просмотрите, товарищ капитан, все личные дела технического состава и отберите для экспертизы все, что будет иметь, пусть даже самое отдаленное, сходство с этим почерком. Кроме того, личное дело лейтенанта Левыкина захватите целиком, я хочу просмотреть его.

— Но в вашей версии, товарищ подполковник, мне кое-что непонятно. Разрешите спросить?

— Спрашивайте.

— Если преступление совершил Левыкин, зачем же тогда он принес замполиту написанную, как вы предполагаете, им же самим записку и сделал сообщение от имени Евсюкова? Это не только опрометчиво, это глупо — принести документ, уличающий самого себя.

— Верно, товарищ капитан, это самое узкое место моей версии. Ну что же, подумаем. Над иной шахматной задачей ломаешь голову часами. Противник у нас серьезный, задачи он задает нелегкие. Будем решать. А личное дело Левыкина все-таки захватите.

— Дело Левыкина я могу принести сегодня, но… — после паузы Данченко добавил: — Я лично проверял все документы дела. На наш запрос в часть, где раньше служил Левыкин, пришел ответ — все в порядке. Левыкин — отличный техник, рационализатор, имеет несколько благодарностей командования, не пьет, ведет скромный образ жизни, хороший, отзывчивый товарищ, любимец всего полка.

Не ответив, Жилин молча выкурил папиросу, долго, видимо сам этого не замечая, тушил окурок в пепельнице и в раздумье сказал:

— Я не утверждаю, что Михаила Родина убил техник Левыкин. Больше того — я его даже не подозреваю. Но сегодняшняя беседа Левыкина с замполитом вызывает у меня чувство настороженности именно потому, что целиком снимает с Левыкина всякое подозрение, а я привык это делать без посторонней помощи. По методу исключения выбыло несколько человек, и будет очень хорошо, если в этом числе окажется и Левыкин. Когда он прибыл в полк?

— Пятнадцатого января этого года.

Жилин сделал пометку у себя в блокноте и спросил:

— Как вы объясняете общение Астахова с Евсюковым?

— Психологически это объяснить нетрудно. Астахов очень самолюбивый, горячий человек, плохо уживается с коллективом. Кроме того, он сейчас чувствует себя обиженным, так же как и Евсюков, который заискивает перед летчиком и ищет его дружбы.

— Это психологически, — подчеркнул Жилин.

— Ну, а объяснить, что писал Астахов в блокноте Евсюкова и что передал техник ему в парке, я не могу.

— Вы говорили, что Астахов расплачивался в ресторане, но по приказу командира полка с него удерживают стоимость горючего. Откуда у Астахова деньги?

— Вы хотите сказать, что Евсюков мог передать Астахову деньги?

— Возможно. Вы с этим не согласны?

— У Евсюкова не может быть свободных денег, он живет не по средствам, и, кажется, нет человека, которому он не был бы должен.

— Да-а-а… — протянул Жилин, барабаня пальцами по столу. — Перед нами стоит задача, вернее, не одна, а несколько. Выяснить, что получил Астахов от Евсюкова? Что он писал в блокноте техника? Теперь для нас ясно, что Евсюков на аэродроме показывал Ярцевой записку, брошенную в окно гауптвахты.

— А что, если вызвать медсестру Ярцеву и попытаться выяснить все из первоисточника? — спросил Данченко.

— Все будет известно Евсюкову. Она — женщина, и притом чувствительная. Если взять от нее подписку о неразглашении, она прямо от нас с этой «потрясающей новостью» помчится к Евсюкову.

— Черт его знает, какой-то заколдованный круг! — в сердцах бросил Данченко.

Жилин встал, сделал несколько шагов по кабинету и сказал:

— И все-таки я бы хотел посмотреть личное дело Левыкина!

Через час Данченко принес личное дело техника. Ему пришлось вооружиться терпением. Жилин больше часа изучал документы, сделал для себя несколько заметок и, наконец, захлопнув папку, сказал:

— Вы правы, Максим Фадеевич, документы техника-лейтенанта Левыкина вне подозрений. Могу сообщить вам нечто новое. Получено заключение экспертизы: пуля, предназначавшаяся вам, также отравлена соком семян строфантуса.

XIV. Лена отправляется в город…

Летный день кончился, но до конца рабочего дня замполита было еще далеко. Комов сидел у себя в кабинете и составлял план партийно-политической работы, когда в дверь кабинета постучали.

— Войдите! — громко сказал Комов. Увидев в дверях Софью Петровну Устинову, он поднялся и пошел к ней навстречу.

Мать и дочь были похожи, только Леночка унаследовала от отца цвет его волос. У Софьи Петровны было совсем молодое, без морщин лицо. Лишь седина и преждевременная полнота выдавали ее возраст.

— Я знаю, Анатолий Сергеевич, — сказала она, — вы занятой человек, но, если бы вы даже не имели никакого отношения ко всей этой истории, я все равно пришла бы к вам. Вы были другом моего мужа, и я вам доверяю.

Комов взял стул и молча сел рядом с Устиновой.

— Сколько вам лет? — неожиданно спросила она.

— Исполнилось тридцать пять, — сдерживая улыбку, ответил Комов.

— Скажите, Анатолий Сергеевич, быть может, на пути вашего решения лежит разница лет? Вы знаете, Николай был старше меня на одиннадцать лет, но мы были счастливы.

— Да, Софья Петровна, я это знаю. У вас была дружная, хорошая семья, но… Вы говорили с Леной? — скрывая свою тревогу, спросил Комов.

— Пыталась. Знаете, что она мне сказала? «Ах, мама, ты ничего не понимаешь?!» Вечный вопрос — отцы и дети! Все мамы всех времен и народов ничего не понимают. Родители отсталы и консервативны, только их дети являются носителями того нового, что таит в себе наше время…

— Знаете, Софья Петровна, а ведь вы действительно ничего не поняли, — перебил ее Комов. — Вы разговаривали с Леной в лучшем случае как педагог, вы забыли, что были сами молоды и любили. Вот если бы вы поговорили с ней, как подруга с подругой, как женщина, знающая силу любви и горечь разочарования, думаю, что Лена ответила бы вам иначе.

— Я вас, Анатолий Сергеевич, не понимаю. — Устинова была взволнована, и Комов видел, как на ее лице нервно дергалось веко. — О каких разочарованиях говорите вы, человек, который мог бы сделать ее счастливой?

— Представьте себе, что мы с вами, Софья Петровна, случайно встретились на лесной тропе. Внезапно разразилась гроза, и мы укрылись в стоге сена. Какой-то пошляк видел нас и пустил по городку двусмысленную, грязную сплетню. После этого я должен был бы на вас жениться?

— Вы, Анатолий Сергеевич, говорите странные вещи…

— Нет, вы, Софья Петровна, говорите странные вещи. Я люблю вашу дочь и был бы счастлив, если бы она… Словом, не я герой ее романа.

— Но кто же?

— Лена уже достаточно зрелый человек, чтобы ответить на этот вопрос самостоятельно. Я бы на вашем месте оставил ее в покое. Сейчас не время разговаривать с ней об этом, еще очень свежо ее чувство, и прикосновение к нему болезненно. Она мне сама говорила об этом.

— Вам она говорила, а мне, матери… — Устинова вынула носовой платок и приложила к глазам.

— Мне кажется, что причин для слез нет. Вы отлично воспитали Лену — ребенка, но просмотрели ее юность. У меня никогда не было детей, но я всегда удивлялся тому, что родители, упорно не замечая того, как растут и мужают их дети, относятся к ним по-прежнему, как к малышам. Лена сильный, страстный и мыслящий человек. Свою судьбу она будет решать сама. Вы на нее утратили свое материнское влияние. С этим вам придется примириться. И давайте, Софья Петровна, скроем от нее нашу беседу. Боюсь, что если Лена узнает о нашем разговоре, она вам этого не простит никогда.

А в это время, закрыв библиотеку, Лена шла домой в Нижние Липки. Она шла, размахивая своим маленьким ученическим портфелем, в котором лежали несъеденный завтрак и новый друг ее бессонных ночей «Жан-Кристоф».

По дороге она нагнала Левыкина. Они пошли вместе, и девушка попросила его что-нибудь сыграть. Техник охотно достал концертино, растянул мехи, и в птичий гомон вплелась веселая, маршевая музыка. Попадая в такт, они прибавили шаг.

Леночке нравился этот скромный человек с веселой, подкупающей улыбкой, он нравился ей еще и потому, что никогда не пытался за ней ухаживать. Его отношение к девушке было спокойным, ровным и вызывало доверие.

За мостом, перекинутым через овражек, к ним присоединились деревенские ребятишки. К дому Устиновых они пришли уже шумной гурьбой.

Левыкин подождал, пока девушка поднялась на крыльцо, затем, наигрывая веселую плясовую мелодию, в сопровождении ребятишек повернул к своему дому.

Мамы дома Лена не застала. На столе лежала лаконическая записка: «Борщ разогрей. Котлеты и пюре у меня под подушкой в газете. Не забудь компот, твой любимый, из чернослива. М.».

Конечно, разогревать первое было сложным и неинтересным делом. Надо было разжечь керогаз и долго ждать, пока закипит борщ. Леночка вынесла кастрюлю с борщом в кладовку, достала из-под подушки завернутое в газеты второе, поела, вымыла тарелки и убрала со стола. Все было сделано так быстро, словно после обеда ей предстояла какая-то неотложная, срочная работа. Но вот все сделано. В маленькие окна, уставленные цветами, льется сиреневый, предвечерний сумрак. Леночка села подле окна и, сложив руки на коленях, задумалась. С дивана поднялся такой же рыжий, как и она, кот. Выгнув спину, он потянулся и осторожно, с какой-то брезгливостью, потрогал лапкой ползущую по дивану божью коровку, затем перевернулся, зевнул, лег на бок, показав белый, пушистый подшерсток, и зажмурился. Маятник стенных часов отсчитывал время. Из аквариума в подставленное ведро через резиновый шланг звонко и мерно падали капли воды.

«Что же это? — думала Лена. — Ожидания. Встречи. Споры о будущем. Мечты, клятвы верности, ссоры, примирения. Неужели все это — уже прочитанная книга моей жизни?»

Причиной их маленьких, частых ссор было его нетерпение. У нее одной хватало сил для того, чтобы сдерживать их обоих. Она не раз говорила Астахову: «Я должна знать все, даже самые темные закоулки твоей души. Мне мало твоей любви, я не могу жить без веры в тебя и без уважения к себе самой. Я очень тебя люблю, и силой моего чувства я всегда с тобой, даже в полете, даже на такой высоте, куда не поднимаются самые сильные птицы».

И действительно, Лена всегда ждала его возвращения с аэродрома. Своим острым, ярким воображением она представляла себе, что он делает там, «на скоростях падающих метеоритов», там, на больших высотах, среди «температур, леденящих дыхание» (так образно она рисовала себе полет реактивного самолета). Она ждала его с нетерпением. Он это знал, приходил к ней, и она, словно каждый раз обретая его вновь, с криком радости бросалась ему навстречу.

«Что же произошло? Почему эта женщина отняла у меня счастье?» Лена встала, подошла к маленькому туалетному столику, взяла с него зеркало и, внимательно рассматривая себя в скупом, предвечернем свете у окна, думала: «Она, наверное, красивая, хорошо, со вкусом одета, от нее пахнет тонкими, дорогими духами…»

И вдруг Лене неудержимо захотелось посмотреть на нее, на эту женщину, отнявшую у нее Геннадия. Решившись, она быстро переоделась в свое лучшее платье, повязала лентой волосы, завернула в носовой платок мелочь на автобус и, сунув платок за корсаж, быстро вышла из дома. Автобус уходил через полчаса.

У дежурного в горсовете, сказав, что у нее есть срочное письмо к городскому архитектору, Лена узнала домашний адрес Шутовых. Разыскала дом, большой и красивый, прошла мимо него и, только остановившись на углу, поняла всю нелепость своей затеи. Подняться и позвонить она не может: а вдруг там Геннадий, и он подумает, что Лена преследует его своей любовью. Стоять здесь и ждать? Но ведь она даже не знает эту женщину в лицо…

Стемнело. Зажглись огни уличных фонарей. На противоположном углу, над рестораном, вспыхнула единственная в городе газосветная вывеска. Девушка повернулась и пошла в противоположную сторону, миновала дом, где жил архитектор, и в нерешительности задержалась на углу.

Прошло много времени. Через двадцать минут уходил последний автобус. Лена медленно, опустив голову, пошла вперед и вдруг чуть не столкнулась с Астаховым и Нонной. На Шутовой была прозрачная нейлоновая кофточка с пышным бантом, плиссированная голубая юбка, модная — величиной с ладонь — шляпка, бог знает как державшаяся на голове, и туфли на таких высоких каблуках, что у Нонны подгибались колени.

Увидев девушку, Астахов демонстративно взял Нонну под руку и перешел с ней на другую сторону улицы.

— К черту! Мне надоело до головокружения ходить по улицам! — грубо сказал Астахов.

— Я же не могу отправить папу в командировку или, когда ты приходишь, посылать его за папиросами.

— Глупо.

— Скажи что-нибудь умнее, — с язвительной улыбкой ответила Нонна.

— Как же быть?

— Женись на мне! Я буду вдовой: ко мне идут черные платья.

— Каркай, ворона!

— Ты совершенно лишен чувства юмора.

— Позаимствую у тебя.

— Увы, мой милый, это безнадежно. Почему ты не хочешь на мне жениться?

— Есть женщины, на которых не женятся.

— Спасибо. Женись на своей библиотекарше, и мы будем встречаться с тобой в ее квартире, в то время когда она выдает книжки. Классический треугольник.

— Я тебя предупреждал, чтобы ты никогда не упоминала о ней! — угрожающе сказал Астахов, сильно сжав ее локоть.

— Мне больно! Знаешь что, Гена, я придумала: возьми отпуск, и мы с тобой поедем в Сочи. Это будет наш с тобой медовый месяц…

— У меня нет денег.

— Одолжи.

— Я и так в долгу, как в шелку…

— Глупости! Ты получаешь достаточно, чтобы позволить себе это удовольствие…

— К черту!.. — грубо бросил Астахов и, выпустив ее руку, быстро пошел в противоположную сторону. Он дошел до угла, посмотрел на часы и пустился бежать. Когда, тяжело дыша, он остановился на площади Коммунаров, автобус еще не ушел.

Увидев Лену в автобусе, Астахов хотел сказать ей, что он не достоин ее светлого, чистого чувства, что нет без нее жизни, а только маленькая, серая скука, но, так ничего и не сказав, он проводил глазами уходящий автобус и медленно пошел назад, к дому Шутовых.

Поздно ночью на «москвиче» архитектора он подъехал к гарнизонному городку, вылез из машины и безразлично пожал протянутую ему руку в капроновой перчатке. Нонна пересела за руль, развернула машину и, посигналив на прощание, уехала.

Ночь была темной, беззвездной. В окнах домов давно погас свет. Низкие кучевые облака плыли по небу. Окружающая Астахова тьма усиливала ощущение тоски и одиночества. Когда он вошел в комнату, Бушуев спал. Не зажигая света, Астахов опустился на кровать и почувствовал, как на подушке зашелестела бумага. Он пошарил рукой, нащупал небольшой листок, взял его, вышел на кухню и включил лампу.

Это была адресованная ему записка:

«Геннадий!

Синоптики не дают погоду. Завтра полетов не будет. Как всегда, построение в семь тридцать. Занятия в штабе. В двенадцать часов — внеочередное бюро, слушаем вопрос о члене бюро, комсомольце Астахове. Советую тебе над многим подумать и взять мозги в руки!

Андрей».

XV. Раздумье

Серая масса облаков кое-где провисла космами. С утра не переставая шел дождь. Стекла окон, заштрихованные косыми линиями дождевых капель, едва пропускали свет. В адъютантской, помимо пяти членов бюро, были Комов, Юдин и комэска Толчин.

«Устроили трибунал! — подумал Астахов и с неприязнью посмотрел на замполита. — Это его, Комова, рук дело! Требовал суда офицерской чести, не вышло — настоял на бюро!»

Преодолевая неловкость, говорил сержант Гришин. Перед ним были офицеры, и обсуждалось поведение летчика, хорошего летчика, к которому он питал искреннее уважение.

— В прошлом году я был в отпуску, ездил домой под Кимры, — говорил Гришин. — И вот приходит ко мне тетка Алексеевна и говорит: «Я, Саша, к тебе за советом, что мне делать с моим шелопутом, совсем от рук отбился, чистый разбойник. Хочу ехать в военкомат, просить, чтобы его в армию взяли. Одна надежда, что из него армия человека сделает». Я это говорю к тому, чтобы вы знали, как простая женщина относится к армии. Сам я так думаю, наша армия — политическая сила, ее душевная чистота — наше оружие. Я не верю, чтобы старший лейтенант Астахов положил пятно на звание офицера комсомольца. Бывает, на колдобине споткнешься, случилось такое и с товарищем Астаховым. Думаю, человек выправится.

— Разрешите слово! — попросил Бушуев и, получив молчаливое согласие Николаева, сказал с несвойственной ему запальчивостью: — Хорошо, товарищ Гришин, если, как ты говоришь, «человек выправится», ну, а если не выправится? Посмотрите протоколы наших собраний за последние два месяца. Кем занималась комсомольская организация эскадрильи? Астаховым! Выправился Астахов? Нет! Чем дальше в лес, тем больше дров!

Не поднимая головы, Астахов исподлобья посмотрел на Бушуева и с горечью подумал: «А ведь мы друзья…» и, словно угадав его мысли, Бушуев сказал:

— Мы — друзья, вместе учились в школе, вместе прибыли в полк, и я считаю, что часть его вины лежит и на мне. Что же произошло с Астаховым? Был человек примерным комсомольцем и вдруг свихнулся, так что ли? Нет, товарищи, это не так! В нем были и раньше ростки эгоизма, заносчивости, склонность к противопоставлению себя коллективу. Нет слов, Астахов способный летчик, поэтому все мы, его товарищи, многое спускали ему с рук, а в его сознании зрела уверенность в том, что ему все можно, что он пуп земли, вокруг которого все вертится. Был у меня недавно разговор с Астаховым, так знаете, до чего договорился этот самовлюбленный Нарцисс?! «Когда я в воздухе, — говорит он, — земля подо мной маленькая, люди словно букашки, и я, крылатый, сильный, над ними!»… Он весь тут, в этом утверждении! Это не только смещение перспективы, это хорошо знакомая всем нам, летчикам, утрата ощущения себя в пространстве — кажется тебе, что самолет кабрирует, а ты идешь в отвесное пикирование и тебя ждет взрыв и смерть, в данном случае — политическая смерть. Приведу еще один штрих, достаточно характеризующий Астахова… Анна Васильевна, его мать, получает четыреста рублей пенсии, но сын ничем не желает помочь матери. Больше того, он даже не пишет ей. С матерью Астахова переписываюсь я. Каждую неделю она присылает мне письма, справляется о сыне, а главное, не жалуется на его молчание. Она говорит, что виновата сама. У Анны Васильевны хватило мужества признать свою вину. Я считаю, что и мы, его товарищи по работе, члены комсомольского коллектива, должны признать, что есть доля и нашей вины в ошибках комсомольца Астахова.

