Дмитрий Корнилов

Любовь ушами

© ООО «Издательство Ресурс», 2020, оформление

© Корнилов Д. Б., 2020

Любовь как способ понимания и является той нитью Ариадны, которая может провести нас через любой методологический лабиринт… Если мы изучаем язык или поэзию, потому что любим их, то любовь эта сама задаёт методы нашей познавательной деятельности. Как во всякой любви, мы хотим всё знать о любимом, мы наблюдаем его привычки, склонности, свойства характера, разыскиваем свидетельства о нём, пытаемся его понять. Но главное, как писал ещё Платон в «Пире», – это желание рождать с тем, кого любишь.

М. Эпштейн

Так уж устроен язык. Это корень, из которого растет бесконечная человеческая глупость… Нельзя открыть рот и не ошибиться. Так что не стоит придираться к словам.

В. Пелевин

Словцами жемчуга…

Человек – это стремление, а не обладание. Человек – это поток, а не конструкция. Человек – это тайна, а не знание наперед. Человек – это путь, а вовсе не нечто предзаданное и априори понятное. Но и не проложенный кем-то и заранее известный образовательный маршрут. Человек – это усилие быть выше самого себя. Это усилие риска и усилие открытия. И вместе с тем – способность наиутонченнейшего наслаждения.

А что более рискованно, непостижимо и насладительно, чем язык? Если что-то и говорит про человека хоть что-то, то это, конечно, его язык. И все, что сказано про человека, может быть сказано и про язык. Язык – это не инструмент для достижения целей. Не средство коммуникации. Язык это музыка, стремление, поток, любовь и всегда неразгаданная тайна.

Об этом и пишет Дмитрий Корнилов в своей книге, которую кто-то может воспринять как самоучитель по самообразованию. Хотя и в этом будет часть правды. И нестандартным пособием по освоению иностранных языков кому-то она тоже наверняка предстанет (и это тоже правда). И все же не в этом, не в этом будет главное.

Дмитрий Корнилов написал потрясающую книгу про любовь.

Про то, как странно зарождается и рождается в человеке любовь, и про то, как не менее странно она живет в человеке. И про то, что язык – это и есть любовь. А человек есть язык. И язык, если он настоящий, а не фальшивая имитация языка, всегда есть человек = любовь. И потому эта книга про суть человека и человеческого. Про способность человека быть человеком, то есть собой, а не функцией от кем-то поставленных целей и задач.

Книга Дмитрия Корнилова – это книга, жанр и содержание которой невозможно сколько-нибудь однозначно определить.

Во-первых, это книга памяти. Книга, в которой собрано множество блестящих осколков, из которых выкладывается прихотливая мозаика памяти о том, «из какого сора» рождается человеческое «Я», рождается человек своим подлинным, «вторым рождением»

Во-вторых, это книга бытия, книга бытийности, книга подлинности. Книга о том, что такое настоящее, и как оно прорастает и может прорастать в человеке на протяжении всей его жизни. Эта книга о том, чем настоящее отличается от фальшивого, и как научиться жить настоящей, а не фальшивой жизнью.

Ну и, безусловно, это книга любви. Книга о том, что значит любить, и можно ли научиться любить. Например, язык в себе. И себя в языке. Так, чтобы нам с языком (хоть с родным, хоть с иностранным) было всегда и по-настоящему интересно.

Бессмысленно и бесперспективно пытаться овладеть языком. Но высочайшее наслаждение – отдаться во власть языка, нырнуть в стихию языка.

Вот почему эта книга не про обучение языкам, а про высокое искусство наслаждения языками. Когда мы не «учим язык», становясь рабами собственной учебы и тихо ненавидя – и учебу, и сам язык. А когда становимся прекрасными авантюристами и корсарами языка. Ну, или венецианскими купцами, отправляющимися в сказочную Индию и совершающими по ходу своего похода бездну открытий – и мира, и себя…

Ну, или ловцами жемчуга…

С ловцами жемчуга особая история.

Когда мы не скользим по поверхности языка, а ныряем всё глубже и глубже, и уже не в жемчуге дело, а в той немыслимой красоте, которую открывает нам подводное царство…

Ровно тогда, когда мы ныряем за жемчугом, мы – люди.

И потому эта книга о языках любви. Потому что язык – он в принципе про любовь.

Как наивны те, кто считает язык «сигнальной системой» или инструментом обмена информацией! Язык есть там и тогда, где и когда есть любовь. А все остальное – иллюзия языка.

Вот, к примеру, у совсем маленького ребенка, есть любовь. И оттого он осваивает язык, которому его никто не учит. А почему осваивает? Да именно потому, что есть в нем этот благословенный импульс любви. Любовь к миру, тяга к миру, страсть к миру и жажда понимания того мира, в который он почему-то попал, в него родившись. И ровно потому в ребенке есть та удивительная жажда языка, которая позволяет ему совершить невероятное: постичь и освоить язык окружающего мира с опорой исключительно на свои собственные силы.

Беда наша в том, что, становясь взрослее, мы утрачиваем этот дар открытости и любви. И вместо того, чтобы просто любить, начинаем высчитывать. Но счастливы те, в ком дар любви продолжает жить.

И тогда язык – хоть родной, хоть иностранный – не будет для вас мучительным и стыдным грузом собственной несостоятельности, а будет волшебной и счастливой музыкой жизни и наслаждения жизнью.

Вот о чем книга.

А еще это книга о том, чем живое отличается от механического, и почему настоящая встреча с языком начинается только с душевного движения, только с душевного порыва, а вовсе не с суммы тех или иных технических приемов, как уверяет школа.

Впрочем, не нужно думать, что содержание книги Дмитрия Корнилова – исключительно романтическая философия. Помимо всего прочего, она и вполне инструментальна, представляя собой живую энциклопедию разных систем, приемов и способов изучения иностранных языков. В том числе, изобретенных самим автором.

Да и вообще, это энциклопедия. Маленькая энциклопедия тех мелких подробностей, из которых только и рождается история человеческой души (а чем еще является история, как не этим?).

Ну и про школу эта книга, конечно, тоже.

Про школу, убивающую в человеке человека, и про школу, которая человека в человеке взращивает. Про школу глухих стен и школу открытых горизонтов. Про школу, отнимающую у человека жизнь, и школу, жизнь дарующую.

Готовы ли мы к встрече с этой второй школой? С трудной и счастливой школой созидания человеком своего Я? Со школой, которая позволяет человеку увидеть себя как горизонт? Со школой, которая сама есть бесконечный процесс самоизменения?

И это вовсе не школа тех или иных внешних обстоятельств (стены, методики, техническое оснащение – да какая, в сущности, разница?). Это вечная школа созидания человеком самого себя и школа вечного выхода за границы самой себя. Потому что только тогда человек соразмерен самому себе. Себе как возможности. Себе как горизонту. И только тогда школа соразмерна человеку как Замыслу. Соразмерна человеческой культуре.

Ну и еще, конечно, это книга про педагогику слуха. Потому что педагогика – это и есть слух. И ничто больше.

Доктор психологических наук, кандидат философских наук, профессор Александр Лобок

Введение

– Не надо меня кормить, я могу сам есть!

Нормальный ребёнок

Здравствуйте, дорогой читатель!

Вы хотите выучить английский, научиться играть на гитаре или вслепую набирать тексты?

Прекрасно! Но теперь решайте: вы хотите научиться – или вы хотите, чтобы вас научили?

Решили? Выбрали? Отлично!

Теперь сюрприз: второй вариант – это обман. Подстава. Развод.

В чём секрет фокуса? – очень просто. Вы будете платить за то, чтобы вас научили – но в действительности вы либо научитесь, либо нет. Если научитесь – значит, вас хорошо учили. Если нет – значит, вы плохой ученик. Вот так-то.

Но язык-то не обманешь. То, чем вы собираетесь заниматься, так и называется – учиться. Учить себя.

Вступая на эту тернистую дорогу – учить себя, – осознайте сразу, что вы лишаете потенциального клиента огромную армию преподавателей и владельцев языковых (или прочих) курсов, чья работа – потихонечку (как можно медленнее, ведь оплата почасовая) кормить вас манной кашей с ложечки. Причём ложечка должна быть не слишком тяжёлой, потому что преподавателю трудно: вас много, а он один.

Не поддавайтесь: вы здоровый человек и заслуживаете здоровой полноценной пищи. Не открывайте пассивно рот, чтобы вас накорми… ой, то есть научили. Ешьте сами! Вы настолько самостоятельны, что даже в состоянии приготовить себе блюдо по вкусу. Сервировать его. Угостить друзей. И однажды позовите к себе на обед тех, кто вас хотел кормить с ложечки.

Сколько сил и времени нужно, чтобы доехать до курсов, хотя учиться можно и дома! Сколько денег вы платите репетиторам, курсам, школам и «тренерам» – денег, которые можно было бы потратить по-другому. И самое (для меня) главное: почему нужно полагаться на кого-то, платить кому-то и давать вести себя за ручку – если я могу сам?

Ведь почему вы идёте на курсы? Потому что – простите – боитесь взять на себя ответственность за своё собственное образование. Вам кажется, что выучить тот же английский – это так сложно, что самостоятельно вы с этим ни за что не справитесь. Именно этот ваш страх и составляет экономический фундамент процветания индустрии дополнительного образования.

Берите ответственность на себя! Вполне возможно, вам и в самом деле понадобится помощь. Но используйте её так, как вы сами считаете нужным, и в нужном вам объёме.

Обратите внимание, что в тексте я обращаюсь к вам то как к ученику, то как к учителю. Это не ошибка и не небрежность, а моя изначальная установка: вы и есть и ученик, и учитель. Каждый из нас – всегда чей-то ученик, чей-то учитель, свой собственный ученик и свой собственный учитель.

Я бы не сказал, что цель этой книги – лишить языковые школы и курсы работы. Но я буду рад, если кто-то, прочитав ее, решит, что он без них обойдётся, сам научится тому, чему хотел научиться, и поможет другим. Часть сэкономленных таким образом средств прошу пересылать автору книги.

Неметодические не-указания

Не бойтесь сумы, не бойтесь тюрьмы, не бойтесь мора и глада,

А бойтесь единственно только того, кто скажет: «Я знаю, как надо!»

А. Галич

…Делай, как я. Это значит – не надо за мной!

Колея эта только моя! Выбирайся своей колеёй!

В. Высоцкий

Прилетает спам в личку: «Михаил, не хотели бы узнать о новом способе изучения английского языка в короткий срок?». У меня в это время в соседнем окне открыта книжка «Nouvelle methode pour apprendre facilement, & en peu de temps la langue latine» 1644 года («Новый метод для изучения латыни легко и в короткое время»). Померещилось на секунду, что ребята из семнадцатого века резко вломились в двадцать первый.

Михаил, ведущий группы Linguista sum, VK

Дело в том, что я вовсе не собираюсь делать вид, будто знаю, как надо. Эта книга не сборник рецептов. Да, вы найдёте здесь советы, и довольно много. Но всё это советы для самостоятельных. Это заметки о том, как можно идти своим – вашим! – путём.

Признаюсь, есть у меня в жизни привычка давать непрошеные советы. Хотя, с другой стороны, без такой привычки вообще никто ничего бы не написал. Но вот чего я не люблю, так это отвечать на незаданные вопросы, кормить сытых и учить тех, кто не учится.

Поэтому, руководствуясь, с одной стороны, привычкой давать непрошеные советы, а с другой – привычкой не отвечать на незаданные вопросы, я решил сделать две вещи.

Во-первых, собрать накопившиеся ответы на заданные вопросы. Не только ответы словами. И не только ответы на чужие вопросы. И не только ответы на вопросы, о которых я знал, что это вопросы. И, во-вторых, дать почитать эти вопросы и ответы тем, кто ещё не сформулировал своих, но стоит перед принятием решения.

Мой читатель – тот, кто находится в состоянии вопрошания. Тот, кто не знает. Поэтому будем считать, что он уже просит совета, только ещё не смог сформулировать вопрос. А то я никогда не начну книгу, всё так и буду ждать, когда меня спросят.

Так вот. Я не знаю, как надо. Но зато я могу рассказать, как это было со мной. У меня. В моём случае. И могу рассказать – подсказать – как можно. Вам будет легче нащупать свой путь, если я расскажу, как нащупывал свой. Всегда приятно знать, что люди уже ходили своим путём и не возвращались. А шли дальше.

Читая, имейте в виду:

Учиться – не означает посмотреть, как правильно, выучить, и повторить.

Учиться означает – посмотреть, как делают другие, подумать и сделать по-своему.

Почему роман

Как роман? Разве это роман? Да. Есть развитие, есть проблемы, есть масштаб – и есть любовь.

Уже есть одна замечательная книга об учении, которую автор назвал романом. И пояснил, почему: потому что это книга о любви. О любви к учению. «Такой же драматичной, как и всякая любовь».

Вспомнили? Симон Соловейчик. «Учение с увлечением». Это такая замечательная-презамечательная книжка, что её непременно нужно прочесть. Но! Симон Львович Соловейчик написал книгу о любви к неизбежному, обязательному учению. К такому, которое никуда не денется, так что лучше уж полюби – а то хуже будет. Учиться же всё равно придётся! В общем, вы уже поняли: это книга для школьников.

Тяжкой судьбе тех, кому учение вменили в обязанность, я могу помочь только советом обратиться за советом к Симону Львовичу – или пожеланием бороться за свободу и добиться ее. Ведь есть и другой прекрасный автор, Иван Иллич, провозгласивший «право на неграмотность».

Но моя книга для тех, кто хочет учиться и кого никто не заставляет. Для добровольцев. Для желающих. Для свободных.

Любовь происходит между свободными. Между свободным языком, а не кастрированным «предметом» – и свободным человеком, восхищённым этим языком и мечтающим овладеть им. Познать его. Подчинить своей воле. Заставить гореть и трепетать. Отдаться ему. Дать ему возможность говорить собой. (Или, как у Хайдеггера, «это не мы говорим языком, это язык говорит нами»?)

Если вы с языком начинаете встречаться, начинаете ваш роман, у вас обоих впереди масса приключений, путешествий, встреч, испытаний, побед и поражений. Это совместная жизнь в самом прямом смысле слова.

И ведь количество романов ничем не ограничено. Как и с женщинами (или с мужчинами). Мы ведь договорились, что мои читатели – свободные люди. Они смело идут вперёд, навстречу новому.

В этой книге я расскажу вам о своих романах с несколькими языками – и о других историях любви.

Попутно буду отвлекаться на теоретические рассуждения и давать те самые непрошеные советы. Но главное – это романы. В них вся эротика. Весь трагизм. И радость.

I love you

Повесть о школьных годах, или Почему мы учим, учим, а ничего не умеем

Предупреждаю, дорогой читатель. Из всех моих любовных историй с языками эта – самая трудная. Её трудно рассказывать, потому что её вроде бы и не было – то ли ещё не было, то ли уже. Может быть, мы не полюбили друг друга может быть, просто пока не встретились.

…Я всё же не оставляю надежды встретить однажды её лицом к лицу. И посмотреть ей в глаза. Я даже знаю, какие они. Они серо-голубые, в них дрожит влага – это слёзы радости от долгожданной встречи со мной. А уж я-то как рад.

Она серьёзная и непонятная. Даже красота её нездешняя. К ней нужно будет долго привыкать, и я охотно займусь этим.

Хорошо, что она такая спортивная – может, наконец-то, на велосипед сяду и плавать научусь. Но в любом случае придётся перестраиваться. Она из другой жизни – той, к которой я, наверное, ещё не готов. Можно сказать, что нам не давали встретиться все эти годы. Но ведь во всём, что происходит в нашей жизни, виноваты только мы сами. Значит, мы просто ещё не пришли друг к другу. Мы не готовы к встрече. Но я знаю: она состоится. И мы будем гулять по набережным Темзы и полезем в горы в Шотландии, и будем искать в Уэльсе пещеру, в которой жил Хризофилакс, и прокатимся на ободке Лондонского Глаза, и она будет смеяться над моей высотобоязнью, которую мне не утаить, как шило в мешке: полезу обниматься, а ладошки-то потные.

Да помогут нам святой Владимир и святой Иосиф.

Предыстория

До четвёртого класса в моей жизни не было никаких иностранных языков. Мои дедушка и бабушка в молодости жили в Германии, но вопрос «а как же они с немцами разговаривали?» как-то не возникал у меня. Считалось, что мама хорошо знает немецкий. Однако это оставалось семейной легендой. Язык, впитанный ею в детстве от немецких друзей и подружек, был потом благополучно убит советской школой и пединститутом. Иностранные языки не звучали вокруг меня. Среди множества книг на полках домашней библиотеки были (они и сейчас есть) две книжки на немецком: «Was ist das fu¨r ein Stein?» (геология и металлургия были специальностью деда) и «Fögel unseren Felder» (мама была учителем биологии и химии).

О других языках и речи не было. Но когда перед началом четвёртого класса нас разбивали на две группы: кто будет учить немецкий, а кто английский – родители решили, что немецкому меня мама научит, если понадобится (о, мечты!), поэтому надо идти на английский. Брату деда, Ивану Васильевичу Моисееву, доктору наук, работавшему в Курчатовском институте, были заказаны дефицитные детские книги на английском и пластинки. Помню, как пришла посылка из Москвы, а там!.. Стихи советских писателей на английском! Кажется, Маршак. Чуковский, «Путаница». И – Андерсен с прекрасными чёрно-белыми иллюстрациями: аквамарин обложки, прихотливые изгибы, нагая русалочка – ар нуво. Жаль, очень жаль, что… на английском. И что потом потерялась. Стоит ли говорить, все они так и остались непрочитанными. А пластинки – непрослушанными. Ну, как возможно это слушать? Кто не помнит – найдите выпуск «Ералаша» про мальчика, у которого все животные выучили английский по этим пластинкам. В этом и есть сермяжная правда: попугаю нетрудно запомнить бессмысленно повторяющиеся фразы – ведь они для него в любом случае ничего не значат.

СОВЕТ РОДИТЕЛЯМ: не рассчитывайте на то, что ребёнок будет читать книжки на непонятном ему языке, в то время как вокруг масса интереснейших книг на родном. Сами-то вы, наверное, не будете читать книжку только потому, что она, видите ли, на иностранном языке?

И ещё ВОПРОС: чего ради, спрашивается, ребёнок станет слушать какие-то аудиокурсы? Вот чего ради?! Не поленитесь, пожалуйста, ответить на этот вопрос всерьёз, то есть найти причины, которые могли бы побудить к слушанию аудиокурсов.

У каждого советского ребёнка была своя личная Англия. Ну-ка, припомним наши любимые детские книжки? Не знаю, как у вас, а у меня – «Мэри Поппинс» и «Алиса в стране чудес». А самой первой книжкой, которую я вообще помню, были «Рассказы о маленьком автомобильчике» Л. Берг. Автомобильчик был жёлтый (я недавно нашёл эту книжку для младшего сына, и оказалось, что он красный. Но я-то помню, что он был жёлтым – и с тех пор хочу маленький желтый автомобильчик!) и громко говорил «Банг!». Любимые книжки моего сына – «Винни Пух» и «Остров сокровищ», дочки – «Питер Пэн» и та же «Мэри»; младшего сына – «Винни Пух» и «Медвежонок Паддингтон». Но вот парадокс: с английским языком всё это почти никак не ассоциируется. Наша детская Англия говорит по-русски, в блестящих переводах С. Маршака, Б. Заходера или Н. Демуровой. («Аню в стране чудес» мои дети тоже знают.) Так что о каких-то pre-listening skills говорить не приходится.

И сознание моё перед первой встречей с первым в жизни иностранным языком было вполне незапятнанным. Или напротив: уже запятнанным осознанием отчуждения, чуждости иностранного языка, изначальным отношением к нему как к школьному предмету. (Та пародия на английский, которая происходит сейчас в первом классе, где учится мой сын, тоже никак не затрагивает его лично. Интересно, неужели всё-таки карма?)

Первый урок

Наконец, то ли второго, то ли третьего сентября мы впервые переступили таинственный порог кабинета английского языка.

Что помню? 1) Возбуждение от встречи с новым. 2) Таблички с образцами английских прописных букв над доской. Года через два их сменили таблички с печатными буквами. Как раз в это время как в Англии, так и в СССР сочли излишним учить детей писать письменными буквами.) Так что нас всей этой ненужной каллиграфией уже не мучили, но я выучился-таки писать по-письменному, глядя на те таблички, пока их не сняли. 3) Наталья Владимировна повесила на доску карту Великобритании и рассказывала нам о ней по-английски (!) то же самое, что потом пересказала по-русски. Она тщательно выговаривала название газеты Morning Star как «монин стаа», и меня поразило несоответствие его звучания написанию «Морнинг стар» под карикатурами в «Крокодиле». Кроме того, она посоветовала нам читать журналы «Англия» и «Америка», подчеркнув, что это лимитированные издания и так просто на них не подпишешься. У моей тёти хранилось несколько номеров «Англии», они станут моим любимым чтением попозже, а во время перестройки тираж и «Англии» и «Америки» возрастёт, и я буду покупать их в киосках вместе с «Европой» и «Германией». А потом все эти журналы закроют один за другим в связи с успешным выполнением их задач: пропаганда западного образа жизни была больше не нужна. Убедили.

А пока на дворе 1980 год и я учу английский в Усть-Каменогорской школе № 29.

Английский? Как бы не так. Для родителей, у которых ещё остаются какие-то сомнения на этот счёт: есть непреодолимая пропасть между школьным предметом и реальной вещью с тем же названием. Есть физика и школьный предмет под названием «Физика» (без кавычек не употреблять). То же самое и с иностранным языком. Задача учителя – не английскому научить, а программу выполнить. Программу, которую к тому же не он придумал. Так что собственно английского языка на уроках английского языка было довольно мало. А что же было?

1. Транскрипция.

Во-первых, было такое великое и ужасное слово: «транскрипция». Вместо того чтобы учиться понимать и говорить по-английски, мы «учили звуки». Вместо того чтобы петь песенки, играть, смеяться и радоваться пониманию мира при помощи нового языка – овладевали великой премудростью: как правильно записывать эти звуки знаками фонетической транскрипции. Взять бы за шкирку того, кто придумал изучать эту транскрипцию в школе. Как можно преподавать недоверие к собственным ушам? – Дети, запомните: ваши уши ничем вам не помогут! Мало ли, что вы слышите? Надо услышанное записать. Специальными значками. Нет, нет, не буквами!

2. Тишина.

Ещё один анекдот из школьного кабинета английского языка.

Сидит себе тихонько наш пятый «Б» и переводит очередной опус про семью Стоговых или Браунов (их английские двойники), не помню. И вдруг поднимает руку отличница Лена Ошлакова (ныне живёт в Атланте, USA) и спрашивает: «Наталья Владимировна, а как gas переводится? Ой…» Нужны ли комментарии? Дружный смех аудитории свидетельствовал о том, насколько это идиотская идея – тишина на уроке языка.

Язык должен звучать. И это должно быть не чтение вслух текстов, а живая разговорная речь, песни и стихи.

3. Учительницы.

В нашей небольшой школе учительница английского была только одна, Наталья Владимировна. Но когда мы пошли в пятый класс, пришла вторая, и звали её… ТОЖЕ Наталья Владимировна.

И я влюбился.

Она была похожа на добрую Мэри Поппинс.

У неё был необычайно, необычайно, невероятно милый носик, курносый не вверх – а чуть-чуть-чуть вбок. И с маленькой ложбиночкой на кончике. Ах.

И ещё она была необыкновенным человеком, уникумом – она знала сразу ДВА иностранных языка. Представляете? Английский и немецкий. Вот. А вы, небось, и не слышали, что такие чудеса бывают.

А потом пришла третья. С длинннннными белыми волосами. Перекись. (Советская провинциальная школа, 1983 год.) С королевской осанкой. С АМЕРИКАНСКОЙ улыбкой и американским же лицом. Марина Ивановна. Очень скоро, по-моему, скорее, чем разменяет четвертый десяток, она станет директором, и от всей нашей старой школы, которая заслуживает отдельной книги, через несколько лет останется только здание – и она. Маринушка.

Язык она знала хорошо. (Хотя и забыла однажды, как будет по-английски «календарь»; пришлось подсказывать методисту, присутствовавшему на уроке.) И методически была подкована. Холеричности бы только поменьше, и любви к людям побольше – цены б ей не было. А то с её приходом английский стал ещё и самым страшным уроком. Боялись мы Маринушку, боялись, и свободной, раскованной английской речи страх этот никак не способствовал. А она ведь горела амбициями именно научить нас говорить. Переводы текстов про Стоговз фэмили – это был для неё позавчерашний день. Нашу первую добрую Наталью Владимировну, которая звёзд с неба не хватала, она презирала, и вскоре выдавила её в начальные классы. Но всё-таки как же с говорением? – А для этого существуют

4. Топики!

Вот ещё одно волшебное слово в ряду таких, как транскрипция, переводы и составление предложений. До сих пор помню, с шестого класса: «Hobby is something that people like to do for pleasure». И по гроб жизни не забуду. И ни слова больше из того топика. Имитировать речь, выучив наизусть готовый текст – как вам идея? А сейчас и книжки есть с готовыми «топиками». Выучиваешь такую наизусть – и, пожалуйста, сдавай экзамен.

Есть аргументы в пользу механической зубрёжки в больших объёмах? – Поделитесь, пожалуйста. Довод про Маркса, который для тренировки механической памяти заучивал стихи на незнакомых языках, не принимается: как я понимаю, топики нас заставляют учить не для тренировки механической памяти. А для чего тогда? Чтобы создать видимость способности говорить на разные темы? Чтобы заучить побольше слов на разные темы?..

Предлагаю другой подход: читать, смотреть, слушать – а потом обсуждать. Говорить надо об услышанном. Тогда и не придётся ничего зазубривать. К тому же разговор – это не монолог. Для тренировки умения держать речи, делать доклады топики тоже не подходят: хорош оратор, заучивший свою речь наизусть, предварительно написав её на бумаге.

Топикоманы забывают одну важную вещь: устная речь – это не произнесённая вслух письменная, а письменная речь – это не записанная устная. Они функционируют очень по-разному, и мозг работает по-разному с устной и письменной речью.

Слава Богу, к сожалению, Марина Ивановна отказалась от нашего класса (слишком много у нас было, по её мнению, «дураков»), и в девятом – десятом работала с нами прекрасная Наталья Владимировна – Мэри Поппинс. И мы перестали говорить, хотя бы и насильно, а занялись милой программой-минимумом, то есть опять-таки переводами текстов с английского на русский. И за два года спокойно разучились разговаривать. Зато хоть не боялись на английский ходить; лично мне для страха и ужаса хватало алгебры и физики.

Что же здесь не так? Если хотите, давайте разбираться по порядку.

Итак, транскрипция.

Вы только представьте: мало того, что язык новый – это серьёзная нагрузка на мозг, который должен разобраться в хаосе новых звуков и структурировать их. Давайте ещё сразу же читать и писать. На незнакомом языке, ага! Так и этого мало!! Давайте ещё, чтоб окончательно детей замучить, заставим их сначала (!) писать слова незнакомого им языка специальными значками, которые используют специалисты по фонетике; пусть они у нас эти значки выучат, пусть целые диктанты ими пишут. В конце концов, они в школу учиться пришли или в бирюльки играть? Не ищем лёгких мы путей! Ни для себя – ни для детей! Другой логики здесь я не вижу. А теперь —

СОВЕТ: не верьте тому, кто скажет вам, что звуки можно записать. Звуки звучат. Их можно записать только при помощи звукозаписывающей аппаратуры, а не ручкой в тетради.

Не верьте и тому, кто скажет, что буквы можно сказать или произнести: буквы пишут, и произнести их нельзя при всём желании, даже фигурально, образно или в переносном смысле. Связи, которые устанавливаются в мозге между письменным знаком и звуком, чрезвычайно сложны; к чему заставлять проделывать эту работу того, кто только начинает овладевать новым языком? Ему бы сначала привыкнуть – не к «звукам», а к звучанию нового языка! – и научиться потихоньку что-то лепетать на нём. А уж потом к буковкам. А вот когда вырастет и станет лингвистом – тогда, может быть, ему в научных целях и понадобятся знаки фонетической транскрипции.

Во всей этой истории с «транскрипциями» скрыта даже не одна глубокая ошибка, а несколько. Язык входит в нас через уши и выходит через рот. Что происходит при первом соприкосновении с новым языком? Новым, неожиданным и непривычным нагрузкам подвергается именно слуховое восприятие. От того, как справятся уши – на самом деле, уши и мозг – со своей задачей превратить шумовую кашу нового языка в нечто структурированное и наделённое смыслом – будет зависеть успех всего предприятия. В частности, успешность попыток рта воспроизвести услышанное. Поэтому главное вначале – слушать речь на новом языке, не «звуки», и даже не слова – а речь. Слушать её не с диска, где она лишена контекста – а от живых людей в реальной ситуации, когда контекст – игра, например, – позволяет с чем-то соотнести услышанное, то есть создаёт возможность понимания.

Далее. Нелогично пытаться помочь мозгу решить сложную задачу – разобраться в непривычном языке – заставляя его решать ещё более сложную задачу: овладеть для этого новой знаковой системой. Ни один ребёнок (и ни один здравомыслящий взрослый) не поймёт, зачем, кроме букв, нужны ещё какие-то значки, предназначенные для той же цели – «записывать звуки». Зачем эти звуки записывать – тоже непонятно. Между прочим, сейчас этот недуг с «записыванием звуков» и вообще с фонетикой поразил уже и преподавание родного языка. Мои дети в «дошкольном детском центре» раскрашивали разными цветами не просто гласные и согласные, а ещё и мягкие и твёрдые, щелевые и заднеязычные, губные и взрывные, носовые и альвеолярные… Ну, преувеличиваю, преувеличиваю. Но – к тому идёт. А зачем?.. А затем, что кто-то отработал бюджетные деньги. Как умел. И не нужно, совсем не нужно, искать за всей этой теорфонетикой для первоклашек никакого глубинного смысла: в ней – с точки зрения начальной школы – нет вообще никакого смысла. Как нет его и в «транскрипциях» на уроках английского.

А вот ещё был случай: начал человек учить французский, пошёл в магазин за словарём, потом жалуется: «Было несколько словарей, ни один не купила. Там нигде транскрипции нет!»

Но как же научиться говорить на чужом языке? Ведь его звуки совсем не такие, какие привык слышать и произносить ребёнок. Разве их не надо изучать?

Каков вопрос – таков и ответ. Почему, говорите, ребёнку без труда даётся речь на родном языке? Правильно – потому что привык. Понимание языка и речь – это дело привычки. Не изучения, не понимания – а привычки. Так же, как навык езды на велосипеде или игры на гитаре. Как любой моторный навык. Овладение языком – не когнитивный процесс, а моторный. Когнитивные процессы становятся возможны по мере овладения языком. Язык нужен для мышления, он – его предпосылка. Использовать мышление для первоначального овладения языком означает ставить телегу впереди лошади. Чтобы было, что переваривать, нужно сначала съесть кашу.

Расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие: кстати, о велосипедах

Язык состоит не из слов – он состоит из движений. В процессе речи, в том числе и письменной, или мысленной, мы производим много-много движений. И, кстати, не все они, а только некоторые порождают звуки. Речь и даже восприятие чужой речи сопровождаются огромным количеством непрерывных микродвижений. Насколько они необходимы для процесса речи, можно проверить, попытавшись поговорить, будучи крепко связанным. Будет очень трудно. Отсюда вывод: чтобы легко научиться воспринимать речь и говорить, нужно расслабиться.

Бывает, ученик ужасно старается что-то выговорить. Посмотришь, как человек мучается, скажешь: «Да вы не старайтесь, вы, наоборот, расслабьтесь – и всё получится!» Если случай лёгкий, и человек может произвольно расслабиться – то, как правило, бывает поражён результатом: «Получается!»

Любой тренер подтвердит: если у нас что-то не получается – значит, мы недостаточно расслабились. Расслабление необходимо для свободного выполнения этих неосознанных микродвижений, из которых и состоит то конечное действие, которое является нашей целью: проехать на велосипеде от дома до ближайшего пляжа с девушкой на багажнике, сыграть первую часть «Лунной сонаты» (реже, гораздо реже – вторую или третью!), или сделать на французском языке доклад в ЮНЕСКО о проблемах интеграции мигрантов в Казахстане.

Расслабиться необходимо только тем, кто напряжён. Лучше бы как в анекдоте: «Вы как расслабляетесь? – А мы не напрягаемся». Но в современном мире таких мало. Нам с вами, скорее всего, нужно ещё учиться расслабляться. Для этого требуются:

• приятная атмосфера,

• естественная подвижность,

• ритм.

Мы с вами пока о школе? Ну, если так, то приятную, раскованную атмосферу должен создавать учитель. Всем должно быть хорошо на уроке – и ему в том числе. А для этого занятия языком с детьми не должны быть уроками языка. Самый лучший урок иностранного языка с первоклассниками, который я видел в жизни, был уроком труда. Дети шили чехольчики для иголок. Только вот беда – учительница говорила не на родном языке детей. Школа была в Казахстане, а учительница – из Германии, ни бум-бум ни по-русски, ни по-казахски. Но никто так и не вспомнил о языковом барьере, ни она сама, ни дети. Конечно, можно и поиграть, и в саду поработать, и песенку спеть. Только это всё должно быть ненавязчиво. Дети – практики, кинестетики и эмоционалы (хотя над их эмоциональным миром ещё работать и работать). Они воспримут любой язык, если он пройдёт «по касательной», если он будет по делу или в игре. (Помните, почему в Простоквашине уважали дядю Фёдора? Нет? Он не бездельничал, а всё время делом занимался или играл.) Игра – это дело, а дело (о чём нам, «взрослым», не мешало бы помнить) – это игра. Дело или игра и создают потребную нам непринуждённую подвижность.

Другой элемент непринуждённости и подвижности – это ритм.

Ловите ритм!

Непринуждённо и подвижно только живое. А живое пульсирует. Оно то сжимается, то разжимается. Это и есть ритм. У хорошего занятия сложный ритмический рисунок. В нём есть минимум три – четыре волны ритма разной длины: три – четыре части с чередованием активности и пассивности, напряжённого сосредоточения (вдох) и расслабления, отдачи и переработки (выдох). Ритмические игры. Песни. И так далее. Разнообразие ритмов выполняет ещё одну полезную функцию: не позволяет устать. Ритм тонизирует. И не обязательно частый ритм развесёлой песенки. Ритм может быть спокойным. Успокаивающим. Помогающим сосредоточиться. И в то же время тонизирующим.

СОВЕТ: если хотите без труда запоминать фразы – ловите их внутренний ритм! Прохлопывайте их, пропевайте, скандируйте, придумывайте что-нибудь в рифму – да что угодно. Ритм есть у каждой фразы.

Как это работает? А вот как. Жена делает уборку и говорит нам с дочкой: «На улице висит бельё!» Вместо того чтобы сказать: есть, капитан, как дождь начнётся – снимем! – я думаю: «Стоп-стоп-стоп! “На улице висит бельё… на улице висит бельё”… откуда это? А! Ну да! ”Над косточкой сидит бульдог, привязанный к столбу…”»

Предложение, составлять

ЗАДАНИЕ: составьте предложение из следующих слов, поставьте слова в нужной форме: кабинет, английский, в, язык, возвращаться.

Самое смешное, что, когда открываешь современный учебник иностранного языка – какой-нибудь Schritte International или Hеadway, – там те же яйца, что и в памятном учебнике про жизнь семьи Стоговых. Только в профиль. А может, даже и в прежнем ракурсе.

Между прочим, в учебнике по русскому языку у моей дочки то же самое: «Составьте предложение». Пазлы чем плохи? Тем, что их кусочки не имеют никакого отношения к реальной структуре видимого мира.

Дорогие авторы, а вы не замечали, что, когда вы говорите, вы не составляете предложений? Нет никаких кубиков, из которых их можно было бы составить. Их можно только проанализировать, выделить составные части, структурировать («разобрать по членам предложения»). Постфактум. Но не сконструировать. Мы не собираем предложения из конструктора, как не конструируем музыку из нот.

Вот что пишет всемирно известный Оливер Сакс, автор многочисленных книг по психологии и физиологии восприятия, в книге «Музыкофилия: рассказы о музыке и о мозге», известной у нас под названием немецкого её перевода «Однорукий пианист»: «Существуют такие особенности возможностей нашего музыкального воображения и нашей музыкальной памяти, которые не имеют себе соответствий в визуальной сфере, что может прояснить фундаментальное различие между тем, как работает мозг с музыкой и с изображением. Эта особенность музыкального, возможно, частично произрастает из того, что визуальный мир мы должны для себя конструировать, так что наши визуальные воспоминания с самого начала имеют селективный и личный характер, в то время как музыкальные произведения мы получаем в готовом виде, они уже сконструированы. Мы можем сотни раз конструировать и реконструировать визуальную или социальную сцену, но когда мозг вызывает из памяти музыкальный отрывок, его звучание будет тесно связано с оригиналом. Конечно, и музыку мы слушаем избирательно, в различных интерпретациях и с различными чувствами – но фундаментальные музыкальные характеристики музыкального отрывка – его темп, ритм, мелодический рисунок, даже тембр и высота звука – сохраняются как, правило, с высокой степенью точности».

Позволю себе вопрос: не относится ли та же особенность к звуковому восприятию вообще? И в частности, к восприятию языка? Не подводит ли нас многовековая привычка воспринимать речь как нечто сконструированное из знаков при помощи рационального мышления? Не в ней ли одна из причин повальных неудач школьного и послешкольного обучения языкам, в том числе и родному?

Лингвисты проанализировали предложения и поняли, как они устроены. Они и вправду так устроены, лингвисты молодцы. Но зачем же пытаться учить людей создавать речь, синтезировать её, используя противоположную операцию, анализ? Сами-то лингвисты не конструируют предложения, когда говорят.

Процесс идёт совсем иначе: мы слушаем, слушаем, слушаем речь окружающих в контексте. Реагируем, реагируем, реагируем… Услышанное запоминается и обрастает, обрастает, обрастает ассоциациями. Вырывается наружу и вызывает реакцию окружающих. И сами мы слышим то, что говорим. И реагируем на это. Так постепенно в нас прорастает / нами усваивается (как вам больше нравится) тот язык, на котором говорят окружающие. И все же прорастает или усваивается? Вообще-то, вопрос конечно, интересный. Мы вернёмся к нему попозже, хорошо? Пока для нас это не принципиально.

Главное: наша речь не результат инструментального обучения и не аналогия работы с конструктором, а результат моторного обучения, аналог дыхания, хотел написать – аналог танца, но сейчас и танцы разучивают по инструкции, механически, и музыку – механически, по нотам. Так что тут нужно другое сравнение. Примерно такое:

Язык – он как человек

Язык гораздо сложнее танца или музыки, это неизмеримо сложный, многоплановый организм. Я бы сравнил язык с человеком. Больше и сравнить-то его не с чем. Возможно, потому что язык – не часть, а целое? И именно язык делает человека человеком?

Нельзя по инструкции стать человеком: мужем, матерью, другом. Нужно просто быть открытым и внимательным к человеку, которого любишь. К людям вокруг. И они отдадут тебе самое драгоценное, чем обладают, – свою человечность.

Так и с языком. Будьте открыты ему и внимательны к нему. Найдите к нему ваш собственный подход. Узнайте его сильные и слабые стороны и не скрывайте от него свои. Знакомьтесь. Помогают учебники и инструкции? – замечательно! Но не в них дело. Чтобы язык открыл тебе свою человечность, свой способ видеть и слышать мир, заключённый в нём способ жить – откройся ему. Только тогда обнаружишь, что и он открыт тебе.

Не подходи к языку как к инструменту, которым нужно научиться пользоваться. Подойди к нему как к новому миру, который открыт для тебя.

Между прочим, что хорошо помнится из уроков английского – так это именно стихи.

I have a jolly Jumping Jack.

See how well he jumps:

up and down, up and down,

he jumps and jumps and jumps.

Или:

A fat

rat

sat

at the map.

И уж тут вспоминается всё: и освещение в классе, и его стены, и выражение лица Натальи Владимировны (первой), задумчиво повторяющей за очередным рассказывателем наизусть: «…He jumps and jumps and jumps…» Так работает память, связанная с образами. Если бы на ней было основано всё, что происходит в школе на уроках языка, – весь языковой материал был бы так же жив в нашей памяти, как вот это пропагандистское, конечно, но и не только:

I want to live and not to die,

I want to laugh and not to cry,

I want to feel the summer sun.

I want to sing when life is fun.

I want to fly into the blue,

I want to swim as fish can do.

I want to shake all friendly hands

Of all the young of other lands.

I want to work for what is right.

I want to love and not to fight,

I want to laugh and not to cry,

I want to live and not to die.

Мы его так и не одолели. А почему? Да потому что по сравнению с Джеком это плохая литература, вот почему.

СОВЕТ: решили самостоятельно изучать язык – ищите не просто аудио- или видеокурс, а такой, чтобы он состоял из историй, связных текстов, разнообразных по содержанию, забавных, эмоциональных, интересных. Разве в жизни вокруг вас звучат отдельные, висящие в пустоте предложения? Или, тем более, отдельные слова? Нет, речь идёт всегда о чём-то. И говорит всегда кто-то. Она, речь, всегда в контексте. Она всегда эмоционально окрашена. Если же нет – тем хуже, мы сами придадим такому тексту эмоциональную окрашенность, пусть не жалуется. Например, возьмём какую-нибудь нудную инструкцию и будем над нею издеваться.

От этого правила можно отступить, если язык, которого вы ещё не знаете, уже звучит у вас в ушах. Может, у вас такой цепкий слух, что, услышав несколько раз по телевизору звучание испанской речи, вы способны воспроизвести её интонации. Это залог успеха! Вероятно, вы занимались музыкой. Если нет, займитесь. У вас должно хорошо получиться, и изучению языков это тоже поможет.

Воображение

Берите любой учебник, который покажется вам интересным. Но не забывайте проговаривать вслух всё, что вы в нём видите. Представляйте ситуации, в которых вы всё это говорите. Воображайте собеседников, обстановку, погоду, даже если предложения совершенно нейтральны. Это они в учебнике нейтральны. В жизни всё всегда говорится кому-то, зачем-то, почему-то и для чего-то. Даже если это разговор с самим собой или ночное сочинение стихов. Вот я, например, сейчас один в доме, но пишу-то – для вас.

Фантазируйте сколько душе угодно. И это не шутки. Один из лучших способов сделать внешнее, чужое – внутренним, своим – включить воображение. Играя, фантазируя, воображая, вы уже сотворили себе один мир. Тот, в котором живёте. Так не останавливайтесь на достигнутом!

«Сколько ты знаешь языков – столько раз ты человек», так? Это означает, помимо прочего, что каждый новый язык – это новый мир. А новый мир и есть новый человек.

Чтение

Вновь воспоминания из кабинета английского языка. Помнится, были в учебниках тексты про «collective farmers» и про ордена комсомола. Ну уж нет!

СОВЕТ: что читать на иностранном языке.

1. То, что вам и вправду интересно.

2. То, чего не найдёшь на родном, или тексты, которые в переводе заведомо проигрывают, например, когда речь идёт о настоящей литературе.

Даже простые, первые ваши тексты на новом языке пусть будут полноценными образцами языка: интересными, забавными, грустными – живыми. Поэтому: если видите учебник, в котором нечего читать, – отбрасывайте. Его авторы не любят свой язык и не хотят познакомить вас с ним, а его – с вами. Ну, ладно, может и любят. Но вам они просто хотят дать в руки инструмент. К сожалению, это относится ко всем виденным мною учебникам английского. Не знаю, что тут делать. В учебниках английского нет английского. Есть какие-то отдельные фразы, коротенькие утилитарные диалоги и такие же утилитарные тексты.

Знать язык – или уметь им пользоваться

Господство таких учебников и инструментально-утилитарного подхода к преподаванию привело к поразительному результату. Сейчас в мире есть масса людей, которые уверены, что знают языки, и окружающие их так воспринимают, и сертификаты у них есть, и даже С2, и дипломы всякие – но языков они не знают. Они, скажем, умеют ими пользоваться. Но знает ли язык тот, кто не прочёл на нём ни одного романа? Кто не умеет отличить настоящую поэзию от графоманских виршей? Не знает истории и культуры страны – а значит, и этимологии произносимых им слов? Набоков, к примеру которого я ещё не раз буду обращаться, прожил в Германии почти 20 лет, и при этом считал, что не знает немецкого. Вокруг меня масса людей, уверенных, что знают его, – при этом зная и умея меньше, чем Владимир Владимирович. Просто у него планка была другая. И дело не в количестве, а в качестве. В отношении к языку. Если мой немецкий не живой, не пластичный, не гибкий, если я не могу писать на нём так, как я хочу, чтобы выразить нюансы своих мыслей именно так, как мне это свойственно, – как я могу говорить, что знаю язык? А ведь изучение и преподавание языка можно превратить в настоящее путешествие по стране, в пространствах и временах, по тем мирам, что созданы поэтами, писателями, художниками, философами…

Вопрос повышенной сложности: а почему Набоков не знал немецкого? Обоснуйте ваше мнение.

Нет, говорят нам – всё это слишком сложно.

Ох, обманывают.

Вот составить такое пособие, подобрать тексты, подготовить задания, которые помогли бы в этих текстах разобраться – это и в самом деле сложно. Но можно. И кое-кто (не будем пока говорить, кто, хоть это был Слонёнок, однако смотри главу о французском!) всё это делает. И труд этих энтузиастов становится не просто любимым миллионами пособием по языку, но настоящей дорогой в его мир. Такие книги – сказать «учебники» язык не поворачивается – суть гимн и дар почтения родному языку и культуре, полный любви и настоящего знания, подлинного понимания, на этой любви настоянного и замешанного. Но как же их мало.

Ну, хорошо, мы побывали на школьных уроках, однако на этом моя история с английским не закончилась. Впереди были четыре года английского в УрГУ (тогда ещё не УрФУ; и ещё имени М. Горького, ни разу не бывавшего в Екатеринбурге, а не первого президента России Бориса Николаевича Ельцина). Так вот. Там, на берегах Исети, тоже было своё волшебное слово:

Тысячи!

Четыре года позора. Ведь в текстах-то и лексика, и грамматика не в объёме школьной программы. И если «Московские Новости» ещё поддавались, то «National Geographic» (настоящий, купленный в книжном на Челюскинцев, неподалёку от ж.д. вокзала) в трубочку сворачивался от моих переводов.

