Ясунари Кавабата

Цикада и сверчок

© Оформление. ООО «Издательство «Пальмира», АО «Т8 Издательские Технологии», 2017

Красотой Японии рожденный[1]

Нобелевская речь

Цветы – весной,

Кукушка – летом.

Осенью – луна.

Чистый и холодный снег –

Зимой.

Дзэнский мастер Догэн (1200–1253) сочинил это стихотворение и назвал его «Изначальный образ».

Зимняя луна,

Ты вышла из-за туч,

Меня провожаешь.

Тебе не холодно на снегу?

От ветра не знобит?

А это стихи преподобного Мёэ (1173–1232).

Когда меня просят что-нибудь написать на память, я пишу эти стихи. Длинное, подробное описание, можно сказать, ута-моногатари[2], предпослано стихам Мёэ и проясняет их смысл.

«Ночь. 12 декабря 1224 года. Небо в тучах. Луны не видно. Я вошел в зал Какю и погрузился в дзэн[3]. Когда наконец настала пол ночь, время ночного бдения, отправился из верхнего павильона в нижний, – луна вышла из-за туч и засияла на сверкающем снеге. С такой спутницей мне не страшен и волк, завывающий в долине. Пробыв некоторое время в нижнем павильоне, я вышел. Луны уже не было. Пока она пряталась, прозвенел послеполуночный колокольчик, и я опять отправился наверх.

Тут луна снова появилась из-за туч и снова сопровождала меня. Поднявшись наверх, я направился в зал. Луна же, догоняя облако, всем своим видом показывала, что собирается скрыться за вершиной соседней горы. Ей, видимо, хотелось сохранить в тайне нашу прогулку».

Затем следовал упомянутый стих. И далее: «Увидев, как луна прислонилась к вершине горы, я вошел в зал.

И я появлюсь

За горой.

И ты, луна, приходи.

Эту ночь и ночь за ночью

Вместе проведем».

Просидев всю ночь в зале для медитации или вернувшись в него под утро, Мёэ написал: «Закончив медитировать, открыл глаза и увидел за окном предрассветную луну. Все это время я сидел в темноте и не мог сразу понять, откуда это сияние: то ли от моей просветленной души, то ли от луны.

Моя душа

Ясный свет излучает.

А луне, должно быть,

Кажется,

Это ее отраженье».

Если Сайгё называют поэтом сакуры, то Мёэ – певец луны.

О, как светла, светла.

О, как светла, светла, светла.

О, как светла, светла.

О, как светла, светла, светла, светла

Луна!

Стихотворение держится на одной взволнованности голоса.

От полуночи до рассвета Мёэ сочинил три стихотворения «о зимней луне». Как сказал Сайгё: «Когда сочиняешь стихи, не думай, что сочиняешь их». Словами в тридцать один слог[4] Мёэ доверительно, чисто сердечно беседует с луной, не только как с другом, но и как с близким человеком.

«Глядя на луну, я становлюсь луной… Луна, на которую я смотрю, становится мною. Я погружаюсь в природу, сливаюсь с ней».

Сияние, исходящее от «просветленного сердца» монаха, просидевшего в темном зале до рассвета, кажется предрассветной луне ее собственным сиянием.

Как явствует из подробного комментария к стихотворению «Провожающая меня зимняя луна», Мёэ, поднявшись в гору в зал для медитации, погрузился в философские и религиозные раздумья и передал в стихотворении пережитое им ощущение встречи, незримого общения с луной. Я выбираю это стихотворение, когда меня просят что-нибудь надписать, за его легкую задушевность.

«О зимняя луна, то скрываясь в облаках, то появляясь вновь, ты освещаешь мои следы, когда я иду в зал дзэн или возвращаюсь из него. С тобою мне не страшен и волк, завывающий в долине. Тебе не холодно на снегу? От ветра не знобит?»

Я потому надписываю людям эти стихи, что они преисполнены доброты, теплого, проникновенного чувства к природе и человеку, – воплощают глубокую нежность японской души.