Так же неожиданно, как начал свое выступление, Бушуев закончил, сел и отвернулся к окну.

— Кто хочет слова? — спросил Николаев.

Наступило неловкое, знакомое всем молчание, когда каждый из присутствующих считает, что ждут именно его выступления, и в то же время молчит. А за окном все еще шел дождь, но местами уже были видны голубые просветы неба.

— Ну, давай, секретарь, скажу я, — словно нехотя произнес Юдин. — Все комсомольцы знают, что Астахов подал заявление о вступлении в партию. Перед лицом такого решительного шага в жизни человек должен…

Говорил Юдин, затем слово взял Николаев и, как всегда, темпераментно и образно говорил о целеустремленности человека, о его высоком призвании. Только майор Комов отказался от выступления.

Бюро закончилось в два часа. Астахов вышел первый, зашел в спецчасть, взял «Инструкцию», поднялся в комнату политпросветработы, сел в кресло и перевернул страницу.

Астахов смотрел невидящим взглядом на страницы «Инструкции». Чувство пустоты и одиночества было гнетущим. Так он просидел больше часа, затем спустился вниз в спецчасть, сдал «Инструкцию» и вышел из штаба. Он было направился в столовую, но, подумав, что сейчас там еще много обедающих, что все будут пялить на него глаза и, чего доброго, сочувствовать, остановился и повернул в сторону леса. Затем, вспомнив, что шел дождь и в лесу должно быть сыро и неприветливо, задержался посередине дороги, не зная, куда себя деть. Вдруг что-то влажное и холодное коснулось его ладони. Астахов увидел Чингиса. Пес ласково терся боком о его ногу. Он приласкал собаку и услышал за своей спиной:

— Хорошо, когда собака друг, плохо, когда друг — собака, — сказал Евсюков.

«Верно! — подумал Астахов. — Его друг оказался собакой!»

— Ну что, товарищ старший лейтенант, чем кончилось бюро? — с участием спросил Евсюков.

— Получил «строгача», — с горькой усмешкой бросил Астахов.

— Ничего, за одного битого трех небитых дают. Обедали?

— Нет.

— Хотите перед обедом стопочку коньячку? Ночью полетов нет. Погода сырая, надо душу погреть.

— Хочу.

— Пойдемте.

Евсюков повел его в сторону пожарного навеса. Здесь было сухо. Они обошли большую, выкрашенную в красный цвет пожарную машину, сели на верстак, и техник вытащил из кармана плоскую фляжку и стаканчик. Выпили. У Астахова долго не проходило ощущение того, что он проглотил раскаленную заклепку. Уши его порозовели, и в глазах появился озорной блеск.

— Что думаете делать, Геннадий Александрович?

— Хочу поехать в Сочи, к морю… А денег нет…

— Много надо?

— Тысячи три.

— Для вас достанем. Расписочку приготовьте, деньги будут.

— Постойте, Евсюков, я, кажется, зашел слишком далеко… Кто этот человек, который дает в долг такие большие деньги? — спохватился Астахов.

— Один приятель, инженер, получил от родителей в наследство дом, продал его, завелись деньги. Да я вас с ним познакомлю, сами увидите, большой чудак…

— Чудак, а расписки требует, — усмехнулся Астахов.

— А без расписки как же? Он говорит: ты, Евсюков, пьяница, так уж расписочку принеси, чтобы я знал, что деньги попали к стоящему человеку.

— Нет, Евсюков, этих денег я не возьму. Пошли обедать?

— Идите, а я посижу здесь. Языки у людей длинные, обоих нас с вами не любят, незачем в глаза прыгать.

Астахов вышел из-под навеса и увидел, что Чингис его дожидается. Так вместе они и дошли до столовой.

В этот вечер на повестке дня заседания городского совета стоял доклад Шутова. Рассчитывая, что Нонна одна, сразу после ужина Астахов поехал в город.

Со дня последней встречи их отношения были натянутыми. Раньше романтическая профессия летчика возбуждала ее интерес. Астахов казался ей необычным и непохожим на других. Со временем она решила, что он ничем не отличается от своих предшественников. У нее был опыт и возможность сравнений. Астахов не стал ей настолько духовно близок, чтобы она могла жить его интересами, в то же время близость с ним пресытила ее и породила скуку. Если их отношения еще двигались вперед, то по законам инерции. В них не было внутренней побуждающей силы, и достаточно было бы какого-нибудь одного маленького препятствия, чтобы их связь оборвалась совсем.

Нонна открыла ему дверь и подставила щеку для поцелуя. Ее подведенные глаза и загнутые кверху ресницы, бледное напудренное лицо с нарисованными губами, новая прическа — весь ее вид свидетельствовал о том, что она ждала его.

— У нас мало времени, — сказала она. — Приезжает тетка Лукреция с мужем. Я не хотела бы, чтобы они застали тебя здесь.

Астахов увидел на маленьком столе в ее комнате сервировку на двух человек.

— Ты сказала, что мамина сестра приезжает с мужем, почему же только два прибора?

— Ты знаешь, что я на ночь никогда не ем. — Она сказала это, глядя на потолок и указательным пальцем закручивая ресницы. Посмотрев на часы, она озабоченно добавила: — В нашем распоряжении пятнадцать минут. Что скажешь, Геннадий?

— У тебя еще не прошло желание ехать со мной в Сочи?

Нонна оживилась:

— Нет, Гена, я постоянна в своих желаниях.

— Завтра я подаю рапорт об отпуске.

— Отлично, все это мы обсудим потом, а сейчас, Гена, милый, уходи!

— Уже прошло пятнадцать минут?

— Просто я знаю, что тебя надо выпроваживать как минимум за десять минут. Нам всегда так трудно расстаться…

— На этот раз десяти минут не понадобится, — резче, чем этого хотелось бы, сказал Астахов и вышел из комнаты.

Нонна в прихожей нагнала его, обняла за плечи и, прижавшись к нему щекой, сказала:

— Иди, мой мальчик, иди.

Когда дверь за ним захлопнулась, Астахов вытер пудру, приставшую к борту его тужурки, и медленно начал спускаться вниз. Чувство пустоты и одиночества снова вернулось к нему. Ему казалось, что разыгрывается какой-то пошлый любительский спектакль с размалеванными декорациями и скверной бутафорией, и в этом спектакле у него самая незавидная роль.

В раздумье Астахов спустился на лестничную клетку второго этажа и здесь нос к носу столкнулся с франтовато одетым человеком на вид лет тридцати. Вытирая лоб платком, надушенным крепкими духами, он спросил:

— Простите, восьмая квартира на третьем этаже?

— Нет, на четвертом, — ответил Астахов. — К Шутовой?

— К ней. Знакомы?

— Соседи, — солгал Астахов, рассматривая коробку с шоколадным набором и бутылку шампанского в его руке.

Сначала у Астахова мелькнула мысль: выждать, пока незнакомец зайдет в квартиру, затем подняться наверх, открыть десятикопеечной монетой замок, как это он уже делал неоднократно, когда Нонна забывала ключи от квартиры в машине, неожиданно войти в комнату и… Но потом он понял, что наиболее пострадавшей стороной окажется он сам. Астахов вытер руки платком, словно прикоснулся к чему-то нечистому, вызывающему чувство непреодолимой брезгливости, и решительно спустился вниз.

Когда Астахов вышел на улицу, было девять часов вечера. Глубоко засунув руки в карманы брюк, он медленно пошел к автобусной остановке, остановился около закусочной и, нащупав в кармане деньги, перешагнул порог. С ним это было впервые. Еще ни разу в жизни он не пил один, вот так, у стойки, на ходу.

— Может быть, закусите бутербродом? — спросила его буфетчица, когда он поставил на стойку пустой стакан.

Шумно втянув в себя воздух, — ему не хватало дыхания, — Астахов отрицательно покачал головой и вышел из закусочной.

Раздражение росло. Он шел к автобусной остановке, а очутился опять около дома, где жили Шутовы. Астахов посмотрел на часы и удивился — прошло только четверть часа с тех пор, как он встретился на лестнице с «теткой Лукрецией», а казалось, что все это было давно и уже выцвело в памяти, как старая фотография. Выпитый им стакан коньяка не мог побороть его. Он ровным шагом ходил из одного конца квартала в другой, но опьянение все больше овладевало им, оно обострило его сознание — мелкие уколы самолюбия вырастали до фантастических преувеличений, приобретали объемные, почти осязаемые формы. Астахову казалось, что как бы со стороны он видит себя здесь на тротуаре, в то время как те двое, там, наверху, смеются над ним.

— Да, да, смеются!.. — вслух произнес Астахов, вошел в парадное, сел на ступеньки лестницы и, положив голову на колени, ждал…

Сколько он пробыл на лестнице, Астахов не знал, но когда наверху хлопнула дверь и он услышал шаги спускающегося человека, Астахов поднялся к нему навстречу, пропустил мимо себя, затем схватил его за борт пиджака и притянул к себе:

— Тетка Лукреция?! — с издевкой крикнул он и правой рукой нанес ему сильный удар в челюсть.

Человек упал, ударившись затылком о бетонные ступени лестницы, и, словно мешок, покатился вниз к площадке.

Астахов быстро спустился и, хлопнув дверью, вышел на улицу. Только теперь он почувствовал опьянение: голова кружилась и ноги слушались с трудом. На этот раз он действительно шел к автобусной остановке.

XVI. Покушение

Пришла новая техника.

Эшелон подали на запасной путь станции. За восемь часов нужно было вывезти десятки огромных контейнеров.

Командир базы, озабоченный, суетливый, как клушка возле своих цыплят, бегал за каждой машиной, пока тягач благополучно не спускался с помоста у железнодорожной насыпи.

У всех, от командира до рядового солдата, настроение было приподнятое, праздничное. Новая техника — новые горизонты! Впереди была борьба за преодоление звукового барьера, за дальность полета и свободу маневра на больших высотах, предстояло новое, захватывающее движение вперед.

Начались хлопотливые дни. Летчики были заняты обычными полетами и освоением новых машин. Особенно доставалось техникам и механикам. Кроме учебы и подготовки самолетов к плановым полетам, они занимались сборкой новых сверхскоростных машин. Днем и ночью шла на аэродроме напряженная работа.

Однажды — было это на третий день после прибытия эшелона с техникой — Данченко приехал на аэродром с попутной машиной, вылез из кабины, словно нырнув в чернильную гущу, осмотрел небо и невольно проронил вслух:

— Кажется, гоголевский черт украл луну, прихватив кстати и всю звездную мелочь.

Мигал красный луч светомаяка. Ровные светлые ограничительные огоньки взлетно-посадочной полосы упирались в видимый горизонт.

Данченко постоял на месте, пока не привыкли глаза к темноте, затем направился к стоянке, ориентируясь на зелено-красные бортовые огни самолетов.

Разрезая тьму огненным мечом, на большой скорости над аэродромом промчался самолет с включенным форсажем.

Шли тренировочные полеты на перехват условного противника во взаимодействии с зенитно-прожекторной группой.

Вдруг впереди Данченко на траву лег яркий блик. Он обернулся и увидел в окне домика материально-технической части слепящую вспышку света и силуэт человека.

«Электросварочных работ в домике производить не могли, следовательно…» — подумал Данченко.

Яркая вспышка погасла, из окна лился обычный электрический свет. Заинтересованный, Данченко направился в сторону маленького, стандартного домика, занимаемого МТЧ. Внезапно свет в окне погас, человек в комбинезоне вышел из дома и, пересекая поле, направился к стоянке самолетов.

Некоторое время Данченко выждал, затем быстро пробежал оставшееся расстояние, вошел в домик и, включив карманный фонарик, осмотрел комнату. Ничего примечательного он не увидел, только из стоящего на столе поршня, служившего пепельницей, поднималась тонкая струйка дыма. С мыслью «Магний!» он перевернул поршень, из него выпала недокуренная, еще горящая сигарета «Астра».

«Евсюков дежурил в боевом звене до восьми часов вечера, на аэродроме его не было. Кто же побывал сейчас здесь, в каптерке?» — с этой мыслью Данченко вышел из домика.

Словно рыбу, пронзенную трезубой острогой, три прожектора держали самолет. От их света ночная тьма казалась насыщенной тонкой серебристой пылью. В этом призрачном свете на полпути к стоянке Данченко увидел силуэт человека. Когда прожекторы погасли, пользуясь наступившей темнотой, Данченко побежал вперед. Он бежал, думая о том, что за это время человек может раньше него достигнуть стоянки, смешаться с группой техников и механиков. Тогда его не опознать.

Но человек был на месте, он словно поджидал здесь Данченко. Вспыхнул огонек спички. Неизвестный закурил и, не торопясь, пошел к стоянке.

К хвостовому оперению подготовленного к запуску самолета подошла машина аэродромного питания. Электрик подключил кабель. Человек прошел в блеклом свете задней фары и скрылся с правой стороны фюзеляжа.

— Есть пламя! — услышал Данченко рапорт смотрящего.

«Пускач», быстро отвалив от хвоста, отъехал в сторону. Пересекая упругую, жаркую струю из выхлопного сопла, Данченко перешел по правую сторону самолета. Ориентиром для него служил огонек сигареты. Но когда он обошел правую плоскость, человек, словно растворившись во тьме, исчез. Сделав еще несколько осторожных шагов вперед, Данченко осмотрелся. Пилот машины, около которой он стоял, дав полные обороты, опробовал двигатель. Данченко показалось, что преследуемый им человек находится по левую сторону машины, что их разделяет только поднятая грудь самолета. Данченко сделал еще несколько шагов вперед, и в это мгновенье кто-то сзади нанес ему сильный удар в спину. Инстинктивно, стремясь удержаться на ногах, Данченко уперся левой рукой в фюзеляж, едва не оказавшись прямо против втяжного сопла самолета. Отбежав в сторону, он дал дорогу самолету, выруливавшему к старту, и оглянулся, но никого не увидел.

«Что же это? Хулиганство или покушение?» — подумал он.

Год или два тому назад — точно Данченко не знал — на одном из аэродромов был такой случай с человекам, случайно оказавшимся вблизи втяжного сопла самолета. Компрессорная тяга сопла — такой страшной силы, что когда через несколько минут выключили двигатель, то вытащили из сопла обескровленный мешок костей.

Данченко не был трусом, но, как всякий человек, обладающий сильным воображением, представив себе угрожавшую ему опасность, остановился среди поля и вытер со лба холодный пот. Еще сильнее было чувство обиды: в этой смертельной схватке с врагом он остался жив, но проиграл без всякой надежды отыграться. Пока человек идет по следу хищного, сильного зверя — все преимущества на стороне человека, но как только след потерян и зверь обнаружил преследование — на каждом шагу человека подстерегает опасность.

Где же он совершил ошибку?

Данченко опустился на траву и, обхватив голову руками, пытался восстановить в памяти все события этих дней. Чем больше он думал, тем меньше, казалось, было причин сомневаться в своих действиях. Но враг убил Михаила Родина потому, что техник угрожал ему разоблачением; он покушался на жизнь Данченко потому, что где-то, в чем-то Данченко себя обнаружил, как говорят криминалисты, раскололся. Но где? В чем? Когда?

Состояние нервного возбуждения прошло, и на смену ему пришла слабость. Хотелось в эти минуты хоть на время уйти из этого мира борьбы и непрерывного напряжения сил.

«Чтобы жизнь прошла, как… мчится скорый поезд мимо полустаночных огней?! — вспомнил Данченко забытые строфы. — Че́рта с два! — неожиданно заключил он. — И ничего-то в жизни не проходит бесследно, без борьбы! Так-то, Максим Фадеевич!» — закончил Данченко, вскочил на ноги, обобрал с брюк приставший репейник и быстро зашагал к гарнизонному городку.

Когда, открыв дверь, он вошел в кабинет, подполковник поднялся к нему навстречу.

— Что случилось?

— Случилось непоправимое, — сказал Данченко, махнув рукой.

— Расскажите все по порядку! — проникаясь его волнением, потребовал Жилин.

— Максим Данченко «раскололся», но как, при каких обстоятельствах? Ума не приложу! — и он подробно рассказал Жилину о покушении.

— Что же мог фотографировать этот человек в каптерке? — с недоумением спросил Жилин.

— Ничего. Все было сделано для того, чтобы подвести меня к соплу самолета. Подобная смерть не вызвала бы никаких подозрений. Я попался, как карась на приманку!

— Вы были на волосок от гибели. Как говорят летчики, родились вновь, и мне понятно ваше состояние, но…

— Где я совершил просчет? Как ему удалось меня обнаружить? Помогите мне, Василий Михайлович, разобраться. — Данченко ходил по кабинету, мучительно напрягая память, анализируя каждый свой поступок, каждый день и каждый час работы.

— В котором часу все это произошло? — спросил Жилин.

— В двадцать один пятнадцать, — ответил Данченко. — Интересно было бы знать, что в это время делал Евсюков? Мне кажется, мы, Василий Михайлович, недооцениваем эту фигуру. Уже не первый день ведем наблюдение за Евсюковым и ничего не можем обнаружить.

— Вы правильно квалифицируете Евсюкова как «фигуру». В этой «партии» его переставляют по шахматной доске, как фигуру, а противник наш умнее и опытнее. Мы с вами, товарищ капитан, теряем время…

— Да, время работает против нас, — согласился Данченко, — а тут еще мой провал… Какая неудача!

— «Провал… Неудачи…» — повторил подполковник, усмехнулся и с присущим ему спокойствием сказал: — Английский писатель Пристли, большой мастер авантюрно-приключенческого романа, в своей книге «Затемнение в Гретли» устами Оствика, сотрудника английской контрразведки, говорит: «В нашем деле очень много значит удача…» Я позволю себе не согласиться с Джоном Пристли и Максимом Данченко. Что такое удача или неудача? Случайность! Мы должны работать так, чтобы для случайности не оставалось места. Случайность не является закономерностью развития явлений, хотя и имеет свою причину. Причина данной случайности, или, как вы говорите, неудачи — ваша ошибка, ваш просчет. Стоит вам найти свою ошибку, и все встанет на место.

— Понимаю, Василий Михайлович, отлично понимаю, но я анализировал буквально каждый свой шаг и не мог найти ошибку…

— А ошибка есть, — перебил его Жилин. — Ошибка уже дважды едва не стоила вам жизни… Я думаю… За последние сутки вы не спали?..