Но мой случай был ещё не самым тяжёлым.

В Свердловске/Екатеринбурге я жил в основном на съёмных квартирах. Было такое квартирное бюро «Астория»: приезжаешь, идёшь с вокзала сразу в гостиницу «Свердловск», а там в зале ожидания парикмахерской – будка, где тебе в обмен на дензнаки дают квитанцию и адрес квартиры. И вот однажды моими соседями оказалась некая пара: юная студентка и её не очень юный любовник. Она с утра уходила на занятия, а он помогал ей с этими самыми тысячами. Не зная ни слова по-английски, но будучи человеком дотошным и скрупулёзным, он выписывал из текстов все слова в столбик, а потом искал их в словаре. Как-то раз обратился он ко мне за помощью. Не было в словаре слов «him», «went», «gone», «knew» и других, видимо, очень редких. Тут уж моя безотказность не помогла. Хотя он, сколько помню, даже деньги предлагал. Но тут надо было либо преподавать ему английский – либо сделать то, что сделал я. Сказать «нет». Взять деньги за обман я не мог. Кстати, и сейчас бы не взял.

Вопрос повышенной трудности: современный читатель, а современный читатель! Хоть где там обман-то был (бы)?

Неудивительно, что юная и красивая девушка Лена с розовыми щеками, преподававшая нам английский на четвёртом курсе, потерпела неудачу в попытках разговорить нас. Помнится, прочла она вслух текст про какого-то мистера. Меня как самого продвинутого (и, подозреваю, втайне ей симпатичного) попросила его пересказать. Я и по-русски-то пересказывать терпеть не могу. Вывод был неутешителен: «Видите, даже (!) Дмитрий испытывает большие трудности при пересказе». Кто бы спорил!

Второй её попыткой раскачать нас (и тут не молчат мои подозрения о личной направленности попытки и о неполной уместности местоимения первого лица множественного числа…) был призыв помочь делегации неких бахаев, приземлившихся в Екатеринбурге. Выступить для них гидами-переводчиками. Во мне произошла кратковременная борьба трёх сил: 1) правильности и добросердечия (когда просят помочь, надо помочь), 2) страха перед своим весьма слабым английским и перед чужим непонятным и 3) инстинктивной нелюбви ко всяким сектам. Мой призыв «Поможем братьям-бахаям?» был произнесён с таким неуверенным смешком, что энтузиазма в группе не вызвал. Тем дело и кончилось.

На старших курсах мой английский получил слабый шанс найти себе достойное применение: мой научный руководитель профессор Валентин Александрович Сметанин – знакомьтесь, я ещё расскажу о нём позже, ведь если бы не он, не было бы этой книги! – дал мне задание найти и перевести на русский книгу отца Иоанна Мейендорфа «Byzanteen Theology: Historical Trends and Doctrinal Thems». Сам Валентин Александрович считал её главной монографией по византийскому богословию. Ему было известно местонахождение трёх экземпляров этой книги: один находился в Волгограде в собственности доцента ВГУ Барабанова, бывшего студента В. А. Я написал ему с просьбой выслать книгу, но получил вежливый и твёрдый отказ. Второй скрывался в недрах библиотеки Академии наук в Санкт-Петербурге (уже в Санкт-Петербурге, 1993 год!). МБА тоже отказал, а директор библиотеки, к которому я обратился с филиппиками по поводу недоступности литературы именно для тех, кто в ней нуждается, но не может приехать в библиотеку лично, то есть для студентов и аспирантов, ответил мне: «Уважаемый Дмитрий Борисович, всё, что вы пишете, – правильно, но что же мы можем поделать?» Подпись неразборчива, так что до сих пор не знаю, кто из крупных российских учёных был столь любезен ответить мне.

Третий экземпляр (а также четвёртый и последующие) находились у самого о. Иоанна Мейендорфа, где-то в США, в Массачусетсе… Так я и не решился написать ему лично с просьбой выслать книгу, несмотря на заверения Валентина Александровича, что, мол, непременно вышлет, они ж там богатые.

Так что грандиозным планам по переводу Мейендорфа сбыться было не суждено, а диплом я написал по письмам Константина Ласкариса, византийского грамматика XV века, переехавшего в Италию, в Мессину, стараниями кардинала Виссариона.

Каким образом всё это повлияло на мою жизнь с языками, потом расскажу.

Еще раз университет

История наших с английским попыток пробиться друг к другу получила своё продолжение лет через шесть.

В возрасте тридцати двух лет я понял, что не хочу и дальше всё так же преподавать историю. «Преподавать историю» хочется в кавычки поставить. Мы ведь уже договорились, что не смешиваем между собой школьный предмет и реальную отрасль знаний с аналогичным названием. Задача историка в школе – преподавать историю тем, кто её знать не желает, причём преподавать так, как велели партия и правительство. Как раз в то время в Казахстане сбылись мечты о едином учебнике истории. Но если всемирную историю можно было преподавать, несмотря на очень плохие учебники, то историю Казахстана просто превратили в набор лозунгов и мифов – не говоря уже о том, что историк опять стал пропагандистом и агитатором.

Я к тому времени уже вовсю преподавал итальянский язык в свободное от основной работы время – ну и подумал, что стоит позаботиться о расширении репертуара. Чем это обернулось, расскажу в другой истории, про немецкий. А пока я пошёл в наш местный пединститут, уже давно и успешно переименованный в университет, и подал заявление на ускоренную заочную форму обучения: университетский диплом за два года, неплохо, да? Это тот редкий случай, когда исключение подтверждает правило: я сознательно пошёл на профанацию, мне просто нужен был диплом иняза. Правда, какие-то иллюзии ещё оставались: я и вправду хотел получше выучить языки. Моё заявление на немецкий плюс английский (см. опять же главу про немецкий) оказалось одним-единственным. Пришлось идти на английский плюс немецкий. Я воспринял этот поворот с оптимизмом: отлично, немецкий я и так неплохо знаю, а тут и английский подтяну.

Подтянул, ничего не скажешь.

Учебник Аракина мы прошли, да. Четыре тома. И ещё много чего прошли. И были даже преподаватели, которые и в самом деле пытались с нами работать. Чудесная Галина Дмитриевна Черноусова. И я даже провёл в качестве практики один урок английского в родном лицее.

Никогда в жизни так не волновался, как на том уроке, аж дрожал, по-моему. Это в родных-то стенах, в классе, в котором сам вёл историю и итальянский, да ещё под присмотром милейшей Ольги Ивановны, нашей учительницы английского! В начале урока мы выучили «That is the House that Jack built» по нарисованным мной картинкам (помню, забавная крыса получилась), а потом разбирали какой-то текст из учебника.

Вопрос повышенной трудности: чего ж я так волновался-то? Обоснуйте ваше мнение.

Но вот два года и четыре сессии позади, настало время сдавать госэкзамены. Про немецкий потом расскажу, а английский и методику преподавания сдал на пятёрки. Вышел из аудитории – и чувствую: всё, я по-английски не знаю ни слова. Спроси меня сейчас, как зовут – не отвечу. Донёс до экзамена – и сдал.

Точь-в-точь как в своё время контрольную по алгебре за курс средней школы: написал (вернее, списал, спасибо Диме Иванову), – и всё! Всё испарилось, кроме четырёх действий арифметики, процентов и отчасти действий с дробями.

Почему?..

Причины неудач

Да потому что и английский, и алгебра – так и остались быть снаружи меня. Можно съесть яблоко – а можно положить его в карман и таскать с собой. И в том и в другом случае яблоко у меня. Но в первом оно стало мной. А во втором – в конце концов, я либо сдаю его экзаменатору («Здравствуйте, я не люблю яблоки, вот, возьмите, пожалуйста! Всё хорошо? Спасибо, до свидания!»), – либо оно сгнивает у меня в кармане.

Стоп, но ведь я люблю яблоки!

И тут приходит на помощь Симон Львович Соловейчик: да забудь ты (говорит он) про то, что тебя десять лет заставляли есть это яблоко. Вынь его из кармана, полюбуйся, какое оно румяное, сочное, вдохни несравненный аромат – и откуси. И съешь. Не торопясь. Из любви к ближнему яблоку твоему. И никому не сдавай! Ну, если хочешь – поделись с товарищами.

Ну, хорошо. Мы полюбим это яблоко, и сжуём его с настоящим аппетитом.

А почему раньше-то этого не сделать, когда «даром преподаватели силы со мною тратили»? Почему английский в качестве школьного и университетского «предмета» остался несъеденным? Ведь даже сейчас, преподавая английский взрослым, я не говорю на нём свободно, как на том же французском, а должен с трудом конструировать каждую фразу в уме, и бороться с заплетающимся языком.

Попробуем суммировать факторы, которые привели к такому положению вещей.

1. Неинтересные, эмоционально сухие учебники.

2. «Транскрипция».

3. Бесконечные переводы на родной, убивающие в зародыше саму возможность понимания английского: зачем мозгу английский, если всё переведено на русский? И с другой стороны: бесконечные переводы приучают к тому, что единственный способ понять иностранную речь – это перевести её на родной язык. Никто не замечает подлога: чтобы перевести на родной, речь сначала нужно понять.

4. Топики – зазубривание длинных текстов, остававшихся только и исключительно в кратковременной памяти и испарявшихся после «сдачи».

5. Отсутствие живой беседы.

6. Отсутствие звучащего языка. Тексты, тексты, тексты…

7. Опора не на восприятие – воспроизведение – творчество, а на понимание – конструирование.

8. Страх перед учителями и работа на оценку.

Соответственно, достигнут был именно тот результат, на который всё и было направлено: программа выполнялась, оценка выставлялась – только языка не было.

Но не кажется ли вам, дорогой читатель, что за всем этим стоит ещё что-то? Ведь и учителя бывают внимательные, заботливые и любимые; и программы удачные, и учебники интересные. И много воды утекло с тех пор, и в школах многое переменилось, и всё не так безнадёжно, как было раньше… А дети продолжают выходить из школы с оценкой, но без языка… Некоторые. А другие с языком. При тех же учителях, учебниках и программах. Как так?

Вот, скажете, Америку открыл! А то мы не знаем, что одни дети учатся хорошо, а другие плохо! Да? Другие плохо? А почему? И что значит «хорошо» и «плохо»? Затрону только одну сторону всего этого школьного учения, ту, что мне представляется основной. Мы успешно учимся только тому, чему хотим научиться. А ещё успешнее – тому, чему хотим учиться.

Кто из сидящих на уроке английского в школе просился туда? Умолял, чтобы его взяли? Учитель ему: «Мал ещё!» А он: «Да я сам уже поздороваться могу, и стишок выучил, и как «спокойной ночи» будет, знаю! Ну, можно, я приду?» Что, смешно?.. А я вот не шучу. Это упрашивание – есть условие sine qua non настоящего обучения: не просто сильное желание учиться, именно учиться, а не научиться – но готовность принять участие в любых занятиях, в любой форме и у того учителя, который встретился на жизненном пути. Готовность делать то, что не нравится, выполнять трудные задания, не всегда понимая, «зачем это нужно»…

Как вы считаете, почему подмастерья средневековых ремесленников создавали шедевры – и только после этого их зачисляли в цех, – а ученики современных учителей после окончания школы делают по пять ошибок в одном слове? Именно поэтому. Те стремились учиться, из кожи вон лезли, пять лет за хозяином объедки убирали и на пороге спали – лишь бы выучиться. А этих насильно в школу гонят. То есть в первый-то день дети идут в школу охотно. И во второй, пожалуй, тоже. А вот на третий…

Основная причина катастрофически низкого качества нынешнего «массового образования» (оставим в стороне дискуссии о том, что такое образование, и что считать его качеством) именно многократное превышение предложения образовательных услуг над спросом. Не помогает даже принуждение к получению этих услуг: в зоне свободного рынка картина та же. Свободные учителя тоже согласны учить кого угодно, где угодно и когда угодно. А ученики и их родители выбирают, вальяжно расхаживая между рядами заискивающе улыбающихся «репетиторов», учителей частных школ и так далее.

Так вот мой сознательный выбор и вывод: я утверждаю, что в моей невстрече с английским языком виноват я сам. Зачем я стал ему учиться, раз не хотел?

Другая позиция – сказать, что виноваты учителя, программы, методики и вообще вся система школьного образования. Но я утверждаю, что вся эта система, какая она есть – результат моего и вашего отказа от свободного выбора в нашем собственном образовании. Стоит ли пенять на школу? Ведь мы добровольно отдаём туда детей, добровольно ходим на собрания и молчим там, добровольно подписываем то, что дают подписать… Школа, развращённая нашим попустительством, покорностью, равнодушием, не может учить качественно. В том числе и потому, что невозможно качественно учить тех, кто не хочет учиться. А попав в эту школу, расхочешь учиться. Замкнутый – на школе – круг.

Поэтому мой вывод: в школе, как правило, языку не выучишься. В последнее время это правило стало распространяться и на так называемые вузы. Ко мне обратилась однажды выпускница факультета иностранных языков с просьбой научить её говорить по-французски.

По-настоящему хорошо мы учимся только тому, чему очень хотим учиться. На плохие результаты во всём остальном пенять не на кого.

Итак: я встречусь с тобою, только когда мы оба будем готовы к встрече. Когда очень захочу. И сам, по своей воле, приложу усилия к тому, чтобы найти тебя. А пока нам есть, чем заняться. И кем.

И пусть читатель сам решает, есть в этой главе любовная история или нет.

Постскриптум.

Пять лет спустя.

Вы будете смеяться, но я хожу на курсы английского. Поэтому некогда мне тут с вами, надо домашнее задание делать.

Ich liebe dich

Классический роман-биография

Буфет

Вот как хотите, но одним из моих главных воспитателей был дубовый, обшитый шпоном красного дерева буфет. Верхний этаж стеклянный, нижний глухой. Буфет, полный всякой красоты, как огромная волшебная шкатулка. Фарфоровый сервиз, в котором все тарелки, все блюда расписаны по-разному, ни один цветок не повторялся. На каждом блюде было нарисовано маленькое насекомое – то мотылёк, то жучок – причём так, что каждый раз, доставая блюда к приходу гостей, их безуспешно пытались смахнуть. Зелёного стекла расписная кружечка с курорта Ауэ – с маленьким секретом: она была (и есть) легче, чем казалась с виду, так что впервые бравшего её в руки ждал приятный сюрприз – толстое на вид дно на самом деле пустое, утолщение представляет собой изгиб корпуса (и кружку в этом месте нелегко мыть). Бойцовые петухи из цветного стекла. Одно из первых воспоминаний: один из них падает из моих рук, и его хвост разлетается на тысячу осколков; какое это горе – разрушение красоты! Фарфоровые фигурки: и пастушки, и знатные дамы в пышных платьях, и их разодетые кавалеры. Сахарница: вроде бронза, а на самом деле – искусно раскрашенный фарфор. Коробочка на ножках, с непонятной эмблемой на крышке: щит, а в нём сорока. (Разгадку эмблемы внимательный читатель найдёт ниже.) Чайные чашки, читать сквозь которые нельзя, не буду преувеличивать, но на свет смотреть больно. Зеркальная поверхность глазури, невесомая хрупкость, золотой ободок из рельефных листочков: эти чашки (Kutschenreuther Selb, Bavaria – такая марка, как сообщает интернет, выставлялась на изделия фабрики с 1857 по 1920 годы; да, знатоки антиквариата, именно Selb, а не Gelb) навсегда останутся для меня эталоном фарфора, и мне смешно, когда принимаются восхищаться каким-нибудь толстостенным советским сервизом.

А какой запах источали эти чашки и тарелки, но особенно чашки! Я утверждаю, что и сейчас, когда я вечером наливаю себе чаю в эту чашку, я ощущаю тот же аромат старого буфета, что и сорок лет назад – хотя уже лет семь, как чашки эти в нём не стоят, – и что это не галлюцинация и не самовнушение. Думаю, причиной тому особая пористость фарфора и необыкновенно тонкий слой глазури, благодаря чему стенки чашек законсервировали этот аромат и отдают его мне (и только мне теперь – больше не осталось способных ощутить этот аромат, ведь для этого его нужно помнить).

Бабушка с дедом не знали, что привезли всю эту кунсткамеру морозным (ниже сорока) мартовским вечером 1950 года на далёкую от родины этих вещей станцию Защита именно для того, чтобы через 25 лет у их внука было то самое избыточное культурное пространство, без которого он стал бы кем-то другим – так что вероят(ност)ные читатели этой книги могут с полным основанием благодарить за неё именно буфет.

Deutschland. Das Kindermärchen

1948–1950

Маленькая русая девочка сидит в огромном кресле-качалке. В руках у неё большая книга сказок. С картинками. Одна из картинок страшная, её нужно пролистнуть быстрее. За спиной у девочки – изразцовая печь. Бело-голубые изразцы иногда приобретают дополнительный коричневый оттенок – потому что шоколад из папиного и маминого пайка горький и невкусный, зато им прекрасно можно рисовать по тёплой печи. Печь чуть-чуть не достаёт до высокого потолка, и пространство между кажется очень уютным – только как туда залезть? А! Надо пододвинуть кресло! Не откладывая задуманного, девочка пододвигает высокую качалку к печке, становится на спинку, подтягивается, забирается на печь, отталкиваясь ногами от качалки – и та отъезжает по гладкому паркетному полу. Путь назад отрезан.

Приходит мама.

– Женя, ты где?

Нет ответа. Женя сидит тихонько на печи и боится маминого гнева. Поиски по всему дому ни к чему не приводят. Эльза и даже сама фрау Каден в тревоге бегают по комнатам. Нет ребёнка. Вокруг дома, в саду тоже нет. Надо искать в городе, благо, весь город Танненбергсталь – это десяток-другой домов. Весть моментально разносится: дочка des Herrn Moiseev пропала! Всё население городка помогает искать. Не только из сочувствия чужому горю: люди не уверены, что не последуют репрессии. Советским властям пока не сообщают, но в самом страшном случае – кто знает, как они отреагируют? Обыскали всё. Остаётся последнее и самое страшное: пруд рыбоводческого хозяйства. Решение спустить пруд даётся нелегко: на дворе начало лета, и если сейчас слить воду из пруда, город останется без рыбы. А это не шутки в такое время, когда продукты дороже фамильных драгоценностей. Однако делать нечего. И бургомистр отдаёт приказ: открывать шлюзы.

В это время убитая горем мать возвращается домой. Без сил опускается в кресло. И слышит откуда-то сверху тихий голосок:

– Мама!

Пруд не успели спустить.

Был, конечно, детский сад для советских детей. Тоже в чьей-то усадьбе. С прудом, опять же, и с беседкой на островке. Третьей хорошей вещью в садике был попугай. Но этим его плюсы исчерпывались, и девочка побывала там всего несколько раз.

От семьи прежних хозяев дома остались только фрау Каден – хозяйка, чей муж прежде был управляющим крупной фабрикой линолеума (этим линолеумом с орнаментом из свастик был устлан пол на кухне) – и Эльза. Она жила в ванной комнате: ванна закрывалась специальной крышкой и превращалась в кровать.

Чтобы разговаривать с русским ребёнком, весь день остававшимся на их попечении, они раздобыли словарь и принялись учить русский язык. Слово «бабушка» оказалось непреодолимым. Выговорить его не было никакой возможности. Вздувались жилы на лбу, напрягалась шея, мучительный поток взрывных звуков прорывался наружу: БАПШКА! Совет матери (вот чего бы ей дома не остаться, зачем надо было идти работать в заводскую лабораторию, где наши, в отличие от немцев, перебирали руду голыми руками, и смеялись над их просвинцованным бельём и фартуками? – впрочем, ей-то всю жизнь всё было как с гуся вода) был таков: «А вы лучше её немецкому учите!» Логично. Тем более что и учить-то не пришлось: ведь из русского детского сада забрали? Забрали. Значит, с кем играть? С немецкими детишками, конечно. С лучшей подругой Урсулой. Так что вскоре подросшая девочка, уходя из дома, небрежно роняла матери: «So, also, aufwiedersehen!», а на вопрос: «Женечка, а что такое зо альзо?», не затрудняясь размышлениями, отвечала: «Ну, просто, зо альзо и всё».

На курорте Бад-Эльстер, заполненном советскими офицерами и лицами в штатском с жёнами и без, за спиной перешёптывались, да и в глаза говорили: «Неужели русских сирот после войны мало? Зачем надо было брать немецкую девочку?» Никто не верил, что девочка, мол, самая что ни на есть русская, и не приёмная, а родная дочка, да и кто бы поверил, когда эта «русская дочка» переводила родителям меню и помогала общаться с продавцами?

В Рудных горах домики на склонах стоят так, что с одной стороны один этаж, а с другой два. В окнах веранды цветные стёкла, которые делают мир вокруг ещё более сказочным, чем он есть на самом деле. А он сказочен: вокруг покрытые еловыми лесами горы, бурные ручьи, кирпичные домики, церковь. И в доме полно всяких волшебных вещей: не только книги с картинками, но и напольные часы, сова и орёл на буфете, и фарфоровые фигурки (а ещё и бронзовые, и стеклянные), и открытки: раскроешь такую – и перед тобой встают, распрямляясь, заросли камыша, и тройка белых лебедей тянет кувшинку с толстеньким мальчишкой, у него лук со стрелами, а в руках вожжи – тоненькие проволочки. А игрушечный дом? С мебелью, и настоящей фарфоровой посудой – только очень маленькой.

Перед отъездом мама клятвенно обещала: кукольный домик обязательно возьмём с собой. И вот упаковываются ящики, стучат молотки, мебель и посуду пересыпают стружками, и уже отпали последние сомнения: про домик забыли.

– Мама, а домик?!

– Да отстань ты со своим домиком!

Всё понятно. Надо спасать то, что ещё можно спасти. И девочка набивает карманы, свою сумочку, рассовывает по чемоданам кукольный чайный сервиз. Из него до моего детства дожил только молочник. Величиной – нет, не с напёрсток, чуть побольше. С напёрсток были чашечки.

1977

Кабинет моего деда Александра Васильевича Моисеева в Усть-Каменогорске. На столе стоит фигура шахтёра – обнажённый торс, на поясе шахтёрский фонарь, на голове каска, в руке кайло. «Это подарок немецких рабочих». Гостиная. На стене картина маслом: пышный букет сирени на золотистом фоне. «Это подарок от человека, которому вскоре после войны дед помог получить удостоверение узника концлагеря» (могу представить, какое значение имели подобные документы в только что созданной ГДР). Лишь много лет спустя и постепенно сложится у меня картина: что же добывали те рабочие в горах Танненбергсталя, и почему дед никогда ничего об этом не рассказывал.

Всё это присказка, не сказка – для вас не сказка, дорогие читатели. А для меня это сказка о сказке в сказке: мамино сказочное детство, рассказанное ею самой; рассказы бабушки о том, чего не рассказывал дед; музейный буфет, картинки в овальных рамках, дубовый раздвижной стол, резные пружинные стулья, наволочка с цветами в стиле малых голландцев на подушке, а подушка на санках, а на санках папа везёт меня из садика, а дома ждёт ёлка, срубленная под Бобровкой, на родине деда, а на ёлке те самые немецкие игрушки, что были у мамы на ёлке, срубленной в Рудных горах тридцать лет назад…

1990–1995

Geschichte des Mittelalters

Като Ломб (я ещё расскажу о её замечательной книге и о системе изучения языков по её методу) сравнивает язык со зданием, а изучение его – со строительством. Мне не близко такое сравнение, и я позже объясню, почему. Но вот сравнение русского языка с православным храмом, «с его кокошниками и закомарами» мне очень нравится: это именно то, что нужно – образ языка.

Стремитесь найти образ языка, к знакомству с которым вы приступаете. Не придумать, не сконструировать – найти, воспринять этот образ. Какого цвета для вас этот язык? Представьте его визуально, тактильно, возможно, у него есть своя температура или модус движения. Всё это очень важно: как бы ни был сложен объект, он не представляет трудностей для вашего мозга в том случае, если он есть целое. Набор деталей конструктора невозможно запомнить. Каждый, кто учился на медицинском факультете, может подтвердить, как трудно механически выучить названия костей человеческого скелета.

Вот именно так мы приступаем к изучению – к выучиванию! – языка. Мы не видим целого, и механически пытаемся запомнить или, того хуже, понять части неизвестно чего. Раз «неизвестно чего», значит, и не возникает ни с чем ассоциаций – разве что со словами родного языка, но это ложный путь. Я понимаю, в жизни всякое бывает, но лучше не приступайте к тому языку, который для вас мёртв – для которого у вас нет образа. А так как вы не знаете, где упадёте, то стелите соломку повсюду: вслушивайтесь в звучащую вокруг иностранную речь, и пусть у вас накапливаются более или менее отчётливые, более или менее сложные образы этих языков: потом, если понадобится, будет на что опереться. Не люблю ассоциаций с техникой, но в противном случае вы уподобитесь механику, который ремонтирует сложную машину, не сделав даже попытки взглянуть на неё в целом и понять, для чего она служит и как примерно работает.

В общем, сначала возьмите в руки яблоко, а потом уже откусывайте от него по маленькому кусочку, с той стороны, которая больше понравится.

Вот как у меня впервые сложился образ немецкого языка.

Любимец всего факультета (студентов, не коллег) профессор Валентин Александрович Сметанин не просто любил изучать языки, не просто много их знал: именно они, а не история, и были его главной страстью. Валентин Александрович приходил на лекции с пустыми руками, никаких листочков. С пустыми руками он выходил из своей квартиры на Юго-Западе, с пустыми руками приезжал на трамвае в университет и без единой бумажки входил в аудиторию:

– А вот и я!

Так вошёл он и к нам, на установочную лекцию по истории Средних веков. Предыдущий преподаватель никак не мог закончить своё занятие: перемена началась, закончилась, и вот уже следующая пара… Валентин Александрович ждёт в коридоре. И вот, наконец, ему уступают место. О, как он рад встрече именно с нами, глаза навыкате, как будто их владелец смотрит не в себя, вбирая информацию, а от себя, её распространяя глазами-прожекторами, грудь вперёд, волосы зачёсаны назад, отчего при плотном телосложении усиливается впечатление общей стремительности облика, острый нос, голос, человека, которому нравится себя слушать, и нравится, когда слушают, и очень нравится, что слушателям нравится! Все даты наизусть, всех учёных – по имени-отчеству, причём сначала только имя-отчество, как будто речь о старом знакомом, и лишь потом фамилия: для тех, кто не узнал, скажем, Антонину Дмитриевну. Ролову. Тут же рассказ о том, как он познакомился с Антониной Дмитриевной Роловой: в Москве на банкете после конференции он пригласил её танцевать, и так, кружась в вальсе, они и разговорились о научных интересах друг друга. Она занималась Флоренцией, а он – поздней Византией…

– А может быть, ничего этого и не было. Может быть, я вам это рассказал, чтобы вы лучше запомнили Антонину Дмитриевну Ролову…

В общем, рожденным под знаком близнецов не нужны собеседники. Их и так двое.

Но любимой темой и главной страстью Валентина Александровича, как я уже сказал, были языки. К ним он сводил любой разговор при первой возможности. Приятно же поговорить о том, как поговорить. Однажды на лекции речь зашла о том, что к истории Средних веков отношение уже давно неоднозначное. «Вольтер, например, считал, что историю средних веков следует изучать только для того, чтобы потом презирать. А вот Шиллер говорил, dass Geschichte des Mittelalters…» И тут я впервые услышал необыкновенную вещь: как простой смертный (если к Валентину Александровичу применимо это выражение), во всяком случае, не учитель иностранного языка, с ходу начинает говорить на другом языке, как будто так и надо. Звук немецкой речи заворожил меня. Это было совсем не похоже на привычное неразборчивое бульканье английской каши. На меня, ни слова не понимавшего, произвели впечатление чёткость и артикулированность выговора, скульптурность звучания, прозрачность структуры и общая архитектоника конструкции. В целом что-то вроде каменной романской церкви, но в виде некоего сварного каркаса. Цветовая гамма – светло-коричневая.

Та цитата из Шиллера породила во мне образ – семечко, из которого позже пустит корни немецкий язык. Но это случится не сразу.

На старших курсах я узнал, что немецкий – один из главных языков мировой исторической науки вообще, византиноведения в частности, и исследований поздней Византии в особенности. Главная книга специалистов по палеологовскому времени (XIII–XV века) – это справочник «Prosopographisches Lexicon der Paleologenzeit», издающийся в Вене.

Пример полиглота профессора Сметанина, грохот шиллеровской цитаты, работа над дипломом, когда пришлось иметь дело с литературой на немецком языке, – всё это подталкивало к необходимости взяться за его изучение. Однако взяться за иностранный язык по собственному почину – это нечто небывалое! Такого не случалось ни со мной, ни с моими родными, которые, если уж учили тот же немецкий, то лишь в силу острой необходимости.

Однако сейчас на немецком, как видно, свет клином сошёлся. Потому что ведь, с другой стороны, были и

Немецкие родственники. 1989–1995

Состоявшийся роман невозможен без любовной линии.

С Инной мы познакомились в музыкальной школе. На сольфеджио вместе ходили. И моя обычная зажатость и стеснительность при общении с девочками с нею как-то забывалась, что ли. Особенно легко и свободно мы себя чувствовали, когда оставались на уроке вдвоём, без двух других девчонок.

Потом школу закончили – и всё. Но незадолго до моего поступления в УрГУ мы снова встретились. На проспекте Ленина, напротив магазина «Искусство». Вместе зашли туда, пошарили в нотах, в книжках, а когда вышли, начался дождь, побежали вместе до её автобуса, но все же я не забыл дать ей свой телефон и адрес. Она пришла сразу, не успел я вернуться из Свердловска. Инна училась в музучилище на теоретическом отделении.

В общем, «сначала они дружили, потом начали встречаться», а кончилось всё это свадьбой. И я приобрёл немецких родственников. По-немецки особо не говоривших, но всё-таки немецких. С немецкими золотыми руками. «Ты где такое пальто купила?» – спрашивали у Инки (девяностые годы, в магазинах шаром покати). – «Мама сшила…»

Через пару лет уже зазвучала тема возвращения на историческую родину. Тётя Инны уехала ещё в 1989 году. Когда же два года спустя, в августе, вся большая семья, три сестры и брат со всеми многочисленными детьми собрались вместе в доме бабушки, в Шортандах под Целиноградом, они приехали уже с паспортами ФРГ. «Ваш Горбачёв встречался с нашим Колем…»; «у нас в Германии какого только чая нет: schwarzе Tee, grünе Tee, Romaschken Tee…»

Там, в Шортандах, мы и встретили новую эпоху: 19 августа были в гостях у дяди, вернулись, а по телевизору «Лебединое озеро»: Горбачёва сняли! На следующий день мы летели домой, и вид у меня был, наверное, совсем кислый, потому что тётя Лена захотела меня поддержать: «Дима, alles wird OK!» Кстати, тогда же выяснилось, что я откуда-то знаю немало каких-то случайных немецких слов и выражений: видимо, из бабушкиных и маминых рассказов о Германии, из книг, фильмов и так далее.

К середине девяностых рефрен «надо учить немецкий» звучал всё чаще и чаще. И тут моя Инна пошла на консультацию к психологу. А тот ей возьми и посоветуй: да ты, мол, развлекись, займись чем-нибудь. Вот бесплатные курсы немецкого при посольстве открылись – не хочешь пойти?

Ну, мы и пошли.

Вопрос повышенной трудности: Можно ли сказать, что этот случайный совет, к тому же, данный не мне, изменил всю мою жизнь? Обоснуйте ваше мнение.

Системы

Так как я не собираюсь предлагать читателю свою систему изучения языков – за полным неимением таковой – то, чтоб уж не разочаровывать его окончательно, расскажу о нескольких чужих. О тех, что мне самому платонически нравятся. Вступить в чувственную, плотскую связь мне довелось только с одной из них, о чём речь в своё время.

А сейчас – система первая.

Система Сметанина

Слово Валентину Александровичу:

«Когда вам нужно выучить язык,

1) сначала походите на занятия в какую-нибудь группу только для того, чтобы понять, как он звучит, и разобраться с правилами чтения. Потом

2) берите любой учебник и проходите его весь, на совесть делая упражнения. После этого

3) пишите на этом языке кому-нибудь письма и просите, чтобы вам их возвращали с исправленными ошибками. Потом

4) только читайте, без словаря. Слова можно учить по системе Като Ломб».

Сначала о письмах. Идею учить язык по переписке Валентин Александрович заимствовал у великого немецкого археолога и полиглота Генриха Шлимана. Тот именно так поступал: овладев по учебнику основами грамматики, он договаривался с кем-нибудь об учебной переписке. Писал своему корреспонденту письма, а тот не только отвечал, но и исправлял все ошибки в полученных посланиях. Несколько десятков писем (не СМС и не твитов, а полноценных писем девятнадцатого столетия, на нескольких страницах) – и письменная речь становится грамотной.

Замечательную книгу Като Ломб «Как я изучаю языки», сейчас незаслуженно подзабытую, я открыл для себя именно благодаря Валентину Александровичу.

Система Като Ломб

Внимание! – медвежья услуга. Сейчас она будет вам оказана, дорогие читатели. Мною. Лично. Ниже вы найдёте краткое изложение тех страниц книги Като Ломб «Как я изучаю иностранные языки», которые содержат прямые советы. Таким образом, я приглашаю вас в ловушку: вместо того чтобы найти и прочесть первоисточник, вы можете ограничиться моим конспектом. Дело хозяйское, дело хозяйское. Хочу лишь честно предупредить – много потеряете.

Предупреждение номер два: я излагаю советы и мнения Като Ломб, никак их не комментируя и не критикуя. В чём-то я согласен с нею, в чём-то не совсем согласен, а в чём-то совсем не согласен.

Так вот – как нужно учить языки, по мнению венгерского полиглота, автодидакта и переводчика Като Ломб.

1. Минимальная плотность занятий – 10–12 часов при 100–120 часах бодрствования в неделю. Ломб утверждает, что не методики или учебники плохи, а просто мы слишком мало занимаемся.

2. Ключ к иностранному языку – это ваши профессиональные знания; они сообщают тот контекст, в который вам легко вставить иностранные слова. Пример: если вы узнали по словарю, что два иероглифа означают «кислота» и «вода», и знаете химию, то, имея перед собой уравнение, легко догадаетесь, какой иероглиф означает «щёлочь», а какой «соль».

3. Главное занятие при изучении языков – это активное чтение; книга учит и грамматике и лексике, только чтение должно быть активным, то есть нужно догадываться о значениях слов и выводить для себя правила грамматики; к тому же книга – это языковая среда, которая всегда с тобой.

4. Изучение языка состоит в изготовлении для себя шаблонов, образцов правильных форм и в упражнениях, чтобы довести применение этих шаблонов до автоматизма.

5. Поначалу говорите сами с собой! Нет собеседника – нет страха;

6. Читайте то, что вам интересно, тогда и заставлять себя не придётся.

7. Сравнивайте правила произношения в иностранном и в родном языке; произношение должно быть осознанным; пользуйтесь случаем, чтобы «читать по губам» телевизионных дикторов или актёров.

8. Учить слова нужно не изолированно, а в контексте; причём в контексте изучаемого языка, а не родного.

9. При этом опирайтесь на то, что, возможно, многие иностранные слова вы уже знаете из родного или других языков.

10. Составляйте не упорядоченные по алфавиту тематические словники.

11. Ошибки, которые мы сами совершаем, представляют педагогическую ценность.

12. Надо говорить на иностранном языке так, чтобы отправной точкой служил не родной язык, а сам иностранный.

13. Вы не вспомните, как звучит иностранное выражение, пока не оставите попыток перевести его на родной язык.

14. Алгоритм изучения языка:

• познакомиться по словарю с правилами чтения, словообразования, грамматики;

• купить учебник с ключами к упражнениям и тщательно проделать все упражнения;

• параллельно, чтоб не скучно было, читать несложные пьесы, рассказы и т. п.;

• слушать радио;

• и слушать, и читать – активно, то есть выписывая распознанную лексику в контексте, заучивая слова и предложения;

• на занятиях с преподавателем важны более медленный темп речи и исправление ошибок;

• нужно писать собственные тексты на изучаемом языке; сначала – что в голову взбредёт, а потом переводить на иностранный с родного;

15. Пребывание в стране ещё не гарантирует успехов в изучении её языка.

Приведём также десять правил, которые формулирует сама Като Ломб.

1. Занимайся языком ежедневно. Если уж совсем нет времени, то хотя бы десять минут. Особенно хорошо заниматься по утрам.

2. Если желание заниматься слишком быстро ослабевает, не «форсируй», но и не бросай учёбу. Придумай какую-нибудь иную форму: отложи книгу и послушай радио, оставь упражнения учебника и полистай словарь и т. д.

3. Никогда не зубри, не заучивай ничего по отдельности, в отрыве от контекста.

4. Выписывай вне очереди и заучивай все «готовые фразы», которые можно использовать в максимальном количестве случаев.

5. Старайся мысленно переводить всё, что только возможно: промелькнувшее рекламное табло, надпись на афише, обрывки случайно услышанных разговоров. Это всегда отдых, даже для уставшей головы.

6. Заучивать прочно стоит только то, что исправлено преподавателем. Не перечитывай собственных неисправленных упражнений: при многократном чтении текст запоминается невольно со всеми возможными ошибками. Если занимаешься один, то выучивай только заведомо правильное.

7. Готовые фразы, идиоматические выражения выписывай и запоминай в первом лице, ед. ч. Например: «I am only pulling your leg» (Я тебя только дразню). Или: «Il m’a posе́ un lapin» (Он не пришел на назначенную встречу).

8. Иностранный язык – это крепость, которую нужно штурмовать со всех сторон одновременно: чтением газет, слушанием радио, просмотром фильмов на языке оригинала, посещением лекций на иностранных языках, проработкой учебника, перепиской, встречами и беседами с друзьями – носителями языка.

9. Не бойся говорить, не бойся возможных ошибок, а проси, чтобы их исправляли. И главное, не расстраивайся и не обижайся, если тебя действительно начнут поправлять.

10. Будь твердо уверен: во что бы то ни стало ты достигнешь цели, потому что у тебя несгибаемая воля и необыкновенные способности к языкам. А если ты уже разуверился в существовании таковых – и правильно! – то думай, что ты просто достаточно умный человек, чтобы овладеть такой малостью, как иностранный язык. Но если материал всё-таки сопротивляется и настроение падает, то ругай учебники – и правильно, потому что совершенных учебников нет! – словари – и это верно, потому что исчерпывающих словарей не существует, – на худой конец, сам язык, потому что все языки трудны, а труднее всех – твой родной. И дело пойдёт.

Като Ломб отрицает существование особых «способностей к языкам». Она считает, что для успешного овладения языком нужны только интерес плюс затраченное время. В доказательство она приводит следующий аргумент: если бы существовали особые языковые способности, то один и тот же учащийся одинаково успешно овладевал разными языками; между тем очевидно, что это далеко не так. Кто жалуется на отсутствие способностей, считает она, должен проанализировать себя на наличие истинного глубокого интереса к языку.

Като Ломб: учить себя – учить других

На вопрос, «почему вы не занимаетесь преподаванием языков», Като Ломб отвечает так: потому что моя «профессия» – учить языки, а не преподавать их. Представьте, приводит она сравнение, что кто-то перенёс много хирургических операций: это же не означает, что такому человеку с его богатым опытом, можно доверить скальпель хирурга? При этом тут же, отвечая на вопрос об особых способностях, она замечает, что «результат, эффективность всякой человеческой деятельности, за исключением искусства, зависят от степени интереса и количества энергии, затраченной на реализацию этого интереса. Люди, которые любят слово как таковое и которых занимает, при помощи каких словесных средств можно красиво и своеобразно передать чужие и выразить свои мысли, обязательно достигнут желаемого».

То есть (хотя я не понимаю, почему «за исключением искусства» – ведь речь идёт именно об искусстве «при помощи словесных средств красиво и своеобразно передавать чужие и выражать свои мысли»), согласно Като Ломб, сам себя всякий может научить любому языку – был бы интерес и готовность затратить энергию. Но помочь в этом другим дано не каждому, преподавание – это уже особая профессия. Этот ответ чрезвычайно интересен сам по себе, он свидетельствует о том, насколько глубоко влияет на людей система учреждений образования с их идеологией. Даже человек, достигший в самообразовании очевидных и выдающихся успехов, и, добавим, не достигший сравнимых успехов в профессии, к которой готовился в университете (всё-таки Като Ломб знаменита на весь мир как полиглот и переводчик, а не как химик), продолжает снизу вверх смотреть на тех, кто учит других и продолжает верить, что учителя обладают некими особыми профессиональными секретами.

Посмотрел бы я, каковы были бы успехи Като Ломб, если бы она захотела выучить те же шестнадцать языков, пользуясь для этого услугами профессионалов в школах и университетах. Любопытно, что нелестные отзывы о школьном и университетском опыте изучения языков в книге содержатся, но это не влияет на общие выводы автора.

Возможно, конечно, что Ломб, будучи гражданкой социалистической Венгрии, просто не захотела или не могла делать радикальных выводов о государственной системе образования (в частности, языкового).

Однако есть и другой аспект. Ведь смотрите: человек прекрасно обучает самого себя, с эффективностью, от которой далеки результаты любой школы или университета – но уверен, что обучить других не смог бы. Не хирург, мол, я, а пациент. То есть не учитель, а ученик. Этот вывод она повторяет в предисловии к русскому изданию книги: «Я даю советы не по обучению, а по изучению». И не замечает, или не хочет замечать, что она и учитель тоже. Для себя самой. Като Ломб верит в себя – ученика, но не в себя – учителя. Но, с другой стороны, ведь книжку-то она написала, как ни крути, в качестве учителя – только не такого учителя, который «учит» а такого, который учит учиться, пользоваться той самой пресловутой удочкой. Возможно, тут опять кроется школьный шаблон «я не учитель, раз не умею учить». А ничего, что научить вообще нельзя – можно только научиться? Зато можно помочь именно научиться – но это, дескать, уже любительство.

Мой подход противоположен: я утверждаю, что любой успешный (и даже не очень успешный) опыт самообучения одного человека может помочь и другим. Потому что я сам – такой же учащийся, как и другой; что подошло мне, может подойти и другому. И потом: не тот учитель, кто «учит», а тот, кто помогает научиться.

Ко мне за помощью обращаются люди, желающие овладеть языками – и я стараюсь, насколько могу, помочь им. Ведь я не могу сказать, что сам выучил языки без чьей-либо помощи: просто я получил её раньше или в другой форме. Собственно, об этой помощи и написана книга. Вот и получается, что я, не посетивший в жизни ни одного урока итальянского, сам даю уроки. Но было бы прекрасно лишиться клиентуры, выпустив эту книгу: звонят мне потенциальные ученики, а я им: да зачем вам эти уроки? Купите книжку и сами всё сделаете!

В предисловии к русскому изданию книги «Как я изучаю языки», между прочим, выясняется, что идеал образования Като Ломб чрезвычайно радикален: да она просто Иллич какой-то! «Я обращаюсь, – пишет она, – как учащийся к учащимся, это диалог с настоящими и будущими коллегами». Нет, вы представляете? Давайте, мол, обойдёмся без учителей, коллеги! На святое покусилась. В своём радикализме Като Ломб заходит так далеко, что предлагает отказаться даже от учебников. Действительно, ведь её метод – это метод общения с самим языком непосредственно. Я не такой повергатель устоев, и от учебников не отказываюсь, поэтому, если вам интересен такой подход, ищите книжку самой Като Ломб!

В этом же предисловии автор ещё раз указывает на главные составляющие успеха: 1) искренний интерес, 2) самостоятельность, 3) восприятие изучения языка не как тяжкой обязанности, труда, работы, а как развлечения.

Во введении Като Ломб рассказывает о своём опыте знакомства с языками при различных обстоятельствах, иногда забавных, иногда трагических.

Взявшись учить английский, она впервые опробовала тот метод, который станет потом её визитной карточкой: учить язык, читая на нём оригинальную литературу. Като Ломб читает Голсуорси: «Через неделю я стала догадываться, о чем там идет речь, через месяц я понимала; а через два месяца уже наслаждалась текстом»

Вот сразу скажу: я бы так ни за что не смог. Богатыри – не мы. Честно. Поэтому и советовать не буду. Надо иметь иной, отличный от моего, склад характера, чтобы прожить именно эту, первую неделю мучений. Я уж лучше эту неделю за учебником посижу и найду возможность послушать незнакомый пока язык, а не посмотреть на него. Именно в этой стадии я нахожусь прямо сейчас по отношению к испанскому языку: меня попросили помочь в его изучении, я честно сказал, что сам его никогда не учил, но, читая, понимаю (после французского и итальянского) почти всё. Что я делаю? – Смотрю фильмы (но именно учебные, причём, разной трудности) и прохожу учебники. Като Ломб на моём месте взялась бы за Сервантеса или Маркеса. Я мечтаю о Борхесе, но потом, когда буду получше знать язык, а не в качестве учебника, чтобы его осваивать. То есть, наверное, можно начать учиться музыке, положив перед собой «Музыкальное приношение» или Трансцендентальные этюды Листа и разучивая их, – но такой подход не для меня. Я начну с «Детского альбома».

Зато я вполне разделяю другой совет Като Ломб – уж если записываться на курсы, так на продвинутый уровень, а не на начальный.

Дар почтения Китайгородской

На дворе стоял 1996 год. В Усть-Каменогорске была школа № 10, специализировавшаяся на немецком языке, естественно, что курсы открылись в её стенах. В маленькую, выгороженную из рекреации комнатку нас набилось человек двадцать. Моей первой учительницей немецкого языка стала Сауле Кабиевна Кабидоллина. Она почему-то сразу решила, что я раньше где-то учил немецкий. Видимо, я к месту вставлял те три с половиной слова, которые уже знал. И ещё: мне доставляло и доставляет удовольствие подражать речи, повторять новые слова (как на иностранном, так и на родном языке), копировать интонации – то есть я с детства люблю слушать и играть с услышанным.

А ничего нет важнее для успешного овладения языками.

Позанимались мы месяца два-три, песенки попели, а потом лето. А в сентябре нашу группу взяла Роза Бабакеновна Жакупова.