Профессор Ясиро Юкио, известный миру исследователь Боттичелли, знаток искусства прошлого и настоящего, Востока и Запада, сказал однажды, что «особенность японского искусства можно передать одной поэтической фразой: «Никогда так не думаешь о близком друге, как глядя на снег, луну или цветы». Когда любуешься красотой снега или красотой луны, когда бываешь очарован красотой четырех времен года, когда пробуждается сознание и испытываешь благодать от встречи с прекрасным, тогда особенно тоскуешь о друге: хочется разделить с ним радость. Словом, созерцание красоты пробуждает сильнейшее чувство сострадания и любви, и тогда слово «человек» звучит как слово «друг».

Слова «снег, луна, цветы» – о красоте сменяющих друг друга четырех времен года – по японской традиции олицетворяют красоту вообще: гор, рек, трав, деревьев, бесконечных явлений природы и красоту человеческих чувств.

«Никогда так не думаешь о друге, как глядя на снег, луну или цветы» – это ощущение лежит и в основе чайной церемонии[5]. Встреча за чаем – та же «встреча чувств». Сокровенная встреча близких друзей в подходящее время года. Кстати, если вы подумаете, что в повести «Тысячекрылый журавль» я хотел показать красоту души и облика чайной церемонии, то это не так. Скорее, наоборот, я ее отвергаю, предостерегаю против той вульгарности, в которую впадают нынешние чайные церемонии.

Цветы – весной.

Кукушка – летом.

Осенью – луна.

Чистый и холодный снег –

Зимой.

И если вы подумаете, что в стихах Догэна о красоте четырех времен года – весны, лета, осени, зимы – всего лишь безыскусно поставлены рядом банальные, избитые, стертые, давно знакомые японцам образы природы, думайте! Если вы скажете, что это и вовсе не стихи, говорите! Но как они похожи на предсмертные стихи монаха Рёкана (1758–1831):

Что останется

После меня?

Цветы – весной,

Кукушка – в горах,

Осенью – листья клена.

В этом стихотворении, как и у Догэна, простейшие образы, обыкновенные слова незамысловато, даже подчеркнуто просто, поставлены рядом, но, чередуясь, они передают сокровенную суть Японии. Это последние стихи поэта.

Весь долгий,

Туманный

День весенний

С детворой

Играю в мяч.

Ветер свеж.

Луна светла.

Эх, тряхнем-ка стариной!

Протанцуем эту ночку

До рассвета!

Что говорить –

И я людей

Не сторонюсь,

Но мне приятней

Быть одному.

Душа Рёкана подобна этим стихам. Он довольствовался хижиной из трав, ходил в рубище, скитался по пустырям, играл с детьми, болтал с крестьянами, не вел досужих разговоров о смысле веры и литературы. Он следовал незамутненному пути: «Улыбка на лице, любовь в словах». Но именно Рёкан в период позднего Эдо (конец XVIII – начало XIX в.) своими стихами и своим искусством каллиграфии противостоял вульгарным вкусам современников, храня верность изящному стилю древних. Рёкан, чьи стихи и образцы каллиграфии по сей день высоко ценятся в Японии, в своих предсмертных стихах написал, что ничего не оставляет после себя. Думаю, он хотел этим сказать, что и после его смерти природа будет так же прекрасна и это единственное, что он может оставить в этом мире. Здесь звучат чувства древних и религиозная душа самого Рёкана. Есть у Рёкана и любовные стихи. Вот одно из любимых мною:

О, как долго

Томился я

В ожидании!

Мы вместе…

О чем еще мечтать?

Старый Рёкан, которому тогда было шестьдесят восемь, встретил молодую двадцатидевятилетнюю монахиню Тэйсин и без памяти влюбился в нее. Это стихи о радости встречи с вечной женственностью, с женщиной как с долгожданной любовью.

Мы вместе…

О чем еще мечтать? –

прямодушно заканчивает он свои стихи.