— Спать я все равно не могу, не до сна…

— Отправляйтесь домой, примите таблетку снотворного и ложитесь спать. Утром, восстановив в памяти, подробно запишите день за днем и час за часом каждый свой шаг. С этой записью будьте в отделе к десяти часам утра.

Но когда на следующий день утром Данченко явился в отдел, он по выражению лица Жилина увидел, что за это время произошли какие-то новые события, существенно влияющие на весь ход следствия.

— Ну что же, товарищ капитан, я должен вас поздравить с успехом! — сказал подполковник, пожимая ему руку. — Сегодня получено два интересных сообщения. Одно из Петрозаводской областной прокуратуры. — Подполковник прочел: — «В ответ на ваш запрос сообщаем, что девятого января с. г. из проруби озера железнодорожной станции Малые Реболы был извлечен труп неизвестного мужчины со следом пулевого отверстия в правом предплечье. По заключению судебно-медицинской экспертизы, смерть неизвестного наступила от отравления соком семян строфантуса…» — Подполковник отложил сообщение из Петрозаводска и, вручая Данченко конверт, сказал: — А это письмо полковника медицинской службы Хлынова, прочтите сами.

Данченко с интересом развернул письмо:

«Уважаемый Василий Михайлович! — писал Хлынов. — Вы, очевидно, знаете о существовании Всесоюзного научного общества судебных медиков и криминалистов. В повестке дня заседаний Московского отделения, как обычно, последним вопросом ставится информация о деятельности отделений общества по Советскому Союзу. И вот, на последнем заседании мы заслушали информацию о деятельности Петрозаводского общества. Думаю, что для вас это представляет значительный интерес. Повестку дня привожу дословно: “Редкий случай убийства при помощи пули, отравленной соком семян строфантуса. Доклад делает старший научный сотрудник петрозаводской СМЭ А. В. Чесноков”. Я написал в Петрозаводск и просил выслать стенограмму доклада, но уверен, что Вы раньше меня будете знать все обстоятельства дела.

С приветом, уважающий Вас

Хлынов».

— Просмотр личных дел в связи с запиской, переданной Евсюковым, я проведу сам, а вы, товарищ капитан, на моей машине выезжайте в округ, получите командировочное предписание и — в Петрозаводск! Помните, дорога каждая минута! — сказал подполковник. — Чуть не забыл. Тут вам есть еще одно письмо. Кажется, личное. — Жилин передал ему конверт и, сделав вид, что не заметил, как покраснел Данченко, добавил: — Через пятнадцать минут машина заедет за вами в Нижние Липки. Идите собирайтесь.

XVII. На критических углах

Еще накануне синоптики предупредили, что летной погоды не будет. Комов перестроил план работы и назначил с утра доклад о боевых традициях части.

Замполит был и остался летчиком. Воздух, стремительный полет, виртуозное мастерство маневра не были для него холодными формулами начетчика. Он говорил, и боевые эпизоды, захватывающие, мужественные и суровые в своей простоте, оживали перед слушателями, будили в них чувство гордости. Слушая Комова, офицеры как бы принимали боевую эстафету старшего поколения. Комов чувствовал аудиторию. Невидимые, но прочные нити протянулись между ним и слушателями.

После окончания доклада майор задержал Бушуева и Николаева, предложив им зайти к секретарю партийного бюро. Разговор состоялся об Астахове.

— Не хочется повторять избитые истины, — сказал замполит. — От частых заклинаний эти истины зачастую утрачивают свою силу воздействия и становятся чем-то привычным и в то же время далеким. Мы очень часто проводим комсомольские и партийные собрания, пишем верные резолюции, посылаем копии наших протоколов и решений в вышестоящие организации и… забываем порой существо наших решений, ту живинку, то волнение крови, без которых всякое дело мертво и обречено на забвение. Два раза на комсомольских собраниях мы ставили вопрос об Астахове. Мы записывали умные, верные, по существу, решения, а дальше? Что мы сделали для того, чтобы поддержать человека, помочь ему выправиться, подняться и осознать свои ошибки? Оказалось, что евсюковы дальновиднее нас, они не теряют времени на скучное резонерство. Бушуев, школьный товарищ, обиделся, стал бойкотировать Астахова, толкая его тем самым в объятия Евсюкова…

— Что же, я должен ходить с Астаховым по ресторанам и пить водку? — бросил Бушуев.

— А почему надо бросаться из одной крайности в другую? Читать скучные наставления или пить водку? Скажите, старший лейтенант Бушуев, Астахов — наш, советский человек?

— По своей природе — да… Конечно советский человек.

— Мне кажется, что очень важно сохранить человека в строю. Астахов болен, тяжело болен, и от нас зависит, что с ним будет дальше. Как он ведет себя в последнее время?

— Нигде не бывает. С Шутовой, как мне кажется, он порвал окончательно. Уже несколько дней она звонит ему, но Геннадий не подходит к телефону. Вчера вечером Шутова приезжала на машине, ждала его. Он слышал сигнал, но не вышел к ней. В свободное время Астахов всегда дома, но ни с кем не общается, не разговаривает, лежит на койке и молча смотрит в потолок…

— Наступил кризис, — заметил Юдин.

— Возможно, — согласился Комов. — Кризис наступил, но в связи с чем? С какой переоценкой ценностей? — обратился он к Бушуеву.

— Не знаю…

— Очень плохо, что мы этого не знаем…

Разговор затянулся за полдень. В час дня Комов направился в гарнизонную библиотеку. Читателей не было, и Леночка, запирая библиотеку на обеденный перерыв, сказала, приветливо пожимая его руку:

— Как хорошо, что вы пришли. «Открытую книгу» прочли?

— Нет. Для меня это не просто книга…

— Что же вы замолчали? — спросила она и, взяв его под руку, повела за стеллажи с книгами. Здесь стояло старое, неизвестно как попавшее сюда, плюшевое кресло, стул и маленький круглый столик. Комов сел в кресло. Леночка, взобравшись с ногами на стул, подперла кулачками подбородок и выжидательно замерла. Он не видел ее глаз. Между ней и окном был книжный стеллаж, и скупой дневной свет, проникая через книги, ложился тенями, похожими на кружевные тени листвы.

— Для вас «это не просто книга», — напомнила она.

— Для меня это открытая дверь в не совсем мне понятный мир, — сказал Комов и пожалел было о сказанном, но Лена заметила:

— Если бы вы знали, как я ценю ваше мнение, Анатолий Сергеевич, ваше теплое, дружеское слово, вы бы смелее перешагнули порог этой двери.

«Опять литература», — с досадой подумал Комов и неожиданно, против своего желания, сказал:

— Мир ваш мне не совсем понятен не потому, что вы представляетесь мне загадочной, сложной натурой. Просто вы у своего порога сложили столько всякого литературного хлама, что за всем этим трудно увидеть и узнать вас — простую, хорошую русскую девушку.

— Я в этом не виновата. Родители мои были всегда заняты. Я рано выучилась читать, герои книг стали участниками моих детских игр, я привыкла мыслить языком литературных образов. Но разве вы когда-нибудь сомневались в моей искренности? — спросила Лена.

— Я и сейчас пришел для того, чтобы поговорить с вами без всяких литературных украшений, искренне и просто…

— Подождите, Анатолий Сергеевич, прежде скажу я, — перебила его Лена. — Я виновата перед вами… Я боролась со своим чувством. Мне казалось, что я сильная и легко справлюсь, но… — Леночка достала маленький батистовый платочек из рукава платья и вытерла глаза. — Если я расскажу вам правду, вы совсем, совсем перестанете меня уважать… Я все время думала, какая она? Красивая? Умная? Почему она сумела отнять у меня Геннадия? И вот, ну, как баба, как настоящая баба, я стояла на улице и ждала ее, эту женщину, чтобы увидеть и понять… Когда я увидела, мне хотелось вцепиться в ее крашеные волосы. Было стыдно этого желания, и в то же время я понимала — это жизнь, и ничего я не сумею сделать, потому что жизнь сильнее меня… По ночам я лежу и думаю о том, что они вместе, и сердце у меня останавливается от горя, а днем я говорю себе: я не люблю его, вот я какая сильная, умная… И никакая я не сильная… Глупая, слабая девчонка, и жизнь мне мстит за то, что я пыталась ее придумать… Я — человек, придумавший самого себя.

— Это звучит, как название «модного» романа, — заметил Комов.

— Вы можете шутить…

— А я не шучу.

— В последний раз, когда мы встретились, помните, там, за кладбищем, у ручья, я поняла… Мне стало так хорошо и тепло, словно вы…

Положив голову на согнутые в локтях руки, Лена замолчала. Найдя выключатель, Комов нажал кнопку, вспыхнула висящая на длинном шнуре сильная лампа без абажура. Резкий свет спугнул из углов комнаты тени. Комов взял Лену за локти и, приподняв над стулом, заглянул в ее глаза, зеленые, с сузившимися от яркого света зрачками, они выражали испуг и растерянность…

Комов понял все. Он вышел из библиотеки и закрыл за собой дверь.

Ветер затих. Облака поднялись выше, и в редких просветах была видна слепящая голубизна неба. Из больших репродукторов, укрепленных на столбах, лилась торжественная, широкая музыка. Комов прислушался и узнал «Первый квартет» Чайковского. Горечи в душе не было. Признание Лены не застало его врасплох. Медленно он пошел по направлению к дому офицерского состава.

Из окна второго этажа его увидел командир эскадрильи Толчин и спросил:

— Анатолий Сергеевич, к нам?

— И к вам, — ответил Комов. — Зайду в офицерское общежитие, а после поднимусь наверх.

Астахов лежал на кровати в рубашке с распущенным галстуком, тужурка его висела здесь же на спинке стула. В комнате было неприбрано и душно.

Комов поздоровался, подошел к окну и распахнул его. Вместе с воздухом в комнату ворвались заключительные аккорды квартета. Когда он повернулся от окна, Астахов уже в тужурке выжидательно стоял у стола. Он осунулся и побледнел. Это бросалось в глаза.

— Вы в форме, а я как раз хотел снять тужурку, жарко. Поговорим, Астахов, без чинов. — Комов снял тужурку, повесил ее на спинку стула, сел и закурил. — Ничего, что я курю?

— Пожалуйста. — Астахов был насторожен.

— Я думаю, что никакого душевного разговора, Астахов, у нас с вами не получится до тех пор, пока мы не уберем с нашего пути одно недоразумение. Быть может, это вам покажется странным, но виновником недоразумения являетесь вы сами. Если бы мне передал нечто подобное человек, достойный даже большего доверия, чем лейтенант Евсюков, я прежде всего оградил бы репутацию девушки от пошлой и грязной сплетни. Вы, Астахов, этого не сделали, забыв о собственном достоинстве и офицерской чести.

Едва сдерживая себя, Астахов закусил губу и, словно обессилев, прислонился к стене.

— Я не собираюсь оправдываться перед вами, — продолжал Комов. — Но я вынужден это сделать, чтобы снять пошлое подозрение с Лены Устиновой. После похорон Миши Родина случайно по дороге в городок я встретился с Леной. Разразилась гроза, и мы спрятались в стоге сена. Видел нас Евсюков. Думаю, что ему вы, Астахов, и обязаны этой информацией. Не так ли?

— Да, мне сказал об этом Евсюков…

— Лена любит вас…

— Этого не может быть!

— Она вас любит. Это большое, цельное и чистое чувство.

Астахов подошел к Комову, он хотел что-то сказать, но вместо этого бросился на кровать и уткнулся лицом в подушку.

Комов повернулся к окну. Дежурный выключил радио — кончился обеденный перерыв. На плацу начались строевые занятия, слышался резкий тенорок старшины Назаренко: «Ать, два, три… Ать, два, три… Левое плечо вперед… Аррш!» — и затихающая дробь шагов. Комов стоял у окна и, казалось, внимательно наблюдал за тем, как мыли из шланга пожарную машину и как ребятишки с визгом, захлебываясь от смеха, подставляли себя под упругую, рассыпающуюся веселыми брызгами струю воды. Но все его напряженное внимание и слух были сосредоточены на том, что делается здесь, в комнате, за его спиной.

Астахов вскочил с кровати, оправил одеяло, подушку, подобрал с пола обрывки бумаги и, не зная, куда их деть, сунул в карман. Затем, выдвинув из-под кровати чемодан, достал бутылку малаги и, в нерешительности глядя на Комова, не зная, как к этому отнесется майор, вынул карманный нож.

Услышав щелчок открываемого штопора, Комов повернулся.

— Это, товарищ майор, мне мама прислала в майской посылке, я все берег до случая… — нерешительно сказал Астахов, показывая бутылку вина.

— Мама не знает, что сын пьет напитки крепче малаги, — сказал Комов, взял из его рук бутылку и поставил на стол. — Как это случилось, Астахов, что вы оказались в ресторане с Евсюковым?

Наступила пауза. Играя перочинным ножом, Астахов то открывал, то закрывал штопор.

— Ну, ладно, кто старое помянет, — тому глаз вон, — сказал Комов, и взяв из его рук нож, отложил его в сторону. — В детстве я был шалопаем и после каждой большой проказы просыпался утром с сознанием того, что буду жить по-новому. Я очень любил мать, и мне хотелось сделать что-то очень хорошее, радостное, чтобы она улыбнулась. Мы жили в полуподвале, и солнце никогда не заглядывало в наши окна, но когда мама улыбалась, мне казалось, что герани на подоконниках поворачивались к ней цветами и в комнате становилось светлее. Моя мама, так же как и ваша, Астахов, была прачкой. Она стояла весь день, согнувшись над корытом, опустив голову; наверное, поэтому я так полюбил небо… Так родилась моя мечта, так стал я летчиком. Почему, Астахов, вы стали летчиком?

— Мне хотелось получить крылья… — задумчиво ответил Астахов.

— А позже, когда тень от ваших крыльев упала на землю, вы поняли, к чему это вас обязывает?

Астахов молчал, сосредоточенно ломая на мелкие кусочки обгоревшую спичку.

— Это не золотая рыбка дала вам крылья. Мечту вашей юности, Астахов, помог осуществить народ. Чем вы оплатите этот большой счет?

— Кровью, — ответил Астахов, посмотрев в глаза Комова, и повторил: — Кровью. Если будет война…

— Современная авиационная техника требует от человека такого напряжения сил, которое дается только светлой и чистой жизнью, сознанием высокого долга. А вы, Астахов, говоря нашим, летным языком, все время на критических углах, на пределе. Это понятие аэродинамическое, но вам понятно мое сравнение. Овладение профессией — это начало подъемной силы. Если ты человек цели, все благоприятствует тебе, поднимает тебя на поверхность, и ты становишься хозяином жизни, ее активным творцом. Критический угол в жизни человека — безрассудное испытание прочности. Одно неосторожное движение — и человек летит в пропасть… Вы понимаете меня?

— Понимаю. Неделю тому назад я бы этого не понял, — в раздумье ответил Геннадий.

— Вы, Астахов, способный, сильный человек; вы достойны настоящего счастья, а счастье дается людям цели, людям большой мечты.

Неожиданно дверь открылась, и в комнату вошел Бушуев. Увидев майора Комова без тужурки и бутылку вина на столе, он пришел в такое недоумение, что даже не поздоровался.

Когда Комов поднимался на второй этаж, на губах его была улыбка. Встретив замполита в прихожей, Толчин внимательно посмотрел на него и, невольно улыбаясь сам, спросил:

— Чего это вы?

— Так… — неопределенно произнес Комов. — Хорошо!..

XVIII. Лабиринт

Нонна проснулась от резкого звонка у входной двери. Спросонок она едва нашла туфли, набросила халатик, вышла в прихожую и спросила:

— Кто там?

Ответа не было.

Осторожно приоткрыв дверь, она выглянула на площадку и услышала гулкий топот сбегающего по лестнице человека. В ручке двери торчал сложенный серый конверт.

«Нонне Шутовой», — прочла она, вошла в прихожую и захлопнула дверь.

Почерк ей был незнаком, острый с левым наклоном. Надорвав конверт, она вынула письмо, написанное на желтом прямоугольнике, и прочла:

«Если Вы хотите вернуть Геннадия, есть только одно средство — немедленно напишите ему письмо следующего содержания:

“Геннадий!

Я звонила, но ты не подходишь к телефону. Я несколько раз приезжала на постоянное место наших встреч, но ты не выходил ко мне. Так больше продолжаться не может! Если ты по получении этого письма не приедешь, пеняй на себя, я сообщу прокурору.

Пять дней тому назад на лестнице нашего дома ты ударил человека, он упал навзничь, ударился затылком о каменную ступень и умер. Прокуратура разыскивает виновного, учти это.

Нонна”.

Если Вы, не теряя времени, напишете это письмо, Геннадий к Вам вернется.

Ваш друг».

Похолодевшими пальцами Нонна сложила письмо, затем развернула и прочла вновь. Чувство страха сдавило горло.

«В таких случаях, — подумала она, — тетка Лукреция принимала валериановые капли».

Босая, она прошла в комнату отца и порылась в аптечке — капель не было. Взгляд ее упал на телефон. Нонна набрала номер и с замиранием сердца долго слушала гудки низкого тона, пока женский голос не ответил:

— Квартира штурмана Сажина!

— Попросите, пожалуйста, из офицерского общежития старшего лейтенанта Астахова, — стараясь унять дрожь в голосе, произнесла Нонна.

— Старший лейтенант Астахов просил его к телефону не вызывать, — ответила женщина и положила трубку.

— Ах, так? Ах, та-ак! — угрожающе произнесла Нонна и швырнула трубку на рычаг.

Страха как не бывало. Задыхаясь от гнева, она пошла к себе в комнату, схватила письмо неизвестного «друга» и, не забыв надеть комнатные туфли, вернулась в комнату отца, достала конверт, бумагу и, старательно переписав письмо, от себя приписала: «Ты узнаешь, на что способна оскорбленная женщина!»

В тот же день вечером Астахов получил письмо. Его содержание не вызвало даже чувства гнева: ничего другого от Нонны он не ждал. Усталость и одиночество охватили его. Взяв письмо Нонны, он отправился в особый отдел, но когда, казалось, уже был готов перешагнуть порог, передумал и в нерешительности остановился.

«Что я скажу подполковнику Жилину? Рассказать все — меня не станут слушать, а без предыстории мой поступок — преступление, которому нет оправдания». Астахову стало жалко своей так глупо испорченной жизни.

Большое белое облако, словно взбитую перину, вспорол самолет и, сделав полупетлю, с гулким звоном ушел в голубую высь. Запрокинув голову, Астахов смотрел вслед самолету, пока глаза не подернулись слезой. К нему только сейчас пришло сознание того, что он больше никогда не узнает этого пьянящего азарта взлета, этой скорости, рождающей громы, этой звездной высоты.