Бывают такие странные учителя, которые любят учиться. Вот и Роза Бабакеновна пришла к нам с новеньким сертификатом, полученным ею в Москве, в Школе Китайгородской. Учителей, прошедших подготовку в этой школе, на весь Казахстан было всего двое.

Что было с нами потом, поймут те читатели, которые занимались по методике Китайгородской, причём занимались у педагогов-энтузиастов, когда каждый урок превращается в целый мир по своей информационной наполненности, и домой идёшь не усталый и опустошённый, а радостный и окрылённый новыми своими умениями и открывающимися перспективами.

В общем, знающим, что такое Китайгородская и её методика, можно пока отдохнуть, а тем, кому знакомство с этим методом ещё только предстоит, постараюсь рассказать так, чтобы захотелось познакомиться с оригиналом.

Метод, разработанный профессором Галиной Александровной Китайгородской, это, вообще говоря – не метод изучения иностранных языков. Для изучения языков (хотя и не только!) он просто используется. Его настоящее название – метод активизации резервных возможностей личности и коллектива. Позвольте, но ведь это именно то, что нам нужно, не так ли? Нам бы только резервные возможности активизировать, а там мы что захотим, то и выучим! Вообще-то да. Но не совсем. Сначала активизировать способности, а потом уже что-то учить не получится. Активизировать способности можно только во время, по ходу дела. Занимаясь им. И вся загвоздка лишь в том, как заниматься делом, чтоб способности, для этого самого дела необходимые, при этом активизировались. Бы. Чтобы мозг на занятиях был бодрым, настроение – позитивным, чтобы занятия давали приток сил, а не выжимали до последней капли после рабочего дня. Ведь в это время всегда кажется, что если и были какие способности или возможности, то все они остались на работе. Приступая к разработке нового метода, его будущим авторам нужно было понять, при каких условиях получится активизировать резервные возможности, в существовании которых сомнений не было.

Такое понимание могла дать только серьёзная наука. Толчок созданию даже не одного, а сразу двух совершенно новых методов овладения иностранными языками дал визит в Институт Мориса Тореза болгарского психотерапевта и психолога Георгия Лозанова. Он рассказал и наглядно показал, как можно активизировать скрытые – скрытые именно из-за отсутствия активизирующих факторов! – способности учащихся.

Что же это за активизирующие факторы? Иначе говоря, благодаря чему заниматься по методу Китайгородской интересно, эффективно и легко? Легко не в смысле «делать ничего не надо», совсем наоборот, там нельзя отсидеться в уголке, пахать будешь как лошадь – но почему-то в процессе этого пахания не устаёшь, а отдыхаешь. Так почему же?

Все знают, что обучение иностранным языкам должно быть интенсивным. Но по совершенно непонятной причине под интенсивностью понимают количество отводимого на занятия времени, то есть именно экстенсивность. Между тем, само слово «интенсивность» означает количество активности за единицу времени, то есть интенсивность не в том заключается, чтобы уроков было много, а в том, насколько активной учебной жизнью вы на занятиях живёте. Как ни странно, сама активность – это и есть первый активизирующий фактор. Успешное обучение – это активное обучение.

Теперь – о речевой активности. Ведь ваша цель не просто «знать» язык. Вообще, что это значит, «знать язык»? Быть с ним знакомым, что ли? Ваша цель – понимать, говорить, читать и писать, то есть быть способным именно к речевой активности. Ну а чтобы быть к ней способным, надо проявлять эту активность на уроке, то есть не «учить язык» на уроке, а говорить на нём с собеседниками, общаться устно и письменно. В живой ситуации, с живым человеком. Поэтому Г. А. Китайгородская определяет происходящее на занятиях как «обучающее общение», и главная задача преподавателя – это организовать такое общение.

Больше того. Вы не задумывались, что именно общаясь мы становимся людьми? И это становление имеет непрерывный характер, человек – это постоянное становление. Тогда очень просто проверить: то, что происходит на уроке – это подлинное общение или так, имитация? Подлинное общение – такое, в ходе которого личность меняется. Что-то узнаёт, чему-то учится, от чего-то отказывается, что-то приобретает. Имитация общения не приводит к активизации скрытых резервов человека. От имитации скучно. Мы, конечно, можем насиловать себя, но после рабочего дня, да ещё с непонятным языком в придачу насиловать себя – это уже непосильная задача.

Отсюда и результат, знакомый каждому преподавателю, работающему не по Китайгородской или не старающемуся как-то по-своему организовать на уроке подлинное общение – молчащая группа. Это не группа, которая не хочет учиться. Это группа с неорганизованной ситуацией общения. (Возможен вариант: это группа людей, которые не хотят подлинного общения именно потому, что оно ведёт к переменам, – а в группе подобрались те, кто не хочет меняться. Пока такие люди есть, в группах по методу Китайгородской тоже будет отток. И отсев.) Но в любом случае робкое преподавательское «давайте поговорим» – это ещё не повод для разговора, и тем более, не причина начать его. «Давайте» не работает.

Точно так же не работает принцип чайной ложки: дать ученику чайную ложку материала, заставить весь урок жевать эту ложку, и на выходе получить, простите, ту же чайную ложку… мммм… материала. Нет уж, материала должно быть много, пусть даже немножко чересчур. Воды в бассейне должно быть столько, чтобы в ней можно было плавать!

Только в реальном взаимодействии человек учится. Неважно, чему. То есть, хорошее занятие языком – это ситуация взаимодействия при помощи языка.

Но ведь не каждый так сразу пойдёт на контакт с едва знакомыми людьми. И тут на помощь приходят роли. Весь курс – вернее, весь языковой материал к курсу – это одна большая история в диалогах. Участники диалога – это персонажи. Их роли играют участники группы. На некоторых занятиях. На других – преподаватель придумает для них другие роли. Скучно не будет. Кто-то сегодня лидер, кто-то завтра. Сегодня ты больше наблюдаешь и слушаешь – завтра будешь больше говорить. На том языке, заметь, которым собираешься овладеть. Только захоти – а уж в том, что повод и причина заговорить найдутся, не сомневайся. На то и метод Китайгородской.

В группу приходят, чтобы общаться. Провести вместе время. Чем-то заняться вместе. Там кто-то (участник) важнее, чем что-то (язык). Язык – только способ взаимодействия. Именно так происходит в настоящей жизни, за пределами класса. Поэтому и занятие по методу Китайгородской не выглядит чем-то выпадающим из реальной жизни. Между уроком и повседневностью нет барьера: тут по правде, там всё искусственно. То, что говоришь на уроках, также естественно сходит с языка и в жизни.

Но ведь, чтобы говорить, надо знать много слов и уметь ими пользоваться? Точно. Поэтому будь готов, что языка будет много. Очень много. В этом бассейне недолива нет. Здесь понимают: чтобы сказать двадцать слов, нужно услышать двести. На первых занятиях количество языкового материала будет нарастать лавинообразно, но подан он будет так, что его не придётся зубрить. Он будет укладываться в памяти благодаря активному использованию прямо на уроках. Здесь понимают также, что язык входит через уши, а выходит через рот. Поэтому тетрадка впервые понадобится нескоро-нескоро. Ну, примерно так же, как с родным языком. Вы как родились, сразу писать начали, так ведь? Или нет? Нет: вы слушали речь, звучащую вокруг – и реагировали на неё. То же самое, но в значительно более интенсивном режиме (ведь все необходимые структуры мозга у вас уже сформированы, вы же не вчера родились!) происходит и на занятиях по методу Китайгородской.

И, между прочим, так решается вечная и неизбывная проблема всех курсов: надо говорить – а никто слов не знает, чтоб говорить-то! Их слишком мало. Проходит три месяца – а словарный запас по-прежнему ничтожно мал! «Вот так и возникают нездоровые сенсации». Люди бросают язык, теряют веру в себя, получают подкрепление давно возникшим подозрениям о своей «неспособности к языкам» и так далее.

Нелегко сделать так, чтобы группа взрослых людей не просто «говорила» на изучаемом языке, а говорила то, что нужно, закрепляя лексику, фразеологию и конструкции языка. Лучше бы, чтобы это получалось «само собой». А «само собой» – это игра. Поэтому нельзя сказать, что на занятиях по Китайгородской бывают игры – нет, само занятие это сплошная игра с начала до конца.

Впечатление лёгкости создаётся, как вы понимаете, тщательной подготовкой. В числе прочего, преподавателю необходимо создать сценарий занятия. Оно будет интересным и легко воспринимающимся, если будет строиться не только в согласии с закономерностями чувственного восприятия, но и по законам драматургии.

Конечно, разочарование испытать и на таких занятиях можно. Хотя и сложно. Что для этого надо? Надо:

• не хотеть разговаривать;

• хотеть всё записывать;

• заранее знать, что ты «визуал» (ха-ха, ещё б не визуал, после нашей школы и нашего «вуза»!);

• не желать общаться с теми, кто учится рядом;

• очень стесняться и хотеть стесняться и дальше.

А самое главное, нужно почаще говорить волшебные слова «Я НЕ ПОНИМАЮ!»

Это же просто ключ к поражению!

Тебе «хау ду ю ду», а ты – «Я не понимаю»! И всё. Можешь собой гордиться. Отлично. И, кстати, это поразительно, но тех, кто ведёт себя на курсах языка именно так, совсем не мало. У меня как у преподавателя подозрение: они не добровольно пришли учить язык. Их заставили.

В общем, если вас заставили, – не ходите на курсы по методу Китайгородской. А добровольцам, тем, кто хочет не только выучить, но и учить язык (вернее, учиться языку), – рекомендую.

Бог исчерпал мир, или Wege und Worte zum Leben

1997–2003 – …

Оказалось, что половину нашей группы на занятиях у Розы Бабакеновны составили прихожане недавно открывшейся в Усть-Каменогорске католической церкви. В частности, ходила к нам и староста прихода Рита Фогельман. (Когда Рита собралась в Германию, то отправилась покупать авиабилеты в отделение агентства «Фогельман»: «Как ваша фамилия? – Фогельман. – Да нет, ваша фамилия как? – Фогельман!..»)

К тому времени моя душа давно хотела стать христианкой не только «по природе», как писал один из святых, но и по крещению. Преподавая студентам историю Средних Веков, я много рассказывал им о церкви, о богословии, о философии христианства. Богословские книги стояли на полках моей библиотеки. Но ведь в книжках говорилось, что правильная церковь – православная! А католическая неправильная! Я даже пытался сходить, в православную-то. Пришёл на Стрелку в Троицкую церковь (старейшее здание Усть-Каменогорска, конец XVIII века), а там поперёк входа – мощная деревянная скамья. Закрыто. Идёт подготовка к венчанию.

И вот однажды я оказался в католическом приходе. В моём будущем доме. Вернее, пока не «в», а у порога. Знакомая просила её встретить, ведь пасхальная служба кончается поздно. Пришёл перед окончанием службы, стоял под окошком (церковь представляла собой просто небольшой домик), и слушал – а душа плакала оттого, что они все там, а я в темноте за порогом…

Прошла весна, пришло лето. Прихожу я на работу, а в приёмной комиссии сидит молодой человек и читает книжку на немецком языке. Я заговорил с ним по-немецки, и первое, что он сказал после знакомства, было:

– А приходите в воскресенье в Католическую церковь, я там буду проповедь переводить, адрес…

– Алма-Атинская, 4а, – подхватил я.

– Вы уже и адрес знаете?

И тут я решил: если уж совершенно незнакомый человек, едва встретившись, сразу зовёт меня на эту Алма-Атинскую, 4а – значит, надо идти.

О том, что было потом, можно писать отдельную книгу. Но для нас сейчас главное, что я пришёл и остался на 6 лет. Остался безвылазно. Я не мог ходить в церковь. Я там жил (иногда физически, ночуя в доме священника, когда он и монахини уезжали на реколлекции).

А когда где-то живёшь, то говоришь на местном языке.

Что было в нашем приходе с языками?

Девы, они такие. Уж если за что-то берутся… Например, учить русский. В 1997-м году, когда я впервые перешагнул порог прихода, отец Серафим ещё говорил по-русски с некоторым трудом, а проповеди читал только по-немецки. Примерно через год он отказался от переводчика и стал читать по-русски и проповеди. Это привело к резкому скачку в его освоении языка, и году в 2002-м по его речи уже не так легко было заметить, что говорит иностранец.

Так что практиковаться в немецком с отцом Серафимом было почти невозможно. Правда, когда меня в качестве помощника брали в поездки в дальние сёла и городки или когда я просто оставался один в компании священников и сестёр, они переходили на немецкий. Мой тогда ещё был совсем неуклюжим и жалким – но священники и сёстры всерьёз считали, что людей надо любить во всех их проявлениях и слабостях. Это раз. И большинство из них (к счастью для меня) только начинали осваивать русский – это два. Поэтому сестра Гертруда и сестра Тереза были искренне рады тому, что я их понимаю. А ещё был Ян, паренёк из Москвы, которому вскоре предстояло учиться в семинарии и затем стать священником. Он говорил по-русски и по-немецки и по-словацки и по-… У него был дар к языкам, он учил их с лёту. И вот до сих пор не понимаю, почему, когда отец Ульрих (совершенно тогда не говоривший по-русски) собрался в поездку в Риддер, с Яном и с сестрой Гертрудой, меня попросили поехать в качестве переводчика. Нужно было переводить проповедь, и Ян, видимо, боялся, что у него не хватит русских слов. А может быть, он просто искал предлог взять меня в поездку.

Так я впервые встал перед аудиторией в качестве устного переводчика. Небольшая комната в кирпичном одноэтажном доме «на два хозяина» на окраине Риддера, маленького городка в горах Восточного Казахстана. На мессу пришло человек пять. Да ещё сестра Гертруда и Ян. Вот и вся моя аудитория.

Я не помню, о чём была проповедь, ничего не помню, кроме загадочной фразы (видимо, глубоко философской): «Бог исчерпал мир». Что бы это значило? Не помню, как я тогда выкрутился, видимо, Ян всё-таки подсказал мне, что не исчерпал – а сотворил. Gott hat die Welt geschöpft. Не erschöpft, a geschöpft. Не er, a ge. Бог крылся в деталях, как обычно. И это было моё крещение как переводчика. А настоящее крещение состоялось через 9 месяцев, на Пасху. Она пришлась на 31 марта: тот редкий случай, когда Пасха наступает до дня моего рождения, а не после него.

В приходе были книги на немецком. Был журнал конгрегации, под названием «Familie Mariens der Miterlöserin» («Семья Марии Соискупительницы»). Приезжали монахини и монахи – американцы, словаки, франко-швейцарцы, русские. Далеко не все они могли изъясняться по-русски, но по-немецки понимали и говорили все… Приезжали и священники. Так что переводить проповеди мне приходилось часто. И вот однажды…

– Был у одного мальчика Goldhamster. – Что-что? – Goldhamster. – Was ist das? – Зверёк такой, небольшой. Ага, хомячок, понял я. Но Gold? Хомячок из золота? Золотая статуэтка хомячка? Мнда, странно. Ну что ж. Ладно, переводим дальше. Но через несколько предложений этот хомячок из золота помер. О чём мне и пришлось сообщить благочестиво слушавшей проповедь аудитории. Смеху было достаточно, особенно для литургии. С тех пор отец Станислав так меня и называл: Goldhamster. Все оставшиеся два или три дня своего у нас пребывания.

Не знаю, насколько усовершенствовался мой немецкий за эти годы в Церкви. Но он – такой, какой был – служил важному и доброму делу.

СОВЕТ (давно что-то их не было): ищи Подлинное – и ты будешь нужен именно таким, какой ты есть. Твои таланты, твои способности, твои достижения в освоении языков будут нужны, и тебе будут за них благодарны. А уж ты-то как будешь счастлив. На своём месте. И это поможет тебе забыть о несовершенствах и не бояться ошибок.

К чему я это всё?

Может быть, к тому, что незатейливый совет психолога (причём не ко мне обращённый) сходить вот хотя бы на курсы языка, чтобы развеяться – на одном конце цепочки. А на другом её конце надпись, которую сделал Ян на Библии, вручённой мне в качестве подарка на крещение. Он искал для каждого из новокрещаемых особую цитату, но со мной у него трудностей не было, сразу было ясно, какой будет моя надпись. И он написал:

Песн.3:1. На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его.

Песн.3:2. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя; искала я его и не нашла его.

Песн.3:3. Встретили меня стражи, обходящие город: «Не видали ли вы того, которого любит душа моя?»

Песн.3:4. Но едва я отошла от них, как нашла того, которого любит душа моя, ухватилась за него, и не отпустила его.

Песнь Песней 3

Как Катя ушла в монастырь

Была в нашей группе девочка Катя. Чёрные волосы, такие же чёрные лакированные ногти, высокая – хотя и не такая высоченная, как её двухметровый брат, который был одним из постоянных прихожан католической церкви. Стала туда ходить и Катя. Что было странно. Но осталась и пришла в восторг, и вскоре стала проситься в монашки. Надо знать наших сестёр – им обаяния было не занимать, и старшие девчонки из приходов ломились в послушницы. Но к счастью решал всё основатель конгрегации отец Пауль Мария Зигл, который точно видел, есть у человека призвание к монашеской жизни или нет. По приезде к нам падре Пауль поговорил с Катей и сразу сказал ей: да, у тебя есть призвание. Осенью поедешь с нами в Словакию, и станешь послушницей. А пока… учи немецкий.

Упс.

Сказать, что Катя на курсах не блистала – значит, не сказать ничего. Поэтому ничего говорить и не будем. Но тут в бой вступила тяжёлая артиллерия: за дело взялся отец Серафим. Он сам стал преподавать ей немецкий. Угадайте, каков был результат?

ЗАДАЧА. Дано: не блиставшая до сих пор успехами в науках девочка и священник, доктор философии, полиглот, обладатель колоссального терпения и прилежания. Вот мне прямо интересно, какие могут быть у читателей предположения и чем они могут быть обоснованы. Получилось у них с немецким? Нет? Почему получилось? Или почему нет? И что именно получилось? Обоснуйте ваше мнение.

Грустно, но великий и могучий отец Серафим выходил после этих уроков весь зелёный, а Кате хоть и неприятно было огорчать любимого священника, но особо обескуражена она не была: состояние «ничего не получается на уроке» было для Кати привычным. Она, верно, думала, на то и урок, чтоб ничего не получалось.

Как бы то ни было, осенью Катя отправилась в Словакию, в деревню Стара Галич (помните Галицкую Русь из учебника истории?), где размещался основной монастырь общины. А через полгода вернулась. Щебечущая по-немецки как птичка.

Что же случилось? Чудо?

Ведь не могла же двух слов связать, ни в зуб ногой? Даром ведь преподаватели время с девчонкой тратили! Да ещё какие. А тут на тебе. Свободно, раскованно, как будто так и надо.

Чтобы нам разобраться в этой истории, расскажу ещё одну,

Про дураков и умных

(из главы о французском)

Десять или двенадцать лет спустя. Пришла ко мне семейная пара учить французский. У жены, учительницы начальных классов в сельской школе, были в Канаде родственники, и очень ей хотелось к ним переехать. Ну, она-то потихоньку училась. Проблемы были с мужем. Коренастый, приземистый силач, он совершенно не хотел учить никакой французский и не скрывал этого. Жена хочет, не он. Его в жизни всё устраивает.

Это был тот случай, когда «не может связать двух слов» нужно понимать буквально. В том числе и на родном языке. Русская речь Андрея представляла собой бурчание, в котором смысл нужно было выискивать и улавливать. Перейти к такому же бурчанию, но по-французски – задача непосильная. А заговорить по-французски внятно и правильно… это что же значит – лучше, чем по-русски?!

О, боже, как он, бедный, раздражался. Всё его бесило, включая моих детей, играющих рядом. И преподавал-то я неправильно. Надо начинать с алфавита! И так далее. В конце концов меня всё это пробило, я буквально швырнул ему деньги и велел убираться вон. На следующий день звонок. «Дмитрий Борисович, мы все погорячились, можно, мы к вам вернёмся?» Ооооо. Ну возвращайтесь. Естественно, вернулись они ненадолго.

Как раз в это время на страничке Дениса Драгунского и у многих других авторов постов в соцсетях популярна была тема «дураков и умных». Вот, дескать, дураки! И такие-то они (всегда они, не мы!), и сякие. Не нравились мне такие разговоры. И я рассказал про моего ученика Андрея. Вот, говорю, ходил ко мне Андрей. Тупил на уроках невероятно, просто как в кино. Дурак? Ну, естественно!

Только вот маленькое «но». Андрей прекрасно водил не только машину, но и экскаватор, бульдозер – все, что может ездить. Я до сих пор не знаю, где там у машины газ, а где тормоз. Андрей своими руками построил двухэтажный дом с бассейном. Я в состоянии разве что сделать косметический ремонт. Андрей плавает как рыба. Я боюсь воды. Андрей – инструктор по горным лыжам. Я последний раз вставал на лыжи (беговые) в пятом классе.

Так кто у нас тут дурак?..

Да, Катя и Андрей не могут показать в классе свои сильные стороны. Ситуация урока, положение сидя за партой – чужды им. Для них (а если разобраться, то и не только для них) урок – это искусственная ситуация, и их интеллект не находит в ней для себя работы. Ему на уроке буквально нечего делать.

Но стоит Кате попасть в среду таких же, как она, девчонок, с которыми есть о чём не просто поговорить, а поболтать – между делом, пока стираешь, гладишь, готовишь, шьёшь… как язык развязывается. Кажется, что происходит чудо: никаких уроков не было – а человек, который годами не мог составить предложение — свободно шпарит на языке. Не задумываясь! Стоп. А может, в этом «не задумываясь» всё и дело? Ведь из всех типов интеллекта (хороший человек Говард Гарднер!) задача «задуматься и логически найти правильное решение» близка только одному! Гарднер выделил девять разновидностей интеллекта, а вся система, построенная на «составьте предложение», «подставьте глагол в нужной форме» или «какое время нужно использовать в данном случае», обращена только к одной из них! То есть такой подход обрекает на больший или меньший неуспех большинство учащихся!

Так что, предполагаю, стоит Андрею попасть на стройку или в мастерскую, где ему будет о чём поговорить с коллегами, как и у него язык развяжется. Он ещё и местных, поди, каким-нибудь профессиональным приёмам научит. И на горном склоне сумеет и объяснить и показать, всё, что нужно, так что его ученики будут очень довольны. Но в классе – и только в классе – он кажется тупым. Как я в бассейне. Поверьте, я плаваю много хуже, чем Андрей говорит по-французски: я плаваю быстро, вертикально и один раз. Как тупой камень. И если Андрей возьмётся учить меня плавать или кататься на лыжах, сразу будет видно, кто здесь дурак.

Из этого следуют три вывода.

1. Для преподавателей. Никогда не забывайте о Кате и Андрее. Как бы вы ни старались сделать урок интересным, он всё равно будет колебаться между сферой эмоционального и логического, а значит, кинестетики будут на уроке страдать. И это не преувеличение. Они будут страдать от своей неуклюжести, неумелости – и тем сильнее, что как раз они-то в реальной жизни умелы и ловки! Но если вам удастся привнести в урок элемент ручного труда, движения, реальной работы – ваши студенты-кинестетики будут вам благодарны. Помните, в первой главе я писал об уроке рукоделия на немецком? Вот это идеальный вариант для а) маленьких детей и б) кинестетиков. Из понимания этого, собственно, выросли популярные сейчас в языковых школах мастер-классы по кулинарии. Я бы не ограничивался ими, а делал мастер-классы по шитью, вышиванию, столярному делу, изготовлению игрушек и так далее. Вот только мастер должен говорить на изучаемом языке и не понимать родного языка студентов.

2. Для родителей. Прежде чем думать, что ваш ребёнок глуп, подумайте лучше – а не кинестетик ли он? И не забудьте: чем мы младше, тем больше мы все кинестетики. Кстати, адепты пресловутого «раннего развития» подразумевают под ним «раннее интеллектуальное развитие», а под «ранним интеллектуальным развитием» – однобокое и преждевременное накачивание логического интеллекта вместо создания для него здоровой и именно кинестетической базы. Не забудьте ещё, что в наше гаджетное время кинестетический интеллект становится всё более и более ценным. Нажимать на кнопки могут все. Но о многих ли сегодня можно сказать, что инструмент у них в руках как влитой? Все прабабушки умели вязать. А их правнучки? Так что ловких детей нужно холить и лелеять, а неловких – пытаться сделать ловкими. Нейрофизиологи не дадут соврать: тогда и с речью, и с логикой будет только лучше.

3. Для студентов и учеников. Не теряйте веру в себя, если что-то не получается на уроке, но и не спешите, как это делал Андрей, обвинять преподавателя в незнании основ профессии. Наберитесь терпения (кинестетикам его обычно не занимать) и либо ищите для себя ситуацию, в которой язык развивался бы сам собой, либо подождите, когда она найдёт вас.

Конечно, здесь есть одно «но». Попади Андрей в Канаду, он очень скоро – нет, не «выучил» бы язык, а просто заговорил бы на нём, пришёл бы к нему путём, который я описал выше. Так происходит со многими немцами, уезжающими в Германию (die Spätaussiedler). Однако Канада требует (и имеет на это полное право, конечно), чтобы он сначала выучил язык, а уж потом переезжал. Казалось бы, противоречие неразрешимое. Но именно казалось бы. Ну-ка вспомните: Андрей ведь и не хочет ни в какую Канаду! Ему дома хорошо!

Так что общий совет: учите язык, только если вам этого действительно очень хочется. Заставляют, или даже «надо» – это не причина. Хорошо получается то, что делается по любви. Потому что она правит миром, а значит, не только подскажет, «что», но и поможет найти, «как».

Паломничество в страну другого языка, или

Ich habe vergessen tutte le parole tedesche

Ко времени путешествия в Рим на Всемирный день молодёжи я в итальянский только окунулся, а по-немецки как-никак общался регулярно. Но все мои попытки заговорить по-немецки в Италии терпели фиаско. Больше двух-трёх слов я из себя выдавить не мог. То же самое и с французским, которым я к моменту поездки занимался даже интенсивнее, чем итальянским. Когда уже в самолёте по дороге в Алма-Ату я попытался рассказать об этом по-немецки, вышла прекрасная фраза: Ich habe vergessen tutte le parole tedesche.

Когда у знаменитого полиглота Дмитрия Петрова спрашивают, сколько он знает языков, он отвечает, что, дескать, сам не в курсе. Пока с ним на языке не заговорят или пока не понадобится на этом языке прочесть текст – язык дремлет и не подаёт признаков жизни. Но стоит ему попасть в поле восприятия – как выясняется, что он жив.

Каждый раз, когда я еду куда-нибудь переводить с немецкого и на немецкий, я думаю, как же, мол, переводить-то буду? Языка-то совершенно не помню. Но потом приезжаю, начинаю беседовать с теми, чьи лекции предстоит переводить, и как-то всё получается, и, говорят, неплохо.

Английским не занимался толком лет тринадцать. Пошёл на курсы – и выясняется, что не так всё плохо. (Ну, то есть как… Ладно, это моя странная личная карма с английским, см. главу «I love you».)

Законы функционирования человеческой памяти уже достаточно изучены, чтобы можно было утверждать: нам кажется, что мы всё прочно забыли – но только до тех пор, пока мы не видим или не слышим нечто, что способно вызвать «забытое» к жизни. Неважно, что именно: забытые стихи, мелодию или язык, правила игры или навыки езды на велосипеде. Вот про велосипед все согласны: дескать, можно хоть двадцать лет на него не садиться, но как понадобится – сядешь и поедешь. Однако дело в том, что так работают все виды памяти, в которых есть моторная и эмоциональная составляющая. А вот к чисто когнитивной памяти это не относится. То есть если забыл формулу, с которой у тебя никакой эмоциональной связи, – бесполезно вспоминать.

Отсюда вывод: если вы погрузились в язык целиком, если он хотя бы иногда захватывал вас эмоционально, если с ним связаны ассоциации, воспоминания, радости и переживания – он не забудется. Он уже сделан из мяса, из вашего тела, из нейронных связей и телесных привычек; так что самое худшее, что может случиться при долгом неупотреблении, – он перейдёт в «спящий режим». Но волшебное слово – слово на этом языке – оживит его вновь. Поэтому, чтобы не бояться забыть, учите всей душой. То, что не стало вами в буквальном смысле. – будет утрачено, потому что осталось чуждым. Вспомните историю с моим госэкзаменом по английскому.

С другой стороны, то, что живо, актуально и животрепещуще прямо сейчас – на время вытеснит всё остальное. Я удивляюсь, что русский-то не забыл в Италии: только благодаря тому не забыл, что приходилось всё время с него и на него переводить.

2005 – … «Приходи к нам преподавать историю на немецком»

Госэкзамен. Справа английский, слева немецкий. Там, слева, меня ждёт приятный сюрприз. Оказывается, экзамен у нас принимает Сауле Кабиевна Кабидоллина: та самая, моя первая учительница немецкого. Быстренько выполнив формальную часть, мы переходим к разговорам на свободные темы, Сауле Кабиевна расспрашивает меня о работе и вдруг: «Дима, а приходи к нам, в вальдорфскую школу. Будешь преподавать на немецком историю. У нас немецкая гимназия». Хм. Наш лицей к тому времени был на грани закрытия, я постепенно переходил к работе в колледже, студентам которого учить историю совершенно не хотелось: они пришли профессию получать, а им тут школьную программу впаривают…

И я пошёл. В вальдорфскую школу. Прихожу, а в директорском кабинете Наталья Юрьевна Баканина (был в 1996 году шанс, что она возьмёт нашу группу, но судьба решила в пользу Розы Бабакеновны, потому что Наталья Юрьевна уехала в Германию изучать что? – правильно, вальдорфскую педагогику) и завуч, Ольга Викторовна, старая знакомая, всё из той же китайгородской группы. Их главный вопрос звучал так: «Ну где вы были раньше, мы только устаканили историю!» Хорошо, нет так нет. Но меня просили заходить через год, или взять хотя бы несколько часов каких-нибудь факультативов – в общем, не теряться.

Ещё два года я о них не вспоминал. Какое там «не теряться»! У меня в колледже по шесть пар в день. Но, в конце концов, из колледжа я решил уходить. Во-первых, эти шесть пар оплачивались примерно как шесть уроков в государственной школе. Во-вторых, всё-таки в колледж пришли в основном подростки, которые именно школьным предметам учиться-то и не хотели.

В общем, оказался я среди зимы в коридоре школы № 10, той самой, где когда-то сам учил немецкий, в ожидании очередного урока из моей полставки. И вдруг откуда ни возьмись, Ольга Викторовна: «Вы что здесь делаете? – Работаю. – Давно? – Месяц уже. – Что ж вы ко мне не зашли?!» Выяснилось, что а) она теперь директор и б) ей позарез нужен историк, потому что… «Я сейчас спрошу, могу я ещё уволить нынешнюю учительницу истории, или у неё уже закончился испытательный срок, минутку!.. Закончился, увы. Но вы обещаете, что в сентябре к нам придёте?» Ну конечно, обещаю. Куда деваться.

Так началась совершенно новая глава моей жизни, связанная с вальдорфской педагогикой. Тут были и ежегодные, с 2007-го по 2017-ый, поездки на июньский семинар в Бишкек, и обучение на учительском семинаре, и преподавание, и переводы занятий немецких педагогов, но главное – встречи, встречи, встречи… И одна из этих встреч была такого рода, что придётся ей посвятить целую отдельную главу.

Миры Вольфганга Ауэра

Дорогой читатель! Если ты воспринимаешь эту книгу только как сборник советов по изучению языков, то можешь эту главу пропустить. Я не буду давать в ней советов – но в конце спрошу кое о чём.

…Юноше, привязавшемуся к старшему и более умудренному мужчине, свойственно восхищаться не только умными его речами и остротой мысли, но и обликом, дорогим для нас, как облик отца. От него мы перенимаем и повадку, и походку, ловим его улыбку. Но никакое сладострастие не пятнает сию, возможно единственную чистую, разновидность плотской любви.

Умберто Эко

Главной из встреч на ниве вальдорфской педагогики стала для меня встреча с Вольфгангом. Сколько же нас, тех, для кого встреча с этим человеком стала самой важной в жизни! Возможно, к этому числу относятся все его школьные ученики – а сколько их было за тридцать лет его учительства!.. Но я всё-таки считаю, что мой случай особый, и вот почему.

12 сентября 1943 года в Усть-Каменогорске родился мой папа, Борис Владимирович Корнилов. На следующий день, 13 сентября 1943 года, но в Штутгарте, родился Вольфганг Михаэль Ауэр. Кто же знал, что однажды он станет мне заботливым отцом, ненавязчиво, больше примером, чем словом, и неизменной любовью, помогающим моему новому рождению.

Если сейчас переведённые мною книги уже заполняют приятным рядком небольшую полочку, то это благодаря Вольфгангу. А ведь были времена, когда я и не думал, что буду заниматься переводом книг. Переводчики – это были люди из другого, большого мира, как писатели или артисты. Чтобы моё имя появилось на титульном листе изданной книги? Смешно! А разрушил этот стереотип опять же Вольфганг Ауэр, причём совершенно об этом не поддозревая.

Ниже я расскажу о четырёх книгах, переведённых мною с немецкого. Это три книги самого Вольфганга Ауэра: «Миры чувств», «Поверь глазам своим» и «Подвижный класс», а также книга, о которой он мне рассказал, и которую предложил перевести: «Открывая пути слуха» Райнхильд Брасс. Надеюсь, вы увидите (или услышите), что каждый из этих текстов оказался в книге об освоении языков не случайно.

Вальдорфская педагогика перед лицом проблемы[1]

О книге Вольфганга Ауэра «Подвижный класс»

AUER, WOLFGANG-M., Das Bochumer Modell des Bewegten Klassenzimmers. Innovation in der Waldorfschule. Mit Beiträgen von Renate Magin und Thomas Löffler. Stuttgart 2017

Издание на русском языке: Ауэр Вольфганг Подвижный класс. Бохумская модель подвижной классной комнаты. При участии Ренаты Магин и Томаса Лёффлера Киев, 2018

Знакомство

С Вольфгангом Ауэром я познакомился в Бишкеке, прекрасным июньским утром, во дворике, увитом розами и виноградом. Вся эта идиллия принадлежала Центру реабилитации инвалидов «Умит-Надежда», а собрались мы на очередной Центральноазиатский семинар по вальдорфской педагогике. Для кого-то он был очередным, а для меня – первым в жизни. Спустился с крутого крыльца (для инвалидов там устроен длинный винтовой пандус) высокий, сутуловатый, седой, в меру бородатый – обернулся, улыбнулся и по-русски поздоровался. За руку. Ну, правильно, мужчин там раз – два и обчёлся, подумал я. Через год Вольфганг привёз в Бишкек свою книгу «Sinnes-Welten» («Миры чувств»), но я её тогда не купил. Ещё через год Дорис Фойхт, с которой мы вместе проработали 9 месяцев в школе (в Усть-Каменогорске, Казахстан), именовавшей себя вальдорфской, прислала мне экземпляр этой книги из Германии. Ещё через год я сказал Вольфгангу, что хочу перевести книгу на русский язык, потому что «русскоязычные читатели должны это прочесть!». Он засмеялся: «Ты можешь переводить сколько хочешь, но права на книгу принадлежат издательству». Но потом подумал и сказал: «Знаешь, раз уж тебе так сердце подсказывает, ты переводи пока. А там, глядишь, и всплывёт какое-нибудь русское издательство – а у нас уже перевод готов». Издательство – только не русское, а украинское («Наири») – всплыло годом позже в лице Наринэ Мальцевой и благодаря Ольге Старостиной. Была выпущена сначала книжка Вольфганга «Практика пробуждения чувств», затем отредактированный и составленный им сборник «Поверь глазам своим», а уж потом – «Миры чувств». И вот настала очередь «Подвижной классной комнаты».

Нужна ли школа

Так вот, мы с Вольфгангом Ауэром много обсуждали тему, нужна ли вообще ребёнку школа как специальное место, где происходило бы его становление как личности? Его ответ был «строго говоря, нет». Но всё не так просто; ведь это говорил человек, проработавший тридцать лет учителем в школе, а потом взявшийся за подготовку учителей и воспитателей. Я же, проработавший в «учреждениях образования» пусть не тридцать, но двадцать лет, и пришедший к выводу, что «Иллич прав», в свою очередь, несмотря на всю правоту Иллича, помогал Ауэру консультировать очередную школу, на этот раз в Алма-Ате.

Но главное: что бы мы об этом не думали, а дети приходят по утрам или после обеда в школу. И родители склонны и в дальнейшем отправлять их туда. Ну, что поделаешь? Остаётся, если уж мы желаем детишкам добра, выяснить, в чём оно, добро это, заключается. И можно ли его им передать именно в школе.

«Когда Рома приходит утром в школу, у него нет времени даже с учителем поздороваться. Едва бросив на него взгляд, он устремляется в класс: скорее, ну-ка, что там творится? И он тут же вмешивается в чью-то игру» – пишет Ауэр.

Вот он, один из главных аргументов в пользу школы. Там можно вмешаться в чью-то игру, и кто-то может вмешаться в твою. Там куча людей, которых ты не выбирал, но среди них надо как-то существовать. В смысле, экзистировать. То есть оставаться самим собой. И одновременно меняться: мы не рождаемся людьми, как бы ни был смешон Трофим Денисович Лысенко. Совёнок рождается совой, и макакушонок – макакой. А человеческий детёныш – неизвестно чем. Чем-то, что может становиться человеком. И для этого есть только один путь – быть рядом с другими.

Но ведь живут люди и вне школы? Не ходил Володя Набоков в школу. И моральным уродом не стал, и сырое мясо не рвал зубами. Да, но посмотрите, в каком человеческом окружении он жил. Володя Набоков рос в большой компании, побольше иных школ. Он не рос так, как одна моя знакомая девочка, которой мама оборудовала в доме классную комнату, и к ней – одной! – ходит заниматься учительница. Он с детства был включён в целый комплекс самых разнообразных, сложных, неоднозначных социальных отношений. Людей вокруг – взрослых и детей, членов семьи и прислуги, учителей и друзей отца, русских и иностранцев – было достаточно много, чтобы это напрягало, заставляло меняться и учиться, и в то же время, чтобы в каждом разглядеть отдельную личность и потрудиться с каждым быть самим собой.

Предоставляет ли пресловутая «нуклеарная семья» наших дней такую возможность? Да, по словам того же Вольфганга Ауэра, «ситуация в семье всегда правильная» – сказано с целью остановить растущую волну жалоб на ужасных родителей во время одного из учительских семинаров. Но эта правильная ситуация включает и необходимость для ребёнка увидеть хоть что-то за пределами стен квартиры, учиться общаться с людьми, для которых он всего лишь один из тысячи подобных. Чтобы стать самим собой, нужно иметь и противоположный опыт, уметь быть как все.

Таким образом – уф! – да. Школа нужна. Увы. Но какая?

Всё во имя общества? Или государства?

Можно танцевать от «потребностей общества». Между прочим, их можно поставить и без кавычек. Это в том случае, если общество, то есть все мужики – ну, и бабы – в деревне собрались, и решили: так, нам нужна школа, и чтоб учитель научил детей читать всякие бумаги мудрёные, а то землю так и норовят забрать. Писать на них ответы, да такие, чтоб никому неповадно было зариться. И считать чтоб научил как следует, денежка счёт любит. А всему остальному сами научим. Если у нас «потребности общества» в кавычках, то это потому, что на деле речь идёт ни о каком ни об обществе, а о государстве, и не о потребностях, а о желаниях и представлениях о должном и возможном у его, государства, представителей. Не секрет: всё, за что берётся государство, оно очень скоро начинает делать для самого себя, и если дело не утрачивает свой первоначальный смысл совершенно и не превращается полностью в театр абсурда (частично-то неизбежно превращается), то только потому, что участвуют в нём всё равно живые люди. Пресловутый советский «расцвет» «математического и физического образования» и упадок «гуманитарного» и «эстетического» был предопределён заказом государства – но не общества.

В общем, не интересуют меня ни желания государства, которому, по большому счёту, нужно лишь «загрести под себя всё, до чего сможет дотянуться, окуклиться и остановить время», ни так называемого общества, которое есть абстракция. Так на что опираться, от чего отталкиваться, создавая школу, раз уж родителям надо куда-то водить своих детей?

Что нужно ребёнку

Мой ответ, не претендующий на истину – это мой личный ответ – нужно исходить из того, что требуется самому ребёнку.

Но стоит сказать так, и собеседник моментально встаёт на дыбы: «да откуда ребёнок знает-то, что ему нужно?» – как будто я говорил, что ребёнок «знает», что ему нужно. Или есть ещё вариант: «Да, правильно! Ребёнок сам знает, что ему нужно! Оставьте его в покое, обеспечьте доступ к чипсам и кока-коле – и он сам возьмёт всё, что ему необходимо! Свободу ребёнку!» Возможны и вариации, наиболее распространённая из которых: «Свободу ребёнку! Он сам знает, что ему нужно! Никакого ограничения личности ребёнка! Никаких кока-кол! Никаких чипсов! Это яд!»

Нет, ребёнок не знает, что ему нужно. Он просто располагает некой ситуацией вокруг себя и отвечает на её вызовы. И вопрос для тех, кто хочет выстроить школу для ребёнка, сводится к следующему: есть ли какие-то закономерности в том, как проходит становление, развитие, взросление любого человека в любой ситуации – или их нет, и каждый развивается индивидуально, по-своему? Если их нет, то при желании помочь ребёнку в его развитии взрослому остаётся наблюдать за ним, анализировать произошедшее, извлекать уроки и подкидывать то, что сочтёте нужным. Создавать нужную, на ваш взгляд, ситуацию. Если же такие закономерности – не придуманные и навязанные, а открытые, распознанные, – есть, то их можно заранее учитывать, и это непременно пойдёт на пользу ребёнку.

Как говорила директор нашей школы Нина Ивановна Наталенко, «ясно и понятно, ясно и понятно» – что лучше всего было бы сочетать и то и другое: учитывать общие закономерности и наблюдать за индивидуальностью ребёнка. Разумеется, любой директор, любой учитель, любой преподаватель педагогики скажет, что он так и делает: опирается на закономерности и наблюдает за ребёнком. Дураков нет. Но вот вопрос: на какие закономерности, на какой образ человека/ребёнка, на какую его концепцию опирается нынешняя массовая школа?

Образ ребёнка…

Родители приводят ребёнка в школу: куда им обратиться, чтобы им чётко и просто, на коленке, объяснили, какой концепцией, каким представлением о ребёнке, каким его образом данная школа руководствуется? Пойти к директору?..

Если все отсмеялись (хотя существует несколько школ, директора которых в состоянии рассказать о концепции, лежащей в основе работы их школ, – но это будет именно концепция школы, а не антропология), тогда, может – к психологу?

Ну… Если у психолога будет время и достанет словарного запаса, он, возможно, что-то и скажет. Это точно не будет концепция ребёнка, принятая в данной школе за рабочую основу, но это могут быть его, психолога, профессиональные принципы. Спасибо, но нам бы школьную концепцию. В дорогих частных школах об этом подумали – и нам подсовывают красивый буклетик, где красиво говорится в основном об уважении к личности ребёнка. На практике это будет означать, скорее всего, что ему не будут ставить двоек, и вообще не будут ничего требовать. Но ведь и это неважно. Мы цепляемся к слову «ребёнок». Вы его уважаете, прекрасно, но что вы подразумеваете под «ребёнком»? Как вы представляете его развитие? Чем руководствуетесь, создавая учебные планы, программы, проводя уроки, окрашивая стены, расставляя столы, принося или не принося в школу цветы, составляя меню в столовой?..

Если кто-нибудь, пожелавший остаться неизвестным, ответит на эти вопросы честно, то выяснится, что планы составляются с учётом необходимости дать нагрузку всем учителям, программы списываются с присланных из министерства, стены окрашиваются в цвет, понравившийся завхозу и директору, и чтоб не слишком дорого, цветы приносятся, потому что это красиво, меню в столовой составляется согласно нормативов. Именно нормативов, а не нормативам. И что ни о каком благе ребёнка никто при этом и не думает.

Ребёнок же получает тот монструозный (хорошо, хорошо, иногда – вполне приличный) продукт, который родился у взрослых в результате найденного компромисса их интересов.

Вывод – во всех аспектах своей работы школа действует наобум. «Как исторически сложилось». Да, увы: это ещё один паровоз для машиниста.

Я знаю как минимум несколько человек (все мужского пола, что характерно) которые отвечают на это: и слава Богу! Чем менее целенаправленно и методично действует школа, чем в меньшей степени руководствуется она некой заранее намеченной целью – тем меньше у неё шансов навредить ребёнку. Верно, но это если цель, или идеал, или концепт высосаны из пальца или преследуют корыстные цели составителей концепта. А мы-то решили, что будем исходить из интересов, или потребностей, или закономерностей роста/становления/развития ребёнка! Откажемся от наших шкурных, карьерных, материальных интересов и будем работать для него.

…или научное познание ребёнка?

Где бы только взять такое понимание ребёнка? Не схему, под которую его нужно подогнать, не теорию, которую нужно доказать на его примере, а понимание? Я настаиваю на том, что этот фундамент школы, этот концепт не может быть научной теорией. По одной простой причине: я скорее поверю в общую теорию поля, да что там – в общую теорию всего, чем в общую теорию человека.

Это может быть только образ. Каков наш образ человека – таков будет и наш образ того, как он учится. А значит – и наш образ преподавания или не-преподавания. Наш образ школы, необходимой – или желательной – для этого ребёнка. Наш образ педагогики.

По сути, единственное фундаментальное отличие вальдорфской педагогики от того, что мы видим в массовой школе, заключается в этом: здесь есть образ, а там нет его. Смотрите, ведь вальдорфскую педагогику я могу назвать по имени: вальдорфская педагогика. Педагогику Монтессори так и зовут по имени её создательницы: чья, мол, педагогика? – Монтессори! Школа Щетинина есть школа Щетинина. Вероятностная педагогика – это Александр Лобок. Школа, придуманная Милославом Балабаном, называется школа-парк. А то нечто, что имеет место быть в массовой школе – у него и имени-то нет. Назвать никак нельзя. За вальдорфской педагогикой – к примеру – стоит личность её основателя Рудольфа Штайнера, который говорит «я отвечаю за всё», но – и это очень важно – за каждым педагогическим явлением, каждой находкой, каждым приёмом, каждым предметом в школе, и так далее – стоит личность, плодом личного творчества которой этот элемент является. За «массовой педагогикой» не стоит никто. Ян Аммос Коменский? Вряд ли. Зайди он в современную школу, он ни за что не подписался бы под тем, что там увидит. Также и все те, чьи портреты висят на кафедрах педагогики. Они не хотели такой школы. И не отвечают за неё. И спросить не с кого.