«Еще три дня, только три дня, чтобы проститься с моим самолетом…» — думал Астахов, и выпрашивая у своей совести эту последнюю уступку, он шел в сторону от особого отдела к лесу по узкой тропе.

Жилин не знал, что простое и неожиданное решение сложной задачи всего несколько минут назад само приходило к порогу его отдела.

На столе Жилина лежало личное дело Евсюкова — последнее еще не просмотренное дело, — но и оно не вызвало интереса: не мог же Евсюков передать майору Комову записку, написанную им самим!

Жилин открыл папку, нашел автобиографию Евсюкова. Первый же взгляд на почерк заставил его насторожиться.

В автобиографии было написано: «…День рождения 10 июля двадцать пятого года…» Текст анонимной записки гласил: «В день рождения от друга». Подложив записку под тождественный текст автобиографии, Жилин удивился неожиданному сходству, а рассмотрев почерки через лупу, убедился в том, что записка была написана рукой Евсюкова. Сходство было так разительно, что Жилин некоторое время не мог прийти в себя.

«Если лейтенант Евсюков сам написал эту записку, — думал подполковник, — то как он мог рассчитывать на то, что почерк его не будет проверен? Такой просчет выходит за пределы вероятного!»

Жилин встал, плотно закрыл окно, задернул портьеру и, взяв блокнот, с карандашом в руке попытался разобраться в той путанице, которая создалась в связи с этим новым открытием:

«1. Евсюков подслушал беседу Родина с майором Комовым, — писал подполковник.

2. Пользуясь бесспорным алиби (он находился на гауптвахте), Евсюков отлучился в город и убил Родина.

3. Страхуя себя на тот случай, если его отлучка станет известной, перед выездом в город и после возвращения Евсюков заходит в санчасть к Ярцевой. При наличии мотоцикла все это он мог успеть сделать.

4. Чтобы отвести от себя подозрение в том, что он именно тот человек, о котором говорил Родин майору, Евсюков пускает в оборот легенду о подаренных ему сигаретах “Астра” и анонимной записке. Записку он пишет сам…»

— Нет, черт возьми. Это какая-то чепуха! — сказал вслух подполковник и закурил папиросу.

«Во время ареста на гауптвахте Евсюков был одет по форме, а рабочий Мякишев уверяет, что человек, подстрекавший его расправиться с Родиным, был одет в серый костюм», — вспомнил Жилин.

Докурив папиросу, Жилин потушил ее и долго скручивал окурок в тугой комок. Неоднократные попытки логически осмыслить этот новый факт не привели ни к чему. Подполковник вызвал посыльного и направил его в роту связи.

Через несколько минут в кабинет вошел рядовой и доложил:

— Товарищ подполковник, рядовой роты связи Имашев прибыл по вашему приказанию!

Это был смуглый, широкоскулый парень с темными лукавыми глазами. Говорил он с сильным узбекским акцентом.

— Рядовой Имашев, вы дали показание, что, придя в санчасть для очередной инъекции пенициллина, застали в процедурной техника-лейтенанта Евсюкова. Так?

— Так, товарищ подполковник.

— Садитесь, Имашев, — подполковник указал ему на кресло возле стола. — Вспомните и подробно расскажите все, что вы увидели в санчасти.

В связи с болезнью Имашев все еще был освобожден от несения службы, он скучал в казарме, и вызов к подполковнику Жилину оказался для него неожиданным развлечением. Уловив, что от него требуется, он улыбнулся и сказал:

— У меня рука совсем пропал, вот такой большой стал. Доктор написал: каждый два часа иголку колоть. Я восемь часов ходил колол — сестра один был, я десять часов ходил колол, смотрю — лейтенант Евсюков сидит. Я лейтенант приветствовал, иголка колол, потом уходил.

— Техник-лейтенант Евсюков был одет по форме? — спросил подполковник.

— Точно, по форме, товарищ подполковник.

— Рядовой Имашев, вы видели в процедурной лейтенанта Евсюкова точно в десять часов или вы могли во времени ошибиться?

— Точно, товарищ подполковник, десять часов. Очень больно рука был, совсем не спал, казарма ходил, руку так держал. — Прижав рукой больную ладонь к груди, Имашев показал, как он, точно ребенка, укачивал больную руку. — На часы сам смотрел, дневальный говорил.

Беседа с Имашевым не принесла ничего нового. Обстоятельства дела подсказывали единственно правильное решение: вызвать Евсюкова и, приперев его рядом неоспоримых фактов, заставить во всем сознаться. Но для этого нужно было заключение экспертизы.

Жилин изъял из дела Евсюкова написанную им автобиографию и, приложив к ней анонимную записку, оформил запрос, запечатал пакет и отправил в округ на экспертизу.

XIX. Третья пуля

Рано утром на Петрозаводском аэродроме Данченко встретил судебно-медицинский эксперт Чесноков. Это был маленький, полный, очень подвижный человек неопределенного возраста. Польщенный неожиданным вниманием к своему докладу, Чесноков, забегая то с одной стороны, то с другой, без умолку говорил, и пока они сели в машину, успел рассказать многое.

Данченко отказался от предложенного Чесноковым завтрака и настоял на том, чтобы, несмотря на ранний час, они прямо с аэродрома направились в институт.

Акты экспертизы, обстоятельный протокол первичного осмотра и материалы следствия, полученные Данченко в областной прокуратуре, позволили установить все обстоятельства дела:

Девятого января этого года П. Д. Макасов, служащий Кировской железной дороги, проживающий в станционном поселке Малые Реболы, направился на рыбную ловлю. Прорубь, пробитую во льду, затянуло ледком. Макасов обрубил топором края проруби и решил осколки льда выбросить на поверхность. Когда рыболов приподнял пешней край льда, он увидел обезображенное, распухшее лицо утопленника…

Труп неизвестного извлекли из проруби. Это был человек лет тридцати. При первичном осмотре обнаружили пулевое ранение в правое предплечье и несколько ножевых ранений в область лица. На трупе одежды не было. Неопознанный в поселке Малые Реболы, труп неизвестного был отправлен в Петрозаводск на вскрытие.

По заключению экспертизы, пулевое ранение в правое предплечье и повреждение кожи и мышц лица не были смертельны, смерть наступила от паралича сердца. Последующий анализ показал, что пуля была отравлена строфантусом. После косметической операции лица голова трупа была сфотографирована и снимки разосланы по всем отделениям линейной милиции для опознания.

Труп неизвестного опознан не был.

На ладони Данченко лежала извлеченная из тела убитого пуля калибра 7,65; надпиленная, она развернулась на четыре лепестка. Положив пулю на лист чистой бумаги, Данченко достал из портфеля маленькую коробочку, и вынув из нее еще две пули, положил их рядом с первой.

Конечно, последующая экспертиза подтвердит полную идентичность, но это было видно и через простую лупу: пули были одного калибра, одинаково запилены, на их оболочках ясно выделялись одинаковые следы ствольной нарезки и, наконец, главное — все три пули были отравлены.

Вывод напрашивался сам собой: убийство неизвестного на станции Малые Реболы, покушение в лесу на Данченко и убийство Михаила Родина было осуществлено одним и тем же лицом.

Наличие в портфеле капитана еще двух точно таких же пуль произвело на Чеснокова сильное впечатление. Он воспользовался лупой Данченко, осмотрел все три пули и… утратил свою словоохотливость. Данченко пришлось дважды задавать вопрос, пока Чесноков сообразил, о чем его спрашивают.

— Вы пишете, что день смерти неизвестного установить не представляется возможным, но хоть приблизительно вы могли бы сказать?

— Видите ли, длительное пребывание трупа в озере и низкая температура воды — условия, при которых ни один эксперт не сможет ответить на этот вопрос. Можно предположить, предупреждаю, очень ориентировочно, что труп пробыл в воде не более месяца…

Чесноков был заинтригован, ему хотелось не отвечать на вопросы Данченко, а задавать их самому.

— Сколько езды от Петрозаводска до станции Малые Реболы? — снова спросил Данченко.

— Скорый поезд идет около пяти часов, но если бы вы могли получить линейную автодрезину, можно было бы добраться за три часа, — ответил Чесноков и, глядя на Данченко умоляющими глазами, добавил: — На месте я мог бы быть вам полезен…

— Хорошо, будьте через час у дежурного по вокзалу, — уступил капитан и, собрав все материалы в портфель, поехал в управление.

Через полтора часа автодрезина уносила их на север. Решив использовать это время для отдыха, укачиваемый шумом мотора и мерным перестуком колес, Данченко уснул.

Проснулся он уже на станции Малые Реболы. Здесь же у водоразборной колонки освежил лицо и вместе с Чесноковым направился на поиски Прокопия Дементьевича Макасова.

Станция — маленькое приземистое здание с острым шпилем над входом, несколько пакгаузов, два-три пристанционных сооружения, водонапорная башня и десяток домиков, затерявшихся среди старых могучих сосен, — вот и все, что представляли собой Малые Реболы.

Прибытие автодрезины здесь было событием. К ним навстречу спешила дежурная по станции, полная, высокая женщина в фуражке с красным верхом, надетой поверх ситцевого платка. Узнав, что приезжим нужен Прокопий Макасов, она облегченно вздохнула и, указав запачканным фиолетовыми чернилами пальцем на строение за вокзалом, сказала:

— Рыбак, стало быть! Вон в третьем пакгаузе! — Затем неожиданно резко крикнула высунувшемуся в окно старенького маневрового паровоза машинисту: — Давай порожняк с третьего на пятый под щебенку! — и пошла к станции.

Внутри пакгауза, в маленькой конторке, возле весов, они нашли Макасова, высокого, худого мужчину с бородой и усами, порыжевшими от курения.

Выслушав Данченко, он подробно пересказал все то, что уже было известно из материалов следствия, затем запер пакгауз и повел их к озеру по узкой, едва заметной тропинке, вьющейся между сосен и больших каменных валунов.

Озеро оказалось глубоким вытянувшимся эллипсом, метров в триста длиной и в сто шириной.

— Скажите, — спросил капитан, — кроме вас, здесь, в поселке, еще кто-нибудь рыбачит?

— Летом ребятишки балуют, а зимой на подледный лов любителей нет, один я рыбачу.

— Зимой вы всегда рыбачите в одном месте?

— Всегда. Потому я здесь рыбу мотылем прикармливаю, а иной раз овсом пареным. Да и лед на озере толстый, другой раз с аршин бывает. В новых местах лунки долбить накладно.

— Стало быть, на всем озере одна ваша прорубь? — допытывался Данченко.

— Одна. За водой сюда ходить далеко. Да у нас в поселке водоразборные колонки есть.

— А скажите, товарищ Макасов, вы рыбачите зимой часто?

— Работа не позволяет, больше по выходным.

— Не помните, когда вы здесь утопленника обнаружили?

— Как не помнить, девятого января, аккурат в воскресенье, — ответил Макасов, ловко сворачивая пожелтевшими пальцами большую цыгарку самосада.

— А перед этим вы когда рыбачили, второго? — спросил Данченко.

— Когда, говорите, я перед тем рыбачил? Двадцать шестого декабря в аккурат первый раз пешней потрудился…

— Значит, первый раз вы прорубили прорубь двадцать шестого декабря?

— Выходит, так, — согласился Макасов, попыхивая цыгаркой.

Не понимая, чего добивается Данченко, Чесноков слушал их диалог со всё возрастающим раздражением.

— А с двадцать шестого декабря по девятое января вы не рыбачили и на озере не были, так?

— Выходит, так.

— А как скоро прорубь опять замерзает?

— У нас морозы крепкие. Пяток дней пройдет, глядишь, лед с пол-аршина, топор не берет, опять пешней долбить приходится…

— Помнится мне, товарищ Макасов, девятого января лед был тонкий, и вы обрубили его легко топором.

— Выходит, мороз был не такой лютый…

— А если лед незадолго до вас обрубили? — перебил его Данченко.

— Кто же это мог? Не поверю!

— Скажите, товарищ Макасов, вас, кажется, Прокопием Дементьевичем звать?

— Прокопий Дементьевич.

— Скажите, Прокопий Дементьевич, здесь, на станции Малые Реболы, какие пассажирские поезда останавливаются?

— У нас никакие поезда не останавливаются.

— Это как же не останавливаются? — удивился Данченко.

— Здесь, когда карьер сделали, балласт добывать стали, — станцию построили. А пассажирскому поезду на нашей станции делать нечего. Он мимо проходит. Редкий машинист гудком поприветствует, а другой и так мимо проедет.

— А я уверен, что между третьим и девятым числами здесь останавливался пассажирский поезд… Пойдемте к дежурному по станции, — неожиданно закончил Данченко и двинулся к видневшемуся впереди шпилю станции.

— Одну минутку! — нагнал его Чесноков и, отведя в сторону, многозначительно сказал: — Я наблюдал за Макасовым, он давал очень путаные, сбивчивые показания…

— Я не допрашивал Макасова, и, кроме того, вы, доктор, обещали мне быть полезным, — на ходу бросил капитан и ускорил шаг.

Жалея о том, что ввязался в эту неинтересную для него поездку, все больше и больше отставая, Чесноков засеменил за железнодорожником, идущим большим, энергичным шагом.

Дежурная по станции, держа в одной руке фуражку и обмахиваясь ею, как веером, в другой руке сжимая наушник селектора, обменивалась «любезностями» с дежурным по соседней станции.

— Мне хотелось бы посмотреть книгу прибытия и отправления поездов. Вот мое удостоверение, — не выдержав, сказал Данченко и положил на стол свой документ.

Дежурная, не торопясь, взяла со стола удостоверение, посмотрела, перечитала еще раз, сравнила фотокарточку с оригиналом, надела фуражку и, козырнув, сказала:

— Товарищ капитан, журнал прибытия и отправления поездов сейчас будет доставлен! — и вышла из комнаты, столкнувшись в дверях с входящим Чесноковым.

— Доктор, садитесь, — предложил ему Данченко. Они были одни. — Насколько я понимаю, доктор, вы выдвигаете версию убийства неизвестного с целью ограбления весовщиком Макасовым?

— Создание версии не моя специальность. Я медицинский эксперт! — резко бросил Чесноков, затем вынул из кармана газету, расстелил ее на стуле — он был в светлых брюках — и сел.

— Не сердитесь, доктор, я пошутил, — примирительно сказал Данченко.

Вошла дежурная и положила на стол большую книгу прибытия и отправления поездов.

На первой же странице Данченко нашел заинтересовавшую его запись:

«3-го января понедельник в 10.37 Прибыл скорый № 17/15 Мурманск — Москва. Медвежья Гора не принимает по причине снежных заносов на перегоне Лумбушозеро — Ванзозеро. Поезд № 17/15 отправлен после расчистки пути в 14.44. Дежурный по станции Вергун».

Оказывается, четыре часа семь минут здесь, на станции Малые Реболы, простоял скорый пассажирский поезд Мурманск — Москва!

— Когда проходит ближайший поезд на Мурманск? — спросил Данченко.

— Пятьдесят третий Ленинград — Мурманск проходит Малые Реболы в девятнадцать часов восемь минут, — ответила дежурная.

— Мы до Масельской проскочить успеем?

— Успеть можно, но у меня указание отправить вас на Петрозаводск, — возразила дежурная.

— Соедините меня с диспетчером! — распорядился Данченко.

Как и следовало ожидать, Данченко получил разрешение проследовать на автодрезине до Масельской. Времени оставалось мало, — их мог нагнать ленинградский поезд, — поэтому уже через несколько минут, пропустив идущий из Масельской сквозным маршрутом длинный грузовой состав, они выехали на север.

Когда Малые Реболы остались позади, Данченко подсел к нахохлившемуся Чеснокову и примирительно сказал:

— Александр Васильевич, вы не должны на меня обижаться. Я — не Холмс, вы — не доктор Ватсон, у меня нет времени на длительные рассуждения, чтобы блеснуть дедуктивным мышлением, а вам сделать записи для потомства. Не моя вина, что поездка в Малые Реболы не удовлетворила вас, но вы даже не представляете себе, какое огромное влияние оказал ваш доклад на весь ход дела. Мы с вами сейчас в Масельской расстанемся. Я пересяду на поезд, идущий на север, вы вернетесь на автодрезине в Петрозаводск… Скажите, — неожиданно спросил он, — вы следили за работами кандидата медицинских наук Клубицкого в области отождествления личности при помощи фотоналожения?

— Это Московский институт судебной медицины? — заинтересовался Чесноков.

— Совершенно верно. Представьте себе: получив юридическое образование, человек много лет работает в области криминалистики, пользуется общим признанием, авторитетом и вот на четвертом десятке жизни решает, что криминалист без знания судебной медицины — солдат, вооруженный одним холодным оружием. Клубицкий кончает медицинский институт и вскоре защищает кандидатскую диссертацию. По дороге времени он энергично движется вперед, задевает локтями идущих. Очень беспокойный человек! Мне такие люди по душе. Александр Васильевич, хотите осуществить одну интересную работу?

— Это связано с деятельностью Клубицкого? — оживился Чесноков.

— Как только вы вернетесь в Петрозаводск, немедленно дайте указание эксгумировать труп, извлеченный из озера на станции Малые Реболы, препарируйте череп и выезжайте в Москву в институт судебной медицины. Официальный вызов вам будет сделан сегодня же.

— Но для работ по отождествлению не хватает главного — фотоснимка…

— Я думаю, что не пройдет и двух дней, как фотоснимок будет у нас в руках, — в раздумье сказал Данченко.

Автодрезина подходила к большой станции Масельская.

За краткое время, оставшееся до прибытия ленинградского поезда, Данченко успел связаться по телефону с подполковником Жилиным, затем после прибытия поезда дружески простился с Чесноковым, дрезина которого ушла на юг, и, получив место в свободном купе, лег, положив под голову портфель. Ему не спалось, состояние нервного напряжения не оставляло его. Данченко поднялся, сел за столик, вынул несколько листов чистой бумаги и, по совету подполковника, стал записывать все, что было связано с его работой по этому делу.

Приоткрыв дверь купе, проводник предложил чай с лимоном. Данченко вспомнил, что в этот день еще ничего не ел, и хоть «дорожные» сухари отличались от обыкновенных высокой прочностью, он с удовольствием, размачивая их в чае, съел целую пачку.

«…Визит Левыкина к майору Комову не понравился подполковнику. Это было пятнадцатого июля, — писал Данченко. — Что же касается того, что Чингис бросился на техника и укусил его, лишь подтверждает неприязнь пса к Левыкину. Весь день случай с Чингисом мне не давал покоя. Вечером в тот же день, увидев Чингиса лежащим около столовой, я решил по совету подполковника осуществить следственный эксперимент и дважды перешагнул через собаку…»

— Собака! Вот где зарыта собака! — ударив кулаком по столу, воскликнул Данченко.