Увы – вальдорфская школа не научна. Массовая тоже нет, но вальдорфская ещё и не врёт, не пытается выглядеть или казаться научной. Она честно и правильно называет педагогику искусством – искусством воспитания. Международная организация любителей вальдорфской педагогики – учителей, родителей, волонтёров, учёных, авторов книг и просто людей разных профессий, видящих в этой педагогике резонанс с их образом человека – так и называется: Друзья искусства воспитания.

Вальдорфская школа не научна, как не могут быть научными театр, оркестр, дружеская компания, семья, как ненаучна жизнь, ненаучно искусство, как ненаучен человек, даже если он научен чему-нибудь.

Вальдорфская школа опирается на антропософию, которая, в свою очередь, опирается на такую простую вещь, как восприятие, – правда, на восприятие, доступное, как принято считать, не каждому, и оттого ужасно подозрительное. Ну, тут уж ничего не поделаешь. Христианство тоже опирается на неочевидные вещи, так что ж с того?

По словам Вольфганга Ауэра, «если вы верите, что, кроме плоти, у человека есть и душа – у вас не будет никаких проблем с вальдорфской педагогикой».

Впрочем, в последнее время правоту вальдорфских учителей подтверждают как раз те, кто «человека разрезали и души не нашли» – нейрофизиологи. Одна из книг, любимых в кругах вальдорфских педагогов, – «Bildung braucht Persönlichkeit» («Для образования нужна личность») Герхарда Рота, крупного немецкого нейрофизиолога, не имеющего никого отношения к вальдорфским или антропософским кругам. В своей книге о восприятии как основе человеческой экзистенции вообще и образования в частности, Вольфганг Ауэр цитирует сотни книг: это работы психологов, художников, психиатров, физиологов, медиков, неврологов, музыкантов и так далее; статьи вальдорфских учителей и антропософов представляют лишь мизерную часть этого списка литературы.

Не разделяй и не властвуй, а помоги

Вся массовая педагогика основана на осуждении, всё в мире делится на «хорошее» и «плохое», а уж ребёнок особенно. «Маша читает лучше всех в классе» (на самом деле это означает, что Маша быстрее всех читает вслух). «Петя лучше всех себя ведёт» – на самом деле это означает, что Петя больше других боится учительницы, и/но при этом у него хватает некоторых внутренних качеств, описанных Вольфгангом Ауэром в статье о начальной школе: внимания, спокойствия, способности к концентрации, чувства собственных границ. И так далее. Один из основных преподающихся в школе навыков – это навык бесконечно выставлять моральную оценку «хорошо/плохо». Это не одобряется и не предписывается официальной педагогикой, это просто так есть. Но привычный к этому взгляд натыкается в статье «Подвижная классная комната: почему первоклассникам нужна другая школа» (В.-М. Ауэр // Начальная школа – Первое сентября. – 2014. – № 11) на такой пассаж о беспокойных детях, ведущих себя «плохо»: «Не страшно, когда дети приходят такими в школу. Но школа должна сделать всё для того, чтобы помочь этим детям развить у себя необходимые [им! Им необходимые! – Д.К.] качества и способности».

Помочь. Помочь детям, которые плохо себя ведут. Не наказать их, а помочь. Понять причину и скорректировать что-то снаружи, чтобы ребёнку стало легче жить. Подать ему руку. Чтобы уметь так посмотреть на ребёнка, нужно обладать незаурядным запасом любви и терпения, – но даже этого мало. Нужна умная, опытная любовь и деловое терпение. Ведь на пользу ребёнка надо что-то предпринимать, вполне материальное. А этому нужно учиться.

Вальдорфского педагога учат обращать его любовь к детям в простые материальные поступки, позволяющие этим детям находить себя, становиться сильнее и раскрывать своё я, становиться собой – а не чем-то, что нужно «обществу» или государству. Подчёркиваю, не в слова, а в поступки, в материальные действия. Парадоксально, и даже не смешно, что одно из обвинений против вальдорфской педагогики звучит так: «Она слишком духовная и оторвана от жизни».

Ой! Вальдорфская школа устарела!

Правда, оказывается, что и замечательная вальдорфская школа уже не соответствует потребностям современных детей. Однако совершенно не в том смысле, в каком принято это понимать: дескать, вальдорфская школа устарела, сейчас детям айфоны подавай, и они сами всё выучат. Всё наоборот.

Первая вальдорфская школа в Штутгарте (та самая, в которой спустя тридцать лет учился Вольфганг Ауэр) была открыта в 1919 году, и приходившие туда дети вели жизнь, подобную жизни Эмиля из Лённеберги: убегали из дому утром и возвращались вечером, общались с животными – и с людьми, между прочим; подвергались опасностям, играли в кучу разных сложно организованных игр, участвовали в не менее сложных сельскохозяйственных и домашних работах. Поэтому они приходили в школу в семь-восемь лет вполне к ней готовыми. Нынешние дети сидят дома. В маленькой семье. И идут в школу в шесть лет (да, и в Германии есть такие нелепые законы), совершенно к ней не готовыми.

Кстати, знаете, как выглядит процедура приёма ребёнка в вальдорфскую школу? Впрочем, наши психологи взяли на вооружение многие упражнения и тесты из практики вальдорфских школ, так что, пожалуй, знаете: с ребёнком играют в мяч (может ли поймать, может ли кинуть; насколько способен действовать целенаправленно; дают пройтись по бревну; играют в игру, в которой нужно прыгнуть обеими ногами. Кроме того, проверяют, насколько он элементарно вырос физически: начали ли у ребёнка выпадать молочные зубы и может ли он за спиной достать правую руку левой, согнув их в локте. Если ещё не дорос, то новые школьные нагрузки могут привести к болезням.

Так вот, вальдорфская школа столкнулась с тем же, с чем и все остальные – приходящие в школу дети не могут усидеть за партой, не способны сосредоточиться и так далее. Им не хватает элементарных навыков восприятия, обычных социальных привычек. Из-за этого обучение в первом классе и вообще начало школьной жизни становится для них сплошной проблемой. Но в вальдорфской школе – в конкретной отдельно взятой школе имени Рудольфа Штайнера в Бохуме (и в некоторых других школах) – не ограничились жалобами, а стали искать выход из положения. По принципу «если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе». Раз семья и улица уже не обеспечивают ребёнку того, что совершенно необходимо для его здорового развития, сделать это должна школа. Так появилась модель подвижного класса.

Дорис Фойхт, учительница вальдорфской школы Гёппингена, рассказывала мне: «Когда у нас в первых классах проблемы стали нарастать как снежный ком, на помощь была призвана команда учителей из Бохума, во главе с Вольфгангом Ауэром (это она вспоминала в Бишкеке: где же, где же она его раньше-то видела?! – Д.К.). Они посидели, походили, посмотрели, пообщались, и предложили план перемен – ту самую Бохумскую модель. Результаты не заставили себя ждать». Она сама по этой модели работала. Так, как описано в статье Вольфганга Ауэра «Почему первокласснику нужна другая школа».

Школа для ребёнка – но что это значит?

Если бы меня попросили сформулировать главный плюс вальдорфской педагогики, я бы начал с того, что это педагогика, которая не требует чего-то от ребёнка, а работает для него. (И опять надо разъяснять, что это вовсе не означает отсутствия требований к ребёнку! Скорее, наоборот, вальдорфская школа в этом смысле жёстче. Думаю, потому что учителя неравнодушны, им надо не программу выполнить (хотя и её никто не отменял), а помочь ребёнку развить волю, спокойствие, усидчивость, наблюдательность, мышление, речь – а всё это невозможно без серьёзной работы). Во-вторых, это педагогика для ребёнка, а не для его головы. Интеллект в смысле рассудочного мышления занимает своё почётное четвёртое место после 1) тела как такового, 2) организма, то есть сферы жизненных процессов и ритмов (а она включает как кровообращение и пищеварение, так и выработку здоровых привычек), и 3) эмоциональной сферы. Поэтому в основе вальдорфского детского сада – свободная игра и движение, а в основе вальдорфской школы – искусство. Там немыслимы те бесконечные тетрадки с абсолютно бессмысленными «логическими задачами» для шести-семилетних детей, которые так распространены в наших массовых школах. В-третьих, это педагогика, опирающаяся на естественные каналы получения информации – чувственное восприятие. Человек, учившийся в вальдорфской школе, отличается тем (я заметил это на примере моих взрослых немецких друзей, среди которых есть выпускники и учителя как вальдорфских, так и обычных школ), что он внимательнее, спокойнее, организованнее, умеет слушать и слышать. Он играет на одном-двух инструментах, может при желании написать картину и не боится обычной, не стерилизованной человеком живой природы. Лучший аргумент в пользу вальдорфской школы – её выпускник.

Воспринимая восприятие

O книге Вольфганга Ауэра «Миры чувств»

Auer Wolfgang-M., Sinnes-Welten. Die Sinne entwickeln, Wahrnehmung schulen, mit Freude lernen. Kösel Verlag, 2007

Издание на русском языке: Ауэр Вольфганг. Миры чувств. Развивать чувства, воспитывать восприятие, учиться с радостью. Киев, 2016

Несколько лет тому назад в издательстве «Наири» вышла книга Вольфганга Михаэля Ауэра «Практика пробуждения чувств», посвящённая тому, какую поддержку могут оказать семья и детский сад здоровому и всестороннему развитию чувств ребёнка-дошкольника. Вышла – и сразу пришлась по вкусу воспитателям детских садов и родителям, черпающим из неё массу новых и новых идей.

В 2015 году, как раз во время пребывания автора в Киеве, где он преподавал на Всеукраинском Вальдорфском семинаре, увидел свет перевод ещё одной его книги: «Поверь глазам своим». Вольфганг Ауэр – её редактор-составитель и один из авторов. В ней рассматривается только один аспект безбрежной темы «восприятие», но зато какой! – дидактика восприятия произведений искусства. Редактор перевода этой книги Даниил Косенко высказался о ней так: «Этой книги мы очень ждали. Ждали, даже не подозревая о её существовании, просто она нам нужна».

И вот наконец вышла в свет в свет на русском языке первая и пока главная книга В.-М. Ауэра: «Sinnes-Welten», то есть «Миры чувств», «Чувственно-воспринимаемые миры», «Мир восприятия». Я не случайно упомянул выше слова Даниила Косенко из его редакторского послесловия к сборнику «Поверь глазам своим»: «Эта книга нам нужна». Дело в том, что моя первая мысль по прочтении «Миров восприятия» была точно такой же: «Эта книга нам нужна! Нет и не будет на русском языке ничего подобного, и я хочу перевести её!» Так сказал я себе, сел – и начал переводить. Рассказав об этом ничего не подозревающему автору, я получил от него скептический ответ: «Ты, конечно, можешь переводить всё что хочешь и сколько хочешь – но права на книгу принадлежат издательству…» Однако через несколько минут, подумав, Вольфганг вдруг добавил: «Знаешь, если уж тебе так загорелось, ты пожалуй, переводи. Кто знает, вдруг найдётся издательство, которое захочет выпустить перевод, а он у нас уже готов!» Именно так и получилось, и если вы стали счастливым обладателем книги «Миры чувств», то именно благодаря чутью и энергии редакторов издательства «Наири», вероятно сказавших себе, как и я когда-то: «Эта книга нужна нам!»

Надо сказать, чувства (не эмоции, а воспринимающие чувства – зрение, слух и т. д.) – очень странная тема для серьёзной книги. И в причине этой странности, осмелюсь сказать, мало кто отдаёт себе отчёт. Вольфганг Ауэр, профессиональный искусствовед, родившийся в семье художников, человек по складу своему очень рациональный; внимательные читатели сборника «Поверь глазам своим» (а особенно – слушатели многочисленных семинаров, которые Вольфганг проводит во многих странах мира, в том числе и в России) имели возможность в этом убедиться. И его книга о чувствах представляет собой – как любая от всей души написанная книга – прекрасный автопортрет автора. Украшенная сдержанными шутками, призванными вызвать не смех, а улыбку серьёзного читателя серьёзного текста, снабжённая великолепным аппаратом ссылок, переводящим книгу из разряда научно-популярных в строгую сферу обзорных монографий, содержащая собственные идеи автора в области классификации чувств, представленные в виде строгих и логичных таблиц, эта книга великолепно иллюстрирует закон отрицания отрицания. Ведь один из наиболее логически выстроенных и рационально изложенных текстов во всей психолого-педагогической литературе, каковым по праву можно назвать работу Вольфганга Ауэра, посвящён самому иррациональному и необъяснимому феномену – нашему человеческому восприятию.

Мы живём в двух мирах. Наша цивилизация стала развиваться так (или мы стали развивать её так), что один из них всё время на виду, а второй на задворках. Отчасти и по самой природе своей эти миры таковы: один ясен, логичен и строен, обозрим и понятен; другой – расплывчат и неуловим. Первый – это мир мышления, а второй – мир восприятия. И как-то забылось, после Спинозы, Декарта и Гегеля, что не будь второго, не было бы и первого. Так что, какой из них первый – ещё большой вопрос (для меня давно уже НЕ вопрос). И недаром рационалист В.-М. Ауэр в юности писал диссертацию о созерцании произведений искусства с опорой на феноменологию Гуссерля: восприятие – это врата, открывающие нам внешний мир, мир искусства – и нас самих как целый мир, откликающийся на зов мира внешнего. В соотношении восприятия мира и восприятия себя самого, как и в той роли, которую играет восприятие в человеческой экзистенции, блестяще разобрался в своей «Философии свободы» Рудольф Штайнер – его портрет всегда стоит на письменном столе у Вольфганга Ауэра, выросшего в семье не просто художников, а учителей вальдорфской школы.

В своём эссе «Искусство литературы и здравый смысл» Владимир Набоков обратил внимание на то, что прописные истины вроде «одна планета и ещё одна планета – это две планеты» или «сто долларов всегда больше пятидесяти» не так уж всесильны. Они верны только в мире разума, в мире рационально-абстрактном. А мир восприятия иррационально-конкретен. Он даёт пищу здравому смыслу, но последний напрасно считает себя источником жизни и успеха своего носителя. Он забывает, чьим молоком вскормлен – молоком удивления, изумления, радости, печали, восторга перед открывшимся восприятию феноменом. Само собой, скажете вы, прежде чем абстрагировать, мы воспринимаем! Однако в наше время это звучит как банальность только для тех, кто над этим задумывался, для остальных же – это открытие, способное перевернуть картину мира. А перевернуть её с головы абстрактно-логического интеллекта на ноги восприятия очень стоит!

И вот тут-то книга Вольфганга Ауэра оказывается незаменимой. Он со всем своим прекрасным, восхищения достойным немецким рационализмом раскрывает перед читателем увлекательнейший мир чувств – предмет, достойный настоящего швабского иррационалиста, такого как Гёльдерлин, Шиллер… да и тот же Гегель не был ли поэтом в глубине души, создавая свою величественную картину развития Абсолютной Идеи? И если уж писать о чувствах, о предмете иррациональном и таинственном (обратите хотя бы внимание на подмеченную автором беспомощность нашего языка в передаче оттенков запахов) – то именно так, как пишет он: чётко, ясно и последовательно, выстроив стройную композицию книги, напоминающую о композициях симфоний Моцарта или Гайдна.

Сделать восприятие объектом восприятия – дерзкая задача. Очень надеюсь, дорогие читатели, что эта книга и вас подвигнет к тому, чтобы поставить её перед самим собой – и вас ждут тогда не просто новые открытия, а, вполне возможно, новый взгляд на жизнь, и новый её поворот.

Я от всего сердца благодарю Дорис Фойхт, приславшую мне много лет назад, вместе с деревянными кубиками для моих детей и чудным черно-белым платьем для моей жены, эту книгу – «Sinnes-Welten» Вольфганга Михаэля Ауэра.

Не затыкайте уши, или Самого главного ушами не услышишь

О книге Райнхильд Брасс «Открыть пути слуха. Преподавание музыки как аудиопедия»

Brass Reinhlid Hörwege entdecken: Musikunterricht als Audiopedie edition zwischentöne, 2012

Издание на русском языке: Р. Брасс. Открыть пути слуха. Преподавание музыки как аудиопедия. Киев, 2020

Развивать остроту и чуткость слуха – это, по моему мнению, фундаментальная необходимость для каждого из нас.

Даниэль Баренбойм

Поверь ушам своим

– Ой, вы знаете, я визуал, я, пока не увижу слово написанным, не смогу его сказать!

Кому из учителей иностранного (да и родного) языка не доводилось этого слышать? Всем доводилось, и не раз. Более того, мне доводилось слышать от такое от учителей языка. Стоит ли удивляться тому, что люди на каждом шагу не понимают друг друга? Мы живём в глохнущем мире. Но ведь от глухого — глухого эмоционально, глухого душевно – ускользнёт не только смысл двух строчек на экране айфона (потому что интонацию нужно ещё услышать внутренним слухом, а он не работает) – но и смысл литературы, смысл живописи, смысл архитектуры. Нравственная, душевная, интеллектуальная глухота – только глухому покажется, что это всё метафоры. Это настоящая глухота, когда вполне здоровые уши не выполняют своей работы. Глухой не отличит не только шума от музыки, крика от речи, просьбы от приказа. Он не отличит и красивую женщину от смазливой, настоящего человека (любого пола) от проходимца, удобный дом от построенного, чтобы пустить пыль в глаза. Потому что в уши её пустить гораздо труднее.

Да, но при чём тут уши?

Попробуем разобраться.

«Дай-ка я прочту глазами», – слышим мы, и собеседник берёт из наших рук книгу/гаджет, чтобы самому увидеть текст цитаты, которую мы с таким восторгом привели. На то могут быть три причины. Первая: то, как мы прочли этот текст вслух, не совпадает с внутренним звучанием самого текста. Можно так исказить интонацию, понаставить столько неправильных ударений не только в словах, но и в предложениях, настолько затуманить содержание невнятным произношением, что смысл совсем затеряется. Тогда что остаётся собеседнику? Взять текст и доверить его расшифровку – чему? Своим глазам? Нет. Своему внутреннему слуху (которому в своей книге Райнхильд Брасс особо посвящает целую главу, но формированию которого так или иначе посвящена вся её книга).

Может быть другая причина: мы прекрасно прочли, но прочли-то так, как мы слышим, постарались воспроизвести вовне то, что слышит наш внутренний слух (да, опять он!). И это настолько не совпадает с тем, что готов услышать (внутренне готов, опять-таки) собеседник, что диссонанс не позволяет ему воспринять смысл прочитанного.

И, наконец, третья: тот, к кому мы обращаемся, просто не воспринимает речь на слух. То есть, говорить-то с ним можно, но чуть сказано что-то посложнее, чуть появилось что-то новое, непривычное, неожиданное – и он уже «не слышит», вернее, акустически слышит, а не понимает услышанного.

Все три причины непонимания устной речи – от неразвитости внутреннего слуха, его негибкости; только в первом случае внутреннего слуха не хватает тому, кто текст произнёс, а в двух других – тому, кто слушал.

Ещё одна проблема – невнимательность. Мы легко концентрируемся на том, что бросается в глаза, более того, глаза нас легко отвлекают: мой главный искуситель во время работы – кнопка браузера на рабочем столе, а во время работы в библиотеке – проходящие мимо студентки. И это парадокс, потому что глаза всегда оставляют нас на поверхности зримого, в то время как уши ведут вглубь: вглубь слышимого и вглубь нас самих, слушающих. Однако тот факт, что для настоящего понимания на уровне а) акустических тонкостей, б) эмоций, чувств и впечатлений, в) мысли, г) личности говорящего (или играющего, поющего, моющего посуду…) – нужно приложить усилие, сразу направляет нас по лёгкому пути. Многие пишут – ну и ладно, мол, приходит цивилизация визуального, смиримся с этим.

Нет, не ладно.

Врач не способен на слух поставить диагноз: он уже не верит своим ушам, он верит аппаратуре (иногда – акустической: этакие у него ушные протезы для здоровых). Водитель не слышит по шуму мотора, какая в нём неполадка, и механик тоже: зачем, ведь есть диагностическая аппаратура. Если и путевые обходчики перестанут слышать, нет ли трещин в чугунных деталях вагона или каверн в рельсах, начнутся железнодорожные катастрофы. На улице мы не слышим, что приближается машина. Мы не слышим, что грубим близким, что отвечаем резко или равнодушно, или жёстко, или пренебрежительно, или так, будто собеседник уже исчерпал наше терпение – не потому не слышим, что наше терпение исчерпано и мы хотим побольнее обидеть, а потому что глухи. Глухи к собственному голосу, глухи к тому, как выражаем свои чувства. А потом нам кажется, что это нам нагрубили, ответили резко или равнодушно, или жёстко, или пренебрежительно, или так, будто мы своей первой фразой уже исчерпали терпение собеседника – а ничего такого не было, нам ответили совершенно спокойно, мягко и по делу: но мы глухи. Мы глухи к собеседнику, слышим только то, что хотим или ожидаем услышать, то есть самих себя – и чтобы до нас дошла его шутка, он должен, пошутив, или сам заржать как лошадь, или нарисовать на бумажке смайлик и показать нам: алё, мол! Шучу!

Ну, и уж конечно мы не слышим, Бетховен это или Моцарт, сок льётся или пиво, закипает вода в кастрюле или уже кипит ключом, Юрский читает Хармса или Богатырев, удаляется поезд или приближается, по-норвежски говорят или по-фински, смеётся друг от радости – или потому, что готов истерически разрыдаться, кашляет ребёнок потому, что крошкой поперхнулся, или у него бронхит.

Пусть каждый выберет сам, о чём из перечисленного выше – а перечислять можно бесконечно – он мог бы сказать: а, чепуха! Можно жить и без этого!

Можно-то можно. Но вот только качество жизни – это не одно лишь «иметь», это ещё и «быть». И если иметь пиво, Моцарта и друга отсутствие слуха ещё не мешает, вернее, не всегда мешает, то быть другом, быть слушателем Моцарта и быть квалифицированным производителем (пива ли, супа ли в кастрюле, медицинских ли услуг…) отсутствие слуха не просто мешает, а совсем не даёт. Зрение – больше про «иметь», но слух – это наше «быть». Глухой теряет в экзистенции невероятно много, и теряет уже качественно, а не количественно. Он отгорожен от ближнего, отгорожен от общества, отгорожен от смысла. И когда мы слышим, как в мире большой политики ядерные державы общаются в стиле: «Ты чё? А ты сам чё?! Чё, самый крутой, да?» – то ведь это от нежелания и неумения слушать. Чего его слушать-то? Надо самому говорить! Да погромче. А он пусть заткнётся.

Но откуда берётся способность слышать? Почему у нас есть, к счастью, шанс вырасти не-глухими? В традиционном обществе – потому что с детства надо прислушиваться к тысячам значимых звуков. Как шумит ветер, как плещет волна, какие птицы кричат или поют и как, и когда; какие голоса доносятся с поля, из деревни, с пристани. Всё это важно, всё сигнализирует об опасности или о благополучии, сулит добычу или торопит принимать срочные меры. Однако наш предок, чуткий к звукам природы, мог оказаться эмоционально глухим. Все эти оттенки эмоций его не очень волновали.

В современном обществе человек вырастает неглухим, если внимание его в детстве специально привлекают к звукам природы, но для нас этого мало. Наша цивилизация меньше ориентирована на природу, а больше – на человека (по крайней мере, была). По-настоящему чутким может вырасти только тот, кого специально воспитывали во внимании к самовыражению ближнего: визуальному, тактильному, но прежде всего – вербальному. Богатый словарный запас, обилие фразеологизмов и вкус в их использовании, гибкость и разнообразие интонации, умение найти нужное слово – всё это порождает тонкий слух и порождается им: две стороны одной медали.

Не секрет, что если малыш воспринимает большие объёмы речи из звуковоспроизводящей аппаратуры, то вырастет человеком с бедной и невнятной речью. Известно также, что детей нельзя учить иностранным языкам по аудиокурсам. Почему так? Потому что звук, выходящий из человеческого рта (как и звук, издаваемый скрипкой, молотком, кузнечиком или электрическим зарядом в атмосфере), – это не просто или не только акустические волны. Это ещё и формы «облачков» воздуха. Всякий раз мы воспринимаем не только волны определённой амплитуды и частоты (которые с более или менее высоким качеством как раз способен передать какой-нибудь плеер или проигрыватель), а ещё и формы; а вот звук из аппаратуры – бесформенный. Слушая его, мы воспринимаем выраженные в музыке (или в слове) чувство и мысль – но не воспринимаем самого слова или звучания как такового, материальный носитель чувства и мысли ускользает от нас, хотя иллюзия его восприятия есть! Аналогия с театром и кино здесь полная, но там, где для зрения разница несущественна, оно остаётся поверхностным, смотрим ли мы на актёра или на его изображение, там для слуха разрыв катастрофический: воспринимаемого объекта в сущности нет, есть только его копия.

Парадоксально, но выходит, что содержание без формы вредит нам больше, чем форма без содержания. Слушая иностранную речь с диска или с флешки, можно понять её конструкцию, можно воспринять значения слов, структуры грамматики, даже расслышать вложенные в неё чувства. Вот только сама речь как таковая ускользает; поэтому, если стоит задача научиться говорить, аудиокурс не помощник. Наши зеркальные нейроны продолжают работать, мы не теряем способности к подражанию, однако отсутствует сам предмет для подражания: те звуковые формы, в которых говоривший воплотил свои мысли и чувства, а ведь научиться говорить означает научиться воспроизводить – а затем и производить! – эти самые формы. Сколько раз мне приходилось повторять ученику: «Ты слушаешь, о чём говорят, потому и повторить не можешь, а надо слушать, что говорят!» Однако такое можно сказать взрослому, даже подростку, но не ребёнку. Он не отделяет – не может и не должен отделять – «что» от «о чём». Вот почему аудиоаппаратура должна быть совершенно изгнана из детской. А уж если смотреть иногда вместе с ребёнком мультфильмы – не будем фанатичными сторонниками полного запрета экранных искусств, – то нужно находить место и время для того, чтобы проговорить ему и с ним хотя бы те реплики, которые он будет пытаться повторить. Только из ваших уст он сможет повторить их как следует вместо того, чтобы пытаться воспроизвести бесформенное звучание, услышанное из динамика. И уж никогда не будем оставлять ребёнка с экраном наедине.

Теперь спрашивается, почему одни взрослые успешно учатся по аудио- и видеокурсам, даже если качество звуковоспроизведения не столь уж высокое – а другие ничего «не понимают»? (Об этих кавычках – разговор особый.) Более того, многие могут научиться языку просто «по книжке», вообще безо всяких аудиокурсов. Почему? Да именно потому, что у первых ещё в детстве – вот драгоценное время, которое нельзя упустить! – сформирован этот пресловутый внутренний слух. Если я могу выучить испанский и по плохому аудиокурсу, и вообще без него, по книжке – так это потому, что у меня внутри, «в ушах» уже есть звучащий образ, личная живая аудиозапись звучания испанской речи. Я слушаю её внутренним слухом всякий раз, всякий раз, когда читаю испанский текст. Если же такого образа нет – его нужно, необходимо создать: собственно, именно это и означает «научиться языку», всё остальное уже дело техники! Но чем раньше будет выстроена, сформирована, выращена способность создавать внутри такие живые звучащие образы речи, музыки, природы, техники, тем лучше это будет удаваться подростку и взрослому.

Как же помочь ребёнку сформировать эту способность накапливать и удерживать живые образы во внутреннем слухе, как сделать его богатым и развитым? Только одним путём: умело, тактично и неустанно открывая, раскрывая, прокладывая, протаптывая дорожки слуха из внешнего мира к душе и разуму ребёнка, и – это не менее важно! – из внутреннего мира ребёнка – вовне, к восприятию и пониманию окружающих. Восприятие и самовыражение – вот те два крыла, на которых только и летит человеческая экзистенция. Собственно, ими исчерпывается наш мир: всё, что извне, – приходит к человеку путём восприятия, и только способность к самовыражению открывает ему дверь наружу.

Книга Райнхильд Брасс посвящена, на первый взгляд, только одному из двух этих процессов – воспитанию слуха, и только узкому аспекту его: воспитанию музыкального слуха в начальной и средней школе. И этот первый взгляд был бы верным, если бы Райнхильд Брасс не посвятила столько страниц своей книги детскому творчеству, в частности мелодической и ритмической импровизации, а также различным аспектам обучения игре на инструментах и пению.

Перед нами – книга о преподавании музыки. Но музыка для её автора – не самоцель. Она – прекрасное, драгоценное, любимое, сложное и изысканное – но только средство образования человека. Ведь, в сущности, что такое музыка? Это один из способов существования человека как человека, один из модусов нашей экзистенции. Уникальность книги Райнхильд Брасс как методического пособия в том, что автор ни на секунду об этом не забывает, и обучает детей музыке не для того, чтобы они «знали музыку», а для того, чтобы их человеческое бытие приобрело необходимое качество, получило одно из важнейших своих измерений: способность слышать и выражать себя в звуке.

Ухо и память

В начале этой статьи прозвучало (да, прозвучало: ведь мы воспринимаем текст внутренним слухом, не глазами – глаза видят только чёрные значки на белой бумаге) утверждение, что, мол, глухой – глухой внутренне, глухой душевно, что вовсе не обязательно соответствует глухоте физической! – не способен по-настоящему воспринять не только речь, литературу или музыку. Он будет глух – мы ведь употребляем именно это слово – к воздействию живописи, архитектуры, природы или личности другого.

Как же так?

Музыка и язык – в равной мере стихии слуха, и пусть нас не обманывают ряды книг, от которых ломятся книжные полки. Все эти тома и томики предназначены не для глаз. Они нацелены нам в уши, и глаза тут играют такую же роль, как при чтении партитуры: значки сразу же преобразуются в звук. (Если бы искусство беглого чтения нот было так же распространено, как и техника складывания слов из букв, мы ведь не стали бы думать, что музыку слушаем глазами?) Мы вольны этого не замечать, читая книгу и думать, что те волшебные и уникальные картины, которые мы видим, читая книгу, свидетельствуют о том, что мы, мол, визуалы и каким-то волшебным образом наши глаза стали органом восприятия речи. Но как родители, воспитатели, учителя, преподаватели мы обязаны об этом вспомнить и, если хотим, чтобы наши дети любили читать, мы должны развивать, формировать, укреплять, заботливо выращивать – их слух, их внутренний слух, потому что только он оживит прочитанные глазами значки и сделает речь Мэри Поппинс, Винни-Пуха, Карлсона или Сайреса Смита живой. Она зазвучит в ушах ребёнка – или он не станет читателем.

Поэтому для чтения так нужны тишина и одиночество. Читателем станет тот, кто ребёнком много играл один, воображая себе миры, тот, кто создавал, видел и слышал их внутри себя.

Если многие знатоки и любители поэзии не любят слушать и читать стихи вслух – то это как раз из-за того, что у них высоко развит внутренний слух, и они не хотят портить голосом то совершенное звучание, которое раздаётся у них внутри при молчаливом чтении стихов.

Многократно в своей книге Райнхильд Брасс пишет о том, что нужно учить ребёнка слушать неслышимое, слушать то, что звучит в тишине, в пространстве между звуками. Речь идёт об обучении вслушиванию в движение звуков: между «до» и «до диез» есть пространство, которое звук и слух должны преодолеть. Если мы не слышим этого неслышного движения нашим внутренним слухом, то нам трудно будет расслышать и другие вещи, вроде бы не слышимые ухом: движение чувства, движение мысли, движение чужого «я». Для нашего рассмотрения это важнейший компонент содержания книги, потому что тут виден и слышен мостик между физическим слухом и внутренним, душевным, метафизическим.

Но при чём тут живопись, скульптура и архитектура, красота человека или природы? Они-то какое отношение имеют к слуху, хоть к внешнему, хоть к внутреннему?

Одна из любимых Райнхильд Брасс книг о музыке – «Звук есть жизнь» Даниэля Баренбойма, которая в итальянском оригинале называется «Музыка пробуждает время». И если немецкий вариант названия наталкивает на размышления о важности звука для человеческой экзистенции, то итальянский нуждается в пояснении.

Вот что пишет Даниэль Баренбойм: «Значение уха невозможно оценить в должной мере. Одна из его функций состоит в том, чтобы помочь нам вспомнить что-то или напомнить нам о чём-то, то есть вернуть объект в пространство памяти. Это означает, что оно не только представляет собой важное связующее звено на службе нашей памяти, но и вынуждает нас к применению наших мыслительных способностей. В конце концов, вспомнить о чём-то означает помочь памяти совершить прыжок, подумав о чём-то. (…) Воспоминание приходит как бы само собой, когда при помощи мысли мы пытаемся восстановить для себя образ предмета. Тот факт, что слуховой центр находится рядом с теми зонами мозга, которые регулируют жизненные процессы, объясняет разумность нашего уха.

(…) Для уха повторение – это своего рода накопление, и поэтому оно является неотъемлемой составной частью музыки. Музыка разворачивается во времени, идёт вперёд. Однако в то время как ухо слышит эту прогрессию, параллельно этому только что воспринятое запоминается. Слушание происходит как бы в обратном направлении, точнее, одновременно, когда мы сразу осознаём прошлое и настоящее. Когда мы слышим первую ноту композиции, у нас нет ещё никакого воспоминания о звуке, но уже вторую ноту мы ставим в связь с первой, и можем это сделать именно потому, что ухо не забыло первую. Понимание этого физического измерения звука ведёт нас к метафизическому выводу: точное повторение невозможно именно потому, что время уже прошло, и событие, которые мы хотим повторить, появится уже в новом контексте и будет воспринято в другой перспективе. Слух устанавливает связь между настоящим и прошлым, и сообщает мозгу сигналы о том, чего нужно ожидать в будущем. Когда мы слышим музыкальную секвенцию, то припоминаем её первые звуки, и мнемоническая способность уха заставляет нас ждать их нового появления. Именно согласно этому принципу построена большая часть западной музыки, по крайней мере в том, что касается формы».

Таким образом, сама природа слуха связывает для нас прошлое, настоящее и будущее: ухо делает осмысленным звучание, слышимое сейчас, благодаря тому, что ставит его в контекст звучаний, бывших ранее, и приуготовляет мозг к появлению будущего звучания, создавая либо эффект узнавания, либо эффект неожиданности – и оба они активируют мышление и память. Это уникальное свойство отличает слух от всех остальных коммуникативных чувств и только оно создаёт предпосылки для человеческой экзистенции: всё на свете осталось бы для нас бессмысленным, мы были бы погружены в пестроту моментальных впечатлений и сиюминутных реакций, если бы не наша возможность протягивать связи между разными актами восприятия, удалёнными друг от друга, и неважно, удалёнными в пространстве или во времени, потому что они равно пребывают в нашей памяти. Что отличает талантливого человека – только богатство ассоциаций, количество связей, которые он в состоянии установить между самыми разнообразными явлениями, то, что любой предмет в его глазах сразу оживает в богатейшем контексте воспоминаний и ожиданий, которые могут приятно подтвердиться или преподнести сюрприз нового – а этот контекст создаётся только благодаря уникальным свойствам слуха.

Им и объясняется название книги Даниэля Баренбойма «Музыка пробуждает время». Оно пробуждает время для нас, потому что слух пробуждает нас к нашему человеческому бытию во времени.

Согласно исследованиям Антонио Дамазио, феномен памяти возникает благодаря тому, что слуховой центр расположен в мозгу человека вблизи от регионов мозга, «обрабатывающих ощущения боли, радости и других экзистенциальных чувств. Благодаря этому вызванные восприятием звуков акустические раздражения являются разновидностями тактильных, то есть осязательных. Они проникают глубоко в тело и воздействуют на него непосредственно, гораздо интенсивнее, чем оптические раздражители, вызванные зрительным восприятием. С одной стороны, человеку нужен посторонний помощник – свет. С другой – он обладает способностью закрыть глаза, если хочет. Не то со слухом, уши не закроешь. Звук – более или менее независимо от внешних обстоятельств – проникает прямо в тело и поэтому устанавливает с ним гораздо более непосредственную связь. По сути, звук физически проникает в тело, и человек не в состоянии это контролировать». (Вновь цитирую Д. Баренбойма.)

Теперь можно вернуться к тому странному заявлению, что слух, дескать, создаёт предпосылки для восприятия не только литературы и музыки, но и искусств, традиционно считающихся визуальными. Да, картина или статуя предназначены для рассматривания, но это рассматривание становится осмысленным только благодаря памяти, связывающей в единое художественное целое отдельные элементы произведения, и ставящей его в контекст других произведений, искусства в целом, мира в целом, а память – это подарок слуха. «Говори, память!» – так называется одна из лучших в мире книг воспоминаний. И хотя её автор – пример настоящего визуала, память его говорит, то есть обращается к слуху, и он сам говорит нам о своих визуальных (равно как и слуховых, тактильных и обонятельных) впечатлениях, то есть, как и любой автор книги, обращается к нашему слуху.

Слух делает нас людьми.

И если мы «вступаем в эру визуальности», в «эпоху клипового мышления», то это чревато для человечества потерей своей идентичности. Работа, подобная той, что ведёт Райнхильд Брасс, не просто возвращая слуху подобающее место в воспитании человека, но ставя его в центр образования как процесса (вот что значит «аудиопедия»), – это героический незаметный труд предотвращения подлинной гуманитарной катастрофы, путь слуха, который связывает воедино настоящее и прошлое, позволяя предчувствовать и творить будущее.

Шаг к новой педагогике

Работа Райнхильд Брасс и её коллег в Институте аудиопедии – только часть огромной работы по преображению педагогики, начатой во второй половине прошлого века целым рядом учителей и воспитателей по всему миру. Они создают педагогику XXI века, но не в веке дело. Всех их – и создателя Саммерхилла Александра Нилла, и Пера Альбума, зачинателя интуитивной педагогики и основателя школы в Сульвике, и Александра Лобка с его вероятностной педагогикой, и Евгения Матусова, работающего над идеей педагогики как диалога, и Джона Гатто, и Джона Холта, и Ивана Иллича, и других – разъединяет многое, но объединяет одно: они служат не «обществу», и не государству, а человеку, ребёнку, и все их находки, ошибки, старания, догадки и открытия суть плоды этого служения.

Общество и государство могут их поддержать, если они гуманны; или мешать им, если они озабочены только тем, как получше использовать каждого отдельного человека в интересах правящей верхушки, но сами они верны своим ценностям. Работу представителей вальдорфской педагогики в рамках этого широкого и пёстрого потока живой и человечной педагогики отличает важная особенность: в соответствии с идеями Рудольфа Штайнера, как и с открытиями нейрофизиологии второй половины XX века они понимают обучение и воспитание как конкретные материальные процессы, происходящие с конкретным материальным человеком. Как ни странно, но именно вальдорфская педагогика по-настоящему материалистична. Именно она, принимаемая всеми по какому-то странному недоразумению за «оторванную от жизни», «парящую в небесах», «чересчур духовную» и тому подобное, оказывается на поверку наиболее внимательной к физической, материальной стороне воспитания и обучения. Именно в вальдорфских школах дети больше, чем где-либо работают руками, танцуют, рисуют, поют, ставят спектакли – причём на всех уроках и кроме уроков. Здесь учителя помнят: они имеют дело не с абстрактными «мозгами» или «интеллектами», а с живыми растущими людьми из плоти и крови. И школа, с их точки зрения, обязана целенаправленно заботиться о здоровом развитии растущего организма и чувственного восприятия ребёнка, потому что это условие sine qua non его здорового душевного и духовного становления.

Ближайшими сотрудниками Райнхильд Брасс являются авторы Бохумской концепции начальной школы («подвижная классная комната»), инициатор которой Вольфанг Ауэр стал сооснователем Института аудиопедии в Виттене. Аудиопедия и Бохумская концепция, на мой взгляд, неотделимы друг от друга, образуя вместе по-настоящему новую концепцию педагогики: воспитание подвижного, восприимчивого, самостоятельного и активного человека не за партой, а в движении – и слух как генеральный путь связи между ребёнком и взрослым, между ребёнком и ребёнком. В самом деле: если вы позволили ребёнку не «торчать всё время в тесном пространстве между сиденьем и партой» (Райнхильд Брасс), а двигаться в просторном классе, зале, во дворе, в лесу – вам ничего не остаётся, как обратиться к нему с устным словом, обратиться к его ушам: с объяснениями правил игры, со стихотворением, с песней, со счётом или с историей.

Не совершила ли эта небольшая группа энтузиастов на западе Германии переворот в педагогике в целом?

Благодарность и посвящение

История перевода книг Райнхильд Брасс на русский язык началась в Киеве, в хрущёвской двухкомнатной квартире, за ужином после длинного и радостного рабочего дня. «Знаешь, есть одна очень хорошая книга по музыке, там всё построено на движении и на слухе. Я поговорю с автором, может быть, ты переведёшь её на русский? Это было бы прекрасно», – сказал мне Вольфганг (тот самый Вольфганг М. Ауэр, автор книги «Миры чувств», на которую неоднократно ссылается Райнхильд Брасс), выслушав рассказ о моём семинаре, где мы нащупывали путь через движение и слух – к языку. На той сессии Всеукраинского вальдорфского семинара звук, вслушивание и движение стали краеугольными камнями – на них были основаны и музыкальные занятия Светланы Протасовой, и занятия по театральной импровизации Юрия Вутянова, и конечно, эвритмические экзерсисы Ольги Беш, и мои попытки найти пути к языку через слух, музыку, движение, через восприятие чувств и личности Другого. Правда, по вечерам Вольфганг возвращал нас в область зрения своими лекциями о восприятии изобразительного искусства, но в первой половине дня он же сам и старался сделать наш мир хоть несколько менее видеоцентричным, рассказывая о богатейших мирах других чувств и сопровождая лекции упражнениями и играми.

Однако есть у этого перевода и предыстория, опять-таки связанная с Вольфгангом Ауэром, которому я хочу выразить самую глубокую благодарность.

2007 год, Бишкек. Я впервые в жизни оказался на семинаре по вальдорфской педагогике. Вот сошёл с крыльца и приветливо протянул руку – Hallo! – белобородый высокий господин, оказавшийся Вольфгангом Ауэром. А вот и маленькая хрупкая, но крепкая итальянка – Паола Тедде, она будет вести занятия по музыке. Она тоже в Бишкеке впервые и пригласил её именно Вольфганг. На первом же занятии выясняется, что ей нужен другой переводчик, я набираюсь смелости и говорю: «Паола, может быть, я смогу помочь, если ты будешь вести занятия по-итальянски?» Благодаря своему нахальству я имел счастье посетить все занятия Паолы, которая и стала моей первой вальдорфской учительницей музыки. Нечего и говорить, что все участники семинара в неё влюбились. В перерывах её просили спеть итальянскую песню или доверительно рассказывали, что привезённая ею для разучивания песенка без слов – на самом деле киргизская народная.

Паола Тедде – ученица Манфреда Блефферта, об инструментах которого с таким восторгом пишет на этих страницах Райнхильд Брасс; вместе с нею как младшая коллега она работала в Институте Вальдорфской педагогики, они обменивались идеями и находками. Я с трепетом узнавал на страницах этой книги не только инструменты, приёмы, упражнения и практики, но и философию аудиопедии, её ценности, впервые воспринятые нами в Бишкеке от Паолы. Она всем своим существом, каждым шагом, каждым движением излучала музыкальность, заставляла держать форму и марку, была внимательна к каждому и требовательна к себе, а главное – в каждом упражнении, в каждом простом действии на занятии видела глубину смысла и делала всё, чтобы показать её студентам и коллегам. Она не просто поднималась по необычным лестницам школы «Илим», она как будто гамму играла на ступенях этих лестничных маршей – мостиков, по которым, как в Стране Чудес нужно было взойти и спуститься только для того, чтобы остаться на том же этаже, и которые сводили с ума всех участников семинара.

Дорогая Паола! Ты стала моим первым вальдорфским учителем музыки, а теперь круг замыкается, и в ретроспективе ты оказываешься не просто мостиком, соединившим автора этой замечательной книги и её переводчика, а живым воплощением её ключевого содержания: педагогического и музыкального творчества.

Тебе я с благодарностью посвящаю мой перевод.

Сarissima Paola! Sei diventata non solo il ponticello che ha rilegato l’autrice di questo straordinario libro con il suo interprete russo, ma l’incarnazione del suo principio: della crearivit`a musicale e pedagogica. Ti ringrazio da tutto il mio cuore e dedico a te il mio lavoro.

Восприятие. Созерцание. Диалог[2]

О сборнике статьей «Поверь глазам своим» под редакцией Вольфганга Михаэля Ауэра

Trau deinen Augen. Kunstbetrachtung an Waldorfschulen. Herausgegeben von W.-M.Auer edition waldorf 2015

Издание на русском языке: Поверь глазам своим. Созерцание искусства в Вальдорфской школе. По редакцией В.-М. Ауэра Киев, 2015

Трудности перевода (от переводчика)

При переводе с немецкого языка на русский главная проблема всегда состоит в том, что именно ключевые понятия, те термины, раскрытию которых и посвящена переводимая книга – не поддаются переводу с одного великого и могучего языка на другой, не менее великий и могучий. Чего стоит хотя бы слово Gestalt!

Мы с вами приступаем к книге, немецкий подзаголовок которой – Kunstbertachtung an Waldorfschulen, а ключевое её понятие – Betrachtung, и несколько уже – Kunstbetrachtung.

Betrachtung – это одно из тех восхитительных слов/понятий, ради которых стоит выучить немецкий, потому что на русском ничего подобного нет и не будет.

Betrachtung – это разглядывание, рассматривание, но не поверхностное, а с погружением в рассматриваемый предмет. Это созерцание, медитативное сосредоточение на объекте. Одновременно это и размышление над тем, что рассматриваешь, рефлексия, анализ собственного восприятия с целью не просто уловить впечатление, а понять, чем именно оно вызвано: что, собственно, такого видят глаза (или слышат уши – в этой книге пойдёт речь и о музыке), что мы можем сказать: «От этой картины веет глубоким покоем» или «Не люблю эту картину, как на неё смотрю, всегда мерзко на душе становится!». Понять, почему становится спокойно или мерзко – это очень важно. Речь идёт о демистификации нашего восприятия, а значит – о нашей способности осознавать и контролировать его. И всё это – Betrachtung.

Сборник статей, который издательство «Наири» предлагает вашему вниманию, написан школьными учителями-практиками, и посвящён только одному из аспектов понятия Bertachtung – размышлению над произведениями искусства. Естественно, чтобы над ними размышлять, нужно сначала их рассмотреть, воспринять, а потом постараться понять, что именно воспринимается, и почему воспринимаемое производит именно такое впечатление, а не иное.

Эта практика осознанного восприятия произведений искусства, практика, которой можно научиться и научить, является необходимой составной частью общего образования. Умение выразить себя в искусстве и обогатить себя путём вдумчивого общения с плодами творчества других людей служит одной из опор душевной устойчивости и способности сопротивляться испытаниям. И эта область общеобразовательной подготовки блистательно отсутствует в практике школьного образования на «постсоветском пространстве». Я не говорю о вальдорфских школах, старающихся восполнить этот дефицит: их – увы! – слишком мало. Все, кто учился в обычных школах, помнят так называемые «сочинения по картинам» – неумелую пародию на размышление над произведением искусства. Неумелую по банальной причине: в педагогических институтах никто этому не учит.

Но ведь научить всё равно нельзя – можно только научиться.

По этой-то причине я убеждён, что издание этого сборника на русском языке обречено на большой успех. Подобная книга очень нужна – и нужна не только учителям вальдорфских школ, но и всем, кто по роду своей деятельности связан с искусством, от экскурсоводов в музеях до учёных-искусствоведов, от учителей начальных классов до художников и галеристов. Кроме того, все, кому интересно, как мы воспринимаем искусство, что происходит, когда мы смотрим на картину, почему одни произведения нравятся нам и запоминаются на всю жизнь, а другие оставляют равнодушными, почему одну картину хочется повесить дома, зато ради другой мы готовы иногда проехать сотни километров, чтобы только полчаса посмотреть на неё – одним словом, все, кто хочет научиться понимать искусство, и узнать, возможно ли в принципе такое понимание, будут благодарными читателями этого сборника о созерцании и размышлении над произведением искусства, что по-немецки и есть Kunstbetrachtung.

Жанр (от учителя)

Ну, конечно, это методичка. Вы рады? Но она написана не «методистом» с позиции «вот как надо, поняли?», а учителями-практиками с позиции «лично я делаю так, а вы как хотите». Очень интересно было бы на материале этой книжки провести дискуссию о пресловутом «содержании образования». Обратите внимание, что некоторые статьи, например, «Живопись на переходе от Средневековья к Новому времени» Иоахима фон Кёнигслёва и «В зеркале юношеской душевной драмы» Ангелики Виль, представляют собой детальное описание уроков одной и той же «эпохи» – или уроков по одной и той же теме, говоря невальдорфским языком – в одном и том же классе, но в разных школах или просто у разных учителей. Попробуйте положить рядом два эти текста, образующие диптих под названием «Живопись на переходе от Средневековья к Новому времени в зеркале юношеской душевной драмы», и сопоставить их. Найти, как говорится, десять отличий. Думаю, легче будет заметить сходства. Конечно, ведь они обусловлены самим материалом: было бы странно рассказывать о живописи XV–XVII веков в Европе к северу от Альп и не упомянуть о Изенгеймском алтаре или о портретах Гольбейна. Но даже в этом – то есть в подборе изучаемого материала – изложение одной и той же темы двумя учителями далеко не совпадает. Что уж говорить о самом процессе – то есть о том, что происходит на уроке и в ученике – а ведь последнее (происходящее в ученике) и есть не что иное, как содержание образования. Одна и та же эпоха в изложении Иоахима фон Кёнигслёва и Ангелики Виль – это две разные планеты. А где же единство? А как же проверяемость?

Образование всегда носит личностный и индивидуальный характер, хотя, несомненно, это процесс социальный. И сила вальдорфской школы, на мой взгляд, не в последнюю очередь в том, что она это учитывает. Учитывает, что в школе личность встречается с личностью, и образование происходит при встрече. Личность художника, личность ученика, личность учителя, личность одноклассника, сочувствующего, спорящего или игнорирующего предмет обсуждения – как много встреч! И в диалоге личностей происходит образование – образование всех участников процесса, кроме, возможно, художника, присутствующего на уроке лишь косвенно, через свои произведения.

Единство заключается здесь в том, что природа человеческая при всей нашей индивидуальности подчиняется единым закономерностям, и вальдорфская педагогика берёт за свою единую основу точку зрения антропософии на эти закономерности. Для авторов данной книги важно например, что искусство – это основа образования, что только оно может развить и эмоциональную, и жизненно-ритмическую, и даже интеллектуальную и волевую сферу человека таким образом, чтобы он в любой ситуации нашёл нужный язык и слова на этом языке, смог бы обратиться и к другому, и к себе самому. Для авторов важно, что в подростковом возрасте детям необходим тот или иной художественный опыт, и они теперь готовы к тем или иным способам овладения этим опытом, могут учиться тем методам, которым не были готовы раньше.

Что касается проверяемости, то проверять ведь нужно, достигнуты ли результаты? А значит, необходимо сначала договориться о том, что в процессе образования считать результатом. Если усвоенные знания – скажем, даты жизни художников, названия и хронологию произведений, характерные черты стилей – то проверить это легко, и говорить тут не о чем. Приведу только одну цитату, чтобы не осталось сомнений, как относятся к таким проверкам авторы-учителя: «Мы отказались от мысли устраивать итоговую проверку знаний по окончанию темы». Отказались. Точка.

Если результат – это умения: умение увидеть символику картины и прочесть её, сделать эскиз или составить описание, умение понять, чем вызвано эмоциональное воздействие картины на зрителя, – это тоже нетрудно проверить. Но если результатом считать достижение целей – а целью процесса образования является что? – «правильное соединение духовного и физического в человеке», не так ли? – тогда проверить, достигнуты ли они, может только сама жизнь того, кто образуется. И она же может подсказать, где нужны коррективы. И она же постарается предложить нужные для этого ситуации – экзаменационные билеты.

Статьи авторов этой книги очень разные. Как разные они сами. Это букет, составленный из очень разных цветов, это стол, накрытый со вкусом и с выдумкой. В этом разнообразии, мне кажется, заключается главный урок, который дают авторы своим коллегам из Украины, России, Казахстана, Киргизии, других стран русскоязычного и постсоветского мира: «Можно и по-другому! Можно и совсем иначе!» И самое главное – можно и нужно так, чтобы это отвечало природе ученика и твоей природе, учитель. Будь самим собой – иначе с кем встретится ученик?

Желаю всем читателям сборника «Поверь глазам твоим» веры в себя – она необходима, чем бы мы не занимались, какой бы дорогой не шли.

Диалог (от читателя и немножко художника)

Восприятие – тем более, восприятие произведений искусства – это творческий акт, и авторы сборника не дают нам забыть об этом. Восприятие диалогично, и картину создаёт тот, кто стоит перед нею: создаёт в том же смысле, что и её создатель-художник; без зрителя картина – не произведение искусства, а бессмысленный слой краски на холсте Смыслом этот покрытый красками холст наделяет зритель, и – эта мысль проходит красной нитью по всем статьям сборника – никто эту работу за зрителя/слушателя не сделает. Каждый индивидуально, на свой страх и риск выходит с картиной один на один в чистое поле – и итогом поединка может стать понимание, шаг к познанию нового в мире и в самом себе, а значит, и изменение собственного Я, то есть образование. Может стать – но может и не стать, как это прекрасно показано Ульрикой Кайзер во вводной части её статьи о сочинениях по картинам. Диалог может и не произойти, понимание может и не состояться. Вместо диалога мы услышим либо субъективные, вкусовые оценки на уровне «ах, как прекрасно!» или «фу, бред какой-то!», либо грамотное указание на стиль и эпоху, классификацию безо всякого личного соприкосновения с произведением.

И в том, и в другом случае зритель не видит самой картины. Восклицающий и плюющийся видит лишь нечто, и сразу отворачивается от этого нечто к собственному эмоциональному отклику на него, не делая попытки разобраться а) чем он, собственно, вызван, этот отклик, и б) не случилось ли ошибки. Знаток-классификатор эпох и стилей видит только объект, принадлежащий, как несомненно следует из определённых признаков, такой-то эпохе, такому-то стилю или направлению. Для чего этот объект вообще существует, остаётся неясным, то есть и в этом случае произведение искусства не является таковым для зрителя – но только по противоположной причине: оно не вызывает у него никакого эмоционального отклика, а значит – опять остаётся бессмысленным. По отношению к произведениям искусства мы ведём себя как люди, страдающие афазией, по отношению к речи: у нас либо сенсорная афазия, и мы глухи к эмоциональному и духовному содержанию картины, либо тональная – и выдаём спонтанную, субъективную эмоциональную реакцию, ошибочную уже только потому, что мы сами не знаем, чем она вызвана, и что самое неприятное, зачастую знать не хотим. Нас вполне устраивает положение, при котором мы остаёмся в своём восприятии окружающей действительности слепыми рабами эмоций. (Впрочем, среди читателей этой книги такой тип не встречается по определению.)

Одна из центральных тем сборника – это принципиальная возможность понимания искусства, его доступность для понимания, и пути к достижению такого понимания. Рискну высказать утверждение, что это один из главных вопросов нашего времени, значение которого далеко выходит за рамки музея, школы или мастерской художника, и что не будь в наше время общение человека с искусством столь затруднено, многие проблемы в очень далёких (казалось бы!) от искусства сферах вовсе не возникли бы: многие обиды, конфликты и даже войны стали бы не нужны и невозможны.

Дело в том, что непонимание искусства и равнодушие к нему (за исключением, возможно, самых примитивных его видов) – это явления одного порядка с непониманием между людьми. Люди не видят и не понимают не только картины: они не видят, не замечают, и не хотят понять друг друга, а это уже совсем не академическая проблема. Но корни её здесь же: глухота и/или безграмотность эмоциональной сферы, а также неосознанность и расторможенность и/или скованность и зажатость в сфере жизненных ритмов и процессов ведут глубже: к слепоте подсознания (интуиции), которая получает информацию именно посредством осмысленных эмоциональных реакций на данные чувственного восприятия. Люди становятся «тупыми», они не в состоянии принять сложные решения в сложных ситуациях, и у них не остаётся большого выбора: либо глушить неизбежно нарастающую тревогу водкой и наркотиками, пропагандой и лозунгами, либо дать собой манипулировать с облегчением «переложив» груз ответственности за свои жизни на плечи тех, кто «большой, ему видней».

Одно из самых радостных за последние годы впечатлений составителя и редактора сборника «Поверь глазам своим» Вольфганга Михаэля Ауэра от его многочисленных зарубежных поездок – это переполненная студенческой и школьной молодёжью выставка картин Клода Моне в Шанхае. Эти подростки и молодые люди не ходили, скучая, по залам, и не сидели на банкетках у входа, играя в онлайн-игры и обмениваясь СМСками. Они то сосредоточивались на одной картине, погрузившись в медитативное созерцание, то тщательно изучали фактуру, то обменивались с друзьями результатами наблюдений, то, сидя на полу перед картиной, срисовывали её… Они учились тому, чему хотят помочь научиться своим ученикам и нам с вами авторы сборника: понимать изобразительное искусство, видеть его и осознавать увиденное, находить в себе эмоциональный отклик на произведение и осознавать этот отклик. И всё это не для того, чтобы не ударить в грязь лицом, оказавшись в музее – а потому, что понимание искусства есть ключ к пониманию человека. Сопереживая образам, созданным художником, мы делаем важный шаг к тому, чтобы стать эмоционально отзывчивыми на движения души ближнего своего. Стать способными видеть в любом человеке человека – а не «соседа», «полицейского», «араба», «училку», «лоха», «мажора»… ох-ох-ох, мы ведь тоже знатоки и классификаторы, вон у нас сколько жанров друг для друга напридумано, стилей и направлений.

Один из курсов, которые вёл В.-М. Ауэр на Семинаре по вальдорфской педагогике в Центральной Азии (Бишкек), назывался «Человековедение на собственном опыте». Авторы сборника ведут нас именно к этому: к практическому человековедению, к азбуке общения и понимания, воспитания и прощения, заботы и сотрудничества, сочувствия и помощи, как и к азбуке грамотного конфликта. Будущее за человеком, который смотрит другому в глаза, – и верит глазам своим.

Ну вот, дорогой читатель. Не устал? Я обещал спросить тебя в конце главы кое о чём… Но думаю, что не стоит: ответ слишком ясно проступает сквозь текст. Главное слово этой главы – восприятие. История любви к Учителю стала историей любви к предмету любви Учителя: к чувственному восприятию, источнику всякого учения, в том числе и освоения языков.

Ti amo

История с мотивацией, или История о встречах

Зачем и почему

– Ты учишь итальянский? А зачем?..

Этот вопрос не просто ставил меня в тупик. Он вновь и вновь ставил меня лицом к лицу с тупостью и косностью мира вокруг. Сталкиваясь с ним, я испытывал то же чувство, что в Детском мире, когда бабушкины ученики с одобрительным шумом обсуждали выбранного мною тигрёнка, а я тихонько говорил ей: «Почему они так кричат? Они что, не видят, что он спит?!»

Они не видят. Они не слышат. Не понимают. Мне потребовались многие десятки лет, чтобы не просто понять это, а принять их такими, полюбить их такими. Никто не видит света, что для тебя так ярок. Никто не слышит речи, столь внятной тебе. Так же и ты не слышишь речи, которую слышат (или могли бы слышать) они. Потому что она обращена к ним. Не к тебе.

Поэтому истинная мотивация – внутренняя мотивация – всегда будет для других, даже для близких и любящих, несколько странной и непонятной. Это раз.

Два. Увы, но вопрос «зачем?» стал чуть ли не главным в современном мире. Он вытеснил не только «как?», «почему?», «с кем?», но даже и «что?». Методологи всерьёз советуют сначала определить цель, то есть поставить «зачем» на первое место, сделать его ответственным за выбор любых «что». Их правота – это правота целесообразности: цель не просто оправдывает средства, она их определяет.

В этой главе мне предстоит признаться в своей полной – с этой точки зрения – неадекватности.

В самом деле. Зачем я учил английский? Да не зачем, а почему. В школе заставляли потому что. Зачем я учил немецкий? Да не зачем, а почему. Потому что было интересно. Маленький вопрос «для чего» – для того, чтобы читать литературу по специальности – очень быстро сдулся, как сдувается всё, притянутое за уши: я не стал дальше заниматься византиноведением.

Пошли дальше. Зачем я учил французский? Никаких «зачем». Зачем я учил корейский? Никаких «зачем». Никаких «для чего». На их месте всегда одно «почему» – и в конечном счёте одно «потому»: потому что нравится, потому что интересно, потому что люблю.

В самом деле, вопросу «зачем» на страницах этой книги не очень уютно, вы не находите? Ах, вы его вообще в ней не находите? Я тоже. Ведь с одной стороны он остаётся за рамками: я пишу для тех, кто уже ХОЧЕТ освоиться в языке, а раз уже хочет, то зачем ему «зачем»? Он на этот вопрос уже ответил единственно правильным способом: не «зачем», а почему.

Однако присмотримся к «зачем» и «почему» попристальней. Ведь это два очень интересных русских вопросительных слова. Разница не только и не просто в том, что «зачем» это вопрос о цели, а «почему» – о причине. Нет, и то и другое может относиться и к причине, и к цели, но вот отношение к ним у «зачем» и у «почему» совершенно разное.

Вопрос «зачем», как мы уже говорили, ставит цель на первое место, а действие подчиняет ему. Действие следует за чем? За целью. Действие, выполняемое в ответ на «зачем», под эгидой «зачем», само по себе не представляет ценности, оно служит цели. Результат – всё, процесс – ничто. Выбирая «зачем», выбираешь иметь.

«Почему» заставляет искать причину, заставляет разбираться в своих поступках, размышлять о них и их осознавать: почему я так поступаю? Почему я это делаю? Почему я в таком состоянии? Почему я таков? Почему ты? Почему он? Почему сейчас? Он обращает внимание на процесс и на состояние, уже тем самым придавая им ценность. Но это ещё не всё.

«Почему» – это ведь не столько вопрос о причине, сколько вопрос о мотиве. Спрашивая себя «почему я хочу», или «почему мне хочется», или «почему я начинаю» и так далее, вы задаёте себе вопрос о себе! Вы обращаете внимание на самих себя, любимых. Любимых уже потому, что получили серьёзную дозу внимания: вам самим стали интересны движущие пружины ваших поступков или состояний, а интерес это и есть любовь!

Можно возразить, что «зачем» вопрошает о будущем, а «почему» заставляет копаться в прошлом. Но возражая так, вы наделяете «зачем» сомнительным преимуществом, а «почему» – мнимым недостатком. Будущего не существует, «будущее» – это просто модальность мышления, мечты, фантазии и «планы». А прошлого не существует тоже, и вопрос «почему» обращён не к прошлому – а к настоящему. К себе настоящему.

Вспоминаю, как, собственно, получилось, что я стал учить итальянский, который стал одним из двух моих главных языков, знание которого затем многие годы кормило мою семью. Вспоминаю, и оказывается, что в самом начале был интерес: но заметьте, интерес вовсе не к итальянскому.

Любовно-лингвистический треугольник

Собачья площадка находилась в конце огромного не огороженного школьного двора, и собак на площадке хватало. От огромного мастино неаполитано (земля тряслась, когда он нарезал по площадке круги вместе с другими собачками) и до крошечных карликовых пинчеров. Хозяйка монстра проявляла желание познакомиться поближе (шапочно мы уже были знакомы, потому что, как и половина хозяев собачек, не так давно учились в одной школе), и была очень даже ничего, и архитектуру изучала… но повезло другой хозяйке. Звали её Аней, и был у неё щеночек, который вскоре, увы, пропал. Но нас познакомить успел.

Аня изучала немецкий в университете.

И был предлог зайти ко мне: библиотека! Книжки!

Вскоре мы стали гулять вчетвером, две собаки и мы, а потом, увы, втроём, и вели долгие разговоры. На метафизически-экзистенциальные темы, то есть на те, что ближе к сердцу, Аня предпочитала беседовать по-немецки, потому что это придавало разговору менее личный характер.

СОВЕТ-НАБЛЮДЕНИЕ: найдите собеседника, которому интересно именно с вами, и не будет так уж важно, хорошо вы говорите на языке или нет.

Следствие 1: это значит, что с вами в принципе должно быть о чём поговорить. То есть, говоря примитивно: все ваши знания важнее, чем ваше знание языка. Если с вами говорить совсем не о чем, то шансы найти интересного собеседника падают, согласитесь. (Впрочем, не отчаивайтесь.)

Следствие 2: мы ведь об иностранных языках, так? А значит, всё-таки ваша степень владения милым милому собеседнику языком должна быть такой, чтобы вы хоть простыми словами, хоть с ошибками, но могли поговорить о том, что так интересно вам обоим.

Говорили мы и о Боге, и о религии, и о смысле жизни, и о смерти… Но и о вещах попроще тоже говорили. И начала как-то выкристаллизовываться идея: а не поучить ли нам какой-нибудь язык вообще самим, без всяких курсов? Слабо? Нет, не слабо. Интересно? Да! А какой? Поступило предложение насчёт польского, но было мною отвергнуто. Тогда, может быть, итальянский? Да, почему бы и нет? Итальянский!

Вот оно, «почему»: потому что было интересно попробовать выучить язык самостоятельно!

Но ведь надо и «зачем» придумать. Ибо слаб человек и грешен. Даже когда ему вполне достаточно внутренней мотивации, он хочет себе выдумать внешнюю. В моём случае за словом «зачем» далеко ходить не пришлось: Церковь! С каждым днём во мне зрело решение: моё призвание – быть священником! А главный язык католической Церкви после латыни какой? Итальянский, конечно! Вот тебе и предлог.

Очень характерно, что предлог лет через пять совсем скукожился, а причина жива по сей день: интерес – это и есть любовь. Жизнь показала, кто из них с самого начала был настоящим, а кто придуманным.

Поэтому

СОВЕТ: не ищите предлогов, если есть интерес. Действуйте: интерес это любовь, а любовь всегда плодотворна.

И я начал действовать: пошёл в книжный и купил там… в общем, что было, то и купил. Это здесь и сейчас можно приобрести любую литературу хоть в печатном, хоть в электронном виде. А в Усть-Каменогорске в 1997 году такого изобилия не было И всё же мы начали. Но начали по-разному. Я открыл купленные учебники и стал ежедневно заниматься, прилежно делая упражнения, в одном учебнике более, в другом менее скучные, выписывая слова и выражения на карточки, а дважды в неделю шёл к Ане (по тропинке через два двора, с Ворошилова на угол Стахановской и проспекта Ленина, в дом работников ВНИИЦВЕТМЕТа), и мы занимались вместе. (Итальянским занимались: чтобы заниматься чем-то ещё, наоборот, она приходила ко мне.) Но всё было не так просто: к нам присоединилась Сауле. Она ходила к Ане учить английский и с удовольствием приняла приглашение вместе с нами заниматься итальянским.

Странный это был треугольник. Никогда не забуду Аниных глаз, когда во дворе Сауле в лёгком сарафане низко наклонялась чтобы поговорить с её пятилетней племянницей. Мы оба думали только об одном: неудачно стоим, слишком далеко и сбоку. За письменным столом в Аниной комнате мы располагались так: Аня у окна, боком к столу, я в торце, ближе к двери, а между нами красавица Сауле. Во время занятий у меня было преимущество: я находился через угол стола от Сауле и мог занять на стуле правильную позицию для разглядывания склонившейся над учебником или тетрадью девушки, сидящей рядом в сарафане на голое тело. (Всю одежду – например, вызывающий у вас остановку дыхания чёрный комбинезон с жёлтыми вставками и с молнией спереди, расстёгнутой несколько ниже, чем можно, – Саулешка с большим искусством шила себе сама.) Таким образом, занятия наши проходили в по-настоящему приятной, слегка наэлектризованной атмосфере.

Впрочем, с другой стороны, это история сплошных неудач. Я избрал с Сауле неверную тактику и ничего не добился; она забросила итальянский; Аня потеряла меня, потому что я предпочёл Сауле плюс католическую нравственность (как-то оно совместилось!), и когда наша компания распалась, в выигрыше оказался я один: продолжал заниматься итальянским и в придачу сохранил приятные воспоминания.

Упорно и ежедневно я занимался итальянским два года. Так как это история счастливой любви – то, думаю, имеет смысл рассказать, как она протекала. И что способствовало её успеху.

Как выбирать учебники

Помните формулу В. А. Сметанина: «Берёте любой учебник, и на совесть выполняете все упражнения, ничего не пропуская»? Она нуждается в уточнении. Во-первых, лучше взять хотя бы два разных учебника. Вы потеряете в темпе, но выиграете в качестве. Два учебника разных авторов создадут стереоскопическую картину, а проще говоря, как учит нас пословица о двух головах, охватят больше материала. Явление, упущенное одним автором, покажется важным другому. Нехватку упражнений в одной книге восполнит другая. Во-вторых, бывают всё-таки учебники совсем никудышные. И есть учебники неплохие, но не подходящие для самостоятельной работы. Как разобраться, какой учебник покупать, если нет опыта?

Сейчас пойдут советы. Излишне подчёркивать, что они, как и всё в этой книге, не универсальны, а субъективны.

1. Если вы решили изучать язык самостоятельно, сразу отсекайте учебники, предназначенные для работы в группе, на курсах и так далее. Они не годятся для самостоятельной работы. Я знаю только одно исключение – великий и могучий French in Action, о котором у нас будет отдельная глава.

Узнать эти учебники легко: они обычно формата А4, в них нет больших текстов, зато много картинок и упражнений. Начав заниматься по ним самостоятельно, вы столкнётесь с элементарной проблемой: ничего не понятно, и неизвестно, что сделать, чтобы стало понятно. Они работают только на занятиях с преподавателем.

2. Отбрасывайте также грамматические справочники, в которых нет упражнений. Они вам почти не понадобятся. Приобретите какое-нибудь пособие по практической грамматике, только убедитесь, что упражнений в нём много, причём разнообразного характера. Такая книжка вам пригодится по одной простой причине: учебник языка и учебник грамматики – это разные вещи. Они выполняют разные задачи. Пособие по языку написано, чтобы помочь вам научиться воспринимать речь на слух, читать, говорить и писать. А пособие по грамматике – чтобы доходчиво объяснить те правила или законы, согласно которым язык устроен, показать, как они работают, и дать возможность потренироваться в их применении. И далеко не каждое пособие может быть одновременно хорошим учебником языка и хорошим учебником грамматики.

3. Очень важно, чтобы книгу, по которой вы будете заниматься, вам было приятно брать в руки, приятно открывать. Это, конечно, просто визуальное впечатление, но представьте, что книга должна стать вашим постоянным спутником на месяцы, а то и на годы, а шрифт плохо читается или страницы нечётко структурированы. Всё это будет мешать, а вы, возможно, даже не сможете понять, отчего не тянет заниматься.

4. Читайте аннотации. Для кого предназначен учебник, для чего, на какой уровень авторы обещают вас вывести, прилагаются ли к книге аудиофайлы, и если да, диск ли это или просто ссылка на сайт в интернете. Обратите внимание, какой объём грамматического материала предлагает книга. Ниже я пишу о больших, ярких, красивых учебниках, в которых и грамматики, и языка ничтожно мало: солидная с виду книжка рассчитана на какой-нибудь «уровень А1.1», то есть на три месяца неторопливых занятий на курсах. Таких придётся покупать шесть штук, чтобы дойти до приемлемого уровня понимания и речи. В то же время есть скромные, неброские, но очень добротные книжки, занимаясь по которым можно, чего доброго, и вправду язык выучить.

5. Понятно, что когда мы убираем из поля зрения пункты 1 и 2, основное, что нам остаётся – это самоучители, то есть книги, предназначенные именно для самостоятельной работы. Из них выбирайте те, в которых больше текстов, чем диалогов. И пусть вас не смущает мода на «коммуникативную методику». Обратите внимание: речь идёт о напечатанных текстах и диалогах. Тексты нам даны для чтения. Диалоги – для слушания и повторения. И путать их не надо.

Пир горой: стихи, тексты, диалоги

Скажите, что такое язык?

Ладно, хорошо. Скажите тогда, какие роли язык играет в нашей жизни? Попробуйте составить список этих ролей.

Составили?..

А вот теперь представьте, что вы автор учебника или методики изучения языка. Тогда от того, каким у вас получился этот список, будет напрямую зависеть, что за учебник вы напишете. Допустим, вы считаете, что главная функция языка – это функция хранилища информации. Тогда ваш учебник будет состоять из больших текстов и описания правил, позволяющих научиться эти тексты читать, говорить о них, а затем и писать свои.

Так какой у вас получился список?

У современных лингвистов он выглядит примерно так: язык выступает в качестве средства познания, средства хранения и передачи информации, средства коммуникации, средства художественного творчества.

Так вот, в последнее время среди теоретиков дидактики возобладала точка зрения, что главная функция или роль языка в мире – это быть средством коммуникации. Казалось бы, что тут плохого? Ура! Диалоги, разговоры, всё так, знаете, живенько!..

Ну, конечно, если живенько, то лучше.

Однако на практике получается, что из учебников по языку, написанных по принципу «коммуникативной методики», как-то незаметно исчезает… сам язык. Вместо него остаётся функция. Та самая коммуникативная функция.

И вместо встречи с языком вам предлагают встречу с инструментом. С инструментом, орудием, средством коммуникации. Да вообще, какая встреча, какая любовь? Наша задача научить вас использовать данное средство. А как только возникает слово «использовать», язык из цели и субъекта превращается в инструмент и объект. Благое намерение коммуникативного подхода привело в ад инструментализации и дегуманизации языка.

Так построены учебники, так построены экзамены.

В результате миллионы людей сдают международные экзамены «на продвинутый уровень» и считают себя знатоками языка, не прочитав на нём ни одного романа, не выучив ни одного стихотворения, не говоря уже – не написав! И не могут отличить дурной текст от хорошего, графоманию от поэзии, поделки Дэна Брауна от шедевров Умберто Эко.

Ах, вы хотите выучить итальянский, просто чтобы не потеряться в Риме, заказать пиццу и попросить принести в номер свежее полотенце? Ясно и понятно. Но знаете, дело ведь не в полотенце. Дело в том, любите ли вы язык, за который берётесь, или нет. Нравится ли вам его учить, или все эти упражнения – просто необходимый ряд более или менее скучных действий на пути к полотенцу.

Если любите и нравится – ищите скороговорки. Стихи. Считалочки. Анекдоты. Язык-то вас любит. И у него найдутся для вас приятные сюрпризы, красивые подарки, неожиданные открытия, даже если вы ещё совсем чуть-чуть. Только-только. Капельку.

И возвращаясь к учебникам. Хороший автор учебника любит язык, и любит вас, читатели. И для вас он наполнит свою книгу такими перлами его любимого языка. Маленькими, простыми, лёгкими шедеврами, каждый из которых будет подарком, новой радостью, встречей с живым языком.

Вы пришли на пиршество, пиршество освоения нового языка. Возбуждающей аппетит закуской на этом пиру будут игры, стихи, песни, анекдоты, скороговорки, рассказы – все те маленькие произведения искусства, в которых язык выступает в своей первичной, фундаментальной и подлинной ипостаси: как поэтический дар Бога человеку. Как средство, да! – но средство творчества и со-творчества, бескорыстной игры с внешним миром и творения внутреннего мира. В них-то, в этих жемчужинах, прежде всего слышна красота языка. Язык – это искусство и произведение искусства, произведение, в со-творении которого вы теперь можете понемногу участвовать, и которое можете понемногу начинать созерцать.

Когда я преподаю итальянский, то на первом занятии мы начинаем осваиваться при помощи нового языка в непосредственно окружающем нас мире – то есть в комнате, где идёт урок. А на втором уже разговариваем о литературе. Да-да. Просто есть одна такая итальянская книжка, о которой хотя бы слышали все, даже если не читали. Называется «Le avventure di Pinocchio». И о ней вполне можно устроить интересный разговор даже с теми, кто пришёл на свой второй в жизни урок итальянского языка. Но – для этого нам сначала нужен текст. Текст о тексте, а как же! Тексты – они ведь все о текстах.

А на следующем уроке можно поговорить, к примеру, об итальянских праздниках. Но для этого тоже нужен текст. Текст даёт и пищу для разговора, и способ эту пищу переваривать. Он – как небольшой уютный залив языкового океана. Да, эти заливчики пока маленькие. Но вода-то в них та самая, океанская. В них можно уютно поплескаться, и при этом ты купаешься в океане! В океане языка и культуры, которые только называются двумя отдельными словами, а на самом деле это одна и та же вселенная творчества.

Тексты – это второе из трёх важнейших блюд вашего языкового пира. Они и по консистенции похожи на второе: один текст как хороший флорентийский бифштекс, другой как пицца «Маргерита», третий – как лазанья… В них тоже видна (тут более уместно сказать «видна», чем «слышна») красота языка, но теперь это красота огромной библиотеки: красота носителя знания и способности к познанию. Вот тут на помощь придёт вся ваша эрудиция! Ведь вы, прежде чем к языку приступить, что-то знали? Читали? Умели? Теперь весь ваш опыт работает на вас.

Но у языка есть и третья ипостась. А нам на пиру не обойтись без первого блюда – минестроне, ризотто, пасты… Этим блюдом будет прозаическая речь, которой мы – вот тут как раз уместно сказать – пользуемся для той самой пресловутой коммуникации. Собственно, прозаическая речь – это речь поэтическая, которая, как все истинно великие, не гнушается служить нам в наших нуждах насущных. В учебнике и она должна быть представлена – но как? Можно просто написать километры диалогов типа «Меня зовут Петя, а тебя?», «Как пройти в библиотеку?» или «Сколько стоит прокатиться». А можно…

А можно превратить и эту, прозаически-повседневную часть учебника в настоящее произведение искусства. Можно построить её по законам драматургии, можно создать характерных персонажей, можно поместить их в знакомые каждому декорации волшебной Венеции, можно каждую сценку сделать драматичной, для чего нужны конфликты, и комичной – для чего потребуется не только чувство юмора, но и вкус; можно в каждый, даже простейший диалог ненавязчиво ввести массу информации о культуре – в самом широком смысле этого слова… И тогда получатся те диалоги издательства «Лангеншайдт», которые мой друг Ян, узнав, что я начал учить итальянский, переписал для меня со своей – тоже переписанной, и возможно, тоже не с оригинала – кассеты.

Эти диалоги, в количестве тридцати (самые короткие продолжительностью в 30 секунд, самые длинные – до 4 минут) охватывающие примерно начальный уровень языка и грамматики, служат примером того, как можно пособие по языку сделать произведением искусства.

И теперь самое время рассказать, как я по ним учился.

Работаем с диалогами: учимся говорить

Я поступил и вопреки В. А. Сметанину, который был категоричен: «Делайте упражнения, и не надо никаких аудио- и видеокурсов!», и вопреки Като Ломб, для которой главный метод – это чтение. Моим главным спутником в мире итальянского оказался как раз аудиокурс.

1. Практически ежедневно я садился за стол, включал магнитофон и тщательно записывал диалоги с кассеты. Ценность этого упражнения невозможно преувеличить, и я страшно радуюсь, когда мои нынешние студенты в наше компьютерное время поступают так же: садятся и записывают эти диалоги на слух. Это же настоящее «открытие пути слуха», по Райнхильд Брасс! (Кто не пропустил главу «Миры Вольфганга Ауэра», тот поймёт.) Приходилось вслушиваться в каждое слово, разбирать элизии, искать в словаре незнакомые слова, которые сначала нужно ещё расслышать! Бывало, какое-нибудь место не давалось мне несколько лет. Ведь параллельно я учился по учебнику Карулина и Черданцевой, а там темп и последовательность подачи материала совсем другие. Вся эта возня очень напоминала возню маленького ребёнка с родным языком: надо расслышать (это главное!) и постараться уловить смысл, то есть связать слова с контекстом, параллельно пытаясь как-то реагировать, в том числе и повторяя (по мере сил) то, что говорят родители.

Мы к этому вскоре вернёмся.

2. Вторая, и самая приятная фаза работы над диалогами – это стирка. Даю рецепт.

Живёте без стиральной машины. Время от времени стираете руками, причём не только себе, но и маме, и бабушке (в то время мы жили втроём). Руки во время этого процесса заняты, а вот голова совершенно свободна. Берётся магнитофон (погуглите, что это такое) и ставится кассета с диалогами. И слушается, слушается… И постепенно запоминается, так что если сейчас с моей уже оцифрованной записью этих диалогов что-то случится, то я её смогу воссоздать по памяти.

Хорошие диалоги устроены так, чтобы их не просто было приятно слушать. Они дают изобилие примеров беглой, идеально правильной и понятной речи, причём персонажи говорят не слишком быстро, так, чтобы за ними можно было повторять. Кроме того, в самих диалогах одни и те же фразы многократно повторяются. Это не производит впечатления нарочитости: в повседневной жизни мы тоже постоянно повторяем друг за другом. Замечали, когда? Когда переспрашиваем. Таким образом, диалоги очень легко запоминаются. Мы с Аней и Сауле разыгрывали их как мини-спектакли и по мере нашей фантазии сочиняли к ним некий методический материал: придумывали всякие задания и упражнения.

Ох, как бунтовали потом некоторые мои студенты против «механического» повторения диалогов! Но это были далеко не лучшие студенты. Лучшие понимают:

• запоминание больших кусков (ну, как больших…) текста на иностранном языке – это прекрасно; собственно, один из аспектов понятия «выучить язык» в том и состоит, чтобы запомнить на нём как можно больше всего на память;

• повторяя диалог дословно, я не напрягаюсь, не прикладываю лишних усилий, что очень важно для правильного построения нейронных связей: и верхние и нижние отделы мозга работают согласованно и плавно, и всё это сопровождается приятными эмоциями;

• разыгрывая сценку, я отвлекаюсь от себя самого и становлюсь персонажем: вспомните роли в группах по методу Китайгородской; это опять-таки помогает не напрягаться и не думать лишний раз «Так что же мне сказать?!»: всё уже придумано до нас;

• моя речь идеально правильна именно при условии, что я не начинаю её придумывать (как раз придумывание делает нашу речь затруднённой);

• более того, она идеально правильна, хотя у меня пока нет никаких знаний!

Всё это делает разыгрывание диалогов или частей диалогов идеальным средством освоения устной речи.

3. Запомнив диалог и разыграв сценку, вы можете начать её видоизменять, подставляя другие реалии, покупая, например, билет не во Флоренцию, а в Неаполь, заказывая не тирамису, а панну котту, поворачивая не направо, а налево. Обнаруживается, что каждый выученный диалог даёт вам средство для приятного и эффективного общения во множестве ситуаций повседневной жизни.

Учебники: как не надо

Сижу на семинаре преподавателей немецкого языка. Четыре с половиной часа воскресного времени… написал бы – коту под хвост, но не напишу, потому что в результате созревает уверенность в необходимости писать уже эту книгу, сколько можно!

Основной вопрос семинара: как получше кормить с ложки взрослых людей, которые в состоянии есть сами? Как облегчить им процесс переваривания каши, которую они хотят есть? Вывод: каши надо им давать поменьше, чтобы проглотить можно было зараз, сопровождать процесс поднесения ложки разнообразными ужимками и танцами и строго следить за дозировкой. В идеале сколько дадим на входе – столько должны получить и на выходе. Сказали участникам курсов три слова, поиграли с ними, покатали на языке – эти же три слова, но уже в исполнении ученика, получим и на выходе. Лучше меньше да лучше!

Сижу и думаю: авторы всех этих методик и учебников когда-нибудь ели? Завтракали, обедали, ужинали? И ходили потом в туалет? Если да, то они могли бы заметить интересный факт: масса пищи, полученной сверху, почти равна массе выданного снизу результата. Разница, которую и составляет объём усвоенных корифеями дидактики питательных веществ, ничтожно мала. И вот, понаблюдав за своим пищеварением, корифеи сделали логичный вывод: а зачем работать на унитаз? Надо съедать только сами питательные вещества! Три грамма съел – зато три грамма и усвоил, и в туалет ходить не надо. Класс.

Увы, но человек не так устроен. Чтобы усвоить три грамма питательных веществ, ему необходимо съесть килограмм пищи. И этот килограмм съеден не зря. Именно он и обеспечивает пищеварение. Тремя граммами не наешься. Как не организовывай пищеварение в соответствии с последними достижениями дидактики… ой, то есть физиологии.

Вот сижу и хочу это всё высказать коллегам. Но они не хотят слушать. Их бизнес – это кормить. С ложки. И ложка не должна быть слишком тяжёлой. Для них.

Обратите внимание: диалог, который вы услышите на первом занятии по методу Китайгородской, длится минут десять. Десять минут, уверяю вас – это очень много. Кто учил языки самостоятельно или преподавал их, знает, как иногда диву даёшься: берёшь полноценный, интересный, эмоциональный диалог, содержащий массу интересных сведений и языкового материала, и оказывается, что он длится 35 секунд. На таком диалоге можно целое занятие построить, и ещё домашнее задание дать, и на следующем уроке продолжить. И это 35 секунд! А тут 10 минут.

Десятиминутные, как их неудачно называет Китайгородская, «полилоги», а на самом деле, диалоги с участием многих персонажей (слово «полилог» есть, но оно означает «болтун», то есть тот, кто много («поли-») разговаривает), содержат материала на несколько недель работы. Это та самая обильная пища, тот самый полноценный обед, о котором мы с вами говорили выше. На то, чтобы просто воспринять такой диалог (съесть блюдо дочиста) уходит целое большое занятие. (В этом, правда, и состоит минус: ну, представьте себе, что вам целых полтора часа нужно только вдыхать.)

Однако если авторы пособия предлагают вам для начала трёхсекундный диалог типа: «Привет меня зовут Вася, а тебя? Меня зовут Петя, пока, Вася! Пока, Петя!» – знайте, что вас держат за дурачков и хотят накормить миллиграммом пищи. На занятии с использованием такого пособия вас не будет покидать ощущение неуловимой профанации: вроде всё правильно, вот он, немецкий (английский, французский, итальянский…), но что-то не то.

Это ощущение возникает оттого, что ваши чувства не получили пищи для восприятия.

Здесь вы можете перейти сразу к главе о чувствах. А я пока расскажу тем, кто привык читать по порядку, о некоторых дальнейших итальянских приключениях.

Кастеллеоне: учимся общаться

В марте 2000 года отец Серафим позвал нас с Кириллом в сакристию и спросил: «У вас есть паспорта?» Оказалось, что в августе на празднование Всемирного дня молодёжи в рамках торжеств Великого юбилея в Рим едет делегация из приходов Казахстана в количестве ста человек, и что на Усть-Каменогорск выделено два места. И отец Серафим хочет послать нас с Кириллом.

Сделали паспорта, сделали – в то время ещё они были нужны – выездные визы. И в начале августа оказались в поезде, идущем в Алма-Ату.

Католический собор на улице Софьи Ковалевской. И первый человек, с которым можно заговорить по-итальянски: отец Массимо из Капчагая. Тут же и второй: Мирко из францисканского монастыря. И оказалось, что язык мой работает! Два года занятий даром не прошли!

Конечно, теперь мои ученики достигают такого же, и даже большего результата за месяцы, а не за годы. И тут необходимо сказать об одном – но для многих в торопливом мире существенном – минусе самостоятельных занятий языком: хорошо это всё, но медленно. Я понимаю, что противоречу сам себе, но у любого листка бумаги, в том числе и у листка, на котором написан панегирик самостоятельности, есть другая сторона; и какая из этих двух сторон, собственно, вторая, оборотная, а какая первая, главная – выбираем мы сами.

Впрочем, противоречие здесь мнимое. Да, занятия с преподавателем в разы увеличивают эффективность вашего обучения: но лишь в том случае, если вы учитесь сами, а он вам только в помощь. Если же вы ждёте, что вас научат, – ждите.

Третьим итальянцем, с которым я вступил в диалог, стал водитель автобуса, который должен был отвезти нас в Кремону. В Кремоне мы поселились в семинарии. Когда-то в этом здании на окраине была шелкоткацкая фабрика. Квадратный внутренний двор был превращён в сад, а в центре стояла уродливая шестигранная церковь постройки шестидесятых годов со стенами из стеклоблоков и с какой-то просто невероятно, немыслимо отвратительной акустикой. Вот благодаря этой акустике я и прослушал, что на следующую неделю отправляюсь жить в Кастеллеоне. А не в Пиццигеттоне, откуда был родом отец Массимо. Пришлось переспрашивать.

Принявший меня Эудженио Клеричи оказался, как и я, учителем. Как и я, истории. Как и я – и латыни. Как и я – в лицее (так называется в Италии школа старшей ступени). И был он активным краеведом, что мне всегда в людях импонировало. Стоило ли говорить: не было предела их с Катей радости, когда при встрече выяснилось, что я говорю по-итальянски. Вопрос о том, как же общаться с говорящими только по-русски гостями, мучил их больше всего.

Обратите внимание: для итальянцев вопрос об общении вообще важнейший. Если и пока оно складывается легко (пусть даже поверхностно!) – у вас есть в Италии надёжный друг. Но конфликт или просто отказ от общения также легко могут сделать вас в глазах этого друга врагом – а вы и подозревать ни о чём не будете, пока поведение вчерашнего друга не станет совершенно неадекватным.

Поэтому СОВЕТ: если собираетесь в Италию – а) учите итальянский и б) собирайте в кучу все свои лучшие социальные качества.

Видимо, мне в тот раз удалось и первое, и второе. И я вознаграждён был щедро: нас с Мишей щедро кормила Катя, Эудженио рассказывал об истории Кастеллеоне, его двенадцатилетний сын Томмазо ездил с нами на все экскурсии и в паломнические поездки, а глазастая пятилетняя Глория больше молчала и стеснялась, но была само обаяние.

Было бы несправедливо не упомянуть тех, без кого мой язык никогда не стал бы живым, моих собеседников и друзей: Альберто и Анну-Лауру, Константина и Челесте… Кстати, Константин сам выучил итальянский, слушая радио в кабине грузовика. Со своим румынским дипломом инженера он работал в Италии шофёром, пока не легализовался и не нашёл работу по специальности; теперь он уже давно полноправный гражданин и за него на фирме крепко держатся, а когда-то пришёл он в Италию нелегально, пешком, через горы на словенской границе… Вот вам ещё одна история о человеке и языке.

По сути дела, всё, что было дальше, – это только об одном: ехать в «страну изучаемого языка» можно на любом уровне его освоения. Главное – не бойтесь нырять в океан, не важно, какой у вас разряд по плаванию. Нырнув, вы же не откажетесь плыть только потому, что не умеете плавать как Ихтиандр? Как умеете, так и поплывёте, верно? То же самое и с языком. Там, в краю далёком, ваши собеседники не ждут от вас совершенства. Они вообще ничего от вас не ждут. Но если они вам и вправду интересны, если они для вас люди, а не обслуживающий персонал, то и вы для них будете человеком. А значит, вам не только простят ваши языковые несовершенства: их просто не будут замечать.

Учимся воспринимать речь на слух

Давайте, раз уж мы не боимся несовершенств, рассмотрим одно из них поближе.

Интересная штука: все боятся неправильно сказать. А ведь самое неприятное вовсе не это: самое неприятное – неправильно понять. Тебе говорят «направо», а ты идёшь налево. Тебе говорят «три остановки», а ты едешь пять. Тебе говорят «передайте кусочек соседу», а ты его забираешь себе. Тебе рассказывают что-то важное – а ты только вот это и улавливаешь: ох, ему так важно рассказать мне это!..

Отсюда ВЫВОД: ещё на берегу учитесь восприятию беглой речи на слух. Нет ничего важнее.

Можно виртуозно делать упражнения и уметь объяснить все наклонения глагола, но если пасуешь перед обычной устной речью – бессмысленно знать грамматику. Все заклинания «я визуал, я визуал!» не помогут: никто не будет специально для вас писать объяснения в тетрадке или выводить их на экран. Увы, но развитие гаджетов неуклонно делает цивилизацию ещё более удобной именно для визуалов: вот тебе карта, вот тебе стрелочка, ты здесь, тебе – сюда. Тем важнее становится не утерять навык отчётливого словесного объяснения и правильного понимания слов. Волшебные устройства, всё за нас знающие, придуманы благодаря тому, что человек виртуозно освоил разные языки, в том числе и те, которые сам создал. Но тем, кто ими пользуется, эти же устройства помогают стать безъязыкими. Не попадитесь.