XX. Письмо

«Быть может, я не должен был писать, а следовало просто пойти к подполковнику Жилину и откровенно все рассказать, но мне кажется, что я не смог бы быть искренним до конца. Есть в сердце человека уголки, куда он и сам заглядывает не часто. Вывернуть эти уголки, как выворачивают карманы, чтобы вычистить из них сор, не так-то просто.

Можно было бы не писать этого письма, оно не поможет мне избежать наказания, но… Мне самому нужны эти строки, этот разговор с самым строгим судьей человека — совестью.

Думаю, что письмо это нужно еще и потому, что судьба моя — не личное мое дело (теперь я это понял). И потому, что некоторые люди, как мне кажется, пытались использовать мои ошибки в каких-то своих, корыстных интересах».

Астахов положил ручку, встал и открыл окно. Был тихий послеобеденный час. В небе застыли высокие кучевые облака. Непривычно медленно по воздушному коридору шел пассажирский самолет. Низкий ровный гул его моторов отозвался в стекле окна; вибрируя, оно ответило высоким звенящим звуком и замолкло. Всегда в это время, закрыв библиотеку на обеденный перерыв, Лена шла в военторговскую столовую. Прошло много времени, но на знакомой тропинке не было никого. Вдруг показалась женщина в красном платье. Она скрылась за углом соседнего дома, затем уже совсем близко вышла на противоположную сторону площади… Это была телефонистка Сашенька, как ее все почему-то звали. Астахов отошел от окна и сел за стол.

«Шестнадцатого числа, поздно вечером, — писал он, — на лестничной клетке первого этажа дома № 17 по Октябрьской улице я убил человека.

Для того, чтобы Вы поняли, почему это произошло, я должен рассказать о себе. Если бы жизнь моя сложилась иначе, я не совершил бы этого преступления.

Когда началась война, мне шел одиннадцатый год. Отец ушел на фронт в сорок втором. Он заходил прощаться домой — от него пахло кожей и шинельным сукном, он был задумчиво-молчаливым и удивительно ласковым. Таким он мне и запомнился навсегда.

Наш город далеко, в Зауралье, но и мы чувствовали дыхание войны. В эти годы родилась моя мечта о подвиге. В юношеском представлении подвиг рисовался мне ярким, торжественным и праздничным.

Однажды была школьная экскурсия на завод. Нас повели в цех, где токарь Митичкин, работая на пяти станках, выполнял десять норм выработки. Директор нашей школы сказал: “Это подвиг! Когда-нибудь этому человеку, так же как Александру Матросову, поставят бронзовый памятник!” Я посмотрел на Митичкина, на какие-то колечки, которые он вытачивал для артиллерийских снарядов, и мне стало смешно. Это подвиг?! Я понимал подвиг как порыв, как бросок в будущее. Мне казалось, что подвиг требует творческого вдохновения, мгновенного и яркого, как вспышка молнии. А здесь хронометр, скучный расчет движений по секундам, небритый человек, с красными, воспаленными от усталости глазами… Нет, думалось мне, не такой подвиг совершу я.

Подвиг стал стимулом, целью моей жизни. Все, что лежало по другую сторону моей мечты, казалось мне серым, недостойным внимания. Однообразные будни курсантской учебы порождали у меня скуку. Я хотел жить весело, празднично…»

В дверь постучали. Астахов перевернул исписанный лист бумаги и открыл дверь. На пороге стоял разносчик полковой почты:

— Товарищ старший лейтенант, письмо командиру звена старшему лейтенанту Бушуеву, — сказал он, протягивая газеты и зеленый конверт.

— Оставьте, я передам, — ответил Астахов и, взяв почту, закрыл дверь. Он хотел, как всегда, положить письмо на подушку Бушуева, но неровный почерк на конверте показался ему знакомым. Это была рука его матери.

Первым его желанием было разорвать конверт и прочесть письмо. Еще неделю тому назад он так бы и сделал. Но сейчас, сдержав себя, Астахов положил письмо на подушку.

Зеленый конверт выбил его из колеи. Он не мог писать и долгое время ходил по комнате. Вспомнились детство и юность, натруженные, огрубевшие руки матери. Эти руки всегда были ласковыми и внимательными к нему. Он попытался вспомнить лицо матери, но, словно в расстроенных линзах бинокля, образ матери расплывался в туманной дымке.

Астахов выдвинул из-под кровати чемодан, нашел в старенькой полевой сумке фотографию матери и прочел слова, написанные ее рукой: «Гена, не забывай маму!»

— Забыл! — вслух подумал Астахов, и горький слезный ком встал в горле. — Забыл тебя, мама! — еще раз повторил он и, поставив фотографию на стол, взял в руки перо:

«Чем больше я ошибался, тем больше я переставал замечать свои ошибки. Я думал: “Вот окончена школа, я офицер, летчик, судьба моя в моих руках; без скучной, надоевшей мне опеки, я — крылатый, сильный, на пороге подвига”. Но подвига не было, а был скучный напряженный труд, инструкции, приказы, воинская дисциплина, размеренная жизнь, учеба.

Я встретил девушку и полюбил ее, но и любовь моя была эгоистична. Я требовал слепого подчинения, мне нужна была “душечка”, живущая моими интересами, моей жизнью. Мне было некогда. Все то, что не имело прямого отношения к моей цели, должно было стать моим трамплином для прыжка в будущее.

Мне казалось, что позднее я нашел такую женщину. Она гордилась мной и всецело подчинялась моим желаниям. Я не рассмотрел, слепой в своем эгоистическом стремлении, ни ее мелкого мещанского существа, ни пошлости ее, ни цинизма, Быть может, в такой оценке мной руководит чувство обиды. Пусть так. Я не хочу скрывать этого. Меня радует, что все позади, и я спокойно могу оглянуться назад и вспомнить все, как выздоровевший человек вспоминает историю своей болезни.

Мне не в чем упрекнуть моих товарищей и моих командиров. Они своевременно указывали на мои ошибки. Но заблуждение было так велико, что критика ожесточала меня и толкала в объятья завистливого и так же, как я, “обиженного” Евсюкова.

Что это за человек? Посредственный техник, пошляк и пьяница. Он стал моим другом, ссудил меня крупной суммой денег. Где он взял эти деньги? Какими корыстными интересами руководствовался? Слепой от ярости, вызванной честной и справедливой критикой, я не задавал себе этих вопросов. Мне Евсюков казался…»

Астахов положил ручку и прислушался. Сперва едва слышно, затем со всё возрастающей силой выла штабная сирена. Это был сигнал тревоги.

Надев летную форму, Астахов затянул поясной ремень с кобурой, перекинул через правое плечо лямку противогаза, взял планшет, шлемофон, перчатки, маленький чемодан со сменой белья и направился к двери. Потом вернулся к столу, собрал исписанные им листы бумаги, свернул их и, положив в левый карман кожаной тужурки вместе с ручкой, вышел из комнаты.

Надрывно, словно из последних сил, выла сирена. Астахов знал, что это учебная тревога, и все же, волнуясь, все увеличивая шаг, спешил к штабу.

Облачность стала плотнее и ниже. Подул резкий северо-восточный ветер. Перекатываясь волнами, шумели высокие потемневшие травы.

Захватив в штабе парашют, Астахов нагнал Зернова и успел к отходящему автобусу. На стоянке, передав свой парашют механику, он сдал карточку-заменитель адъютанту эскадрильи, получил взамен пистолет с комплектом боеприпасов, проверил его, зарядил и положил в кобуру. Тяжесть кобуры с правой стороны порождала знакомое чувство ответственности.

Астахов направился к своему самолету, около которого уже хлопотливо сновали Левыкин и механик. Он поднялся по стремянке в кабину, сел, опробовал рули управления, осмотрел приборы, проверил сигнализацию и взглянул на часы: со времени начала тревоги прошло тридцать минут. Астахов спустился на землю и, увидев идущего к нему Зернова, остановился.

— Товарищ старший лейтенант, самолет номер шестьсот двадцать четыре осмотрел и принял. Готов к выполнению задания!

Выслушав рапорт лейтенанта, Астахов направился к командиру эскадрильи и доложил:

— Товарищ майор, первое звено готово по тревоге к действию!

Ответив на приветствие, майор Толчин сказал:

— Уточните метеорологическую обстановку и будьте готовы к вылету на перехват в составе пары.

— Понял вас! — ответил Астахов и направился к дежурному метеорологу.

По команде «Готовность № 1» Астахов уже был в самолете, привязался и подключил радио.

Прошло еще несколько минут томительного ожидания.

— Двадцать седьмому запуск! — услышал Астахов и, надев кислородную маску, дал команду.

Левыкин, поднявшись по стремянке, помог надвинуть фонарь. Астахов, прибавив обороты, опробовал двигатель и, передав команду ведомому, стал выруливать на старт.

— Я — Двадцать седьмой, компас согласовал, обогрев включил. Разрешите взлет? — запросил он и, получив разрешение, увеличил обороты. Послушно подчиняясь ему, вздрагивая на металлической полосе, самолет рванулся вперед. Чуть правее и сзади, точно придерживаясь интервала, бежал самолет Зернова.

Уже набирая высоту, Астахов запросил:

— «Кама»! Я — Двадцать седьмой, как слышите? Дайте задачу!

— Слышу хорошо! — услышал он спокойный басок подполковника Ожогина. — Пробивайте облачность. Курс сто десять. Высота девять тысяч. После набора высоты скорость максимальная.

— Понял вас, — ответил Астахов и, передав команду ведомому, потянул ручку на себя.

Самолет шел курсом с набором высоты. В первую минуту Астахов еще различал справа от себя машину Зернова, но вскоре их окутала легкая мгла, а затем плотная масса облаков. Стало почти темно. Самолет набирал высоту. Прошло несколько минут, и неожиданно яркое, слепящее солнце ударило прямо в глаза. Под ним была сплошная белая масса облаков, над ним — беспредельная голубизна неба. Высотомер показывал восемь тысяч метров. Пробив облачность, значительно правее показался самолет ведомого.

— Двадцать седьмой, что выполняете? — услышал Астахов голос Ожогина и сообщил свои действия.

— Двадцать седьмой! Разворот на сто восемьдесят градусов! — вновь услышал Астахов и, передав команду Зернову, начал эволюцию, напряженно всматриваясь в горизонт.

— Двадцать седьмой! Я — «Кама», будьте внимательны, вам поиск! — предупредил подполковник Ожогин.

Астахов передал команду ведомому и с набором высоты повел самолет против солнца. Слепящие лучи затрудняли наблюдение за горизонтом, не помогали и темные очки. Вдруг он увидел «противника». Прижимаясь к верхней кромке облаков, бомбардировщик уходил на запад.

— «Кама»! Я — Двадцать седьмой, вижу «противника» курсом двести сорок! Высота восемь тысяч! Атакую!

Пользуясь преимуществом высоты, Астахов дал от себя ручку и, пикируя, пошел на сближение с «противником». Зернов точно повторил его маневр.

Испытывая знакомое волнение, натянув привязные ремни, Астахов нагнулся вперед к прицелу, словно стремясь весом своего тела ускорить и без того предельную скорость пикирования. Здесь время измерялось секундами. «Противник» на расстоянии выстрела. Астахов прицеливается и, нажав кнопку управления фотопулеметом, «стреляет», затем резко отворачивает в сторону, чтобы не мешать атаке ведомого. Набирая высоту, он наблюдает за Зерновым.

— Хорошо! — вслух говорит он и докладывает на командный пункт о выполнении задания.

— Двадцать седьмой, идите на привод! — услышал Астахов командира полка и в голосе его почувствовал одобрение.

Когда, посадив самолеты, они подъехали к стоянке, Астахов увидел стоящих рядом замполита Комова, командира эскадрильи Толчина и капитана Юдина. Это был подходящий момент для того, чтобы передать письмо. «Правда, письмо не дописано, но подпишу и передам сейчас, откладывать дольше — малодушие!» — подумал он и решительно направился к группе офицеров.

— Товарищ майор, — волнуясь, произнес Астахов, обращаясь к Комову. — Я… я написал письмо. Правда, не успел его кончить, но все главное, что хотел сказать, я сказал…

Астахов вынул из кармана несколько сложенных листов бумаги, сплошь залитых синими чернилами… Ввиду больших перепадов давлений при выполнении им задачи насос авторучки, лежащей в кармане с письмом, выбросил чернила и залил письмо.

XXI. Факты — упрямая вещь

На перроне Мурманского вокзала капитана Данченко встречал Жилин, еще утром прилетевший самолетом.

Телеграмма из Масельской была получена Жилиным накануне вечером. Несмотря на просьбу Данченко выслать личное дело Левыкина с фельдсвязью, подполковник по телефону договорился с округом и, обеспечив необходимое наблюдение на месте, ночью сам выехал в Мурманск.

Данченко неоднократно отрицал все подозрения о причастности Левыкина к убийству. Шифрованная телеграмма из Масельской с настойчивым требованием личного дела Левыкина — Жилин это понимал, — разумеется, была вызвана новыми обстоятельствами дела, всплывшими где-то здесь, на станции Малые Реболы.

По дороге в Мурманск подполковник снова, вникая во все мелочи, изучил личное дело Левыкина, но, как и в первый раз, не обнаружил ничего подозрительного. Настораживало лишь одно обстоятельство — Левыкин раньше служил где-то здесь на Кольском полуострове.

Тщательно сдерживая себя, ничем не выказывая своего нетерпения, по дороге в гостиницу Жилин шутил и в разговоре не касался интересовавшей его темы.

Они поднялись по лестнице на второй этаж. Открыв дверь, Жилин пропустил Данченко в комнату.

— Товарищ подполковник, вы привезли личное дело техника-лейтенанта Левыкина? — как только они остались одни, спросил капитан.

— Привез, но, признаться, ничего не понимаю. Вы же категорически отвергали и, надо сказать, не бездоказательно, версию о причастности Левыкина к убийству.

— Помните, ночью я пришел к вам прямо с аэродрома и мы с вами безнадежно пытались обнаружить мою ошибку?

— Помню.

— Следственный эксперимент с Чингисом был моей ошибкой! Я дважды перешагнул через собаку, чтобы выяснить, случаен или закономерен эпизод с Левыкиным…

— Если Левыкин наблюдал за вами и понял назначение этого эксперимента, следовательно, он убил Михаила Родина.

— Такую возможность вы исключаете?

— Нет, не исключаю, — подумав, сказал Жилин. — Но давайте проверим еще раз все обстоятельства, «работающие» против этой версии. Начнем с того, что личное дело Левыкина в полном порядке, он отличный техник, рационализатор…

— Но все, что говорите вы, не противоречит версии. Хотите доказательств? Извольте! Какую характеристику подозреваемому им человеку дал Михаил Родин? «…Из наших, техников, человек чистый как стеклышко»… Так?

— Да, конечно, но… — Жилин умышленно не соглашался, противоречил, чтобы вызвать Данченко на большую доказательность, хотя сам был уверен, что они близки к истине.

— Родин был человек наблюдательный, его острое политическое зрение не оставило бы незамеченным даже маленького пятна на репутации подозреваемого им человека, — говорил Данченко. — Характеристика, приведенная вами в оправдание Левыкина, легко укладывается в определение Родина: «человек чистый как стеклышко». Дальше. Вы имеете в виду техническое предложение Левыкина. Насколько мне удалось разобраться в этом вопросе, контроль приборов не входит в круг обязательных знаний и обязанностей авиационного техника. Этим занимаются прибористы. Мог ли действительно сделать подобное предложение Левыкин, для меня лично еще не ясно. Если вы не возражаете, товарищ подполковник, надо получить в штабе описание этого прибора и переслать с нарочным в округ. Давно пора разобраться в этом вопросе с помощью специалистов. Слушаю вас дальше.

— Алиби Левыкина можно считать доказанным: в день преступления он вернулся в восемь часов вечера домой, ужинал вместе с хозяйкой и — вы знаете, в деревне принято ложиться спать с наступлением темноты — лег спать около девяти часов вечера. Ночью хозяйка вставала запаривать корм для скотины и видела Левыкина спящим.

— Шаткое алиби, товарищ подполковник, очень шаткое. Хозяйка Левыкина, устав за долгий рабочий день (она работает в овощеводческой бригаде), крепко уснула. Левыкин встал, оделся, тихо вышел из дома и уехал в город. Когда хозяйка вставала, он уже вернулся и спал сном праведника.

— Постойте, Максим Фадеевич. Так мы можем дойти до взаимных подозрений! Левыкин воевал, награжден орденом и медалями, в полку, где он прежде служил, зарекомендовал себя как честный, дисциплинированный офицер. Не может быть, чтобы настоящий советский человек, а Левыкин мне представляется именно таким, оказался предателем! Где корни его преступления? Где социальные причины?!

— Мне кажется, что вы сами, товарищ подполковник, ответили на свой вопрос. Вы сказали «не может быть, чтобы настоящий советский человек…». Я с вами согласен: не может быть! А если он не настоящий? Если настоящего Левыкина подменил другой, опытный преступник, враг?

— Стало быть, речь идет об «опасном сходстве», о Рюи Блазе в новом варианте? Простите, Максим Фадеевич, но это приключенческая романтика!

— Нет, я не имел в виду внешнего сходства. Фотографии в документах подлинного Левыкина могли быть заменены фотоснимками подставного лица.

— Это наиболее уязвимое место вашей версии. Вы же знаете, что аттестация на руки не выдается и папка с личным делом пересылается через каналы спецсвязи. Как же мог Левыкин заменить фотографии в личном деле?

— На этот вопрос я вам отвечу после возвращения из полка, где служил Левыкин. Наш спор шел вокруг отдельных, хорошо известных фактов. Моя же версия строится на целом ряде новых, не известных вам фактов. А факты в их взаимосвязи — не только упрямая, но и безусловно доказательная вещь. — Данченко вынул из портфеля чистый лист бумаги и положил на него пулю, сказав: — Вещественное доказательство, хорошо вам известное…

— Это — пуля, извлеченная из тела Михаила Родина.

— Совершенно верно, — согласился Данченко. — Вот и вторая пуля, предназначавшаяся мне, извлеченная нами из ствола березы. Но вот факт, вам еще не известный, — на листок бумаги рядом с первой и второй легла третья, точно такая же пуля. — Прочтите это заключение, товарищ подполковник, и вам многое станет ясным, — закончил он, передав Жилину акт петрозаводской СМЭ, и, чтобы не мешать, отошел к окну.

Несмотря на поздний час, на улицах города было оживленно и шумно. Думая о предстоящей поездке в полк, где служил техник, Данченко волновался: а что, если построенная им версия ошибочна и факты лишь цепь случайных совпадений? Сидя на подоконнике, Данченко наблюдал за Жилиным и терпеливо ждал, когда он закончит чтение.

Наконец Жилин закрыл «дело» и, совсем по-павловски положив на стол сжатые в кулаки кисти рук, спросил:

— Вам удалось расширить рамки следственного протокола?

— Конечно. Эти три пули, — сказал Данченко, — одного калибра. Они одинаково надпилены и отравлены соком семян строфантуса — ядом, чрезвычайно редко встречающимся в наше время. Этот факт свидетельствует о том, что все три выстрела сделаны из одного пистолета. Два выстрела сделаны в спину. Это сходство в методе убийства также дает возможность предполагать, что убийство техника Родина и неизвестного на станции Малые Реболы осуществлены одним лицом. Теперь сопоставьте следующие факты: убийство произошло между двадцать шестым декабря прошлого года и девятым января этого года; убитый не был местным жителем, так как после реставрации лица трупа, кстати отлично выполненной, убитого опознать не удалось. Можно предположить, что убитый является случайным человеком в поселке, скажем, пассажиром поезда. Но пассажирские поезда на станции Малые Реболы не останавливаются. Важный факт: вследствие заносов на перегоне Лумбушозеро — Ванзезеро третьего января на станции Малые Реболы был задержан на четыре часа семь минут скорый поезд Мурманск — Москва. Можно предположить, что неизвестный, следовавший этим поездом, и был убит на станции Малые Реболы. Для того чтобы исключить возможность опознания трупа — обратите внимание, для убийцы это было важно, — он снял даже белье с убитого и пытался до неузнаваемости изуродовать его лицо. Теперь сопоставьте факты: техник-лейтенант Левыкин прибыл в полк пятнадцатого января, а выбыл из части, где он служил, двадцать девятого декабря, и вы можете предположить, что, встретив Новый год в Мурманске, Левыкин второго января выехал по назначению скорым поездом № 15/17 и был убит на станции Малые Реболы.

— На основании каких фактов вы делаете вывод, что убийство произошло между двадцать шестым декабря и девятым января? — спросил Жилин.

— По заключению медицинского эксперта петрозаводской СМЭ Чеснокова труп пробыл в воде озера менее месяца. Кроме того, это подтверждается и тем обстоятельством, что прорубь была пробита во льду двадцать шестого декабря, а обнаружен труп девятого января.

— Ваша версия, товарищ капитан, требует доказательств и вообще вызывает много всяких недоумений. Подумайте сами: убийца не мог воспользоваться тужуркой и шинелью убитого, так как при огнестрельном ранении в область предплечья должно было быть сильное кровотечение…

— Я полагаю, что все носильные вещи, принадлежащие Левыкину, преступник утопил в озере, а новое обмундирование приобрел в Москве, — оно продается в Военторге. Железнодорожник Макасов по моей просьбе организовал поиски на дне озера. С минуты на минуту я жду от него телеграммы.

Данченко убрал в портфель вещественные доказательства, «дело» и неожиданно предложил:

— Товарищ подполковник, не составите компанию? Мне нужно на телеграф, да и хочется пройтись, посмотреть город.

Жилин охотно согласился, и они вышли на улицу. Со стороны залива дул холодный, влажный ветер.

Ожидаемой телеграммы от Макасова не было. Раздосадованный, Данченко предложил пройтись в порт, затем спохватился и сказал:

— Я выспался в поезде, а вы не отдыхали, и на рассвете вам надо вылетать самолетом…

Жилин настоял на прогулке. Они отправились в порт и только к часу ночи вернулись в гостиницу.

Проснулся Данченко в пять часов утра. Жилина уже не было. Заперев замок с внешней стороны, он ключ подсунул под дверь. На столе лежала краткая записка:

«Вылетаю в четыре утра. Визит так называемого “Л-на” к майору Комову свидетельствует о том, что он готовится к решительным действиям. Торопитесь. Дорога каждая минута.

С приветом

В. Жилин».

Данченко едва успел одеться и привести себя в порядок, как под окном раздался сигнал машины. Подъехав к вокзалу, он позавтракал в буфете, и спустя четверть часа машина уносила его на юг по шоссе, идущему параллельно реке Тулома. Затем шоссе рассталось с Туломой и пошло по долине Колы. Обогнув невысокую сопку, машина свернула на проселочную дорогу. Рассекая леса низкорослой северной березы, ели и сосны, дорога вела на восток. Данченко задремал и очнулся, когда водитель, затормозив машину, сказал:

— Товарищ капитан, здесь помещается штаб части.

Не без волнения Данченко вошел в кабинет командира полка. Предупрежденный из областного управления, полковник ждал его.

Навстречу Данченко поднялся высокий, уже немолодой плотный человек. Не торопясь, он внимательно просмотрел документы и, возвращая их, сказал:

— Чем могу быть полезен?

— Техник-лейтенант Левыкин Павел Ильич служил в вашем полку? — спросил Данченко, доставая из портфеля папку личного дела.

— Левыкин служил техником в третьей эскадрилье в экипаже командира второго звена старшего лейтенанта Бурмистрова, — ответил полковник, не скрывая своей настороженности.

— У меня здесь несколько фотографий. Извините, если ошибся, я в лицо Левыкина не знаю, — сказал Данченко, протягивая полковнику фотографию. — Это он?

Полковник взял фотографию, посмотрел и тотчас вернул ее, сказав:

— Ничего похожего.

— Вы в этом уверены? — настаивал Данченко.

Почувствовав его волнение, полковник снова взял фотографию, зачем-то включил настольную лампу, хотя в комнате было и без того светло, долго рассматривал изображение «Левыкина» и с раздражением бросил:

— Да что вы, товарищ капитан! Я Левыкина не знаю, что ли? — и, позвонив, сказал вошедшему дежурному: — Пошлите посыльного в комнату политпросветработы, там стоит прошлогодняя Доска почета офицеров — отличников боевой и технической подготовки. Пусть принесет срочно сюда! И вызовите ко мне начальника особого отдела майора Бессонова и командира роты связи капитана Шишко!

Повторив приказание, дежурный вышел из кабинета.

Все больше и больше волнуясь, Данченко достал из портфеля фотографию головы неизвестного, обнаруженного в озере невдалеке от станции Малые Реболы.

— Скажите… — начал было он, но, постучав, вошел невысокого роста, удивительно молодой для своего звания капитан:

— Товарищ полковник, командир роты связи капитан Шишко по вашему приказанию прибыл!

— Знакомьтесь, — представил вошедшего полковник. — Федор Шишко, офицеры зовут его не Федор, а «Федик» за страсть к фотографии. Вот, товарищ капитан уверяет меня, что на этой фотографии изображен техник Левыкин, — сказал полковник, показывая снимок.

Капитан Шишко посмотрел на фотографию, улыбнулся и сказал:

— Что вы, товарищ капитан, у меня портретов Павла Левыкина больше десятка. Хотите, принесу? Они здесь, в лаборатории, — и, получив разрешение полковника, Шишко вышел.

— Этот человек вам не знаком? — спросил Данченко, протягивая командиру полка фотографию головы трупа.

Скептически улыбаясь, полковник взял фотографию и поднес ее близко к лампе. Улыбка сбежала с его лица, он внимательно посмотрел на Данченко, затем вновь на фотографию и спросил:

— Что с ним?

— С кем?

— С Левыкиным?

— А вы не ошибаетесь, здесь действительно изображен Левыкин?

— Нет, я не ошибаюсь. Это Левыкин…

Постучав, вошел капитан Шишко и положил перед Данченко стопку фотографий. Быстро перевернув лицом вниз лежащий на столе снимок головы трупа, он взял принесенные капитаном фотографии и стал внимательно их рассматривать. Сомнений быть не могло — на станции Малые Реболы был убит техник-лейтенант Левыкин.

— Я могу взять с собой все эти фотографии? — спросил Данченко.

— Если это нужно, пожалуйста. У меня остались негативы, и я могу сделать другие отпечатки.

Наступила неловкая пауза. Чувствуя, что он здесь лишний, Шишко обратился к полковнику:

— Разрешите идти?

— Идите, товарищ капитан, — отпустил его полковник.

Шишко вышел. Но почти в ту же минуту, постучав, вошел майор Бессонов, человек лет сорока, со следами сильных ожогов на лице. Полковник представил их друг другу; майор сел напротив и, скользнув взглядом по фотографиям в руке Данченко, сказал:

— Слушаю вас, товарищ капитан.

— Меня интересует, товарищ майор, не было ли в вашем отделе каких-нибудь происшествий при упаковке и отправке почты между четвертым и двенадцатым числом января месяца этого года? — спросил Данченко.

Майор покраснел, шрамы от ожогов на его лице стали еще бледнее. Вынув пачку «Беломора», он достал папиросу, не спеша размял ее и, не найдя в карманах спичек, положил в пепельницу.

— Происшествие было, — сказал он и повторил: — К сожалению, было. В субботу восьмого января экспедитор спецсвязи старшина сверхсрочной службы Храмцов вез почту на железнодорожную станцию. В Тайбольском лесу экспедитора и сидящего за рулем солдата с такой силой сбросило с мотоцикла, что они потеряли сознание. Когда Храмцов и водитель пришли в себя, вечерело. Ручные часы Храмцова были похищены, и определить точно, сколько они пробыли без сознания, Храмцов не мог. При свете фары он проверил почту: прошивка пакетов и сургучные печати были целы. Мотоцикл также не пострадал. Храмцов принял решение доставить почту на вокзал в отделение спецсвязи. Сотрудники спецсвязи, как вы знаете, при приемке тщательно проверяют все пакеты, однако почта была принята без замечаний. Кроме часов, у Храмцова похитили двести рублей денег, авторучку и меховые кожаные перчатки. Впоследствии я выезжал на место и проверил показания Храмцова и водителя. На стволах деревьев по обе стороны дороги я обнаружил следы от веревки и отпечатки на снегу ног, обутых в галоши. На расстоянии пятнадцати метров в кустах я нашел две маски, еще сильно пахнувшие хлороформом. В связи со случившимся я запросил всех адресатов, но претензий не было. Акт о нападении на экспедитора спецсвязи был составлен мною и представителем линейной милиции. Копия имеется у меня в отделе.

— Личное дело техника-лейтенанта Левыкина было отправлено с этой почтой? — спросил Данченко.

— Да, с этой.

— Вам не удалось определить, сколько времени старшина Храмцов был без сознания?

— Около двух часов…

— Посмотрите, что за эти два часа успел сделать «грабитель» с делом Левыкина, — сказал Данченко, подвигая к Бессонову папку.

Увидев на анкете Левыкина фотографию, Бессонов вскинул глаза на Данченко, затем вытащил из вклеенного конверта еще две фотографии, сверил их с первой и, увидев на обороте гербовые печати, растерянно произнес:

— Этого не может быть!..

Полковник взял со стола снимок головы трупа и, положив перед майором, с горечью сказал:

— Все может быть.

Постучав, вошел дежурный с большим прямоугольным стендом в руках, по указанию полковника поставил его на стулья, прислонив к стене, и ушел.

На Доске почета была фотография техника-лейтенанта Левыкина размером восемнадцать на двадцать четыре. Он был сфотографирован в фас с улыбкой и по-мальчишечьи торчащим вихром. Наклеенная на картон с косым срезом, фотография была по углам прибита к щиту мебельными гвоздями. Перочинным ножом Данченко легко снял портрет и положил в портфель.

— Товарищ майор, я хотел бы иметь копию акта по делу об «ограблении» экспедитора спецсвязи Храмцова, — сказал Данченко.

— Когда вы уезжаете? — спросил Бессонов.

— Сегодня вечером я должен быть в Москве, — ответил Данченко.

Бессонов молча вышел из кабинета.

— Вся эта история его так огорошила, что теперь он не скоро придет в норму, — как бы оправдывая его состояние, сказал полковник.

Уже через полчаса Данченко выехал в Мурманск, а в шесть часов вечера с Внуковского аэродрома подъезжал к Москве.

Получив телеграмму из Мурманска от Жилина, кандидат медицинских наук Клубицкий, врач Чесноков и несколько сотрудников института поджидали Данченко, который явился с опозданием на целый час.

Клубицкий принял Данченко у себя в кабинете в своей привычной позе, обхватив руками колено. Он откинулся на спинку кресла и выжидательно посмотрел на капитана.

Они отлично понимали друг друга — за несколько часов надо было осуществить экспертизу, требующую в нормальных условиях нескольких дней упорного труда. Выражение лица Клубицкого не предвещало ничего доброго. Широкие, слегка нависающие брови, острый взгляд светло-карих глаз, мясистый нос с нервными подвижными ноздрями, седеющая, подстриженная бородка, усы и вся эта поза делали его похожим на Пана — мифического бога лесов. Данченко отлично знал неспокойный нрав Клубицкого, его самолюбивый, обидчивый характер и, глядя на него, рассчитывал: «На какой кривой надо подъехать, чтобы Клубицкий сделал экспертизу в небывало короткий срок?»

А Клубицкий смотрел на Данченко, на прищуренный с хитринкой взгляд его серых глаз и думал: «У человека просыпается совесть, хочет заставить меня проработать ночь и стесняется сказать об этом». Все обстоятельства дела ему были известны от Чеснокова. Словоохотливый доктор рассказал все, что знал, и даже то, о чем только догадывался. Не выдержав, Клубицкий по-юношески заразительно рассмеялся и сказал:

— Ну ладно, товарищ капитан, фотографии привезли?

— Привез, — вздохнул с облегчением Данченко и достал из портфеля фотографии. — Но, Георгий Николаевич…

— Понимаю, — перебил его Клубицкий. — Выстрелить экспертизу за полчаса?!

— Ну не за полчаса, к утру хотя бы, — умоляюще сказал Данченко и протянул Клубицкому фотографии.

Перебирая фотографии, Клубицкий давал им профессиональную оценку:

— Профиль — хорошо, очень выгодно для наложения, улыбка — отлично, резцы верхних зубов характерны, это облегчит экспертизу, — и, захватив снимки, он направился к двери, вернулся и, прощаясь с Данченко, сказал: — Идите спать. Оставьте свой телефон. Я разбужу вас, как только экспертиза будет закончена.

Данченко поехал в гостиницу «Москва». Ему повезло — он быстро получил комнату. Позвонив в институт, капитан сообщил Клубицкому номер телефона, разделся, лег в постель, забыв выключить радиодинамик, и под звуки «легкой музыки» уснул богатырским сном.

XXII. «Душевный человек»

На следующий день ранним утром Данченко подъехал на машине к институту и долго звонил, пока ему открыли дверь. Вышел вахтер в заявил недовольным тоном:

— Пять часов утра, товарищ капитан, надо бы и честь знать.

Утро было чудесное, ясное, чистое. Садовое кольцо, стиснутое в этом месте каменными громадами домов, в обычное время дня ревело, точно полноводная река на каменистых порогах. А сейчас здесь было тихо и торжественно, как перед парадом на Красной площади.

Данченко улыбнулся, ему не хотелось ссориться, и он примиряюще сказал:

— Приспичит, так встанешь и с ночи. Тут на мое имя должен быть оставлен пакет.

— Как, извиняюсь, ваша фамилия?

— Данченко, Максим Фадеевич.

— Как же, Георгий Николаевич оставляли, сейчас принесу. — Он было пошел к двери, затем вернулся и спросил: — У вас, извиняюсь, документик имеется?

— Имеется, — в тон ему ответил Данченко и показал удостоверение.

Вахтер надел большие роговые очки, отчего стал похож на сановника, ознакомился с документом, вернул его владельцу, ушел и почти тотчас вернулся с пакетом и заготовленной заранее распиской.

По пути на вокзал, сидя в такси, Данченко вскрыл пакет и, пропустив всю вводную часть, прочел третий раздел акта экспертизы:

«ИССЛЕДОВАНИЕ:

На одной из фотографий, сделанных с гр. Левыкина П. И., он зафиксирован с улыбкой, обнажающей верхние зубы. Можно различить, что левый средний резец выдается вперед и поставлен несколько ниже, чем соседние с ним зубы.

При сопоставлении изображения указанных зубов с соответствующими зубами на верхней челюсти исследуемого черепа оказалось, что зубы совпадают по характеру посадки, пропорциям размеров, конфигурации, а также отмеченной выше особенностью левого среднего резца.

IV. Фотосовмещение изображений черепа, снятого в соответствующих ракурсах и масштабе, и фотоизображения головы гр. Левыкина, сделанными в фас и профиль, показало полное совпадение конфигурации костной основы черепа с участками мягких тканей, а также совпадение отдельных частей лица с соответствующими им анатомическими участками черепа (брови, нос, рот и уши).

См. фото № 3, 4, 5 и 6, № 7, 8, 9 и 10 — контроль.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ:

Совпадение представленного на исследование черепа с фотографиями головы гр. Левыкина П. И., при наличии совпадения отдельных особенностей, позволяет считать с достаточной достоверностью, что череп, поступивший на экспертизу, принадлежит телу гр. Левыкина Павла Ильича.

4 таблицы с 12-ю фотографиями прилагаются».

«Черт знает что! — подумал Данченко. — Почтенные люди, ученые, всю ночь сидели над тем, чтобы доказать преступнику, что он преступник!» — Скулы на худом веснушчатом лице Данченко угрожающе сдвинулись, и он, презрительно выпятив губу, мысленно добавил: «Надо было давно и без всякой экспертизы изолировать этого мерзавца!»

Водитель затормозил машину около Белорусского вокзала.

Было пять часов сорок семь минут утра. До отхода поезда оставалось полчаса. Только теперь Данченко вспомнил о Юльке, и ему неудержимо захотелось увидеться с нею, сказать хоть несколько слов. Но сейчас о встрече нельзя было и думать. Впереди еще восемь часов пути, и неизвестно, что может произойти за это время на аэродроме. К тому же до сих пор в этом сложном, загадочном деле не ясна роль еще одного человека — техника-лейтенанта Евсюкова…

А в это время Евсюков сидел в приемной начальника особого отдела, недоумевая, зачем его так рано вызвал подполковник Жилин. Возвращаясь с ночного дежурства в шесть часов утра, Евсюков подходил к дому, когда его встретил посыльный и передал вызов.

Сна как не бывало. До десяти часов дня Евсюков, мучимый всевозможными догадками, просидел в комнате дежурного. Посыльный из столовой принес ему завтрак. Поев без аппетита, он мрачно отодвинул тарелку и спросил:

— Это как же получается, под арестом я, что ли?

Не отрываясь от книги, куда он заносил прибывшую почту, дежурный ответил:

— Я получил приказ вызвать вас, товарищ техник-лейтенант, в особый отдел и задержать до прибытия товарища подполковника.

— Но посуди сам, я же ночь работал, устал, спать хочу, — возразил Евсюков.

— А вы, товарищ техник-лейтенант, не стесняйтесь. Вот вам шинель. Ложитесь здесь на диване и отдыхайте, — предложил дежурный.

Евсюков лег на диван и накрылся с головой шинелью. Но сон не шел. С каждой минутой беспокойство росло, в голову приходили мысли одна горше другой. Его бросало то в жар, то в холод.