Повторю: вас-то поймут. Главное, чтобы поняли вы. Поэтому используйте техники, специально нацеленные на то, чтобы научить понимать на слух беглую речь. Ваш уровень понимания должен быть выше, чем ваши речевые возможности: ровно так, как это бывает и с родным языком.

Что это за техники? В хороших учебниках много аудиофайлов с текстами или диалогами, задача которых – не столько научить вас воспроизводить речь, сколько приучить к восприятию быстрой и не всегда отчётливой (то есть нормальной) речи на слух. В лучших пособиях речи нарочито медленной или упрощённой «для учебника» вы просто не найдёте. Важно понимать, что две задачи: научиться говорить и научиться понимать на слух – очень разные, в том числе по методам их достижения. При этом нетрудно догадаться, какая из них первична и даёт опору другой. В самом деле, что было раньше, услышанная речь окружающих или собственная речь? Откуда возьмётся вторая, если не станет продуктом переживания первой? Ребёнок (или начинающий осваиваться в языке взрослый) слышит речь на новом языке. Русские лингвисты сейчас начнут кидаться тяжёлыми и дурнопахнущими предметами, но скажу: он слышит новый язык. (Дихотомия «речь/язык» сильно запутывает дело. Возможно, благодаря этой паре слов лингвисты подсознательно полагают, что язык нельзя воспринять на слух. А следовательно, ручку в зубы и вперёд. Учим алфавит.)

Так вот: новичок слышит язык, и (тем он и отличается как от животных, так и от мерзких машин) пытается на него реагировать не только не-языковым поведением, но и языковым – то есть в ответ на услышанную речь пытается выдать опять-таки речь. Если выученная собачка в ответ на просьбу принести тапки идёт и приносит тапки, то учащийся слушая окружающих ребёнок в ответ на такую же просьбу переспросит: «Таписьки?» И услышав в ответ: «Да, тапочки принеси, пожалуйста», – не просто постарается – возможно, не без ошибок – оказать услугу (а заодно и понять, в чём точно заключалась просьба), но и многократно повторит звучание слова «тапочки». Нет, стоп! Даже не так: не звучание слова он повторит, а слово. И только все эти действия вместе: и беготня, и ошибки (что именно взять? Что именно с этим предметом сделать?), и проборматывание слова – только все эти действия вместе можно назвать освоением языка или осваиванием в языке.

Я бы не решился, в отличие от господ лингвистов, особенно структуральных, отделять здесь «языковые» явления от «неязыковых». Почему движения рта, проговаривающего слово – это языковое явление (кстати, в произнесении каждого звука речи участвует тысячами микродвижений всё тело; какие из этих движений отнести к языковым, какие нет?) – а движения ног, бегающих в поисках чего-то, что, кажется, просит, кажется, принести папа, это внеязыковое явление? Неееет, один и тот же ребёнок (ребёнок, а не мозг!) всеми этими действиями осваивает и мир, и язык, и языковую картину мира. И они неотделимы друг от друга.

Так о чём речь? О том, что и для вас искусство понимания речи взрос… ой, тех, кто уже бегло говорит на новом для вас языке – первично и служит базой для ваших попыток им на этом языке отвечать. Поэтому смело бросайтесь в общение с говорящими на языке, и смело делайте ошибки, постепенно выгребая к верному пониманию того, что же от вас требуется. Поэтому – вот наконец-то вернулись! – используйте специальные техники, чтобы облегчить себе понимание на слух (на самом деле речь не о понимании, а о восприятии речи на слух).

Так вот: существуют специальные пособия, нацеленные именно на заточку ваших ушей (и мозга) для восприятия речи на слух. (Например, для итальянского это Primo Ascolto, Ascolto Medio, Ascolto Avanzato издательства Edilingua). Посмотрим, как они работают, и поймём, что нужно делать, если таких пособий под рукой нет.

Первое, о чём заботятся авторы, – выбить из вас намертво въевшееся представление о «понимании», без которого, якобы, хана. Прежде чем понимать хоть что-то, надо это что-то воспринять, в данном случае – расслышать. А когда расслышишь, обычно выясняется, что и понимать-то нечего, всё уже ясно. Поэтому каждое задание сопровождается мантрой: «ничего, если встречаются незнакомые слова», «ничего, если вам не всё понятно».

Задания первого типа самые простые: вы слушаете текст, и видите перед собой ряд слов или фраз. Нужно определить, какие из них в звучащем тексте есть, а каких нет. Внимание: что для этого необходимо? Уметь читать, скажете вы. Верно – но зачем? Затем, чтобы фразы, которые вы не слышите, а видите, тоже звучали бы для вас, чтобы вы их слышали внутренним слухом! (См. статью о Райнхильд Брасс и о её книге в главе «Миры Вольфганга Ауэра»). Потому что нельзя сопоставлять видимое со слышимым, а только слышимое со слышимым. То есть: вы ещё не включили аудио, а пособие уже развивает ваш слух!

Задания второго типа – на общее понимание услышанного, как раньше, помните: «Смотри картинку – слушай пластинку». Например, определить, о каких блюдах идёт речь или о ком из людей. Самим говорить ничего не надо, следовательно, можно расслабиться.

Задания третьего типа: на слух вписать недостающие слова в предложения.

Задание четвёртого типа: тесты. Это реклама пива или чипсов? Кулинарной книги или ресторана? Концерта или диска? На дорогах пробки из-за аварии или из-за погоды? Забастовка продлится три недели или три дня? И тому подобное.

Задания пятого типа: даже не так важно, что сказано, но какова реакция собеседника? Он понял или нет? Согласен или нет? Доволен или нет?

Эти задания работают как острый перочинный нож, который с разных сторон равномерно заостряет карандаш вашего слуха. С каких сторон? Об этом речь в главе о чувствах.

Теперь – что же делать, если таких пособий под рукой нет? Да то же самое!

1. Вы слышите речь (текст) на изучаемом языке. Постарайтесь не столько понять, о чём говорят, сколько расслышать, что говорят. По возможности всякий раз повторяйте за собеседником, лучше вслух. Но, пожалуйста, повторяйте то, что он сказал, а не ваш перевод сказанного на родной язык! Последнее – абсолютно контрпродуктивно, потому что в этом случае вы своими руками разрушаете только что созданные нейронные связи.

2. Создавайте картинку. Воображайте по возможности всё, что слышите. Хоть как-нибудь. Если не получается, не стесняйтесь задавать вопросы. Ведь если воображение отказывается работать – скорее всего, это значит, что вы не улавливаете даже общего контура смысла.

3. Выделяйте в речи собеседника (или в аудио, которое слушаете) ключевые слова и просто отдельные слова и выражения. Знакомые (привет старому другу!) и наоборот, новые, которые удалось расслышать и понять. Повторяйте сами, просите повторить, записывайте…

4. То, что вам так нравится: поверх слов понимайте, о чём речь. Только я не о переводе на родной язык, а о создании общего образа: ага, эта штука дорогая, но вкусная, а вино испанское красное – супер, а тут висит такое блестящее и ему нравится… да, это опять о воображении.

5. «Ему нравится» уже прозвучало, так вот: слушайте даже не столько речь, сколько говорящего. Перенесите акцент на «кто», а не на «что». Если вам интересен собеседник или персонаж, вам будет легче внимать его речи, вы найдёте в ней больше оттенков смысла и эмоций – а смыслы и эмоции взаимно усиливают друг друга и облегчают восприятие.

Краткое отступление о восточных деву… ой, языках

В этой книжке была задумана ещё одна глава: Норыль саранхе. О корейском. Но я её не написал. Во-первых, за два года занятий я корейского так и не выучил. А во-вторых, она может и интересная бы получилась, и даже очень – но не с точки зрения освоения языков. Сначала я бы красочно рассказал о девушке, из-за которой стал учить корейский (хотя она его не знала, это яркий пример притянутого за уши «зачем»; «почему» было очень простым – мне было интересно выучить восточный язык). Наш роман начался в поездке, о которой я рассказываю в главе об итальянском (тот, кто в Риме влюбляется в кореянку, тот я), а завершился в Алма-Ате, но как!.. Потом ещё более красочно я рассказал бы о той девушке, что мне его преподавала, и о некой прогулке в горы…

Так, стоп!

Всё, что я хотел сказать по делу, сводится к следующему:

1. Не бойтесь восточных и прочих экзотических языков. В частности, корейский обладает кристально ясной структурой (что вообще свойственно агглютинативным языкам) и, пожалуй, самой логичной и удачной в мире письменностью под названием хангыль.

2. Однако вам потребуется незаурядная механическая память. Мне было очень трудно главным образом потому, что памяти не за что было зацепиться: что «девять», что «морковка», что «завтра», что «думать» – все слова для моего русского уха звучали совершенно одинаково.

3. Я считаю, что потерпел поражение в борьбе с корейским не потому что «язык трудный», и даже не потому, что у меня всегда были и остаются проблемы с механическим («тупым») запоминанием, а именно потому, что на наших занятиях было всё наоборот, всё как не надо. Если вы возьмёте эту книжку и представите себе урок, методично и скрупулёзно построенный вопреки моим рекомендациям – получатся наши уроки корейского и наши учебники корейского. Так что та моя неудача убедила меня в моей правоте.

Удачи вам!

О чувствах

Чувства? При чём тут чувства? Ну да, чувства. Нет-нет, не эмоции, а чувства. Об эмоциях будет речь в своё время. А сейчас о чувствах. Дело в том, что тут имеет место важное и исключительно русскоязычное недоразумение.

По-русски чувства – это и эмоции (радость, страх, гнев), и модальности связи человека с миром (слух, зрение, осязание), то есть свойства, позволяющие воспринимать. Это так же странно для говорящих на других языках, как для нас – объединение в одном слове (le sense, il senso, der Sinn) чувства и смысла. Выходит, что для говорящих по-русски после восприятия сразу идёт эмоция, или даже не после, а вместо или вместе – так что мы смешиваем эти два явления в одном слове, если не понятии. В то время как говорящие по-французски, по-английски или по-немецки склонны скорее смешивать восприятие и смысл, значение предмета.

Сделать из этого далекоидущие выводы я предоставляю вам, дорогие читатели.

Потому что нас с вами сейчас интересуют сами воспринимающие чувства. Только обратившись к ним, мы поймём, во-первых, как мы усваиваем язык, а во-вторых, что мы, собственно усваиваем, когда осваиваемся в нём.

Позволю себе начать с банальной аксиомы: нет обучения помимо восприятия.

Когда спрашиваешь на семинарах: люди, каким путём вы узнаёте то, что знаете? – слышишь в ответ и «ну… думаем», и «из книг», и «учимся у других», и многое другое. Мало кто скажет «путём восприятия». Очевидная, казалось бы, вещь: чтобы о чём-то подумать, что-то запомнить, что-то выучить, что-то отвергнуть, что-то взять на вооружение – надо это как-то воспринять. Увидеть, услышать, узреть, почувствовать…

Но ведь и русский наш язык нам тоже не очень помогает в этом разобраться. При слове «почувствовать» наша первая ассоциация какая? «Ах, я чувствую страх, ненависть, восторг, вдохновение…» Русский язык даёт нам указание на восприятие, да – но на восприятие собственных эмоций! Более того, одно из любимых наших присловий – это «я художник, я так вижу». То есть для нас даже «видеть» (воспринимать окружающий, казалось бы, объективный мир) – это процесс субъективный. В этом, разумеется (как и вообще во всём) есть некая доля истины. Однако «я так слышу» не поможет вам на уроке иностранного языка, равно как и на улице иностранного города. «Я так вижу» не поможет понять текст. А ведь есть множество других «я так!». Например, откуда мы узнаём содержание собственных мыслей? А чужих? А пресловутая «эмпатия» – что это? Загадка природы? Или почему, собственно, мы способны, услышав фразу на незнакомом языке, содержащую в том числе и непривычные для нашего рта (не то что уха) звуки, – этим ртом её всё-таки воспроизвести, и иногда даже с первого раза? А как можно научиться, к примеру, играть на скрипке, глядя, как это делает кто-то другой? Ведь в его шкуру не залезешь! Или, с другой стороны, строгать. Строгать пробовали? Ведь сколько ни смотри, как это делает папа или мастер или друг, не научишься. Но, начав, постепенно приходишь к нужному качеству, и стружка идёт ровно, и поверхность без ямок. Хотя и далеко не сразу. Кто нас этому учит? И тут тоже не помогает «я так…» …Кстати, а «я так» в данном случае что? Вижу? Слышу? Осязаю? «Я мастер, я так осязаю!»

Давайте вернёмся к нашей ситуации – ко встрече человека с языком. Какие чувства и как работают в этой ситуации, что и как мы воспринимаем?

Витальное чувство

Итак, вот человек. Например, я.

В первую очередь, он (я) воспринимает… что? Звуки? Виды? Нет, в первую очередь каждый из нас воспринимает самого себя. Будь это не так – некому было бы и речь воспринимать, и видами наслаждаться. Как так? А давайте посмотрим. На себя.

Во-первых, сейчас, печатая эти строки на клавиатуре, я воспринимаю своё тело. Я сижу довольно неудобно, так уж вышло: верхняя часть корпуса развёрнута вправо (вот, я переставил стул и теперь сижу прямо), локоть левой руки опирается на крышку стола, а предплечье правой – на край подоконника, на котором стоит компьютер. Позвоночник слегка выгнут, а плечи немного напряжены, впрочем, поза довольно удобная. Однако в нижней части спины есть некоторый дискомфорт, и я стараюсь пересесть так, чтобы он исчез. Правая нога опирается на носок, а левая стоит всей ступней на полу. Вопрос: если я закрою глаза, я буду всё это знать? Как сижу, как стою, как летаю? Или мне нужно зеркало, чтобы узнать, где у меня руки, а где голова, и томограф, чтобы узнать, болит она или нет? Нет, конечно; это только дядя Юлиус на вопрос, как он себя чувствует, отвечал раздражённым: «Откуда я знаю, я ведь ещё не был у врача!».

Кроме того, я знаю, что я не голоден и не хочу пить, чувствую множество мышечных напряжений, вызванных тем, что меня прямо сейчас кое-что раздражает, и так далее. И – простите – всё это я воспринял. Все эти знания не мистическим образом ко мне попали.

Чувство, которым мы воспринимаем состояние собственного организма, – это так называемое «витальное чувство». Под этим термином объединяют все сигналы от самых различных датчиков нервной системы – начиная от тех, что кричат «есть хочу», и до шепчущих «переступи на другую ногу». Наше самочувствие в самом широком смысле – вот что мы воспринимаем при помощи этого чувства. Именно оно сигнализирует о начинающейся болезни или недомогании, а отсутствие внятных сигналов от него мы воспринимаем как «прекрасное самочувствие».

Хорошо, а при чём тут освоение нового языка?

А при том оно тут, что прежде, чем воспринимать что-либо, мы воспринимаем самих себя, воспринимающих, это раз. И ещё при том, что наше состояние в процессе встречи с языком меняется. Мы это изменение воспринимаем, и если состояние меняется в худшую сторону (усталость, недомогание…), то наше внимание переключается с языка на самих себя. Мы отвлекаемся. Мы больше не хотим. Нам трудно.

А теперь вспомните мои рассказы о методике Китайгородской. Один из критериев хорошего занятия по этой методике следующий: участники должны выйти после полуторачасового занятия не уставшими, а отдохнувшими! Витальное чувство участников групп, работающих по этому методу – это просто-таки чувство глубокого удовлетворения!

СОВЕТ: ищите такую группу, такого преподавателя, с которыми не устаешь.

Конечно, иногда трудно найти причину усталости. Может быть, преподавателя заставляют работать по такому пособию, о каких шла речь в предыдущей главе (см. параграф «Об учебниках: как не надо»). Или он из кожи вон лезет, но участники группы, как назло, хотят только сидеть за столами и делать письменные упражнения. C`est la vie. Ищите группу, в которой вам будет хорошо физически. Нет, это не совет искать, где легче, искать, где не надо трудиться, потому что всё преподнесут и разжуют. Но постарайтесь найти группу, творческий труд в которой доставляет радость и восстанавливает силы.

Если же вы осваиваете язык самостоятельно, тогда планируйте занятия так, чтобы не уставать. Регулярно, но не долго. Чередуя разные виды деятельности. В светлое время суток, предпочтительнее утром, а не вечером, хотя биоритмы у каждого свои. У каждого свои, замечу, однако не настолько, чтобы отпала потребность в отдыхе и сне.

С другой стороны: витальное чувство позволяет проверить наши возможности, убедиться в своей способности совершить усилие и достичь цели. Оно даёт нам уверенность в том, что трудности преодолимы и даже если нам трудно, мы способны на последнее усилие, чтобы довести дело до конца. И это касается не только пеших походов, работы на стройке или в огороде, но и любого труда, в частности, учебного. «Глаза боятся, а руки делают» – это лозунг именно витального чувства, которое знает, что напряжение и даже усталость – это разновидности нормы хорошего самочувствия человека. Им сопутствует удовлетворение от хорошо выполненной работы и от достигнутой цели. Именно оно помогает не сдаваться. Помогает при условии, если витальное чувство хорошо натренировано, а не избаловано. Если у ребёнка уроки всегда лёгкие и непременно интересные, если везде и всюду его возят на машине, если он ходит только по асфальту, а играет только за компьютером, если не может подождать – ох и трудно ему будет, когда он станет взрослым, ведь придётся прикладывать усилия сейчас, терпеть усталость сейчас, а удовольствие откладывать на потом.

Помните, мы говорили, что важно любить процесс, а не стремиться к результату? Вот именно требующий труда процесс – это сфера работы витального чувства.

Заканчивая разговор о витальном чувстве, замечу: недавно мой студент, изучающий русский как иностранный, отметил, что перед уроком у него болела голова, но по ходу занятия головная боль прошла, он даже не заметил, как. Горжусь.

Витальное чувство – чувство, сообщающее нам работоспособность, выносливость и доверие к себе.

Чувство равновесия

Как у вас с ним? Вы можете держаться на ногах с закрытыми глазами? А устоять на одной ноге? Уже труднее? По бревну можете пройти? А с закрытыми глазами? А по тонкой перекладине? А по канату?

Орган восприятия равновесия (так называемый вестибулярный аппарат) находится у нас в голове, в толще черепа; размером он не больше напёрстка, но устроен очень сложно – настоящее произведение ювелирного искусства природы. Благодаря ему мы воспринимаем силу тяжести и её изменения, а также малейшее отклонение положения тела от вертикали. С его помощью мы ощущаем окружающий мир как стабильный и неподвижный, даже если сами движемся. Кувыркаясь, подпрыгивая и переворачиваясь, гимнаст не забывает, где земля. Поезд или автомобиль потряхивает, и весьма ощутимо – но мы читаем книгу, почти не замечая этого.

Какое отношение имеет чувство равновесия к освоению чего бы то ни было, если речь идёт не о спорте и не о танцах? Самое непосредственное. Во-первых, наряду с восприятием собственного тела как такового, восприятие его положения в пространстве – это главная предпосылка экзистенции. Если я кручусь в пространстве, как капля воды в невесомости, тут не до обучения. Себя бы найти. Чувство равновесия, которое можно назвать и чувством гравитации, даёт нам ощущение опоры и надёжности, ориентир в пространстве, ось бытия.

В эмоциональной сфере натренированное чувство равновесия тоже даёт ощущение устойчивости и стабильности. В том числе и в ситуациях, трудных не физически, а интеллектуально. При прочих равных, человеку, умеющему ходить по бревну или по канату, легче справиться с ситуацией «ой, ничего не понятно!», чем тому, кто падает на малейшей неровности.

Натренированное чувство равновесия даёт нам ощущение устойчивости, «прочного стояния на ногах», которое очень пригодится, чтобы не растеряться в мире нового языка.

Чувство движения

Закрывайте плотно глаза. Не подсматривайте! Будем экспериментировать. Можете не открывая глаз прикоснуться к собственному носу? А нарисовать рукой в воздухе квадрат? А треугольник? Равносторонний треугольник? А такой же – вершиной вниз? А одной рукой треугольник, другой круг? Можете. Но как вы это делаете? Вы ведь не видите ни носа (как своих ушей), ни тех фигур, что старательно выводите в воздухе! Но если, допустим, круг получается не очень круглым, вы знаете, где ошибка, и можете её исправить. А случалось ли вам, не зажигая света в ночной кухне, наливать себе воды из кувшина и выпивать её? Ну и как? В ухо сослепу не попали вместо рта? Нет? А почему?!

На это нам дано чувство движения – точнее, чувство восприятия собственных движений. Органом их восприятия служит огромное количество нервных окончаний в мышцах, которые сигнализируют о малейшем, даже микроскопическом движении любой части тела. Что нам это даёт? Способность двигаться осознанно, целенаправленно; ловкость и точность движений. Пианист играет, не глядя на клавиатуру, скрипач закрывает глаза, органист физически не может охватить взглядом все мануалы и клавиатуры, однако уверенно играет не только обеими руками, но и обеими ногами.

А что же с языком? «В обоих смыслах», как писали Стругацкие? Говоря, мы производим всем телом массу сложнейших движений. При этом как раз те из них, что делаются ртом, увидеть никак не получится, и, однако, как ловко мы подчас управляемся! «Язык, – говорят, – хорошо подвешен!» Дикция, уверенность в произношении – результат развитого чувства движения.

Кроме того, движение не сводится к простой подвижности, у него есть несколько модальностей. Об одной из них – ловкости – мы уже сказали. Но есть ещё две. Третья – это способность подстраиваться к движениям партнёра или группы, коллектива. Грубо говоря, способность управляться с ножовкой – это ловкость, но для двуручной пилы её мало, тут нужна ещё и способность подстроиться, включиться в чужое движение. Нужно ли объяснять, насколько необходима такая способность каждому, кто берётся за новый язык?

В последнее время замечаю: всё больше становится учеников, которые не способны говорить хором, одновременно с группой или с преподавателем. Только отдельно, только после – эхом. В ста процентах случаев это люди, которые никогда не занимались музыкой: не играли в ансамбле, не пели в хоре, не были вынуждены подчинять своё движение внутреннему ритму и темпу сочинения, даже играя соло. Их неспособность к совместному движению играет с ними шутку более злую, чем кажется на первый взгляд; ведь, приступая к освоению языка, мы по сути, пытаемся войти в большую группу говорящих на нём. Их речи (а речь – это движение) присущи определённые качества, которые нужно воспринять и к ним подстроиться.

Это ритм, интонация, темп – но также и грамматика, и синтаксис. От моей способности включаться в движение группы зависит, смогу ли я приспособиться к новым правилам игры, или буду упорно пытаться не замечать их и говорить на каком-то своём, придуманном, «для меня правильном» языке, который обычно не что иное, как просто калька родного.

Но есть ещё и четвёртая модальность движения, и никто не может отрицать её непосредственную связь с речью.

Движение – это единственный способ для человека выразить себя вовне. В самом деле: как мы можем высказать, выразить, вымолвить то, что у нас на душе – наши мысли, чувства, идеи, настроения? Только и исключительно при помощи движений. Мимика и жесты – это движения. Пишем ли письмо – ой, пардон, СМС или твит, – берём ли саксофон и выдуваем в него всё, что накипело на душе, рисуем ли или сажаем любимые деревья в любимом саду – всё это способы нашего самовыражения, высказывания. Всё это – движения. И речь занимает среди этих движений/высказываний почётное первое место.

Богатый опыт движения (в том числе речи) совершенно необходим: он даёт нам ловкость, способность приспособиться к чужому движению (например, к иностранной речи), вписаться в него, подстроиться, а также помогает выразить себя возможно более разнообразными и искусными способами.

Самовосприятие при помощи осязания

Будь у меня задача сэкономить место, пожалуй, можно было бы и не упоминать здесь эту модальность осязания. Всем и так понятно: осязая что-то, мы одновременно и неизбежно ощущаем и поверхность собственного тела.

Однако не столь очевидно, что именно и прежде всего благодаря этому чувству мы вообще можем быть самими собой. Ведь только оно даёт нам ощущение самих себя в соприкосновении с миром, благодаря чему возникает различение «вот я, а вот мир». Только оно позволяет узнать о руке, что это наша собственная рука, и о теле, что это наше собственное тело. Только оно сообщает информацию о поверхности тела и о его границах. И только благодаря ему возникает ощущение «я дома в собственном теле».

И всё это не имело бы отношения к освоению языков, если бы не одно «но»: от отчётливого ощущения собственных границ зависит, в состоянии ли мы вообще учиться. Способность сосредоточиться и не отвлекаться напрямую связана с устойчивым ощущением самого себя в границах собственного материального тела, а это ощущение мы приобретаем благодаря осязанию.

Богатый (и позитивный!) опыт переживания собственных телесных границ – предпосылка высокой способности к концентрации, сосредоточенности и внутренней стабильности.

Теперь перейдём к разговору о коммуникативных чувствах: зрении, слухе и осязании.

Зрение

«Я визуал!» с гордостью заявляют девять из десяти студентов. Ну, ещё бы не визуал, после наших школ и университетов, после телевизора и гаджетов.

Спроси «какое чувство ты бы согласился потерять: зрение или слух?», и все будут согласны пожертвовать слухом ради зрения. Однако попробуйте поиграть в две игры: пожить «без зрения» (с завязанными или закрытыми глазами) и «без слуха» (хорошенько, всерьёз, заткнув уши). Обещаю, опыт этот вас удивит. Например, обратите внимание, какой будет походка у вас слепого» и какой – у вас «глухого». Каким будет самочувствие. Как изменится осанка в одном и в другом случае.

В чём заключаются особенности зрения как коммуникативного чувства?

1. Зрительное впечатление возникает моментально.

2. Зато можно закрыть глаза, и пожалуйста! – никакого зрения, никакого впечатления.

3. За доступность и быстроту мы платим серьёзную цену: поверхностность. Видно всегда только то, что на поверхности, а часто – только то, что хотят показать.

4. Зрительное впечатление неустранимо. Это знакомо каждому, кто посмотрел фильм по любимой книге: всё бы отдал, чтобы перестать видеть персонажей такими, какими их показал нам режиссёр, а не получается. (Мой Арагорн всю жизнь был похож на коринского Александра Невского. Угораздило ж меня посмотреть фильм!) Зрительные образы сразу и навсегда укореняются в памяти.

Обладая всеми этими качествами, зрение способно на многое, но оно не способно дать нам в мире настоящую опору. Ослеплённые зрительными переживаниями, сильными и неизгладимыми, мы не замечаем, что внешний вид – это только обёртка конфеты, кремовые розы на торте, обложка книги, кожа любимого человека – но не сама конфета, не сам торт, не сама книга и не сам человек.

Зрение протягивает нам дар – мир, но, чтобы принять его, нам необходим слух.

Однако ни в коем случае нельзя отрицать огромную роль зрения при освоении языка: зрение даёт контекст слуху. Мы без объяснений понимаем, что говорится, если видим, о чём речь. Обратите внимание: одни фильмы на уже немного освоенном языке вы понимаете прекрасно, а другие почти совсем не понимаете. У меня такое было с двумя фильмами Хулио Медема: «Красная белка» – всё понятно, а вот «Tierra» оказалась не по зубам. Почему? Потому что в «Белке» говорят в основном о том, что в кадре, а в «Тьерре», сидя за столом, ведут философские разговоры о высоком и глубоком, и картинка не помогает понять диалог. Интересно, что пресловутые «визуалы» часто пасуют перед объяснением слов и выражений при помощи картинок. Им перевод подавай. Почему? Мы поговорим об этом, когда будем разбираться с уровнями восприятия.

Смешно, когда под «опорой на зрение» преподаватели языков подразумевают элементарную писанину и чтение. Опора на зрение – это именно опора на зрительное восприятие предметов и ситуаций, которое помогает слуховому восприятию понятий, и на зрительное восприятие персонажей, которое помогает слуховому восприятию речевого выражения их эмоций и мыслей. Вы смотрите на человека – и вам легче понять, шутит ли он, или говорит серьёзно. Вы видите, к кому он обращается. А значит, отчасти уже понимаете, о чём может идти речь. Вам не нужно объяснять, прощание звучит или приветствие при встрече, если вы видите поведение персонажей. Один жест – и вы понимаете, что «nevica» означает «идёт снег», если вы видите героя во время снегопада. И так далее.

Всё это – намёк на пользу видеокурсов.

Зрение – ваш лучший друг, ведь оно даёт слуху незаменимую помощь – контекст, который позволяет не тратить лишних слов, не лезть в словари и не объяснять то, но что можно просто показать. НО: тот, кто хочет всё время только читать и писать, не визуал. Это просто означает, что он не хочет опираться на слух. А приходится!

Осязание

Да, это коммуникативное чувство, потому что прикосновения разного рода составляют неотъемлемую и существенную часть общения. Это коммуникативное чувство и в смысле общения между человеком и миром: осязание очень многое сообщает нам об окружающих предметах и ситуациях. Вряд ли в группе по изучению немецкого языка это чувство будет когда-либо одним из важнейших, но есть у осязания одно качество, на котором остановлюсь подробно.

Однажды исследователи обратили внимание: многим детям с трудом даётся освоение родного языка на уровне понятий. Чтобы понять причину этого, с группой детей проводили множество различных экспериментов, и вот один из них.

Детям 2–4 лет дали различные предметы, достаточно сложно устроенные (таких обычно много на кухне: всякие давилки для чеснока, открывалки для банок и бутылок и так далее, и тому подобное). Внимательно наблюдая за тем, как малыши обращаются с предметами, исследователи заметили: детям с затруднениями в понятийном освоении родной речи свойственно крайне неловкое обращение с предметами. Они не исследуют предмет руками, не пытаются нащупать правильное его положение в руке, найти, где ручка, где рабочая часть, не пытаются смело разобраться, как вещь устроена. Они робко, осторожненько берут её пальчиками и, не пытаясь исследовать, кладут на место. Или берут всей рукой, но неловко, не так, как этого требует устройство и назначение предмета. (Описание этого эксперимента я почерпнул в книге В. Ауэра «Миры чувств», где имеется ссылка на соответствующую академическую литературу.)

Вывод, сделанный учёными: имеется связь между осязательным опытом освоения вещей (конечно, связанным и с опытом движения) и способностью к освоению понятий.

Ловкость и уверенность в обращении с предметами помогает обрести ловкость и уверенность в обращении с понятиями.

Слух

Конечно, для нашей темы это чувство – главное. Ведь мы о языке? Как-то даже неловко объяснять в десятый раз, что язык входит в нас через уши. Ну честное слово. И потом, я уже спел гимн слуху в главе «Миры Вольфганга Ауэра».

Поэтому остановимся здесь на другом: на самой природе слуха. Там есть на что обратить внимание, ведь слух, как область восприятия, обладает некоторыми интересными и важными особенностями по сравнению с двумя другими коммуникативными чувствами.

Глубина. Во-первых, где расположен орган слуха? В глубине головы. В непосредственной близости к мозгу, рядом с фундаментальнейшим органом: вестибулярным аппаратом, органом восприятия гравитации. Снаружи находятся только внешние локаторы уха (собственно уши), они улавливают, «собирают» звук, но чтобы быть воспринятым, он должен проникнуть вглубь нашего тела. Это уже отличает слух от осязания и зрения, сигналы которых воспринимаются, попадая на поверхность тела.

Кроме того, и на это обращает внимание педагогов Райнхильд Брасс: так как звук – это вибрации, то и слышим мы не только ушами, но и всем воспринимающим вибрации телом. Известно, что глухие могут слушать музыку, прикасаясь к инструменту. Это качество слуха широко используется в музыкальной терапии.

Но у такого качества слуха, как глубина, есть и другая сторона, даже более важная. Вы на поезде давно ездили? Что делают обходчики путей и вагонов? Они стучат по рельсам и по колёсам вагонов и слушают звук. Зачем? Чтобы услышать, нет ли трещин. Так же поступает музыкальный мастер, то же самое делает продавец в магазине посуды с фарфоровой чашкой или хрустальным бокалом: прежде, чем уложить покупку в коробку и вручить вам, он стукнет по каждому предмету палочкой.

Вывод: что мы слышим, когда слышим звук? Мы слышим, какова внутренняя структура предмета, однородна ли она, насколько предмет плотный или рыхлый и так далее.

Хорошо. Давно ли вы в последний раз прислушивались к звуку, наливая что-нибудь? Масло на сковородку, вино в бокал, воду в банку или в фильтр, молоко в миску для замешивания теста? Давно? В детстве? То есть вы уже утратили навык узнавания по звуку, полон ли сосуд, куда наливаете? Много ли осталось в бутылке? Нет? Отлично! А ведь и здесь слух сообщает нам (пользуясь тем, что собственно звучание мы получаем благодаря столбу или пузырю воздуха) какова внутренняя структура системы сосуд + жидкость + воздух: благодаря этому мы можем даже с закрытыми глазами не перелить через край. То же самое происходит, когда мы, не открывая крышку кастрюли, понимаем, как кипит суп и не пора ли уменьшить огонь.

Кстати об огне: кто умеет топить печь, тот по звуку определяет, прикрыть ли заслонку или наоборот, слегка приоткрыть.

Мы можем (ну… те, кто может) определить по звуку материал (металл ли это, и какой, или камень, дерево, стекло, бумага – и какая бумага…), размер предмета, его расположение в пространстве, удалённость… И так далее, и так далее. Зрение может обмануть. Близкий предмет может показаться далёким, неподвижный – подвижным, тень выдаёт себя за своего хозяина… Слух вряд ли обманет, но при условии, что он натренирован. То есть если ещё с детства (и именно в детстве) у вас был богатый звуковой/слуховой опыт.

Мой пятилетний сын недавно в оперном театре всё время спрашивал: папа, а это что звучит? (Кларнет, валторна, виолончель, челеста…) Но ещё важнее опыт восприятия звуков в повседневной жизни, причём звуков, исходящих не из электронных устройств, а издаваемых реальными предметами.

Такой опыт восприятия развивает, обогащает и дифференцирует слух, делает его тонким и умным. Уже это очень поможет вам при освоении языков. Но то ли ещё может слух, когда он переходит к восприятию речи!

Слух появляется у человеческого зародыша гораздо раньше остальных чувств. Мы рождаемся на свет, не имея никакого опыта осязания, почти никакого опыта зрения (кроме восприятия ритмичного (хотя и не всегда) чередования мягкого света с полной темнотой), зато с огромным слуховым опытом! Новорожденный не просто отличает человеческую речь от других звуков. Он различает голоса мамы и папы, и братьев-сестёр, и всех, кто рядом. Он наслушался музыки и сказок (если, допустим, мама рассказывала их старшим детям, то рядом был ещё один, невидимый, но внимательный слушатель), но также и ссор, и скандалов. При нём играл на скрипке старший брат – но при нём и врубали на полную мощность какую-нибудь металлику. Он (если повезло) слышал шум ветра в верхушках деревьев и рокот горного ручья, пение птиц и шум дальнего поезда. Но в первую очередь – разговоры, разговоры, разговоры… На родном – заметьте – языке. Или на двух.

Родившись на свет, ребёнок постепенно выходит из этой подготовительной стадии освоения языка и переходит к активной. Начинает работать (и развиваться) система сложных обратных связей между слухом и зрением, которая позволяет управлять собственными реакциями на речь близких и замечать их реакцию – как речевую, так и не-речевую – на собственную пока ещё неловкую речь. А. В. Марков в книге «Происхождение и эволюция человека» пишет: «Сознание малыша настроено на то, чтобы извлекать общую информацию об устройстве мира не столько из наблюдений за этим миром, сколько из общения со взрослыми. Дети постоянно ждут от взрослых, что те поделятся с ними своей мудростью. Когда взрослый передает ребенку какую-то информацию, ребенок пытается найти в ней некий общий смысл, объяснение правил, порядков и законов окружающего мира. Дети склонны обобщать информацию, но не любую, а прежде всего ту, которая получена от взрослого человека при прямом контакте с ним». Таким образом, язык можно назвать органом опосредованного восприятия окружающего мира, специфически человеческим модусом восприятия. (Из книги: А. В. Марков. «Происхождение и эволюция человека. Доклад в Институте биологии развития РАН 19 марта 2009 г.»)

К моменту, когда ребёнок начинает предпринимать первые попытки сказать что-то, он уже располагает огромным багажом опыта слухового восприятия и восприятия мира посредством языка. Вот это и называется: дать языку вырасти в себе естественным путём. И я настаиваю: если вы хотите, чтобы новый язык укоренился в вас так же прочно и естественно, как родной, – другого пути нет, нужно повторять тот же. Станьте ребёнком – и вперёд: на бочку восприятия – ложечка выражения вовне. Огромные уши – и маленький, пока неловкий ротик. Ничего, со временем он научится, и всё будет прекрасно получаться. Как это и было в детстве.

Ну, или ладно, есть другие пути:

1) сначала «учить грамматику», а потом «её применять»;

2) выучить три слова и тут же их воспроизвести (об этом подходе см. в главе об итальянском, «Учебники: как не надо»).

В первом случае вы ставите телегу впереди лошади, а точнее – пытаетесь переварить несъеденную кашу и решить непрочитанную и непоставленную задачу. Действительно, зачем вам грамматика (то есть когнитивное понимание структуры) чего бы то ни было – если у вас ещё нет ничего, структуру чего можно было бы разбирать, анализировать и понимать? А во втором случае вы пытаетесь выдать наружу столько же, сколько восприняли, и так как для этого «порции» каши должны быть очень маленькими, то ни ваш разум, ни тем более ваши эмоции просто не получают никакой пищи для работы. Ведь те самые три слова – это слишком узкий контекст для того, чтобы хоть что-либо из него выудить, хоть какую-то маломальскую мысль, хоть какое-то чувство.

Ваши высказывания станут свободными и спонтанными, если они будут результатом переваривания достаточно солидной порции каши: прочитанного текста, услышанного/увиденного фильма – то есть восприятия и усвоения тысяч и тысяч чужих высказываний.

У многих студентов возникает вопрос: так это что же – снова годами язык учить?

Нет, ребята. Не годами.

Чтобы на родном языке достичь уровня взрослого образованного (гм…) человека, вам пришлось этим самым взрослым образованным человеком стать. Естественным путём. И ушло на это три десятка лет. Но попутно вы приобрели бонус: дифференцированный, вылепленный, сформированный, «умелый» мозг. Вы приобрели опыт, проще говоря. И теперь, если вам нужно ещё раз пройти тот же путь, но уже на новом языке, он не займёт новых тридцать лет, а займёт, скажем, тридцать месяцев.

А как показывает опыт работы той же «Школы Китайгородской», на уровень А2-В1, достаточный для поездки в страну и для начала профессионального общения, вы можете выйти за 3 месяца!

Но при условии, что язык учить будет не тетрадка ваша, а вы. А это значит – слушать, слушать, слушать. Мы с вами так устроены, что в состоянии повторить услышанное. (Не так уж важно, чем и как великие теоретики двадцатого века это наше свойство объясняют, хотя открытие зеркальных нейронов, на мой взгляд – это важнейшее открытие в истории человечества: человек начал понимать, как он вообще учится, стал понимать, что значит «понимать»!). Важно, что мы можем повторить услышанное, запомнить то, что повторяем – или даже то, что просто слышим, и таким образом можем учиться.

Ещё раз подчеркну: услышанное, услышанное, услышанное. Почему и как с памятью связано именно чувство слуха, мы говорили в главе «Миры Вольфганга Ауэра», в статье о книге Райнхильд Брасс.

О чтении

Выше, говоря о слухе, мы упоминали книгу и обложку. Зрение предлагает нам красивую обложку: добро. Но разве не зрением мы воспринимаем и саму книгу? Нет, это не совсем так. И вот почему.

Что видят глаза, когда мы открываем книгу? Строго говоря, они видят ряды корявых чёрных чёрточек на белой бумаге. Вот и всё. Читать текст при помощи зрения мы можем только потому, что вид этих чёрточек откликается для нашего слуха особым звуком. В детстве мы приобрели опыт, который говорит нам, что бывают такие чёрточки, которые мы видим глазами – но при этом уши их слышат. И поэтому, когда глаза их видят, а уши (внутри) слышат, рот что-то произносит. Или не произносит, слышимое может остаться внутри, доступным только внутреннему слуху.

Как мы этот опыт приобретаем?

Сначала мы замечаем, что взрослые, чтобы рассказать нам сказку, иногда смотрят в книжку, и называют это «читать». То, что они рассказывают, понимаем мы, они каким-то образом «берут» в книжке; там, по их словам, «написаны» сказка, стихотворение, рассказ. И в какой-то момент нам становится интересно, а вот это: «Спокойствие, только спокойствие! – сказал Карлсон, и предостерегающе поднял пухлую ручку», – вот именно это где написано? И нам показывают. Или ребёнок говорит маме, глядя на картинку: нет, мам, мы же про это уже читали! Но мама возражает: «Да, мы про это читали, но ведь я читаю не картинки, а текст (!). На этой странице другой текст, а картинка – картинка да, к той главе, что мы уже читали». Хм. Постепенно мы замечаем, что там, в книжке, есть отдельные буквы (или иероглифы или слоговые значки – смотря какой язык для нас родной), и что они есть не только в книжке. Ведь взрослые, старшие братья и сёстры их пишут, и нам тоже это вполне доступно (обычно это открытие происходит в возрасте четырёх – пяти лет). И мы начинаем писать буквы, далеко не всегда отдавая себе отчёт в том, как эти – пока ещё для нас – рисуночки, закорючки (которые иной раз и весьма неплохо выходят в нашем детском исполнении!), читаются, то есть какие звуки речи звучат во внутреннем слухе умеющего читать, когда он эти самые значки (да, постепенно закорючки становятся для нас значками, но только в той мере, в какой они начинают звучать) видит. Да, в знаки эти закорючки превращаются только сейчас: когда за видимым возникает слышимое, за означающим, которое само по себе с этого момента уже не так важно, – означаемое.

Затем выясняется, что буквы можно читать (то есть слышать внутри звук, которому они соответствуют, и, глядя на букву, говорить его) не только каждую в отдельности, но и вместе. И что можно играть с ними, меняя буквы (внимание!) в словах: ДОМ – ГНОМ – ГРОМ – ГРОЗА… и так далее. Нечего и говорить, что когда тебе рассказывают сказку про дом, в котором жил гном, и тут раздался гром, и началась гроза – а ещё лучше, если ты эту сказку вместе с мамой или с папой сам же и выдумываешь… То всё это игра, а никакое не «обучение чтению», каковым игра становится только в глазах взрослых, да и то им, чтобы превратить для себя игру в обучение, придётся хотя бы отчасти перестать играть.

В процессе этой игры происходит обострение, развитие и усложнение внутреннего слуха, зрение же остаётся при своём. Хотя конечно, его цепкость и быстрота тоже повышаются, но это уже благодаря обратному влиянию слуха на зрение.

Таким образом, хорошо читающий (в техническом пока смысле) человек – это тот, для которого видимый текст звучит (только звуча, он и становится текстом, перестав быть просто рядами чёрных закорючек на листе белой бумаги).

Самые умные читатели скажут (и будут правы), что описанное здесь – собственно, ещё не чтение. Это то, что подразумевает под чтением тот самый герой Гоголя: он (обратите внимание!) очень радовался, что из букв всегда получается какое-нибудь слово, которое иной раз чёрт знает что и значит. Кстати, умеющие читать: напомните, а что это за герой?

Чтение, скажут умные интеллектуалы и интеллектуальные умники – это процесс понимания, то есть (добавлю я), процесс восприятия мыслей, понятий и эмоций автора и генерации собственных. Точно. Но то, что описано выше – это материальная предпосылка чтения, то, без чего никакого чтения в высшем смысле не получится. И этот базовый уровень является несравненным примером согласованной работы зрения и слуха, сотрудничества и кооперации чувств.

Что касается восприятия мыслей и эмоций, об этом ниже.

Итак, если все остальные чувства (мы не коснулись таких замечательных и интереснейших чувств, как чувства тепла, вкуса или обоняния, которые имеют к нашей теме разве что косвенное отношение) способны оказать вам, осваивающимся в новом языке, существенную помощь, то слух в этом деле есть альфа и омега, начало и конец, ваши земля и вода, воздух и огонь.

Уровни восприятия

В этой главке я постараюсь кратко изложить концепцию восприятия, созданную Вольфгангом Ауэром. Подробно она изложена в его книге «Миры чувств» (Sinnes-Welten).

В. Ауэр, изучая восприятие, в особенности его роль в становлении и развитии человека, попутно попытался демистифицировать довольно известную концепцию двенадцати чувств Рудольфа Штайнера, при этом не отказываясь от главного в ней: от мысли, что восприятие – фундамент, основа и условие познания.

Р. Штайнер исходит из абсолютного примата восприятия, он паладин восприятия; на тезисе о том, что прежде чем знать/понимать что бы то ни было, нужно воспринять, построена вся его «Философия свободы».

Однако если есть восприятие – должно быть и воспринимающее чувство. И Штайнер утверждает, что как существует чувство для восприятия облика, звука и характеристик поверхности (зрение, слух и осязание), чувства, направленные на восприятие самого себя (чувство равновесия, витальное чувство, чувство движения и осязание), так существуют некие особые чувства для восприятия эмоций, мыслей, и наконец, для восприятия личности другого человека: и мы ими активно пользуемся, только органы этих чувств (пока) не открыты наукой или же недоступны ей.

В. Ауэр, никак не высказываясь по поводу существования или несуществования отдельных чувств для восприятия душевных/духовных характеристик человека, исходит из того, что воспринимаются эти характеристики всё-таки через их проявления. И эти про-яв-ления – они, возможно, всё-таки воспринимаются обычными земными и доступными для изучения органами чувств. Таким образом, если внимательно рассмотреть привычные нам коммуникативные чувства, можно обнаружить, как с их помощью мы воспринимаем эмоции, мысли и саму личность другого.

Так возникает концепция уровней восприятия. Коммуникативные чувства (зрение, слух и осязание), согласно В. Ауэру, не сводятся к восприятию физических сигналов от внешнего мира: с него всё начинается, но это лишь первый, базовый уровень восприятия. Всего же таких уровней В. Ауэр выделяет четыре.

Первый – это уровень физического восприятия. Мы видим цвет и фактуру поверхности (блестящая или гладкая, покрытая трещинами или бугристая…), слышим высоту и тембр звука, ощущаем кожей форму и фактуру предмета, который берём в руки или к которому прикасаемся. Но ведь даже если не говорить пока о коммуникативном аспекте чувств, об их роли в общении, мы слышим, видим и осязаем очень многое. Мы определяем на слух объём и размер предмета (полон чайник или пуст, играет флейта-пикколо или обычная), наличие в нём полостей, плотность вещества, из которого он сделан, а значит, можем определять и само вещество, отличая на слух металл от фарфора, стекло от камня, бумагу от дерева и силикон от эбонита; поддаются распознаванию на слух такие качества поверхности, как шероховатость или гладкость.

Однако можем ли мы сказать, что обладаем врождённой способностью непосредственно слышать, к примеру, размер предмета? Нет, способность распознавать на слух различные качества приходит к нам с опытом. Если вы никогда не слышали, как звучит ножовка при распиливании сухого дерева или сырого, сосны или дуба, с усилием или без, то вы и не сможете ничего этого различить. Да, можно сказать, что мы воспринимаем эти свойства звучащих тел, но ведь это уже другая модальность, другой уровень восприятия: уровень восприятия значения! Действительно: что значит повышение тона звучания воды, которую мы наливаем в сосуд? Оно значит, что сосуд наполняется. Хорошенько натренировавшись в восприятии этого значения, мы можем наливать жидкость в банку или в бутылку с закрытыми глазами, зная, что, ориентируясь только по звуку, сумеем вовремя остановиться и не прольём ни капли, как уже было замечено выше.

Те же закономерности действуют в сфере визуального: мы видим, что кусок металла горяч или холоден, видим, что лёд подтаивает (или далёк от того, чтобы таять), видим, что яблоко созрело или ещё совсем неспелое, видим, что растение нужно полить – или что оно прекрасно себя чувствует, и так далее, и так далее. Мы видим глазами или слышим ушами проявление состояния видимого объекта. И воспринимаем значение этого проявления. То же самое относится к осязанию.

Перейдём теперь к работе коммуникативных чувств в сфере общения между людьми. Мы не просто видим выражение лица, жесты и движения человека. Нет, мы воспринимаем их значения. Иначе восприятие, например, мимики или эмблематичных жестов не имело бы никакого смысла. Мы видим мельчайшие оттенки эмоций и чувств, и мы воспринимаем как их проявления, так и – посредством восприятия проявлений – их значения. По скупым прикосновениям мы многое узнаём о внутреннем состоянии человека – и это сфера восприятия значения.

И уж поистине бездонные глубины и головокружительные высоты открывает нам в этом смысле слух. Микроскопическая модуляция голоса – и дочка уже заглядывает мне в глаза: «Папа, всё в порядке?» Как все чувствительные люди, она воспринимает мельчайшие оттенки внутренних состояний собеседника по его внешним – в данном случае слышимым – проявлениям. Но и «нечувствительные люди» весьма к ним чувствительны. Может быть, просто, их слух на уровне восприятия эмоций не столь утончён.

Стоп! Настал момент отделить друг от друга два уровня восприятия: восприятие эмоций и восприятие собственно значения.

Проведём такой опыт: сможете ли вы произнести фразу «У меня сегодня прекрасное настроение» так, чтобы она означала ровно противоположное?

Попробуйте.

Не правда ли, это легко? А раз это легко, то напрашивается вывод: мы способны воспринимать эмоции и лексико-грамматические значения по отдельности. И равным образом мы способны сделать так, чтобы содержание высказывания не имело ничего общего с лексическим значением слов (но – обратите внимание! – мы не можем сделать так, чтобы оно не зависело от грамматического значения!). Для русскоязычных самый известный пример – это глокая куздра академика Щербы, сознательно составившего фразу, все лексические элементы которой выдуманы, а структурные, то есть синтаксические – живые, настоящие, такие, как и в любой обычной русской фразе: «Глокая куздра штеко будланула бокра и будрячит бокрёнка.» Всё понятно, не правда ли? Это косвенное свидетельство в пользу гипотезы о восприятии значений: оно показывает, что мы способны воспринимать грамматические значения как таковые, отдельно от лексических. Всякий, кто занимался латынью, подтвердит: если эта способность – к восприятию значения – хорошо натренирована, то любая фраза, даже состоящая из лексически незнакомых слов, поддаётся пониманию, а если нет, то перевод превращается в пытку.

Вернёмся к нашей – несомненно, удачной – попытке произнести фразу «я сегодня в прекрасном настроении» так, чтобы она выражала противоположный смысл: настроение у меня хуже некуда. Благодаря чему она удалась? Благодаря тому, что мы, сохранив в неприкосновенности лексический и грамматический смысл фразы (область собственно значений), придали ей совершенно иную эмоциональную окраску (область эмоций). Мы сделали это при помощи интонаций и мимики. Так как же можно – как это делают структуралисты – называть интонации и мимику неязыковыми явлениями, если они способны кардинально менять содержание высказывания? Не-грамматическими – да, но не-языковыми?

Другой пример в пользу гипотезы о значениях и эмоциях как двух различных сферах восприятия – это их нарушения. Тональная афазия блокирует восприятие эмоций, оставляя в неприкосновенности восприятие значений (лёгкая степень – неспособность понимать оттенки эмоций, нечувствительность), семантическая – наоборот (лёгкая степень – неспособность понимать шутки, основанные на игре слов, которая есть, по сути, игра понятий).

Однако откуда у нас способность к восприятию эмоций и значений по их звуковому, визуальному или тактильному выражению? Конечно, она приходит с опытом. (Как и способность к любому восприятию вообще: оно не даётся нам само собой, мы учимся ему!) И чем богаче и разностороннее этот опыт, особенно в детстве, тем сложнее и дифференцированнее не только нейронные сети в соответствующих участках коры головного мозга, но и связи между корой и нижними отделами мозга: а именно сложность, комплексность и интенсивность этих связей играют важнейшую роль в любом обучении.

Таким образом, перед нами уже три уровня восприятия: физический, уровень восприятия эмоций и уровень восприятия значений.

Однако и это не всё. Вам случалось узнавать по звуку шагов, кто идёт по лестнице? Не просто в каком настроении, а именно – кто? Способны ли вы – или знаете ли вы людей, которые способны, впервые услышав произведение, сказать, кто его написал – Гайдн, к примеру, или Боккерини? А многие могут по маааленькому фрагменту картины отличить Репина от Коровина, и уж тем более Мане от Моне. Или не говоря уж: по целой – хотя бы и не виданной прежде – картине. Имея опыт в чтении, вы без труда отличите, какое из двух совершенно новых для вас стихотворений принадлежит Слуцкому, а какое – Бродскому. Какое – Йейтсу, а какое – Одену. Графологи, видя только почерк, рассказывают удивительно точные подробности о – внимание! – особенностях личности писавшего. А кто из вас не подходил тихонько сзади к знакомому – а лучше к любимому! – и не предлагал угадать, чьи ладони легли ему на глаза? О более интимных прикосновениях я уж и не говорю – кто, когда и кого может спутать с другим и с другой? Всё это демонстрирует нашу способность воспринимать личность человека по её проявлениям. Мы видим, слышим, осязаем нечто — и тут же воспринимаем того, чьи это проявления.

Одна из главных задач книги Оливера Сакса «Человек, который принял свою жену за шляпу» – доказать, что в данном случае имеет место именно восприятие. У одного из персонажей книги (описывается реальный случай из практики автора) было весьма своеобразное нарушение зрительного восприятия: он «видел деревья, но не видел леса»; отдельные проявления личности человека – голос, внешний вид, характерные прикосновения – которые он прекрасно воспринимал, не складывались у него в картину целого. Он не воспринимал личности собеседников или знакомых. Свободные от такого нарушения, мы принимаем способность воспринимать при помощи коммуникативных чувств личность другого человека как что-то само собой разумеющееся, но забываем, что эта способность развита у нас гораздо хуже, чем могла бы и чем хотелось бы. Мы невнимательны друг к другу. Ладно уж, не можем отличить Боккерини от Россини или здание, построенное Шехтелем от построенного Щусевым. Но есть ведь и другая сторона: способность к тонкому и глубокому восприятию личности дарит нам возможность помогать друг другу, понимать друг друга, уступать – или ни в коем случае не уступать, способность не сдаться тоже важна! – друг другу. Вершина пирамиды восприятия – способность к восприятию личности – является, в свою очередь, фундаментом человеческого общества.

Ближе к телу

Хорошо, но ведь у нас тут книга об изучении иностранных языков. Как мне сказали на одном семинаре в Ельцин-центре: «Мы тут всё играем, движемся, рисуем – а когда же про язык-то будет?»

Про язык.

С чем связаны бесконечные неудачи в обучении иностранным языкам – и в освоении иностранных языков? Прежде чем отвечать, я хотел бы эти неудачи классифицировать. Неудачи бывают двух разновидностей, и неизвестно какая из них неудачнее. Первый случай – это когда человек бросает учить язык, потому что не получается или когда застревает на самом примитивном уровне ломаного языка и не в состоянии продвинуться дальше. Но есть и второй случай, и мы уже упоминали о нём в нашей книжке. Может быть, ещё хуже, чем совсем не выучить язык, – это щеголять знанием его, не читая на нём поэтической литературы, романов, рассказов, стихов, не чувствуя языка, не зная его красоты. А таких «знающих язык» сейчас подавляющее большинство. На мой взгляд, и в том и в другом случае корень проблемы лежит в сфере восприятия.

Вспомните, как устроен обычный учебник, как проходит обычный курс языка. Вас учат выговаривать звуки и воспринимать речь на слух, вас учат лексическим значениям и конструкциям – а где эмоции? Где выразительная сфера?

Нет искусства, игры, озорства, нет любования, грусти, юмора, нет благоговения, торжества, гнева – ничего нет. «Меня зовут Вася» и «у меня есть ручка». Вот и получается, что ручка есть, а написать ею нечего. Авторы пособий и методик будто не замечают, что язык жив, что у него есть душа и дух, что он не сводится к материи и рассудку. Где обучение восприятию и выражению эмоций, где восхищение богатством сокровищницы выразительных средств языка, где умелое введение учащегося в эту сокровищницу и обучение игре на диковинных инструментах, в ней хранящихся?

Нету.

«Где красота? Нету красоты! Где чудотканый ковёр? Нету чудотканого ковра! Поэтому скажут, что у Чуды-Юды не дворец, а что? Убожество! И нет никакого художества!»

Так вот: последнюю главу я посвящаю произведению, в котором всё это – есть. Произведению, в котором язык живёт, прекрасный в своей живости и жизненности – и ученик живёт полноценной жизнью, осваиваясь в живом языке.

Je vous aime, moncier le Professeur!

Признание в любви к учебнику и к его автору

«Nous allons apprendre le français. D’accord? Et pour apprendre le frаnçais nous allons inventer une histoire». Для сотен тысяч, а думаю, и для миллионов, эти обыкновенные французские слова: «Мы будем учить французский. А чтобы выучить французский, сочиним историю», – стали позывными, приглашающими к любимой игре, порогом, за которым – прекрасный мир французской культуры.

Этими словами открывается учебник French in Action, вернее даже не учебник, а, извините за выражение, – учебно-методический комплекс.

Купив или взяв в библиотеке учебник под таким названием, вы эти слова не сразу обнаружите. Сначала как обычно, будет введение (и не одно – это зависит от издания; FIA их выдержал три, и я не исключаю появления следующих, ибо спрос есть); затем первый, вводный урок – весь на английском. И лишь в начале второго урока вы увидите сакраментальное «Bonjour! Moi, je suis le professeur, et vous? Vous etes les etudients! Nous allons apprendre le français.» Вы их увидите – но это не столь важно. Важно здесь то, что вы услышите. Первыми французскими словами, которые отпечатаются сразу и навсегда в вашей памяти станут слова услышанные. Их произнесет седовласый обаятельный профессор (архетипичный французский профессор; как сказал один мой студент: «Он очень харизматичный») с искорками смеха в глазах (архетипичная французская весёлость!), который на протяжении всего курса будет вас то и дело подкалывать (архетипичнейший французский юмор!). Да-да, тот самый Профессор, который и расставил для вас эту ловушку, который приготовил для вас этот французский обед, сервировал стол, распланировал путешествие – и которому вы теперь попались. Всё. Vous е́tes les е́tudients.

Inventions de l`histoire

Ещё не защитив диссертации, в 1949 году молодой Пьер Капре получил место преподавателя французского языка в университете Атланты. Через шесть лет он переехал в Йель, где и работал до глубокой старости. Йель стал колыбелью его шедевра, дела всей его жизни – курса «French in Action».

Всё началось с того, что, как рассказывал сам профессор Капре на международной конференции, посвящённой двадцатипятилетию курса, необходимо было что-то придумывать, поскольку в те времена учебники французского были нудными, а уроки – скучными. И этим придумыванием уже был занят старший коллега молодого профессора Капре, почётный профессор Йеля Шон Бурш. Во время войны он подготовил и опубликовал для нужд армии и флота курс французского, в котором использовал «метод погружения». Главных персонажей курса звали Мирей и Робер. Когда в 1956 году Пьер Капре перешёл в Йельский Университет, он включился в работу над новым курсом французского, который так и не был опубликован.

На протяжении тридцати лет профессор Капре, директор лаборатории лингвистики и методического кабинета по языкам Йельского университета вместе с командой единомышленников работает над созданием своего уникального курса. (Главных персонажей, в память о своём учителе, профессор Капре назвал Мирей и Робер.) В начале восьмидесятых они получают грант на создание обучающего кинофильма. Именно фильм, по замыслу авторов, должен стать стержнем и базой курса. Фильм – не вспомогательная, не развлекательная часть его, а основная.

Когда мне впервые попался в руки French in Action, это был именно фильм и только фильм. Первоначально я не пользовался ни учебником, ни рабочей тетрадью, ни аудиокурсом. И что же? Разумеется, успех был полным. Фильм давал моим ученикам полную возможность учиться воспринимать аутентичную беглую французскую речь на слух и развивать на основе этого восприятия свою французскую речь. Параллельно мы, конечно, учились и писать, и читать, а как же: но учиться читать и писать, когда уже понимаешь и говоришь – это ведь совсем не то, что учиться говорить после того, как выучился писать буквы, из которых складываются слова незнакомого языка.

Каковы принципы курса FIA?

Любовь к языку и культуре

От первого до последнего слова, речь авторов и персонажей FIA – это прекрасный и живой французский язык. Язык нормативный, классический, базовый: курс, выпущенный в 1985 году, устарел лишь постольку, поскольку за это время произошёл технологический бум, и появились СМС, твиты и WhatsApp. Кроме того, изменились некоторые реалии – франк уступил место евро, а Prisunique и Minitel закрылись. Однако всё это никак не мешает осваивать французский по учебнику, который уже сам по себе стал культурным наследием.

Вы ни разу не встретите в этом курсе образчиков той ломаной вымученной псевдоречи, которыми набиты обычные учебники: вспомним знаменитое набоковское «Я говорю по-русски. Вы говорите? Поговоримте тогда…» или всяческие «il divano e` grande», «lo studente e` alto» и «io ho una casa in Italia». Нет. С первого слова в первом уроке и до последнего слова в пятьдесят втором с вами будут говорить на прекрасном полноценном языке, которым авторы владеют так, что могут изъясняться просто, но красиво, а не примитивно.

Авторы не просто «знают» свою культуру, она живёт в них, от элементарных бытовых привычек (обед в 12, вилка слева…) до интеллектуальных достижений французской философии XX века, не без опоры на которые построен, например, весь курс работы с письменными текстами. Потребовалась бы целая книга только для того, чтобы написать об элементах французской культуры, в которые Пьер Капре заставляет нас, своих студентов, вживаться. Мы побываем в Шартрском соборе и в пункте проката автомобилей, в аудиториях Сорбонны и в бистро, в парижском метро и в Лувре, на набережной Гренель (пусть видят американские студенты, что и во Франции есть небоскрёбы) и в квартале Марэ, в Гаскони и в Бретани, в ресторане и в кино, в детской и на кухне, на заводе Рено и в супермаркете… Ну а уж Люксембургский сад будет вам сниться, и по приезде в Париж вы сможете провести по нему экскурсию.

Но даже не в этом дело. Ведь вы скажете, мол, ну и что? В каждом учебнике в конце главы есть какой-нибудь «текст о культуре». Вот-вот. «О» культуре. Совсем не то в курсе FIA. Его авторам удалось приготовить для нас концентрат из французской культуры, причём это не консервы, а очень вкусный полноценный обед. Сначала в виде детского питания, но вы и ахнуть не успеете, глядь, – а перед вами на столе уже не молочко, и даже не каша, а настоящий пир. Как тот, на который приглашён главный герой в Уроке 24.

Высокий темп и эффективность обучения

Эффективность курса FIA соответствует тому, что профессор Китайгородская называет «интенсивностью»: Угадайте, на каком уроке вы впервые будете читать Жака Превера? На пятом! (Это не означает, конечно, пятый час занятий. Но ведь от вас самих зависит, с какой скоростью вы будете изучать «уроки» – главы учебника и серии фильма. В сети мне встречались сообщения от умельцев, изучавших FIA по одному уроку в день! Авторами предусмотрен более медленный темп: один урок за неделю – две. Мои студенты делали один урок в две недели при трёх часах занятий, кое-кто и больше. Не помню, до какого урока дошёл мой ученик Рома, примерно до двадцатого (с ноября по май, посчитайте темп сами), но затем он поехал поступать в филиал Сорбонны в Абу-Даби, где с первого дня говорил только по-французски, а теперь это его второй родной, потому что девушка из Невшателя, сам в Женеве…

Когда в тридцатые годы мой двоюродный дед Иван Васильевич Моисеев, уроженец глухой сибирской деревни Бобровки, готовился в Москве сдавать кандидатский минимум, старенькая учительница немецкого говорила ему: «Молодой человек, чтобы выучить язык, нужно высидеть определённое количество жопо-часов!» Но если темп – это во многом вопрос экстенсивности, то есть количества затраченного времени (этих самых… гм… часов), то эффективность – дело другое. Эффективность зависит как раз не от количества «жопо-часов», а от их качества. И вот тут-то FIA даст фору даже великим курсам той же Китайгородской. На вопрос «когда я буду говорить?» правильный ответ – сразу. Потому что и воспринимать, и понимать услышанное будешь тоже сразу. Причём «говорить» – значит в данном случае свободно изъясняться полноценными предложениями.

Перед нами не что иное, как вечный двигатель второго рода: выигрыш качества при небывалом количестве и без потерь. Ни одного лишнего слова. Диву даёшься, как можно продумать и учесть все взаимосвязи в таком гигантском языковом, литературном и культурном материале. (И чего стоило его собрать!) Тем не менее это сделано. Все слова и выражения, которые вы встретите в фильме, в рабочей тетради и в учебнике, с момента встречи становятся вашими друзьями и преданными слугами: они работают на вас.

Погружение

Сам профессор Пьер Капре, когда его просили охарактеризовать свой метод, использовал именно этот термин.

Намёк на абсурдность прочих подходов вы найдёте во второй части видео первого обучающего урока (то есть Урока 2): авторы использовали там карикатуру, на которой изображён некий господин, самостоятельно обучающийся плавать. По учебнику. Он лёг пузом на раскладной стульчик в ванной, положил учебник на пол перед собой и старательно выполняет предписанные там движения. Действительно, ведь он ещё не умеет плавать, как же можно лезть в воду!

Именно так действуют как обучающиеся, так и авторы большинства учебников и пособий. Их принцип: сначала плавать научитесь, а потом воды нальём. (Вариант: сначала плавать научусь, а уж потом в воду полезу.) Бесконечно переводя с одного языка на другой, они уподобляются пловцу, который всё время выскакивает из бассейна на сушу, чтобы отработать в воздухе то движение, которое ему придётся выполнять в воде. Наивные студенты спрашивают: а как же я пойму без перевода? И даже: а как же я без перевода узнаю, правильно я говорю, или нет?! Думаю, читатели этой книги уже в состоянии ответить на такие вопросы. Или нет? Поймёшь без перевода так же, как понимаешь без перевода свой родной язык: по контексту. Узнаешь без перевода, правильно ли говоришь, или нет, если верно повторяешь за теми, кто говорит правильно.

Погружение в язык означает именно это: погружение в среду правильно говорящих. Это сводилось бы к банальному «естественному методу» (вроде знаменитого старинного метода обучения тому же плаванью), если бы не тщательный отбор языкового материала, гарантирующего понимание по контексту и усвоение. Простите, но даже человек, понятия не имеющий о французской речи, поймёт, просматривая видео, что «bonjour» – это приветствие, и что если в ответ скажешь опять же «bonjour», то вряд ли собеседник обидится.

Сложные и важные языковые или грамматические явления авторы преподносят студентам в три приёма. Сначала мы встречаем это явление (допустим, ближайшее будущее время, Future Proche или Future Immediat) в речи говорящих, привыкаем к нему, пробуем на вкус, слышим его из уст самых разных персонажей и видим написанным в разных контекстах. Уже на этой стадии мы делаем упражнения, которые помогают данному явлению вжиться в нас, а нам – в него. Затем, уже освоившись с ним на ощупь, мы получаем от авторов объяснение, как эта штука называется и как она устроена. После чего опять-таки следуют упражнения, уже на понимание и на осознанное аналитически-синтетическое действие с данным явлением (подставить нужную форму и т. п.) Наконец, если мы имеем дело с явлением достаточно сложным, в последующих уроках нам опять встретятся упражнения на ту же, к примеру, форму глагола – уже для закрепления и отработки.

Опора на английский язык

FIA – это американский учебник, созданный в американском университете для американских студентов. По умолчанию подразумевается, что они хорошо знают английский, не так ли? А ведь что значит хорошо знать английский? Это значит уже знать многие тысячи французских слов. Конечно, подчас их в английском родная мама не узнает, как слово chair (chaise). Однако в большинстве случаев детки вполне походят на родителей (a table/ une table). Кроме того, есть ещё один субстрат французской лексики и фразеологии: это слова и выражения, которые знает каждый культурный европеец. Bonjour, bon soir, merci, bon appetit, ça va, pardon, dе́ja vu, chе́rchez la femme… этот список можно дополнять и дополнять. (Не знаю, мне в своё время очень помогли песни из мюзикла «Три мушкетёра», даже несмотря на отвратительное произношение исполнителей. Помните, всякие «а ля гер ком а ля гер» и «пуркуа па»?) И, в-третьих, есть латинские слова, заимствованные через посредство французского (или же напрямую): study, et cetera, medical…Таким образом, мы, конечно, погружаемся во французский язык, опираясь на понимание по контексту (видео, картинки, жесты, мимика – всё как с родным языком) – но при этом среда, в которую мы погружаемся, нам не вполне чужда: наш родной английский язык есть её плод, плод её взаимодействия со средневековым английским. Таким образом, первым, кто облегчил англоязычным студентам изучение французского, стал сам Вильгельм Завоеватель непосредственно. А вот второе место автор одной из статей на сайте fiafans.org, посвящённом FIA, отводит как раз профессору Капре, который «сделал для усвоения французского языка англоязычной аудиторией больше всех со времён Вильгельма Завоевателя».

Стоп, я написал «наш родной английский». Ой-ой-ой! Увлёкся. У нас ведь родной язык – русский! Как же так? Выходит, мы чужие на этом празднике жизни? FIA есть, да не про нашу честь? И остаётся нам, повесив носы, разворачиваться и идти зубрить по-старому? Нет, нет. Не уходим! И вот почему.

Во-первых, так уж получилось, что в наше время почти все те, кто приступает к французскому, с английским-то уж как-нибудь знакомы. Более или менее. Глубже или мельче, но знакомы. Практически всем моим студентам опора FIA на английскую лексику помогала в той же степени, что и американским студентам (для которых ведь английский тоже далеко не всегда родной язык). К слову, в конце учебника авторы поместили французско-английский словарь. Но за все годы работы он ни разу не пригодился ни мне, ни студентам.

А во-вторых, и в русском языке есть масса так называемой «интернациональной лексики», то есть попросту английских (на поверку – французских) и французских слов. Кроме того, у нас, русскоязычных, есть огромное преимущество: фонетический строй русского делает французский лёгким для восприятия и для воспроизведения, а вот бедные американцы ужасно мучаются. Ладно французское «r». Попробуйте выговорить «туту» и «тютю». Получилось? Неужели?! А вот у американцев не получается. Выходит сплошное tootoo. Так что праздник – наш!

Сначала восприятие – потом усвоение воспринятого – потом уже логический анализ

В чём задача учителя, учебника, пособия? Отдалить учащегося от предмета, создать между ними ситуацию отчуждения – или, напротив, помочь им вступить друг с другом в связь? От ответа на этот вопрос зависит, по сути дела, всё. И все имеющиеся в мире пособия, методики и подходы можно разделить на две большие группы: вернее, на одну огромную и одну очень маленькую. Ко второй, маленькой группе, относится FIA. С первого же урока его авторы организуют между студентом и языком самую настоящую чувственную связь – то есть сразу ставят язык в поле чувственного восприятия студента. В первой, огромной, будут учебники и пособия, авторы которых либо не задумывались над этим вопросом, либо ответили на него примерно так: нужно объяснить, проанализировать, научить правилам, привести в систему. Прекрасное, прямо-таки благое намерение! Однако если речь идёт о пособии, призванном помочь освоить новый язык, это намерение само по себе уже содержит зерно будущего поражения или, по крайней мере, заранее закладывает для студентов массу лишних трудностей. Почему?

Потому что оно исходит из интеллектуально-логического подхода к изучаемому. Такой подход в высшей степени уместен, если речь идёт об изучении, логическом познании, осмыслении уже усвоенного. Этот подход пришёл из университета, из сферы науки, из сферы изучения – а не усвоения. Хорошо, но в чём проблема-то? Конечно, обучение – это интеллектуальный труд! Интеллектуальный, да: но не совсем, не всегда, и не только.

Во-первых, и мы уже говорили об этом в главе о чувствах, интеллектуальный – значит безэмоциональный. Материал для головы: таблицы, схемы, правила – это не материал для души. Многие интеллектуалы со мной не согласятся. Они вспомнят не только боровское «высшая степень музыкальности в области мысли!», но и собственные восторги при виде красивой теоремы, изящного решения или стройной закономерности. Да, это верно. И для автора этих строк самым красивым школьным предметом была геометрия. Однако, товарищи учёные! Доценты с кандидатами! Ваше умение видеть прекрасное в интеллектуальном является следствием вашего душевного опыта: вас научили видеть и слышать прекрасное в науке, но сама ваша способность откликаться душевно на интеллектуальные явления уже свидетельствует о богатой эмоциональной жизни, развитой опытом искусства, литературы, культуры человеческого общения. Не будь его – красивая формула не была бы для вас красивой. Она была бы только правильной.

Во-вторых, и сейчас для нас это важнее, интеллектуальный подход обладает одним важным свойством: чтобы анализировать, выделять главное, обобщать и делать выводы, нам необходимо дистанцироваться от объекта исследования, отойти от него, сделаться по отношению к нему объективными. Это условие sine qua non честной интеллектуальной работы. Но для того, чтобы по-настоящему прочно запомнить что-то, выучить, понять, нам – этим мы и отличаемся от тех самых машин – необходимо вступить с этим объектом в личную, субъективную, эмоциональную связь. Интеллект по своей природе не помогает вступить в связь с предметом: наоборот, оно отчуждает, отстраняет от объекта – что для интеллектуального анализа необходимо. Но без связи, без жеста принятия, без эмоционального отношения, без смеха, без слёз, без любопытства, без интереса, без ностальгии, без радости, без восхищения – ничего по-настоящему не выучишь. Не только языка (в том числе и языка математики), но даже и одной теоремы, на этом языке сформулированной и доказанной. Принимая во внимание, что, если мы хотим что-либо анализировать, нужно сначала это что-то иметь и знать (если мы хотим переваривать кашу, нужно её сначала съесть) – лично-эмоциональное и субъективное должно идти впереди логически-интеллектуального и объективного. Сперва язык – потом грамматика. Сперва восприятие – потом изучение.

Этого принципа строго придерживаются авторы FIA.

Однако вот что как-то раз произошло у меня на уроке…

Наргиза, лучшая моя ученица, плакала горючими слезами. Я принёс ей воды.

– Понимаете, из всех иностранных языков, какие я учила, я хорошо говорю только по-турецки. И не потому, что он похож на казахский! А потому что меня никто не заставлял на нём писать, или делать упражнения, или даже говорить. Я просто слушала его, слушала, слушала – и заговорила. Давайте не будем делать упражнения! Я теряюсь, зажимаюсь, мне кажется, что на меня давят – и ничего не получается! Давайте просто будем слушать и смотреть фильмы – и обсуждать их. А потом вернёмся и сделаем все упражнения, когда я уже буду знать язык. Ведь можно так?

И я сразу вспомнил, как выучила казахский жена моего шурина Рысбека. Выйдя замуж, она попала в семью, где говорили только на казахском. Нет, с нею общались на русском, при необходимости. Но вокруг звучал только казахский, которого она не понимала совсем и никак. Что бедной девушке было делать? Молчала. Так прошёл год, другой… И вот на третий стоит она возле сельского магазина в кругу кумушек, перемывающих – по-казахски – кому-то косточки. И участвует в этой гигиенической процедуре, не отстаёт от товарок. Пока одна из них, вытаращив глаза, не обрывает её на полуслове: «Эльвира! Ты что? По-казахски говоришь?» Та, и глазом не моргнув: «Ну да! А что мне, молчать, что ли, в тряпочку?»

Наслушалась – и заговорила.

О Наргизе я сделал вывод, что эта девятнадцатилетняя девушка оказалась не только умнее меня, что совсем нетрудно – но и умнее авторов пособия «French in Action». И пообещал ей рассказать об этом эпизоде в книжке, что с большим удовольствием и делаю.

Они ведь, авторы, что? Они, конечно, ставят лошадь впереди телеги, предлагая своим студентам сначала смотреть и слушать фильм, а уж потом разбираться с грамматикой, языковыми явлениями, произношением и так далее. Они ставят речь впереди её анализа, восприятие – впереди обработки воспринятого и в целом язык – впереди грамматики. Но они недостаточно радикальны. Они каждой порции языка предписывают порцию упражнений «для его усвоения». То есть ставят как бы кусочек лошади перед каждым кусочком телеги. В то время как на самом деле всё ещё проще: к упражнениям, помогающим понять, как язык устроен и как работает, сознательно отнестись к различным явлениям языка и грамматики – должен подходить человек, уже язык усвоивший, освоившийся в нём! Как это было с каждым из нас, пока мы усваивали родной язык изустно.

И мы с Наргизой решили: работаем исключительно устно, пока не решим, что клиент дозрел. Тогда возвращаемся к Уроку 12, и начинаем – уже зная язык и не испытывая таких трудностей – делать упражнения, читать и писать тексты.

Для разбора беглой и не всегда внятной устной речи персонажей мы иногда обращаемся к тексту диалога, содержащемуся в учебнике. Кроме того, мы устно отвечаем на письменные вопросы к фильму. Этим наше общение с учебником исчерпывается. Результат номер один – девочка моя больше не плачет, в течение урока у неё прекрасное настроение. А где приятные эмоции сопровождают интенсивную работу над материалом, который нравится, – там результат не заставит себя ждать.

Но главный секрет FIA лежит вообще вне плоскости «метода». (Кстати, Пьер Капре никогда и не претендовал на открытие нового метода!) Главный секрет его состоит в том, что FIA – это произведение искусства.

Искусство

Язык есть искусство и произведение искусства, вечно становящееся, всегда в процессе создания, а мы с вами – одновременно и кисти Художника, который пишет эту картину, и художники, свободные в своём творчестве, и краски, которыми картина пишется. Есть искусство выражения мысли и чувств при помощи языка, есть искусство восприятия мысли и чувств, выраженных при помощи языка и самой личности автора. Но искусство ещё и в том, чтобы дать языку научить себя, чтобы воспринять от него те формы и те концепты, которыми затем сможешь играть вместе с ним (я хотел написать «играть сам», но, сколь бы мы ни были самостоятельны, в любой нашей игре участвует вечный наш Партнёр: язык). Хороший писатель – это тот, кто был хорошим учеником в школе Языка.

А если так, то и преподавание языка должно строиться так же, как преподавание других искусств. Мастер даёт ребёнку (или взрослому ученику) карандаш и говорит: «Рисуй!» И тот рисует, видит, что получается, поправляет себя. Рисует то с натуры, то по воображению. То на пленэре, то в классе. Сегодня – то, что велел (кстати, это слово, «велел», стало в последнее время какой-то персоной нон грата) мастер, завтра – то, что хочется самому. Сегодня пастелью, завтра гуашью, потом углём, а там, глядишь, и до масла доберётся. (Хотя многие мастера говорят, что можно-таки начинать сразу с масла, что масло проще, чем акварель.)

Вторая сторона преподавания искусства – это обучение созерцанию произведений. А может, она как раз первая. Вы, обладая воспитанным вкусом, подсовываете ученику произведения – это важно само по себе. Но вы ещё и учите его, как грамотно их смотреть, чтобы не скатиться ни в «ух ты, офигенно!/ фу, мазня», ни в «данное произведение является типичным для поздней южно-фламандской школы». Вам важно, чтобы ученик ваш увидел (или услышал) произведение, а не просто выразил свою элементарную эмоциональную реакцию на него или проявил (опять же, свою личную) теоретическую осведомлённость.

Если обе стороны – обучение восприятию и обучение самовыражению – идут успешно и параллельно, значит, ваш ученик постепенно осваивает искусство и осваивается в нём.

Именно так поступают авторы FIA. Они опираются на восприятие, учат воспринимать, делают восприятие увлекательным и эффективным – и никогда не забывают о следующем шаге: а теперь возьми кисточку и попробуй сам! Причём даже составляя упражнения для отработки какого-нибудь навыка, например правильного употребления глаголов «иметь» и быть», они не упускают случая дать вам для восприятия эмоционально и информационно значимый текст, а для самовыражения – возможность сказать нечто не менее значимое (и эмоциональное – но вот это уже во многом зависит от вас).

FIA – это прежде всего фильм. Но, простите, фильм – это ведь по определению произведение киноискусства. Даже муза кино есть, говорят. Десятая. Авторы подошли к созданию своего, казалось бы, чисто дидактического труда – как к созданию произведения искусства. Поэтому, извините за банальность, в основу курса они положили интересный фильм. Просто интересный. С красивой и умной девушкой в главной роли. И с очень симпатичным и умным парнем. Ей палец в рот не клади. Он – немножко рассеян и чуть-чуть простоват, но только немножко, потому что он может и ответить удачно, и сам над нею подшутить. Дали главным героям друзей: смешного сноба-аристократа, симпатягу-пролетария, придумали чудную нежную подружку главной героини (в какой-то момент искушение предпочесть подружку оказывается огромным, но главный герой не поддаётся!), а ведь есть ещё и семьи, и знакомые, и родственники, и случайные встречи. Авторы продумали и создали запоминающиеся, яркие, противоречивые – то есть живые – характеры, сочинили сюжет и фабулу, выстроили композицию. У каждого персонажа своя манера речи, и этих персонажей многие десятки. (Соответственно, зритель, то есть студент, слышит десятки голосов: мужских, женских, детских – и стилей речи.) Есть любовная линия с оттенками эротики и с муками ревности; есть загадка, которая раскрывается, естественно, только в последней серии; и есть огромное количество юмора. Примечательно, что FIA приобрёл поклонников не только как учебно-методический комплекс, но и просто как сериал: причём наиболее популярным у фанатов персонажем стала даже не прекрасная Мирей (роль которой сыграла начинающая актриса Валери Аллен), а её младшая сестра Мари-Лаура – этакая одиннадцатилетняя язва, без которой жизнь старшей, несомненно, была бы сплошной малиной, но история потеряла бы половину своего обаяния. Да с таким кино не захочешь, а язык выучишь!

Мой вывод: авторы подошли к своей задаче как художники, как мастера искусства дидактики. Может быть, в этом главный секрет успеха их произведения.

Игра

Ведь что делают авторы? Они вам предлагают игру. И заявляют это открытым текстом, в Уроке 3: «Nous allons apprendre le Français. Et pour apprendre le Français nous allons inventer une histoire… ça va etre un jeu! Ça va etre amusant!» И это не для красного словца: игра – это фундамент курса FIA.

Но что такое игра?

Дать игре определение довольно сложно, но есть такая книга, «Спасите игру», авторы которой, Геральд Хютер и Кристоф Кварк постарались это сделать, выделив сущностные характеристики игры. Каковы они?

1. Эмоциональная вовлечённость, погружённость, но без утраты контроля над процессом.

Уверен, что когда профессор Капре называл свой метод «методом погружения», то имел в виду именно это, а не отсутствие на уроке родного языка студентов. Погружённость – это эмоциональное состояние играющего всерьёз. Погружён – значит, увлечён, заинтересован.

С другой стороны, играющий, как бы он ни был погружён в игру, не спит, не мечтает и не грезит: он в ясном сознании, он контролирует процесс, он помнит, что он играет. Как будто не сможет существовать, если ты забыл, что это как будто. Играющий в игру под названием FIA играет в спектакле, играет в то, что он этот спектакль отчасти сам же и придумывает, играет в сотни маленьких игр-упражнений, играет с текстами. Наконец, он играет, будто умеет говорить по-французски.

2. Творчество и следование правилам.

Игра – непрерывный и спонтанный творческий процесс. Играя, ежесекундно принимаешь решения, которые не ограничены ничем, кроме – внимание! – правил игры. Правила задают рамки, придают форму, о правилах договариваются до начала собственно игры. В игре под названием FIA действуют, с одной стороны, правила французского языка, с другой – условности театра, с третьей – сам факт, что и театр наш тоже условен: профессор говорит, что мы будем сочинять историю вместе, но мы прекрасно понимаем, что купили его учебник в готовом виде, и там уже всё укра… ой, придумано до нас. Всё, да не всё! Там и в самом деле есть простор для творчества. Во-первых, после каждой серии фильма следуют вопросы. Так вот, наряду с вопросами, требующими автоматического простого готового ответа, есть и другие, не предполагающие такового, и, отвечая на них, можно поспорить. Причём такие вопросы (как и возможность поспорить) появляются чуть ли не с первого урока. Во-вторых, после серии упражнений на отработку и понимание разных языковых явлений следует задание, прямо предписывающее разработать свои варианты истории, переложить кубики (причём кубиков дают много!). В-третьих, последнее задание каждого урока – это сочинение. Да, после первого урока тоже.

3. Автономия и связь.

Игра – дело свободное. Нельзя играть по приказу. Никто не играет, потому что так надо. (Поэтому все имитации игр на уроках остаются имитациями, все детские игры организованные взрослыми, остаются играми в кавычках.) Надеюсь, никто не думает, что авторы FIA (как и любые другие авторы) к чему-то принуждают своих студентов. Можно играть в эту игру – а можно не играть. (Но если играть – то по правилам.)

С другой стороны, игра – как и чувственное восприятие, как и эмоции – связывает играющих, с тем, во что они играют, и одновременно связывает их друг с другом. Играющий человек – точно не остров. Даже если играет сам по себе, один. Он вступает в полноценное общение с тем, во что играет, и с тем, с чем играет. А уж если вместе играют несколько человек, игра объединяет их лучше всякого другого занятия. Хотя бы на время игры. Потому что она предполагает подчинение правилам и условностям, а значит, во время игры наше эго должно знать своё место. Но ведь это именно то, что требуется как для усвоения нового, так и для того, чтобы дать новому освоить нас: смирение перед правилами.

Как не хватает современным студентам (в широком смысле) способности просто принять как факт: таково правило этой игры. ЖИ и ШИ пиши с буквой «и». Кошка называется кошкой, а не мошкой. Во втором лице единственного числа глаголы оканчиваются на – s.

Но мы отвлеклись: игра соединяет с тем, во что играешь. Игра – свободная, эмоциональная, творческая – лучший способ вступить в связь с материалом. А потому – это лучший способ учиться.

Дорогие читатели!

Ниже следует ряд советов, непрошеных, разумеется, которые заканчиваются призывом к «счастью на уроке». Не отказываясь от своих слов, автор считает, однако, нужным привести следующую цитату из одного не слишком популярного философа: «Всякое настоящее познание рождается из печали, из боли, из страдания. Истинное, глубокое познание не рождается из удовольствия» (Р. Штайнер).

А потому: играйте, радуйтесь, получайте удовольствие, но не забывайте прикладывать усилия, трудиться и учить. Потому что самое обидное – это когда умный студент учит нетрудный язык и терпит поражение (или вяло буксует на одном месте, что одно и то же), просто потому что не выучил.

Будь счастлив на уроке, или Советы изучающему языки

Будь я издателем этой книги – эту главу я напечатал бы в виде отдельной брошюры и вложил бы в книгу. Как раньше вкладывали в книги сборники карт или иллюстраций, таблицы или схемы, чтобы можно было вынуть и взять с собой. Или читать только её, не читая остального.

На свете нет двух людей с одинаковой внешностью. Есть люди, похожие друг на друга. Есть очень похожие. Но нет одинаковых. Так же и с языком. Нет на свете двух людей, которые говорили бы на одинаковом языке. Языки братьев-близнецов, всю жизнь проживших вместе, учившихся за одной партой в школе и в университете и работавших за соседними столами на одинаковых должностях, будут, вероятно, иметь минимальные различия. Но эти различия будут. Чуть-чуть побольше будут они, если сравнить языки юной представительницы изолированного амазонского племени и экс-президента США. Или пожилой жительницы Лесото и маленького эскимоса. Однако два даже очень непохожих человека останутся людьми, и по их внешности мы безошибочно определим это.

Так же и с языком. Даже очень разные языки обладают общими чертами, которые, собственно, и позволяют называть их языками. И, если уж ты владеешь хотя бы одним (а ты владеешь далеко не одним языком, поверь), то можешь овладеть и другим. Для этого не нужны никакие особые способности. То есть, нужны, наверное. Но они – эти особые способности – есть у всех людей. Об этом говорит один простой факт: все люди говорят на каком-нибудь языке. Это касается даже глухонемых, только слово «говорят» тут не подходит. Язык – это ещё один случай некой фундаментальной характеристики человека. Язык присущ человеку от природы – его особой человеческой природы. Тем не менее, языку нужно учиться. Автоматически на нём не заговоришь, и человеком автоматически не станешь. Всему, что делает человека человеком, нужно учиться. Но есть и другая сторона медали.

«Человека вообще», просто человека, не бывает. Есть мужчины и женщины. Взрослые и дети. И так далее. Есть, в частности, и люди, говорящие на неких языках. Человек рождается среди людей, говорящих на определённом языке. На его основе он формирует свой индивидуальный язык, оставаясь в рамках родного языка, и обогащает тем самым последний. Понять друг друга, найти общий язык друг с другом, люди могут, только научившись языкам друг друга. Другого пути нет. Так называемые искусственные языки, например эсперанто, исходят из того, что люди, изучающие их и говорящие на них, уже говорят на живых естественных языках.

Язык, как и внешность, как и родителей, и страну, где родился, я не выбирал. Оставим пока реинкарнацию. В данной конкретной жизни – не выбирал. Они даны мне, это ситуация, в которую я попадаю. То, что называется «Я», как раз и является никогда не готовым продуктом, всегда съедобной, но вечно недожаренной котлетой – продуктом моих реакций на ситуацию. Язык как ситуация – это предзаданная мне форма реакций на ситуации внешнего мира. И «внутреннего» тоже. И на эту ситуацию я тоже реагирую. Это открытая система с обратной связью.

Теперь понятной становится знаменитая фраза кардинала Меццофанти «Сколько ты знаешь языков – столько раз ты человек». Заговорить на языке другого – всё равно, что влезть в его шкуру. Начать реагировать на мир так, как это свойственно ему, не тебе. (Или – новому тебе!) Получить его внешность, его привычки; его страхи и его радости сделать своими. Ты останешься при этом самим собой, и будешь навязывать новому языку привычные тебе формы выражения, будешь накладывать «кальки» с твоего личного языка, производного от родного, – на новый для тебя язык. Но тот будет сопротивляться! Как? Получающиеся фразы будут бессмысленными или двусмысленными, или приобретут совсем не тот смысл, которого ты хотел достичь. В результате тебя не будут понимать. И тебе придётся (хорошее слово) переходить на понятный другому язык, максимально приближенный к его личному, то есть на обобщённый вариант его родного языка. Ведь только такой обобщённый, абстрактный вариант языка, не существующий в природе, на котором никто не говорит, можно выучить по учебникам. Но, в общении с теми, для кого этот язык родной, естественный, всегда есть шанс сделать его для себя живым. Так ты получишь вторую естественную для тебя систему реакций на мир. С внешностью такой номер не пройдёт. Так что учить языки – это почти единственный шанс выйти за собственные пределы и прикоснуться к Другому своими эмоциями, мышлением, а отчасти даже организмом.

Вернёмся к слову «придётся» из предыдущего абзаца. Оно говорит о том, что наша свобода – это всегда свобода реакций на ту или иную ситуацию, но не свобода от ситуации. В данном случае – от языка. Он заставляет тебя использовать его уже готовые структуры; не столько осваивать его, сколько самому осваиваться в нём. Только научившись этому, ты сможешь начать постепенно создавать на нём свой второй личный язык. Ему, конечно, уже никогда будет не достичь живости и богатства твоего первого личного языка. Поэтому по-настоящему дву- и более язычными становятся только те, у кого два и более родных языка. С детства. С первого дня. Ярчайший пример – Владимир Набоков, этот «нормальный трёхъязычный ребёнок», с которым мама всегда говорила только по-французски, папа – по-английски, а все остальные – по-русски. Таких детей, конечно, было и есть немало, но только он, насколько я знаю, прошёл путь до конца, став на двух языках великим писателем, то есть дважды проделав то, что большинству не удаётся сделать ни разу: пропустить через свои жабры весь Океан. Обогатить не только себя двумя языками, но и два языка – собою.