Только в шесть часов вечера Евсюков услышал, как к домику особого отдела подъехала машина. Он узнал газик подполковника и, вскочив с дивана, оправил на себе тужурку. Когда подполковник Жилин и капитан Данченко, сухо ответив на его приветствие, прошли в кабинет, Евсюков уже был в достаточной мере «подготовлен» для того, чтобы серьезный разговор с ним не принял затяжного характера.

Ожидая вызова из кабинета начальника отдела, он беспокойно ерзал на стуле. Но прошло еще много времени, прежде чем подполковник вспомнил о Евсюкове.

После доклада капитана Данченко о результатах командировки в Мурманскую область был разработан в нескольких вариантах оперативный план. «Левыкина» надо было брать сегодня же и со всеми предосторожностями: преступник был вооружен, и каждое ранение, даже касательное, могло привести к смерти.

Во время оперативного совещания из округа с фельдсвязью прибыло заключение специалистов по изобретенному «Левыкиным» прибору:

«Заявленный техником-лейтенантом Левыкиным П. И. так называемый КАНАП — контролер авианавигационных приборов — представляет собой точную компиляцию прибора АГФ-2, описанного в журнале “Авиэйшен тэхник ньюс”.

Остается непонятным, каким образом Левыкин мог заимствовать точную схему, расчет и описание этого прибора, если номер журнала со статьей о АГФ-2 вышел по ту сторону Атлантики в июне месяце, а Левыкин сделал опытный экземпляр прибора в феврале этого же года?

Инженер-полковник Н. Никольский».

— Эта история с КАНАПом мне представляется так, — пояснил Жилин. — Снаряжая агента для переброски через границу, хозяева снабдили его схемой АГФ-2. Расчет был простой: для того, чтобы легче проникнуть в среду советских людей, агент зарекомендует себя с лучшей стороны, сделав интересное техническое предложение. Да! — вспомнил подполковник. — А что же, Макасов так и не обнаружил в озере одежды Левыкина?

— Простите, Василий Михайлович, забыл! Телеграмму Макасова мне из Мурманска переслали в Москву. Вот она:

«ИЗ ОДЕЖДЫ КУПИЛ ВСЕ ЧТО ПОЛАГАЕТСЯ НЕ ХВАТАЕТ НОСОК — МАКАСОВ».

— Молодец! Даже текст составил так, чтобы не возбудить излишнего интереса работников телеграфа, — похвалил подполковник и, посмотрев на часы, позвонил в приемную. — «Интересно, что сейчас делает “Левыкин”»?

Вошел старший сержант и на вопрос подполковника доложил:

— Левыкин работал до двух часов на регламентных работах. Обедал в технической столовой. С трех часов находится у себя на квартире в Нижних Липках.

Но уже через полчаса, проверяя наблюдение за домом в Нижних Липках, капитан Данченко обнаружил, что так называемый «Левыкин» давно скрылся из дома.

Когда пришла хозяйка и, недовольно ворча, стала мыть посуду, жилец проснулся от грохота тарелок, послеобеденный сон был нарушен, и вышел на хозяйскую половину.

— Что это вы, Александра Тимофеевна, чертыхаетесь? — спросил он сочувственно и, взяв из ее рук полотенце, стал вытирать мокрые тарелки.

— Будешь чертыхаться! — бросила она, начищая медный чайник толченым кирпичом. — Солдат в огороде целую грядку помидор помял. Лежит на грядках и галок считает! А у меня помидоры знатные — «Алпатьевские»! Я ему: «Ты чего на моем огороде делаешь?» А он: «Девушку одну жду. Любушку свою дожидаюсь…» — говорит! Его, черта, любовь разбирает, а у меня пять кустов томатов погибло…

— Забыли, Александра Тимофеевна, были молоды, небось сами на свидание бегали, — сказал жилец, не скрывая своей озабоченности, подошел к окну и осторожно, из-за занавески, стал всматриваться в дальние кусты томатов.

— А ты окно раскрой да шугани его хорошенько! — в сердцах бросила хозяйка.

— Нельзя. Кусты все равно не подымешь, а девушку спугнешь, — через плечо ответил жилец и, конечно, рассмотрел солдатскую пилотку на самой дальней грядке огорода.

Не спеша, что-то насвистывая, он перешел на свою половину. Здесь окно выходило на дорогу. Задернув занавеску, «Левыкин» стал внимательно изучать забор дома по ту сторону дороги. Вечерело. На дорогу и забор ложились густые, черные тени. Долго он наблюдал за противоположной стороной, но ничего не мог обнаружить. На помощь ему пришел случай: по дороге с деловым, озабоченным видом бежал щенок, вдруг он испуганно остановился и, глядя на забор, залился надсадным лаем. Проследив за щенком, «Левыкин» обнаружил в доске забора круглое отверстие от выпавшего сучка. На какое-то мгновение в этом отверстии блеснул человеческий глаз.

— Если меня, Павел, будет кто спрашивать — я только до правления! — крикнула хозяйка и вышла из дома, хлопнув дверью.

Решение созрело быстро. Дом смотрел фасадом на дорогу, тыльной стороной — в огороды, правая стена была глухая, в левой из чуланчика в густой молодой ольшаник выходило подслеповатое окошечко.

«Левыкин» включил в своей комнате свет и некоторое время с книгой в руках постоял у окна. «Зарегистрировался», — подумал он. Его тень четко вырисовывалась на ситцевой занавеске. Затем он взял стул и сел возле окна, проверив в осколке зеркала отражение тени на занавеске.

Когда возле наблюдавшего на траву опустился капитан Данченко, шел восьмой час.

— Докладывает рядовой Имашев. За время наблюдения никаких происшествий не случилось! — шепотом отрапортовал наблюдающий.

Данченко взглянул через отверстие в заборе на дом и увидел освещенное окно.

— С девятнадцати часов тридцати семи минут читает книгу. Видите, товарищ капитан, тень. Это плечо, — пояснил Имашев.

Но тень в окне была неподвижна.

Человек, читающий книгу, должен же переворачивать страницы!

— Рядовой Имашев, подойдите к дому и постучите в окно. Если окно откроет техник-лейтенант Левыкин, спросите: «Нет ли у вас лейтенанта Цехового?» Скажите, что срочно вызывает штаб.

Так же тихо повторив приказание, Имашев вышел из сада через калитку, перешел улицу и постучал в окно. Постучал во второй раз…

Охваченный тревогой, Данченко перешел улицу, поднялся на крыльцо дома и потянул за дверную ручку. Дверь оказалась открытой. Включив карманный фонарь, он вошел в дом. Из-за перегородки, где жил «Левыкин», падал свет. Осторожно капитан открыл дверь и, увидев тужурку, висящую на рамочной антенне возле окна, понял все. На хозяйской половине створки окна были закрыты на шпингалет. Осматривая дом, Данченко набрел на кладовую. Осветив фонарем стены, он увидел веревку, привязанную к потолочной балке и спущенную в окно. Капитан сбежал с крыльца, обогнул угол дома и обнаружил в ольшанике на серой мягкой земле свежие следы человека…

Тем временем подполковник Жилин вел допрос Евсюкова.

— Вы утверждаете, что записка, переданная майору Комову лейтенантом Левыкиным, была получена вами от неизвестного лица вместе с большим пакетом сигарет «Астра»? — спросил подполковник.

— Да, утверждаю, — с облегчением вздохнув, ответил Евсюков.

— Вы утверждаете, что автор анонимной записки вам неизвестен?

— Утверждаю, — уже улыбаясь, ответил Евсюков.

— Я бы вам посоветовал не пытаться путать следствие, — продолжал подполковник. — По заключению специальной графической экспертизы этот почерк, Евсюков, ваш.

На лице Евсюкова появилось выражение такого искреннего удивления, что Жилин на мгновение и сам усомнился в правильности подобных выводов.

— Это написано вами лично? — спросил подполковник, показывая Евсюкову его автобиографию.

— Да, автобиографию писал я…

— А эту записку писал неизвестный вам человек? — усмехнувшись, спросил подполковник.

Евсюков посмотрел записку, и на его лице появилась снисходительная улыбка взрослого человека, пытающегося втолковать школьнику решение простой арифметической задачи.

— Товарищ подполковник, — сказал Евсюков, — так эту же записку писал я.

— Вы же утверждали, что эту записку, так же как и утерянную вами, писало неизвестное вам лицо.

— Все правильно, товарищ подполковник, те записки писало неизвестное лицо, а эту записку писал я. Это копия. Там сверху так и написано «копия».

— Где написано «копия»? — спросил подполковник, показывая записку.

— Вот здесь, в правом углу, было написано, вот видите, тут кусочек листа оторван, — объяснил Евсюков.

— Почему же вы не передали майору Комову оригинал записки?

— Нет, почему? Я передал оригинал, а Левыкин, наверное, перепутал и…

— Расскажите подробно, при каких обстоятельствах вы передали эту записку Левыкину?

— Когда я все рассказал Левыкину, спрашиваю: что делать? Он и говорит: «Дело серьезное, надо эту записку передать замполиту, пускай начальство разберется». Ну, мы пошли ко мне, я ему даю эту записку, а он: «Знаешь, Марк, мы эту записку отдадим, и у нас на руках ничего не останется, а что-нибудь случится — потом доказывай. Садись, говорит, пиши копию». Ну, я сел, написал, отдал ему оригинал и копию, а он, наверное, нечаянно перепутал и вместо оригинала передал копию…

— Нечаянно перепутал, а слово «копия» умышленно оторвал? На какой бумаге был написан оригинал записки?

— На желтой. Я такую бумагу видел в санчасти…

— Как думаете, Евсюков, зачем я вызвал вас в особый отдел?

— Думаю, насчет вот этой… записки, — не очень уверенно ответил Евсюков.

— Вы подозреваетесь в причастности к убийству техника-лейтенанта Родина. Ряд косвенных улик свидетельствуют против вас. Для того чтобы помочь следствию раскрыть это преступление, вы должны говорить правду и только правду. Каждая новая ложь или попытка уйти от ответа — запутает и ухудшит ваше и без того скверное положение.

Попросив разрешение, Евсюков вынул пачку «Астры» и закурил. Руки его дрожали.

— С кем вы встречались двенадцатого июля в девять часов пятьдесят минут, когда отлучались из ресторана «Сухум»? — спросил подполковник.

— Я встречался с Павлом Левыкиным.

— Расскажите подробно об этой встрече.

— Это было в субботу. Утром на аэродроме я попросил у Левыкина взаймы. Павел сказал, что у него с собой денег нет, но что в городском сквере он может со мной встретиться в десять часов вечера и передаст мне деньги. Левыкин человек точный. Около десяти часов вечера я спустился из ресторана в сквер и встретился с Левыкиным…

— Ну? Что же вы замолчали? О чем говорили с Левыкиным? Расскажите подробно, — настаивал подполковник.

— Я ему сказал, что вот, мол, сижу в «Сухуме» с Астаховым, ужинаю. Левыкин похвалил меня за чуткость, он так и сказал: «Это, Марк, с твоей стороны проявление чуткости к живому человеку». Я рассказал, что Астахову срочно нужно две тысячи, деньги большие, а взять их негде. Тогда мне Левыкин говорит: «Я своему командиру и больше, чем две тысячи, доверю, но не хочу, чтобы он знал, что деньги даю я. На, говорит, две тысячи, отдай Астахову, но для порядка возьми расписку, а то, говорит, ты, Евсюков… Ну, словом, любишь “заложить”, а я должен знать, что деньги попали в надежные руки».

— Позже, в сквере, вы передали эти деньги Астахову. Когда он писал расписку, вы светили ему карманным фонарем. Так?

— Так…

— А что еще вам говорил об Астахове Левыкин?

— Ничего…

— А вы припомните, это очень важно, — настаивал подполковник.

Наступила пауза. Евсюков долго тер ладонью вспотевший лоб, но так ничего и не вспомнив, закурил от первой вторую сигарету.

— Вам не говорил Левыкин, чтобы вы чаще встречались с Астаховым, ссужали бы его деньгами?

— Говорил! — вспомнил Евсюков. — «Одиночество, — говорил Левыкин, — может плохо повлиять на Астахова. Со мной у командира отношения официальные, а ты у него в друзьях ходишь…»

— Душевный человек Левыкин! — усмехнувшись, сказал Жилин.

— Добрый, внимательный человек! — не замечая иронии, согласился Евсюков.

Подполковник взглянул на часы. До операции оставалось час тридцать минут.

Этой ночью по таблице были запланированы вылеты на новых машинах с целью тренировки к полетам в сложных условиях.

Перед полетом Геннадий хотел закончить письмо к матери. Это было первое письмо после горьких раздумий. Сказать нужно было многое, и, казалось, тесные строчки не вмещали всех мыслей и чувств…

Не стучась, в комнату вошел «Левыкин». Он остановился в дверях и, убедившись в том, что Геннадий один, уверенно спросил:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите?

От настольной лампы под зеленым абажуром на их руки падал яркий белый свет и зеленый на лица. Руки техника были неспокойны, он перекладывал из ладони в ладонь карманный фонарь, которым пользовался в прихожей. Лицо его было непроницаемо-спокойным, и только в глазах, настороженных и недобрых, прыгали зеленоватые отсветы лампы.

— Вы мой командир, Геннадий, простите, что называю вас по имени, но… Я люблю вас и не могу оставаться равнодушным к вашей судьбе. Однажды я уже доказал это…

— Например? — удивленный, спросил Астахов.

— Когда в критический момент вам понадобились деньги, помните, это был долг чести, офицерской чести. Я дал вам через Евсюкова две тысячи.

Астахов почувствовал, как краска стыда заливает его щеки.

— Вы пришли напомнить об этом? — спросил он, не глядя на техника.

— Нет. Я упомянул об этом только потому, чтобы вы знали — перед вами друг. А дружба требует взаимного доверия.

Этот неожиданный визит раздражал его. Астахов встал и, посмотрев на часы, холодно сказал:

— Через сорок минут автобус уходит на аэродром.

— У нас еще есть время. Садитесь. Я должен сообщить вам нечто важное. Приехал следователь военного трибунала. Дежурный особого отдела, сержант Поляков, случайно слышал разговор следователя с подполковником Жилиным. Есть санкция военного прокурора на ваш арест в связи с убийством инженера Каншина.

Астахов опустился на стул.

— Вы были в состоянии опьянения. Убийство непреднамеренное — ревность, состояние аффекта, но… Самое малое, что вас ожидает, это десять лет тюрьмы. Сегодня ваш последний вылет и посадка… — После паузы он повторил: — Последние… — Это было сказано так, что у него самого на глаза навернулись слезы — старый актерский прием, когда собственная интонация жалости исторгает готовую, «дежурную» слезу.

Заметив на глазах техника слезы, Астахов благодарно пожал его руку.

— Да… — многозначительно выдохнул «Левыкин». — Я понимаю… Летчик, полный сил и энергии, человек, полюбивший небо, — получает клочок этого неба за козырьком тюремной решетки. Не сотни километров от горизонта до горизонта, а пять шагов, ограниченных камерой, пять вперед и пять назад, словно зверь в клетке…

Наступила еще более тягостная, почти ощутимая тишина, затем резкий, звенящий свист самолета послышался над их головами. Они оба подошли к окну. Это штурман полка вылетел на разведку погоды. Оставляя белый инверсионный след в потемневшем предвечернем небе, набирая высоту, самолет скрылся за горизонтом.

— Что делать? — Астахову казалось, что он только подумал, но не сказал этого вслух.

— Что делать? — повторил техник и после паузы нерешительно добавил: — Выход, пожалуй, и можно было бы найти, но… — Безнадежно махнув рукой, он отошел от окна и опустился на прежнее место.

Астахов выжидательно повернулся к нему лицом.

— Выход есть, но… — Как бы в нерешительности он остановился.

— Где же этот выход? — без всякой надежды спросил Астахов.

— Нужна смелость, решительность и…

— Да говорите же! — не выдержал он.

— Сегодня, — техник посмотрел на часы, — примерно через пятьдесят минут ваш вылет на «спарке» в зону. Вы должны совершить посадку на грунт возле совхоза «Ясный», взять меня в заднюю кабину, взлететь и курсом на запад…

— Левыкин, вы предлагаете мне…

Почувствовав угрожающую интонацию в голосе летчика, «Левыкин» говорил с такой силой убеждения, что невольно Астахов стал вслушиваться в его слова:

— Здесь ждет вас позор и тюрьма. От вас откажутся все — друзья, товарищи, мать. Даже Лена Устинова не простит вам убийство из-за ревности. Вы больше никогда, слышите, никогда не узнаете радость полета, и каждый звук летящего в небе самолета будет всю жизнь вызывать у вас щемящее чувство своей неполноценности. А там, на Западе, вас ждет почет, слава, деньги! За деньги там можно купить все — счастье! В конце концов — все покупается и продается! Вы талантливый летчик! Вы молоды и полны сил! Мир у ваших ног, и нужно лишь немного мужества, чтобы выбраться на поверхность. Быть сверху! Вы подумайте, какое это счастье быть сверху! Над людьми! Над массой! Быть вольным человеком, у ног которого — мир! слава! деньги!

Каждое слово доходило до Астахова, как пощечина. Он понял, что все то, что ему сейчас предлагал этот человек, он заслужил ценою своих ошибок. Никогда он не посмел бы сказать нечто подобное Бушуеву, Кузьмину, Николаеву Саше… Опершись обеими руками о стол и закрыв глаза, Астахов спросил:

— Что я для этого должен сделать? — Голос его не слушался, был глухим и хриплым.

— Я уже сказал: сесть на грунт у совхоза «Ясный». Южнее идет подвесная высоковольтная линия передачи — отличный ориентир. Севернее — луга совхоза. Садитесь с зажженной фарой. Я буду ждать вас. Вы сбросите фонарь…

— До полей совхоза «Ясный» двадцать километров. Как вы успеете туда добраться? — перебил его Астахов.

— Я воспользуюсь мотоциклом Евсюкова. Вы сбросите фонарь, и я…

— Вы знаете, что в задней кабине будет летчик Николаев! — снова перебил его Астахов.

— Придется вам передать по внутренней связи Николаеву, что идете на вынужденную посадку, скажем, отказал бустер. Остальное предоставьте мне. С Николаевым я сумею договориться. Проследите за тем, чтобы вам поставили подвесные баки. При наборе высоты экономьте горючее. Курс и все остальные данные я сообщу вам позже.

«Левыкин» взглянул на часы. Времени оставалось мало. Протянув Астахову руку, он сказал:

— Я выйду раньше. Через пять минут идите к штабу, вы еще успеете на автобус. Я не говорю, почему я вам набиваюсь в попутчики, у нас еще будет время для дружеской беседы. Но помните: если меня задержат, расписка летчика Астахова, обнаруженная у меня, сыграет зловещую роль в вашей и без того неудачно сложившейся жизни. Помните, я жду вас, Астахов!