Опять возвращаемся к «придётся». Набокову, чтобы выразить свою ярчайшую индивидуальность, не нужно было изобретать собственный, индивидуальный, ни на что не похожий язык. Единственным реальным путём для каждого из нас, и для великого писателя тоже, остаётся – увы! – взять готовый язык. Увы? Но и художник берёт готовые краски, и музыкант готовые ноты. И не только ноты! Композитору приходится выражать себя (что именно выражает музыка, и как – разговор особый), используя готовый музыкальный что? – правильно, язык! Некий канон всегда предзадан, это твоя ситуация. Это вызов – ответь на него! Возьми готовый конструктор, но помни, что он, во-первых, невероятно богат деталями, а во-вторых, волшебный; повинуясь твоей творческой воле, его детали будут меняться, будут рождаться новые – и ты создашь нечто небывалое, но, при этом понятное, доступное другим. Тем, конечно, кто возьмёт на себя труд выучить твой язык.

Не забудь, что язык – не только система реакций на мир, но и способ самовыражения! Поэтому учи языки. Не только разговорные. Языки музыки и танца, языки поединка и спортивной игры, языки живописи и скульптуры, языки рисунка и каллиграфии, языки ремёсел и профессий, языки любви. Жизнь – это обмен информацией. Больше выдохнешь – больше вдохнёшь. И люди обогатятся твоим опытом, и ты обогатишься, потому что, только в творчестве ты его приобретёшь, этот опыт. И чем больше языков будет в твоём распоряжении, тем сложнее, интереснее и ярче будет жизнь. И не только твоя.

«Учителю часто неясны те цели, к которым стремятся взрослые учащиеся». (Щерба) Учителю – возможно. Но мы-то говорим о тебе самом! Известны ли они тебе, о, будущий полиглот? Зачем тебе этот язык?

Печально, если ты готов ответить на этот вопрос коротко и ясно. Ведь это будет означать, что у тебя – по крайней мере, здесь и сейчас – утилитарный, потребительский подход к языку.

Прекрасно, если ты говоришь «не знаю, мне просто нравится!» Это означает, что язык захватил тебя, ты чувствуешь в нём что-то созвучное тебе и готов к труду ради того, чтобы он стал твоим, а ты – его.

Что же можно посоветовать изучающему иностранный язык? Или, как писал профессор Щерба, «что надо сделать, чтобы вызвать к жизни потребные нам языковые явления»?

1. Знай, тебе предстоит научиться всего четырём простым вещам:

• Слушать и понимать сказанное

• Говорить

• Понимать написанное

• Писать.

Если кажется много – можешь смело убирать ненужное с конца. Каждое из четырёх умений имеет свои градации.

Можно научиться говорить 20–30 фраз, неважно с каким произношением, и не заботиться о том, что будет, если потребуется тридцать первая.

Можно научиться говорить на простые бытовые темы достаточно бегло, пусть и с ошибками, а можно прибавить к этому и разговор на профессиональные темы. Второе часто легче. Интересно, почему?

Можно научиться говорить практически без ошибок. А можно – совсем без них. Мало кто говорит так на родном языке. Но ведь иногда приходится держать на иностранном языке речи, делать доклады, читать лекции… там необходима не только беглость, но и точность, в том числе – и стилистическая точность…

Несколько простых правил:

2. Когда учишься понимать сказанное – слушай, что говорят. Не говори. Не читай. Не пиши.

Когда учишься говорить – слушай, что говорят тебе, и говори. Не читай. Не пиши.

Когда учишься читать вслух – слушай, как это читают. Повторяй вслух, глядя в текст. Потом читай сам. Не пиши.

То есть, не путай четыре разных умения между собой.

Когда учишься читать (то есть понимать письменный текст) – не читай его вслух. И не читай линейно, подряд, от буквы к букве. Возможно, через два слова тебя ждёт подсказка к непонятному сейчас – но ты остановился, и не читаешь дальше, потому что не знаешь, «что значит» вот это слово. Просматривай текст, разделяй на части, ищи связи между частями, выделяй члены предложения – в общем, работай со структурой. Опирайся на знакомые слова, выражения, детали…

Когда учишься писать – слушай, глядя, как это написано, читай, проговаривая вслух, и потом пиши.

3. Не думай, когда слушаешь речь на иностранном языке. Ты не можешь прислушиваться к говорящему и к своим мыслям одновременно.

Не думай, когда говоришь. Речь – процесс спонтанный. Конечно, «бессознательное должно как-то сочетаться с сознательным», как пишет профессор Щерба. Но об этом потом.

Думай, когда делаешь упражнения. Но, сделав, повтори всё несколько раз, не задумываясь. Первое нужно для твоего сознания, второе – для подсознания. Для выработки навыка.

4. Учись сначала слушать, потом понимать услышанное, потом говорить. И лишь затем, если понадобится, читать и писать. Договорились? И ничего, что это полностью противоречит привычной школьной системе.

Если договорились, тогда в этом порядке и пойдём. Учимся слушать, слышать и понимать

5. Слушай не смысл – это невозможно, – а звуки. Если при этом улавливаешь какой-нибудь смысл – тем лучше, но главное – слушай звуки. Позволю себе длинную цитату из книги Вольфганга Ауэра «Миры чувств»:

«Произнося и модулируя звук речи, мы придаём ему определённый образ и определённое эмоциональное содержание. И тот, кто слышит произнесённый звук, тот воспринимает этот образ с его эмоциональным содержанием. Поэтому даже таким способом мы можем понимать друг друга. Разумеется, то же самое относится и к словам, и к целым предложениям. Можно, к примеру, так произнести слово «красиво», что слушателю сразу станет ясно: мы любуемся прекрасным предметом. Но можно сказать его так, что оно зазвучит неприязненно, негодующе или иронично. Подобные модуляции играют важную роль в любой беседе, потому что они делают содержание сообщения более определённым. В качестве простого примера возьмём такую фразу: «Однако, ты сегодня прекрасно выглядишь». Сразу заметно, что её можно сказать совершенно по-разному. От того, как говорящий произнесёт мелодию и акценты фразы, зависит, будет ли она выражать восхищение, иронию или чистейшее издевательство. Просто удивительно, как с помощью модуляций в мелодии фразы можно изменить её содержание. Мы можем перевернуть его на сто восемьдесят градусов, и фраза «Как здорово, что сегодня такая хорошая погода» зазвучит так, что слушатель сразу поймёт: хуже с нами сегодня уже ничего не могло случиться. Очевидно, что содержание фразы не зависит от лексического смысла (выделено мной ДК)».

Что это означает для тебя? Представим: кто-то говорит тебе фразу, состоящую полностью из незнакомых слов. Можешь ли ты уловить её содержание? Да, так как ты слышишь эмоциональную окраску произносимого и понимаешь, как относится сам говорящий к тому, о чём он ведёт речь.

Далее. Ты можешь отличить вопрос от восклицания или повествования по интонации. Кроме того, в твоём распоряжении жесты говорящего, который может что-то изображать движениями рук или корпуса, прямо указывать на предмет речи, а мимика поможет тебе распознать значение непривычных интонаций.

И, наконец, фраза произнесена не в безвоздушном пространстве, а в некой ситуации. У неё есть контекст, который именно и делает понятным любую речь. В результате бессмысленный набор незнакомых слов становится высказыванием с более или менее определённым содержанием. И раз «содержание фразы не зависит от лексического смысла», то и понять её можно (да, приблизительно, но любое понимание всегда приблизительно), независимо от знакомства или незнакомства с составляющими лексическими единицами. Ещё раз: любое понимание всегда приблизительно. Оно не может стать абсолютным, как не может гипербола прикоснуться к оси координат.

И при этом мы предполагаем, что ты слышишь фразу на совершенно незнакомом языке, то есть не знаешь грамматики и не можешь вычленить структурные элементы высказывания. Тем не менее, оно перестанет быть совершенно непонятным тебе при условии, что ты слушал её внимательно. Не пытался «понять смысл слов», а просто слушал произносимое. Как говорится, «уж если мы сосредоточимся…, то от нас не ускользнут даже тончайшие нюансы» (Ауэр).

6. Если слушаешь и улавливаешь содержание, представляй перед собой все, о чём говорят. Чем конкретнее, тем лучше. Потом, когда будешь говорить, смотри на эту картинку. И не думай о словах, а говори о том, что видишь. Ведь именно так ты поступаешь, когда слушаешь говорящего на твоём родном языке.

7. Как говорил нам профессор Сметанин, советский студент не говорит: «Я не знаю» или «Я не понимаю». Когда слушаешь (и не только иностранную речь!), сосредоточься на том, что ты понимаешь, а не на том, чего не понимаешь. Знакомые звуки, слова, фразы, понятные интонации помогут понять целое. Иногда одного знакомого слова в обрушивающемся на тебя бурном потоке иностранной речи достаточно, чтобы адекватно отреагировать. И никто (а если будет цейтнот, то и ты сам!) не узнает, что, «на самом-то деле», ты почти ничего не понял! Ведь победителей не судят. Отреагировал-то ты правильно! А что касается «понял»… Это еще большой вопрос, что значит «понял». По крайней мере, мы уже согласились с тем, что любое понимание всегда приблизительно.

8. Лови смысл поверх слов. Можно не только читать по диагонали, но и слушать. Такое слушание не научит тебя говорить, но ты будешь хорошо понимать собеседников, а ведь человек часто говорит только для того, чтобы его кто-то послушал! Стань таким слушателем-любителем. Твои собеседники будут тебе благодарны. Короче:

9. Слушай не речь, а человека. Внимай ему. Он перед тобой весь. А не только рот, издающий какие-то звуки. А это означает: не только слушай, но и смотри. Мы уже говорили о мимике и о жестах. Но есть и ещё одна маленькая деталь: контекст, ситуация, в которой вы находитесь. Любое движение указывает на обстановку вокруг, на предметы, природные явления, на других людей. Иногда и без слов всё понятно. Ты, вообще, задумывался когда-нибудь о том, что для коммуникации язык не нужен, все его колоссальные богатства явно избыточны для повседневной жизни?

Отступление о природе языка

А. Лобок в своей книге «Антропология мифа» сводит воедино факты, позволяющие опровергнуть банальное утверждение: мол, язык является средством коммуникации, и возник в качестве такового, потому что у людей была «потребность что-то сказать друг другу». Оставим в стороне очевидное: потребность что-то сказать может возникнуть только у людей, уже обладающих языком, – и обратимся к фактам.

• Ситуация Папуа – Новой Гвинеи, описываемая Миклухо-Маклаем: на изолированном острове существует множество языков, и жители одной деревни не понимают жителей другой. Всякий, знакомый с диалектами немецкого или итальянского, может подтвердить, что такое положение отнюдь не является специфичным и характерным только для Новой Гвинеи или Полинезии.

• Дело в том, что язык в замкнутых общинах существует не в качестве инструмента открытости, а, напротив, как средство изоляции, и выступает не столько как способ коммуникации коллектива с внешним миром, сколько как средство отгородиться от внешнего мира, от чужих.

• Количество слов в любых языках настолько велико, а сложность конструкций настолько высока, что это превышает потребности утилитарной коммуникации.

• И, наконец, «каждое слово обладает таким количеством семантических оттенков, такой семантической глубиной, что это создаёт неизбежные трудности при его коммуникативном использовании» (А. Лобок, «Антропология мифа»).

В любом естественном языке, в отличие от языков искусственных, каждое слово многозначно, имеет массу семантических оттенков, допускает множество различных толкований и интерпретаций.

И возникает язык как некая система отделения своих от чужих, при помощи которой общество может осуществлять культурную демаркацию, отождествляя себя с собой и отделяясь от других обществ. Первичная сфера его бытования – сакрально-мифологическая. И лишь спустя долгое время и в очень ограниченном объёме язык становится средством коммуникации: тут-то и возникает человеческая цивилизация.

Вернёмся к нашим баранам, то есть, к нам самим.

10. Ещё раз обрати внимание на совет № 5. Надеюсь, ты заметил, что он полностью противоречит своим коллегам под номерами 7, 8 и 9? На самом деле противоречие тут мнимое. Постарайся додуматься сам, в чем тут дело. Сделай несколько попыток. Получилось? 11. В первых советах (№ 5) речь идет об интенсивном слушании совсем нового языка с целью научиться говорить. В последних (№№ 7, 8, 9) – об экстенсивном слушании с целью научиться понимать общий смысл речи. Так сказать, «в первом приближении». (Хотя… эти противоречащие друг другу советы применимы в обеих ситуациях. Интересно, почему?..)

И, кстати: разве возможно понять речь на незнакомом языке? Логично предположить, что сначала надо язык выучить. А чтобы его выучить, необходимо воспринимать речь на слух, другого пути нет. Замкнутый круг?

Да, но именно так мы выучили наш родной язык. То есть это работает? Вспомните, что мы говорили о контексте. Контекст это ключик к пониманию языка. Почему с таким трудом даётся понимание на уроках и в учебниках? Потому что там речь лишена контекста.

Именно поэтому я всегда предпочитаю заниматься с учениками дома, а не в классе. Очень уж трудно в классе создать избыточную материальную среду, полную самых разнообразных вещей, чтобы было, ёлки-палки, о чём поговорить. Но ведь, возразит кто-то, и вещи и самые разнообразные ситуации можно увидеть в учебных и неучебных фильмах, на картинках в книгах, можно, в конце концов, нарисовать их самим!

Да, конечно, и приходится делать всё это, чтобы урок был интересным, то есть происходил в разнообразном не-языковом контексте. Но есть одно «но». Нарисованные предметы нельзя потрогать, взять в руки, и разобраться, как они работают, из чего сделаны, старые они или новые… А, спрашивается, зачем брать их в руки?

Зачем? А зачем рисовать молоток, если можно просто выучить слово «молоток»? Зачем нам на уроках фильмы? Зачем раздавать ученикам карандаши и краски и просить их рисовать, пока будет звучать стихотворение? Ну, это-то более или менее понятно, скажете вы. Зрение поставляет нам так много информации, что лучше «один раз увидеть, чем сто раз услышать», хотя мы-то учим именно язык, и нам, казалось бы, главное – слышать…

Вот. И тут сомнения. А зачем на уроке настоящий молоток? Или давилка для чеснока? Это уж совсем излишества, да? Об этих излишествах у нас шла речь в главе о восприятии.

Учимся говорить

11. Послушал – повторяй. Повторяй, что слышал, а не смысл, до которого, кажется, додумался. Отключи ум. Пусть работают уши, а за ними рот.

12. Повторяй не слова – ты еще не умеешь их различать – а группы звуков, которые услышал. Доверяй своим ушам.

Небольшое отступление. На уроке: «Давай, я буду произносить слова и сочетания слов, а ты повторяй. Хорошо? – Хорошо. Начинаем. Повторяет, но с секундной задержкой. – Объясни, пожалуйста, что происходит во время этой паузы? – Ну, я думала, что… – Стоп! Дальше не надо. Ты думала. А зачем? Когда в детстве ты учила родной язык, ты не думала. Ты просто повторяла. И теперь владеешь им в совершенстве. Так неужели ты с тех пор так деградировала?» Смеётся.

Дело в том, что речь на самом деле состоит не из слов, а из движений. Некоторые движения, а именно, те, которые мы совершаем ртом, порождают звуки. Но есть и другие, ведь, когда мы говорим, движется все тело. Хотите в этом убедиться, попробуйте говорить после того, как вас кто-нибудь крепко свяжет. Будет очень трудно. Так вот. Звучащий язык состоит из звуков, порождённых движениями. Слова – это уже результат интеллектуального анализа. Люди разобрали на условные части (проанализировали) свою речь, и выделили условные единицы – слова. Но ты же хочешь выучить язык живой, на котором люди разговаривают! А когда они разговаривают, то о словах не думают, а движутся, говорят, что просится на язык.

Отсюда – следующий совет:

13. «Поскольку язык является средством коммуникации, постольку нецелесообразно сосредотачивать на нём внимание: оно должно фиксироваться на выражаемом, а не на способах его выражения» (Щерба). То есть: когда говоришь, думай о содержании, а не о словах. Говори, как получится, о том, что важно и интересно тебе и собеседнику. Напрашивается вывод:

14. Ты заговоришь на языке, когда тебе будет, что сказать. Не раз приходилось видеть, как на уроке иностранного языка человек сидит дуб дубом, а потом едет туда, где есть с кем на этом языке просто поговорить, а еще лучше, поболтать (то есть туда, где контекст способствует), и пожалуйста! – иностранная речь полилась свободно.

15. Пробуй слова на вкус. Ощущай ртом каждое слово, следи за этими ощущениями, старайся их запомнить и воспроизвести. Для этого будь внимателен к произнесению звуков, проговаривай их с любовью, бережно. Не глотай звуки, не проговаривай их небрежно. Лучше наоборот, утрировать произношение, говорить с преувеличенно чёткой артикуляцией, как Валерия Ильинична Новодворская. Это очень, очень поможет запомнить произносимое.

Ведь какой смысл пренебрегать такими важными сферами нашего восприятия, как осязание, чувство движения, витальное чувство? Необходимо подключать их к овладению языком, как это и происходило в детстве с родной речью.

16. Говоря, сопровождай слова жестами, какие просятся сами. Это тоже очень поможет. В частности и потому, что ты тогда лучше расслабишься.

17. Говори сразу на иностранном языке! Не составляй фразы на родном, чтобы потом переводить их на новый язык. Так никогда не заговоришь. Отключи родной язык и все остальные, которыми владеешь. (См. совет № 30) Хорошо, а откуда брать иностранные фразы, чтобы говорить «сразу»? Бери готовые! Так можно будет не думать, а это очень важно. (См. совет № 12 и 13, про думание, и ниже, № 18.)

Ещё один аспект: «одно и то же» на разных языках говорится по-разному. (На самом-то деле, никакое это не одно и то же. Хлеб – не тоже самое, что Brot или pane.)

А как же научиться говорить так, как говорят именно на этом языке?

18. Немцы отвечают на этот вопрос с присущей им иногда лаконичностью: «Um zu sprechen muss man sprechen», то есть «Чтобы говорить, надо говорить». Логично, а что надо, чтобы говорить-то? А надо слушать говорящих и повторять за ними. Подражать им. Чтобы получалось похоже.

19. Но ведь тогда получится, что повторяешь чужие слова и фразы! Какой ужас! Ты же не попугай! (Одна учительница итальянского предъявила претензии ко мне как своему преподавателю русского: «Я повторяю, как попугай, а мне нужны правила!» Этих самых правил она знала на тот момент больше, чем я. Но почему-то это никак не помогало ей заговорить.) Да, необходимость повторять – это удар по гордыне. Если не можешь этого пережить, продолжай строить небывалые фразы, находя нужные слова в словаре. Но, если хочешь научиться разговаривать на языке, придется повторять за теми, кто уже умеет это.

Хотя верно и другое: как учат язык дети? Они «не только механически повторяют фразы окружения, но и сами творят речь, причём это творчество сопровождается нащупыванием правильной формы, правильного слова, своего рода экспериментированием. Это нащупывание протекает, очевидно, не бессознательно, а при полном контроле нашего внимания» (Щерба).

Вывод: не бойся говорить сейчас. Не жди, когда «хорошо выучишь» язык. Не дождёшься! Говори сейчас. И см. совет № 29 – не бойся ошибиться, как не боялся в детстве. Взрослые очень боятся ошибиться.

20. Помнишь совет № 12, вернее, лирическое отступление к нему? Вернись-ка туда. Язык состоит не из слов, он состоит из целых фраз, которые мы повторяем в готовом виде, не задумываясь. Их много. Но не так уж много. Их ещё называют фразами-оправами. Подробнее о них смотри в книге Като Ломб «Как я изучаю языки». Подставляя в пару тысяч фраз-оправ несколько десятков тысяч слов, получаем гигантское количество сочетаний. Причем в живой человеческой речи они используются далеко не все. Первый шаг к овладению этим богатством – учить фразы-оправы и пользоваться ими. Это решает на первых порах задачу практического общения и помогает преодолеть страх перед новым языком.

21. Не знаешь, как сказать?.. Да, тяжелый случай. Что же делать? Постарайся подобрать несколько вариантов решения этой экзистенциальной (в смысле, роковой, то есть, судьбоносной) проблемы.

22. И где же твой список решений? Не написал? Предпочел просто читать дальше? Ну и глупо.

23. Дальше – для тех, кто поработал сам, то есть составил список различных вариантов действий в ситуации «не знаю, как сказать». Давайте сверим наши списки.

24. Итак, не знаешь, как сказать?..

• Скажи как-нибудь. По реакции собеседника поймёшь, попал или нет.

• Спроси у того, кто знает. Тут иногда получается забавно: спрашиваешь у немца, как сказать что-то по-немецки, а он и не знает. Потому что, когда ему надо, он говорит, не задумываясь.

• Не говори то, что хотел сказать. Говори другое, то, что можешь. Поверь, ты можешь немало. Используй те слова и выражения, которыми уже владеешь. Именно так ты поступаешь, когда говоришь на родном языке – не обольщайся, его ты тоже знаешь не в совершенстве.

• Или так: не говори. Покажи. Жестами, как в том анекдоте. И твой собеседник сам тебе всё скажет, как миленький. Почему? Да потому, что он станет проверять словами, понял он твои жесты или нет!

• Твои предложения?..

25. Немного о произношении. Оно должно быть таким, чтобы тебя поняли. И формируется произношение, когда слышишь говорящих и подражаешь им. Не стремись к совершенному произношению, но, если любишь язык, который учишь, старайся говорить на нём, а не на родном языке иностранными словами. Не забывай, что в иностранном нет практически ни одного звука из твоего родного языка. В лучшем случае звуки могут быть похожи.

Учимся читать

26. Учишься читать? Советую такой порядок действий:

• слушай текст или диалог, повторяй за диктором, добейся, чтобы все звуки стали для тебя ясны, чтобы ты их не путал, и текст в твоем исполнении не очень отличался от того, что ты слышишь с кассеты или от преподавателя;

• слушай снова и теперь смотри при этом в печатный текст, то есть слушай и смотри, как это пишется. Если понимаешь смысл, то воспринимай его ушами, глаза пусть только следят за узором букв;

• теперь «читай», то есть повторяй услышанное, повторяй на слух, глядя при этом в печатный текст; не пытайся считать слово с листа: на листе только записано то, что ты слышал; так вот, что слышал, то и повторяй. А глаза пусть еще и еще раз запоминают, как это пишется;

• потренировавшись, осторожно переходи к чтению текстов, которых ты раньше не слышал, при этом читай – как? – правильно, вслух;

• постепенно переходи и к быстрому чтению, не шевеля губами; надо научиться и на иностранном языке схватывать информацию быстро (подробности в курсах скорочтения); но это только после того, как престанет вызывать трудности чтение вслух.

Ещё раз: язык – это то, что звучит. Мы записываем то, что говорим и слышим, а не наоборот. Устная речь первична. Пренебречь эти советом можно, если учишь, например, латынь. Но душа языка – в звуке. Поэтому я бы для всех языков, даже для древних, сделал аудиокурсы.

Но ведь, с другой стороны, устная речь – это не произнесённая вслух письменная, а письменная – не записанная устная. Письменный текст у тебя весь перед глазами. Это раз. Его в принципе можно читать и не зная, как он произносится, это два. Он весь – большой контекст, это три. Подсказка для понимания одного слова или выражения может находиться где угодно в тексте и представлять собой другое слово или выражение. Все части связаны друг с другом, для понимания важно установить эти связи, и нет никакой необходимости читать текст «линейно», от начала к концу. Это четыре. Текст связан с другими текстами, создающими большой контекст. Чем больше знаешь других текстов – на любых языках – тем легче понять именно этот. Это пять. Если к тексту заданы вопросы, они не затрудняют понимание, а, наоборот, помогают понять. Любой «методический аппарат» к тексту создан для того, чтобы тебе было легче, и этим нужно пользоваться. Это шесть.

27. Учишься писать? Придумай сам порядок действий на этот случай. (Проницательный читатель вернулся к совету № 26.)

Но ведь писать – значит создавать на языке собственные тексты! Непременно пытайся делать это. Пиши коротенькие рассказы обо всяких глупостях. Или не о глупостях. Бессмыслицы. Стихи. Душа языка и твоя душа хотят подружиться. Дай им шанс!

Ошибки и стратегии

28. Внимание – это очень распространённая ошибка: избегай переводить иностранную речь на родной язык с целью проконтролировать, понял или нет. Если понял, зачем переводить; а если не понял, то и переводить нечего. Доверяй себе. А проконтролировать понимание можно по-другому, например, задав вопрос НА ЯЗЫКЕ, попросив повторить; ответить, пусть невпопад. Не бойтесь вы сделать ошибку!

29. Не бойся ошибиться. Ошибка – твой лучший друг, проводник в мир нового языка. Пока не ошибёшься, не научишься. Бывает, придет какая-нибудь правильная девочка, которая хочет всё делать только правильно, а если не правильно, то не надо – и молчит.

– Ты почему не говоришь?

– Я боюсь: А ВДРУГ НЕПРАВИЛЬНО!

Так и хочется сказать: ну и молчи. Потому что такой и вправду лучше помолчать. Но всегда есть шанс, что человек изменится. Если хочешь измениться – вперёд! Учись, то есть – совершай ошибки и поправляй себя. Если есть какой-то другой способ учиться – покажите, это очень интересно!

30. И снова о родном языке. Конечно, ты его любишь. И ты хорошо им владеешь. Этот инструмент у тебя в руках, как влитой. Но, чтобы научиться работать новым инструментом, надо старый положить, а новый взять! И не факт, что навыки владения старым помогут овладеть новым. А если помогут, то для этого не нужно снова брать старый инструмент в руки. Навыки-то всегда с тобой! Опять Щерба: «У взрослого мы находим уже сложившееся мышление, отлившееся при этом в формы его родного языка, на который как-то и наслаивается… второй язык» (Щерба).

Оставим вопрос о том, мышление ли «отлилось в формы языка» или это язык породил мышление. Главное, что мыслить по-старому на новом языке не получится. Хорошо, а откуда же взять новое мышление? Оттуда же, откуда брал и старое – из языка. Сами структуры нового языка порождают новые структуры мышления, если только ты не занимаешься бесконечным переводом с родного на новый и с нового на родной. Но в этом случае твоё владение языком можно будет назвать таковым только с большой натяжкой. Есть ли разница между I have a son, У меня есть сын и Менде улым бар? Или это одно и то же? Всё ли равно, сказать Я люблю гулять, Ich mag spazieren или Mi piace fare delle passegiate? Или всё это разные вещи? Разные. И чем дальше в лес, тем больше подобных дров. Наобещать с три короба и Promettere mari e monti – это уж совсем ни в какие ворота не лезет! А между тем, обе фразы могут с успехом считаться переводом друг друга.

31. Еще раз о том же. Твой родной и любимый родной язык – увы! – это ненужный и вредный посредник между тобой и языком иностранным. Да какой там посредник?! – это стена между вами. Как и в любви между людьми. Чтобы овладеть друг другом, вам с новым языком надо встречаться наедине, третий лишний. Проблема: а разве можно любить два языка сразу?!! Не изменяю ли я моему родному?!! Так что, если чересчур привязан к одному – в смысле, языку! – то с другим ничего не получится. Он почувствует, что ты внутри не свободна/не свободен и не захочет с тобой общаться. Щерба не надоел? «Ребёнок, усваивающий от своего окружения первый язык, создаёт вместе с тем у себя и всю систему понятий данного коллектива, тогда как всякий, изучающий иностранный язык, уже имеет ту или иную систему подобных понятий». Или так: «У взрослых настолько силён их родной язык, что он даже мешает им правильно воспринимать (выделено мной – ДК) иностранный язык, не говоря уже о том, что он формирует речь на иностранном языке». В этом случае «на иностранном языке» можно написать только в кавычках.

Но разве можно «создать себе» новую систему понятий? Да, можно, причём, как говорил Глеб Жеглов, тебе и делать-то ничего не придётся. Она вырастет сама, как новая голова, по мере усвоения нового языка. Именно он «создаёт» тебе новую систему понятий. Достаточно открыть ему своё внимание, пожелать не свести новый язык к родному, как поступают многие, так и не отходя от бесконечных переводов туда-сюда, а принять его как именно новый, другой, непохожий. Синий цвет – это не испорченный зелёный. Освоение каждого языка даст тебе новые уши, новые глаза и новую голову, но только, если ты сам этого захочешь.

Между прочим (и это тоже как в любви), есть и другая сторона этой медали. Познакомившись с другим, иногда начинаешь лучше понимать и больше ценить первого. Бывает? Бывает. Если любишь свой родной язык, овладей ещё и другими. Ты начнёшь замечать в родном такие тонкости и краски, мимо которых раньше проходил, не обращая внимания. И ты впервые начнёшь относиться к родному языку сознательно, не как к чему-то данному от природы, а как к одной из многих возможностей, к одной из множества прекрасных и трудных дорог. Только потому, что тебе будет, с чем его сравнить. Хотя и недостатки родного языка ты тоже начнёшь замечать. Тебе станет его мало, ты уже не сможешь больше довольствоваться им одним. Но главное: у тебя теперь не один друг, а много_. Ты постепенно научишься «не скользить по привычным явлениям родного языка, а подмечать разные оттенки мысли, до сих пор… в родном языке не подмечавшиеся». «Это можно назвать, – пишет профессор Щерба – преодолением родного языка, выходом за пределы его магического круга». Это «отучает смешивать средства выражения с существом вещей», знаки с означаемым. Вспомним Гёте: «Кто не знает иностранных языков, тот ничего не знает о своём родном».

Процитирую целый абзац из статьи профессора Щербы «Практическое значение изучения иностранных языков»: «Освобождаясь из плена родного языка, учащиеся привыкают видеть вещи так, как они есть в действительности, и во всяком случае получают основательную зарядку критического отношения к окружающему и к читаемому. (Может, потому в СССР так плохо обстояло дело с изучением языков, что критическое отношение к окружающему не поощрялось? – ДК.) С философской точки зрения они получат практическую школу диалектики, так как будет разрушено, и окончательно разрушено, представление о незыблемости понятий, которое внушается родным языком, если его детально не сопоставить с каким-либо иностранным…»

32. Представь, что ты земля. Усадьба. Поля, лес, огороды, сад, баня. Дом. Дощатый туалет на улице. Дорога. Пруд, речушка, лужа, не высыхающая годами. Заросли крапивы. Представил? Это всё ты. И вдруг начинает накрапывать дождик. Редкие капли. Здесь капля. Там капля. Сям капля. Они капают бессистемно, не стройными рядами и не так, что сначала поливают баню, потом огород и уж потом туалет, так что надо пережидать в нём дождь. Капли не очень частые и не очень крупные, но дождь идёт, идёт… И постепенно вся усадьба намокает. Всё пропитывается влагой. Дождик – это иностранный язык. Вот по этой схеме происходит естественное изучение языка. Так мы учим наш родной язык: там слово, сям выражение, тут набор звуков, здесь оборот речи… Но, когда мы приступаем к изучению языка иностранного, нам надо, чтобы всё выстраивалось в сознании стройными рядами: одно правило; примеры; закрепление – всё, это я умею! Второе правило; примеры; закрепление – и это я умею! И так далее.

Увы, так не будет. То есть, тебя будут учить языку по этому заранее разработанному методистами плану, но усваивать язык ты будешь всё равно в согласии с первой картинкой. Той, что про дождик. Таковы законы человеческого восприятия. Так что расслабься. Постепенно выучишь. Выучишь – даже неудачно сказано. Начнёшь говорить, понимать, читать, писать… Освоишься в новом языке, пропитаешься им.

А вот осознавать усвоенное, понимать, как пользоваться новым языком и как дать ему пользоваться тобою, – для этого нужны объяснения, упражнения, сравнения с другими языками, всё то, что обычно называют «заниматься грамматикой».

33. Ключевое слово в предыдущем «совете» – какое?.. Правильно: расслабься. Это помогает не только изучать языки, но и вообще в жизни. А что это, собственно, значит? И какое имеет отношение к стремлению выучить язык? Надо, наоборот, напрячься! Приналечь! Работать на результат! Можно, конечно, и так. Если хочешь вместе с твоим «планируемым результатом» получить ещё и побочный: расшатанные нервы, ссоры с окружающими, подорванное здоровье… и, что, возможно, важнее, глубоко закрепившуюся психологическую установку: главное – результат! Результат любой ценой! Сегодня работаем на завтра! Ты не хуже других! Ты должен! Без языка (или – нужное вписать) пропадёшь! Мы многого добиваемся в жизни… Жаль только, что себя при этом уродуем.

34. Язык – долгое время говорить так было модно – это знаковая система. Верно. Но это еще и система реакций на мир. Реакций, различных у разных народов, и общих статистически для представителей каждого отдельного народа. Именно эта сторона языка важна для его школьного преподавания. «Образовательное значение иностранных языков мы усматривали прежде всего в наблюдении над различиями внутренней формы восприятия действительности, над различиями в объёме и содержании соответственных понятий разных языков…» (опять Щерба). Иностранный язык в начальной и средней школе нужен для того, чтобы во «внутреннем» мире ученика появилось еще одно измерение. Оказывается, «тот же самый мир» можно ощущать, воспринимать и реагировать на него совершенно по-другому! И это не будет «неправильно», просто иначе. Не забудем, что только в общении с другими мы становимся собой. И вот тут – о путешествиях.

35. Собираясь в другую страну, помни: язык – это не только средство узнать дорогу и заказать обед в ресторане. Язык – это половина той страны, куда ты едешь. Сам посуди: страна – это люди. Не было бы людей, что осталось бы? – только природа. Тогда первые места в мире по количеству приезжающих туристов занимали бы не Франция и Италия, а, наверное, Россия, Канада, Бразилия… не знаю.

Но на самом деле люди едут к людям. К тем, кто даст кров и пищу, позаботится о безопасности, споёт песню, отвезёт и привезёт, покажет и расскажет… о чём? Не о чём, а о ком. О том, что ты приехал не только к ныне живущим, но и к тем, кто жил здесь раньше. К тем, кто построил Колизей и Эйфелеву башню, к тем, кто на этой земле рожал детей, радовался и страдал, умирал за неё. Любил её. Они любили друг друга и, чего греха таить, наверное, не любили других. И из этой любви и нелюбви рождалась их страна. Они создали свою страну вместе. И объединил их язык. Свой язык люди создали, создавая страну, и на нём они рассказали миру о себе и друг другу – о мире. И, не зная языка этих людей, ты увидишь их страну, да. Но только как по телевизору. Без любви к этим людям приехал ты к ним. И они тебя не полюбят. Они будут рады твоим деньгам, не тебе.

Заговори на их языке. Если любишь их и его, то твою корявую, с ошибками речь они будут слушать внимательно и снисходительно. Ведь вам будет, о чём поговорить, а это самое главное.

Пока ты дома, люди этой далёкой (или не очень) страны тоже могут много чего тебе рассказать. Ведь книги, написанные ими, ты можешь читать и здесь. Да, ты можешь прочесть их и в переводе: Данте и Рабле, Гёте и Гессе, Борхеса и Диккенса… Но представь на минуту, что ты читаешь Пушкина или Достоевского в переводе. Много ли от них останется? Вот-вот.

36. Вспомни четырнадцатый совет: когда тебе будет что сказать собеседнику, тогда ты заговоришь на том языке, на каком будет надо. Для некоторых, хотя и не для всех, когда они начинают чему-нибудь учиться, важно, чтобы это что-то потом пригодилось людям. Не все могут учиться для себя. Не всем это дано. И, по-моему, это неплохо. Мы и так эгоисты. Что смогу я с помощью моего нового умения, знания, навыка – дать другим людям? Как я смогу быть им полезен?

Только, пожалуйста, не путайте это рассуждение с другими, внешне похожими: 1) где мне дадут за мои знания и умения больше денег? и 2) что нужно от меня обществу или государству, чего хотят от меня мои близкие? В обоих этих случаях, приступая к учению, ты предаёшь самого себя. В первом случае – продаёшь себя за деньги. То есть меняешь себя на материальные блага. Во втором – ставишь выше себя интересы государства или других людей. Иногда это необходимо. Но исключение не должно становиться правилом.

Пусть в твоём выборе языка, мастерства, науки или искусства выражается только любовь: к тебе самому, к другим, к жизни… Это главное условие такого учения, которое не только приведёт к успеху, но ещё и тебе, любимому, не навредит. (Одна редакторша (ура, феминитив!), работавшая когда-то над этим текстом, выделила почти весь совет № 36 красным и написала: «Не могу вычитать смысл».)

37. Ещё один залог успеха – если радость тебе доставляет не мысль о будущем результате (ты свободно говоришь по-японски! о!), а сам процесс; каждое занятие само по себе, а не те навыки, которые ты после него приобрёл. Общение с тем, кого любишь, то есть, в твоём случае – с языком, с автором учебника, с преподавателем, с диктором… – доставляет радость каждый раз, а не когда-нибудь потом. Живи сейчас. Поедешь ли ты во Францию – это ещё как Бог даст, а урок французского – вот он, сегодня. Будь счастлив на уроке!

А в заключение – так и вообще стихи.

Вспомни, как учат язык дети

Сначала слушают

Издают отдельные звуки

Пытаются повторить то, что слышат

Сперва неумело

Потом всё лучше и лучше

На это уходят годы

И лишь много позже —

Читать и писать

Тогда приходится учить новый язык —

Язык символов

И учиться познавать мир иначе

Ты тоже ребёнок

Повтори этот путь

Тебе помогут твой разум

Твоё сердце

И твой родной язык

И то же самое на итальянском:

Ricordati come i bambini imparano una lingua

Prima ascoltano

Emanano qualche suono

Poi cercano di ripetere cio` che sentono

Dapprima incerti

Dopo sempre piu` capaci e sapienti

Hanno bisogno di anni

E solo molto tempo dopo —

Leggere e scrivere

Allora devono imparare un’altra lingua

Quella dei simboli

E riconoscono il mondo in altro modo

Sei un bambino anche tu

Va’ di nuovo questo cammino

Ti aiutano la tua mente

Il tuo cuore

E la tua Lingua Madre

О книгах

Ниже – с огромной благодарностью к их авторам и издателям – я привожу список книг, без которых не написал бы своей. Они располагаются не по алфавиту, а примерно в том порядке, в каком упоминаются в тексте. Если упоминаются.

• Соловейчик С. Л. Учение с увлечением М., Детская литература, 1979

Первая книга, упомянутая на этих страницах и первая из всего списка, которую я прочёл: мне было 12 лет, и под влиянием описанного в ней эксперимента я, учившийся в первую смену, стал делать уроки с утра, от чего остались у меня самые лучшие воспоминания. Не верьте тем, кто говорит, что книга эта устарела: она не устареет, пока люди будут учиться и учить детей.

• Эпштейн М. От знания – к творчеству. Как гуманитарные науки могут изменять мир. М., СПб: Центр гуманитарных инициатив, 2016

Из Предисловия к этой книге я взял эпиграф. Михаил Эпштейн вдохновляет не только своими книгами, но и самим фактом своей работы, творчества и любви.

• Лобок А. М. Вероятностный мир. Опыт философско-педагогических хроник образовательного эксперимента. Екатеринбург, Издательство АМБ, 2001

Я как-то спросил Александра Михайловича Лобка, занимается ли он ещё вероятностными путешествиями. Он ответил, мол, вы не поверите, но только ими и занимаюсь. Читайте «Вероятностный мир»: образование как непредсказуемый процесс становления человека, как путешествие в неизвестное. Из серии: «А что, так можно было?» Ребята: только так и можно.

• Лобок А. М. Антропология мифа. Екатеринбург: Отд. образования Администрации Окт. р-на: Банк культур. информ., 1997

В моей книге я почти не касаюсь природы языка (потому что она о человеке, который в языке осваивается) – но мой подход к освоению языка исходит во многом из представлений о языке и из представлений о человеке, высказанных в этой книге. Она очень толстая, но совсеееем не скучная.

• Ломб К. Как я изучаю языки М., Прогресс, 1978

Этой книге посвящена существенная часть второй главы.

• Сметанин В. А. О Греции и мире – по-гречески. Екатеринбург, УрГУ, 1997

Из всех книг Валентина Александровича Сметанина (смотри вторую главу) я выбрал для помещения в этот список ту, которая демонстрирует его подход к освоению языков: это не учебник географии на греческом языке, а именно учебник того, как говорить о географии по-гречески. Если вы хотите увидеть, как практически действует идея «фраз-оправ», лучше книжки вам не найти.

• Лозанов Г. Суггестология и суггестопедия: автореферат диссертации на соискание учёной степени доктора медицинских наук. Харьк. мед. институт. – София, 1970

На основе идей и практики Георгия Лозанова создали свои методики Илья Франк и Галина Александровна Китайгородская.

• Шестов Л. Афины и Иерусалим М., Азбука, 2001

Если я в своей книге не претендую ни на какую «объекивную истину», и довольствуюсь субъективной, то это благодаря Евангелию – и книге Льва Шестова.

• Штайнер Р. Философия свободы Ереван, Ной, 1993

Главная, по мнению К. Свасьяна, непрочитанная книга XX века. Я в начале книжки пишу, что любовь происходит между свободными. Что значит «свободными» – объясняет Штайнер. Кто боится штайнеровской мистики – её тут нет ни капли. Немецкая философия в чистом виде.

• Ауэр В.-М. Миры чувств. Развивать чувства. Воспитывать восприятие. Учиться с радостью. Киев, Наири, 2016

• Ауэр В.-М. Практика пробуждения чувств. Киев, Наири, 2014

• Ауэр В.-М. (ред.). Поверь глазам своим. Созерцание искусства в Вальдорфской школе. Киев, Наири, 2015

• Ауэр В.-М. Подвижный класс. Бохумская модель подвижной классной комнаты. Инновация в вальдорфской школе. Киев, Наири, 2018

• Brass R. Hörwege entdecken. Musikunterricht als Audiopedie. Edition Zwischentöne, 2012 Брасс Р. Открыть пути слуха. Преподавание музыки как аудиопедия. Киев, 2020

Всё это книги, которым посвящена отдельная глава: «Миры Вольфганга Ауэра». По прочтении её (вероятно) должно стать понятно, какое отношение они (и их авторы) имеют к этой книге.

• Barenboim D. Klang ist Leben. Die Macht der Musik. Siedler Verlag, 2008

В главе о «Путях слуха» Райнхильд Брасс, которая сама неоднократно ссылается на эту книгу великого дирижёра и пианиста Даниэля Баренбойма, я привожу обширную цитату из его книги в собственном переводе.

• Oliver Sacks. Musicophilia: Tales of Music and the Brain. – New York City: Doubleday, 2007

Ещё одна книга о восприятии музыки, помогающая понять, как происходит восприятие языка

• G. Hu¨ter, C. Quarch Rettet das Spiel! Weil Leben mehr als Funktionieren ist. Carl Hanser Verlag, 2016 Г. Хьютер, К. Кварк. Спасите игру! Ведь жизнь – это не просто функция. Москва, «Ресурс», 2020

Язык – это игра. Учить язык – это игра. А лучшая книга об игре как фундаменте культуры – вот эта.

• Roth G. Bildung braucht Persönlichkeit. Wie lernen gelingt. Clett-Kotta, 2011

Что происходит у нас в мозгу, когда мы учимся? При каких условиях обучение будет эффективным и почему? Как связаны эмоции и мышление? Как устроена память? Книга Г. Рота – это настоящая обзорная монография по нейрофизиологии обучения. Туда – за научным обоснованием всего того, что здесь написано.

• Pierre J. Capretz and Barry Lydgate French in Action: A Beginning Cours of Language and Culture. Third Edition: Yale Univercity Press, 2012

Единственная книга, которой здесь посвящена целая отдельная глава, а это что-нибудь да значит.

• Щерба Л. В. Как надо изучать иностранные языки. М., 1929

Если вы думаете, что эта книжка устарела – вы сильно ошибаетесь.

• Щерба Л. В. Преподавание иностранных языков в средней школе. Общие вопросы методики. М., ВШ, 1974

В «Советах» вам встречались многочисленные цитаты академика Щербы – они из этой книжки.

Примечания

1

Статья впервые опубликована в электронном журнале «Дитина Вальдорф+», Киев, № 4, 2014.

2

Статья впервые опубликована в качестве предисловия к сборнику «Поверь глазам своим» (см. выходные данные книги)

Content

Дмитрий Корнилов
Любовь ушами

Словцами жемчуга…

Введение

Неметодические не-указания

Почему роман

I love you Повесть о школьных годах, или Почему мы учим, учим, а ничего не умеем

Предыстория

Первый урок

Расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие: кстати, о велосипедах

Ловите ритм!

Предложение, составлять

Язык – он как человек

Воображение

Чтение

Знать язык – или уметь им пользоваться

Тысячи!

Еще раз университет

Причины неудач

Ich liebe dich Классический роман-биография

Буфет

Deutschland. Das Kindermärchen 1948–1950

1977

1990–1995 Geschichte des Mittelalters

Немецкие родственники. 1989–1995

Системы

Като Ломб: учить себя – учить других

Дар почтения Китайгородской

Бог исчерпал мир, или Wege und Worte zum Leben 1997–2003 – …

Как Катя ушла в монастырь

Про дураков и умных (из главы о французском)

Паломничество в страну другого языка, или Ich habe vergessen tutte le parole tedesche

2005 – … «Приходи к нам преподавать историю на немецком»

Миры Вольфганга Ауэра

Вальдорфская педагогика перед лицом проблемы

Воспринимая восприятие

Не затыкайте уши, или Самого главного ушами не услышишь

Восприятие. Созерцание. Диалог

Ti amo История с мотивацией, или История о встречах

Зачем и почему

Любовно-лингвистический треугольник

Как выбирать учебники

Пир горой: стихи, тексты, диалоги

Работаем с диалогами: учимся говорить

Учебники: как не надо

Кастеллеоне: учимся общаться

Учимся воспринимать речь на слух

Краткое отступление о восточных деву… ой, языках

О чувствах

Витальное чувство

Чувство равновесия

Чувство движения

Самовосприятие при помощи осязания

Зрение

Осязание

Слух

О чтении

Уровни восприятия

Ближе к телу

Je vous aime, moncier le Professeur! Признание в любви к учебнику и к его автору

Inventions de l`histoire

Любовь к языку и культуре

Высокий темп и эффективность обучения

Погружение

Опора на английский язык

Сначала восприятие – потом усвоение воспринятого – потом уже логический анализ

Искусство

Игра

Будь счастлив на уроке, или Советы изучающему языки

Учимся говорить

Учимся читать

Ошибки и стратегии

О книгах

Примечания