Он вышел из комнаты. Внизу хлопнула дверь. На лестничной клетке Астахов прислушался: Левыкин мог дожидаться его внизу, чтобы проследить за тем, куда направится летчик. Астахов спустился вниз и пошел по направлению к штабу. За небольшим сосновым лесом тропинка вела вниз, в балочку. Он спустился по тропинке, лег в траву, снял фуражку и осмотрелся. Никого не увидев, он балочкой побежал в сторону, огибая гарнизонный городок слева, по направлению к особому отделу.

В это время подле домика особого отдела затормозил «москвич» городского архитектора.

Постучав, в кабинет вошел майор Комов и вызвал подполковника Жилина. На несколько минут Евсюков остался один. За это время он успел передумать многое и все-таки не мог понять одного — в какой взаимосвязи находится убийство Родина и все эти вопросы подполковника по поводу того, что говорил Левыкин.

Подполковник вошел в кабинет и предложил Евсюкову пока пройти в маленькую, раньше незамеченную им комнату. Через обитую войлоком и клеенкой дверь из кабинета не было слышно ни звука.

А в кабинете происходили странные вещи: в сопровождении Комова вошел Аркадий Аркадьевич Шутов. Он был взволнован и в то же время растерян.

— Прошу вас, Аркадий Аркадьевич, еще раз все рассказать подполковнику, — сказал Комов.

— Я просто считаю это своим долгом! — начал он высоким стилем и театральным жестом откинул со лба нависшую прядь длинных волос. — Понимаете, товарищ подполковник, сегодня утром сажусь за письменный стол, открываю том «Итальянская архитектура эпохи Возрождения» и вдруг между страниц нахожу вот этот опус! — Он положил перед Жилиным уже знакомую нам записку Нонне от «друга». — Вызываю дочь, спрашиваю, что это такое? А это дитя современности с эдакой, знаете, гарольдовской улыбкой отвечает: «Это мое личное дело!» Нет, вы подумайте — убийство и шантаж — ее личное дело! И это наша, советская молодежь!..

— Товарищ Шутов, вы разговариваете в таком раздраженном тоне, словно я или подполковник ответственны за воспитание вашей дочери! — резко сказал Комов и добавил: — Я думаю, что Нонна Аркадьевна к советской молодежи имеет очень отдаленное отношение.

Весь как-то поникнув и утратив свой обличительный пыл, Шутов уже просто, по-человечески, сказал:

— Жена была такая же взбалмошная, ушла от меня. Девчонка пяти лет осталась без матери. Я целые дни не бываю дома, воспитывала ее сестра жены, тоже, знаете, дамочка — мозги набекрень. Дочь прожила у нее шесть лет, уехала Настей, а вернулась Нонной…

— Я бы просил вас быть ближе к основной теме нашего разговора, — напомнил подполковник.

— Самое ужасное, что она послушала этого неизвестного «друга» и написала Астахову письмо…

— Где сейчас ваша дочь? — спросил Жилин.

— Как ни упиралась, привез. Сидит в машине, — ответил Шутов.

— Пригласите ее сюда, в кабинет.

— Пожалуйста, — со вздохом сказал Шутов и вышел из кабинета.

Подполковник вызвал Евсюкова и, показав ему письмо, принесенное Шутовым, сказал:

— Этот почерк вам незнаком?

— Знаком и почерк и бумага! — выпалил Евсюков. — Оба раза я получал записки, написанные этой рукой, на такой же самой бумаге.

— Хорошо. Пройдите в эту комнату, вы еще нам понадобитесь, — сказал подполковник и, проводив Евсюкова, плотно притворил за ним дверь.

Пока еще плохо разбираясь в происходящем, не задавая никаких вопросов, Комов сидел в стороне, наблюдая за Жилиным.

Вошла Нонна. Она была в черном платье, черной шляпке с вуалеткой, опущенной на глаза. Это был кокетливый траур.

— Садитесь, — сухо сказал подполковник и, откровенно рассматривая Нонну, заметил: — Вы в трауре?

— Да.

— Позвольте спросить, по ком?

— По другу. Хорошему, милому другу.

— Его имя, отчество и фамилия?

— Это обязательно?

— Обязательно.

— Евгений Владимирович Каншин.

— Где он работал?

— Он был главным инженером завода «Металлоштамп».

— Вы были на похоронах, отдали последний долг покойному?

— Нет. Покойнику это все равно, а меня похороны очень расстраивают.

— Когда умер инженер Каншин?

— Он был убит двадцать пятого числа, в парадном дома семнадцать по Октябрьской улице.

Жилин снял трубку телефона:

— «Байкал»? Дайте город. Город? Три пятьдесят пять. Майор Демин? Это подполковник Жилин, здравствуйте. Расскажите, Захар Герасимович, при каких обстоятельствах был убит инженер Каншин? Двадцать пятого числа. Как, ничего не знаете? В парадном дома номер семнадцать по Октябрьской улице. Интересно. У вас там под рукой есть список городских телефонов? Посмотрите, пожалуйста, телефон главного инженера завода «Металлоштамп»…

Наступила пауза, во время которой, скрывая свое беспокойство, Нонна прикладывала к глазам тонкий кружевной платочек, пахнущий крепкими духами.

— Как говорите? — переспросил подполковник. — Один семьдесят восемь? Спасибо. — Нажав на рычаг телефона, Жилин дал отбой и спросил: — «Байкал»? Дайте город. Один семьдесят восемь! Это кабинет главного инженера? Кто со мной говорит? Как вы сказали? Каншин? Евгений Владимирович? Ну, здравствуйте! С вами говорит подполковник Жилин. Вы могли бы меня завтра принять, товарищ Каншин? Вот и отлично! Буду в первой половине дня. — Положив на рычаг трубку, он сказал Нонне: — А покойничек-то ваш жив!

Лицо Нонны покрылось красными пятнами. Теребя платочек в руках, она порвала кружево, откашлялась, как певица перед ответственной арией, но так ничего и не сказав, вышла из кабинета. Столкнувшись с ней в дверях, в кабинет вошел Астахов и, тяжело дыша, прислонился к стене.

Вместо эпилога

Из Нижних Липок удалось проследить «Левыкина» до общежития офицерского состава и затем до базового гаража. В то короткое время, что понадобилось капитану Данченко для связи с подполковником, преступник успел вывести из-под навеса мотоцикл, завести его и скрыться, оставив на дороге лишь облачко пыли.

Получив указание подполковника, Данченко на попутном тягаче подъехал к стартово-командному пункту, но здесь его ожидала новая серьезная неудача: командир полка не мог согласиться с начальником особого отдела, по плану которого во второй кабине «спарки», пилотируемой Астаховым, должен был находиться капитан Данченко. У капитана не было летной подготовки, а главное — опыта катапультирования. Пришлось перестраиваться, как говорится, на ходу; во второй кабине «спарки» летел старший лейтенант Бушуев.

На «Победе» командира полка, догоняя оперативную группу, капитан Данченко выехал в совхоз «Ясный».

Тяжело подпрыгивая на ухабах и кочках разбитой проселочной дороги, к полям совхоза «Ясный» шла и санитарная машина. Рядом с шофером сидел подполковник Вартанян, а в кузове — медсестра Ярцева, два санитара и Леночка Устинова.

На лице Лены можно было прочесть тревожное любопытство, не больше. Цель этой поездки ей была неизвестна, она строила всевозможные предположения, но ни одно из них не казалось ей возможным. В этот день она вернулась из городского бибколлектора поздно и, разбирая поступившие книги, задержалась в библиотеке. Около восьми часов в окно читального зала раздался энергичный стук. Открыв дверь, Леночка увидела на пороге майора Комова.

— Леночка, вы можете, не задавая вопросов, по-военному точно и быстро, выполнить возложенную на вас задачу?

— Могу… — недоумевая, ответила девушка.

— К штабу сейчас подойдет санитарная машина. Вы сядете в кузов. По приезде на место вы из машины не выходите. Вот и все.

Замполит спешил. Бросив торопливый взгляд на часы, он повернулся в сторону дороги, всматриваясь в темноту.

— Анатолий Сергеевич, можно один, только один вопрос? — спросила она, прикоснувшись к руке майора.

— Да? — не поворачиваясь, бросил Комов.

— Что-нибудь случилось с Геной?

— Нет. С Астаховым я расстался несколько минут тому назад. Ваша помощь может понадобиться. Это не приказание. Как хотите, — неожиданно закончил он и, увидев на дороге «санитарку» с красными подфарниками на крыльях, быстрым шагом направился к штабу.

Не раздумывая, Леночка заперла библиотеку и бросилась бежать вслед за Комовым. Яркий свет фар, на мгновение ослепив ее, погас. «Санитарка» остановилась. Из кабины вылез подполковник Вартанян и быстро прошел в штаб. Майор открыл дверцу машины и помог Лене подняться в кузов.

— Помните, Лена, никаких вопросов, — сказал он девушке и предупредил медсестру: — Товарищ Ярцева, с вами поедет Устинова, доложите об этом подполковнику медицинской службы.

И вот на узком сиденье — здесь большее место занимали носилки — сидят рядом Лена и Ярцева, напротив них — два санитара. Машина идет все быстрее и быстрее, подпрыгивая на кочках, стремительно спускаясь в овражки, сотрясаясь на корневищах проселочной дороги. На одном из поворотов их обогнал газик замполита.

Стрелки часов двигались томительно медленно. В нетерпеливом ожидании командир полка сидел на скамейке возле СКП и курил. Прямоугольник УКВ, похожий на ранец школьника, стоял здесь же на траве. Обычно по такому аппарату на СКП принимали сообщения с полигона о результатах стрельб, теперь же этот аппарат служил связью с оперативной группой.

— Я — «Радуга»… Я — «Радуга»… Я — «Радуга»… — через равные интервалы давал позывные радист.

Учение шло своим чередом, самолеты взлетали и уходили в зону. Вспыхнув, лучи прожектора светлыми клиньями ложились на грунт, откуда взлетали машины. На металлической взлетно-посадочной полосе была только «спарка» № 903. С включенным двигателем, нетерпеливо дрожа на малых оборотах, самолет стоял у старта в ожидании приказа.

— Я — «Радуга»… Я — «Радуга»… Я — «Радуга»… — без интонаций, монотонно произносил радист.

Полковник Скопин бросил недокуренную папиросу в бочку с водой. Окурок зашипел и погас. Прошло еще десять минут, и по тому, как радист произнес: «Да! Я — “Радуга”!» — полковник понял, что позывные приняты, и подошел к аппарату.

— Товарищ полковник, есть связь! — доложил радист и передал наушники командиру полка.

Прошло еще несколько минут. Астахов узнал голос подполковника Ожогина:

— Двадцать седьмой, для связи, как слышите?

— Слышу хорошо! — ответил он.

— Взлет разрешаю!

Астахов увеличил обороты двигателя и, уже отпустив тормоза, услышал напутственное слово полковника Скопина:

— Двадцать седьмой, помните — горячее сердце и холодный рассудок! Там, где нужен расчет, — ярость плохой советчик!

Стоя на командном мостике с микрофоном связи в руке, полковник наблюдал за тем, как, сверкая зелено-красными бортовыми огнями, самолет легко оторвался от земли, и его огоньки, словно несколько новых звезд, слились с звездным шатром неба.

Астахов вел самолет на заданной высоте, курсом на совхоз «Ясный». Молчание его тяготило.

— Алексей, как слышишь? — по внутренней связи спросил он Бушуева.

— Слышу хорошо, — и, понимая состояние Астахова, добавил: — Ничего, Гена, два таких здоровых парня, как мы с тобой, управятся с ним без труда, вот увидишь!

Шла вторая минута. Астахов различил темные силуэты металлических мачт высоковольтной линии. Правее начинались кукурузные поля совхоза, за ними — луга, о которых говорил «Левыкин».

Астахов развернул самолет против ветра, включил фару и пошел на посадку. Это были мгновения, требующие мобилизации всех сил, большого летного мастерства, а главное — того внутреннего чутья летчика, которое дается не каждому. Астахов выпустил посадочные и тормозные щитки. Погасить скорость не удалось. Самолет пробежал весь луг и остановился только возле первых кустов леса, ограждающего совхозные хлеба от жестких северо-восточных ветров.

Расстегнув привязные ремни, сдвинув фонарь, Астахов встал на сиденье и осмотрелся.

От темной гряды леса отделилась тень человека и вошла в светлую, освещенную луной, полосу. Астахов узнал «Левыкина» и спустился на землю.

«Левыкин» шел не торопясь по лунной дорожке. Впереди него плыла большая черная тень. Ему был виден весь самолет и летчик возле правой плоскости. Засунув руку в карман, он подошел близко к Астахову и спросил:

— Николаев в кабине?

Боясь выдать себя, Астахов молча кивнул головой.

«Левыкин» обошел летчика и, вскочив на плоскость, вдруг увидел бегущих к самолету людей.

В тот момент, когда он выхватил пистолет, Астахов, схватив его за ноги, рванул на себя. Упав грудью на плоскость самолета, «Левыкин» ногой ударил летчика в лицо. Удар, нанесенный ногой, обутой в тяжелый с металлической подковой ботинок, был так силен, что Астахов опрокинулся навзничь. Не заметив его падения, преступник перевернулся на спину и наугад послал в темноту выстрел. В это мгновение Бушуев нанес ему удар рукояткой пистолета в голову. Теряя сознание, «Левыкин» покатился по плоскости, но, подхваченный несколькими парами рук, даже не упал на землю.

Осветив сильным карманным фонарем лицо Астахова, подполковник Вартанян осмотрел его:

— Я думаю, товарищ подполковник, что костных повреждений нет. Через неделю будет в строю.

Еще не сознавая, что с ним происходит, Астахов очнулся на носилках. Его охватило чувство умиротворения и покоя. Он плыл на большой, пахнувшей смолой лодке по широкой, величественной реке… Был полдень. Геннадий лениво загребал тяжелым распашным веслом, и с лопасти, когда она поднималась над водой, скатывались сверкающие жемчужины брызг. Впереди него за таким же веслом сидела Лена, и когда, нагнувшись вперед, она заносила весло, он видел на ее шее веснушки… Дремотная, ленивая тишина… Скрипят уключины…

Скрипят ремни на поручнях носилок.

Лена склонилась над Астаховым и осторожно подложила под его голову свои холодные ладони. Он открыл глаза и увидел матовый плафон автомобильного кузова, затем Лену. Астахов воспринял ее как хорошее, доброе сновидение, подняв руку, нашел ее пальцы и крепко, словно боясь потерять вновь, прижал их к своему затылку и закрыл глаза.

Капитан Данченко подал подполковнику найденный в траве бесшумный пистолет калибра 7,65. В кармане комбинезона он обнаружил концертино и, взяв за ременную петельку, протянул инструмент подполковнику Жилину. Мехи растянулись, издав звук грустный и протяжный, как вздох.

— У кого-нибудь есть чем отвернуть винты? — спросил подполковник.

Бушуев протянул ему отвертку. Жилин отвернул три шурупа, придерживающие одну из крышек с перламутровыми пуговками ладов, и, сняв ее с концертино, показал содержимое инструмента капитану Данченко:

— Вы, товарищ капитан, хотели видеть приемопередаточную станцию, вот она. У этого «инструмента» не ищите производственной марки: в таких случаях фабричное клеймо стыдливо скрывают.

Жилин подошел к преступнику, поднял его запрокинутую голову и, увидев на висках среди волос тонкие рубцы швов, сказал:

— Следы пластической операции. Чтобы изменить внешность, ему подтянули на висках кожу, отчего глаза и приняли эту удлиненную форму разреза.

С большим трудом удалось доктору Вартаняну вернуть сознание преступнику. Он открыл глаза и непонимающим взглядом осмотрел окружающих его людей. Постепенно взгляд его становился все более и более осмысленным. Он заметил капитана Данченко, концертино в его руках, перевел взгляд на подполковника Жилина, приподнялся на локтях, иронически улыбнулся.

— Вы… думаете… что разговор… между нами… состоится. Нет!.. Разговора не будет! — бросил он, и быстро сунув в рот конец галстука, закусил его зубами.

— Вы еще раз ошиблись, но теперь, кажется, в последний раз, — ответил подполковник Жилин. — Обычно ампулу кладут в острый конец воротничка. Вы оказались изобретательнее и положили ее в конец галстука. Вот она, ее удалось найти.

Подполковник показал ему маленькую, точно капля воды, ампулу и резко закончил:

— Нет, разговор у нас с вами, Ползунов Григорий Николаевич, состоится, обязательно состоится!

Москва, 1955–1957 гг.

Примечания

1

Бахус — беселья у древних римлян.

2

Брадикардия — слабое наполнение пульса, в данном случае как результат повышения внутричерепного давления.

3

Вандея — область во Франции, которая во время буржуазной революции конца XVIII в. была очагом контрреволюционных восстаний. В переносном смысле «Вандея» — очаг контрреволюционного восстания во время гражданских войн.

Content

Виктор Михайлов
Под чужим именем

Уважаемые читатели!

«Шпионы, которые не вернулись…»

Под чужим именем

1. Глубокой ночью

2. Незваный гость

3. Один путь

4. Фрэнк

5. Счастливчик

6. Сон в руку

7. Веточка сирени

8. Католическое благословение

9. Майор Никитин

10. Начальник ОСУ

11. Черта, сделанная ногтем

12. Длинные ногти

13. Кассир банка

14. Гипотеза

15. Две встречи

16. Опять следы

17. Заказная бандероль

18. Личная жизнь

19. Письмо к жене

20. Секретарь горкома

21. Выходной день

22. На мезонине

23. Ниточка тянется

24. Берлинский адресат

25. Время не ждет

26. Необычное поручение

27. Крючок из проволоки

28. Пишущая машинка

29. Желтые пальцы

30. За бутылкой вина

31. Свидание в парке

32. Как человек

33. По замкнутому кругу

34. На Смоленщине

35. Штурмбаннфюрер

36. На автостраде

37. События развиваются стремительно

38. Хороший друг

39. Машина 10–88

40. Страницы биографии

41. Гроза собирается

42. Лицом к лицу

На критических углах

I. Криптограмма

II. Майор Комов

III. День обычный

IV. Падают цветы сурепки

V. Личное дело

VI. Выстрел в спину

VII. Гроза

VIII. Тупик

IX. В открытый грунт

X. Вторая пуля

XI. Девятый день

XII. Сверхчеловек

XIII. Заколдованный круг

XIV. Лена отправляется в город…

XV. Раздумье

XVI. Покушение

XVII. На критических углах

XVIII. Лабиринт

XIX. Третья пуля

XX. Письмо

XXI. Факты — упрямая вещь

XXII. «Душевный человек»

Вместо эпилога

Примечания