Родился Рёкан в Этиго (теперь провинция Ниигата), той самой провинции, которую я описал в повести «Снежная страна». Это северная окраина Японии, куда через Японское море доходят холодные ветры из Сибири. Всю жизнь он провел в этом краю. Умер Рёкан семидесяти четырех лет. В глубокой старости, чувствуя приближение смерти, он пережил просветление – сатори[6]. И мне кажется, что на краю смерти, в «Последнем взоре» поэта-монаха природа севера отразилась особой красотой. У меня есть дзуйхицу[7] «Последний взор». Там приводятся слова – которые потрясли меня – из предсмертного письма покончившего с собой Акутагава Рюноскэ (1892–1927): «Наверное, я постепенно лишился того, что называется инстинктом жизни, животной силой, – писал Акутагава. – Я живу в мире воспаленных нервов, прозрачный, как лед… Меня преследует мысль о самоубийстве. Только вот никогда раньше природа не казалась мне такой прекрасной! Вам, наверное, покажется смешным: человек, очарованный красотой природы, думает о самоубийстве. Но природа потому так и прекрасна, что отражается в моем последнем взоре».

В 1927 году, тридцати пяти лет от роду, Акутагава покончил с собой. Я писал тогда в «Последнем взоре»: «Как бы ни был чужд этот мир, самоубийство не ведет к просветлению. Как бы ни был благороден самоубийца, он далек от мудреца». Ни Акутагава, ни покончивший с собой после войны Дадзай Осаму (1909–1948) и никто другой не вызывают у меня ни понимания, ни сочувствия. У меня был друг, художник-авангардист. Он тоже умер молодым и тоже часто помышлял о самоубийстве. В «Последнем взоре» есть и его слова. Он любил повторять: «Нет искусства выше смерти» – или: «Умереть и значит жить». Этот человек, родившийся в буддийском храме, окончивший буддийскую школу, иначе смотрел на смерть, чем смотрят на нее на Западе. «В кругу мыслящих кто не думал о самоубийстве?» Наверное, так оно и есть. Взять хотя бы того же монаха Иккю (1394–1481). Говорят, он дважды пытался покончить с собой. Я сказал «того же», потому что Иккю знают даже дети – чудака из сказок, а о его эксцентричных выходках ходит множество анекдотов. Об Иккю рассказывают, что «дети забирались к нему на колени погладить его бороду. Лесные птицы брали корм из его рук». Судя по всему, Иккю был до предела искренним, добрым монахом – истинный дзэнец. Говорят, он был сыном императора. Шести лет его отдали в буддийский храм, и уже тогда проявился его поэтический дар. Иккю мучительно размышлял о жизни и религии. «Если бог есть, пусть спасет меня! Если нет, пусть меня сгложут рыбы на дне озера». Он действительно бросился в озеро, но его спасли. Был еще случай: один монах из храма Дайтокудзи, где служил Иккю, покончил с собой, и из-за этого кое-кого из монахов отправили в заточение. Чувствуя вину – «тяжело бремя ноши», Иккю удалился в горы и, решив умереть, морил себя голодом.

Он назвал свой поэтический сборник «Кёун» («Безумные облака»), и он стал его псевдонимом. В этом сборнике, да и в последующих есть стихи, какие не встретишь в средневековых канси[8], тем более в дзэнской поэзии, настолько они эротичны и содержат такие интимные подробности, что могут привести в смущение. Иккю не обращал внимания на правила и запреты дзэн: ел рыбу, пил вино, встречался с женщинами. Во имя свободы он противостоял монастырским порядкам. Быть может, в то смутное время, когда нарушился путь человека, он хотел восстановить подлинное человеческое существование, истинную жизнь, укрепить дух людей.

Храм Дайтокудзи в Мурасакино, в Киото, и теперь излюбленное место чайных церемоний. Какэмоно, что висят в нише чайной комнаты, – образцы каллиграфии Иккю, привлекают сюда посетителей. У меня тоже есть два образца. На одном надпись: «Легко войти в мир Будды, трудно войти в мир дьявола». Эти слова меня преследуют. Я их тоже нередко надписываю. Эти слова можно понимать по-разному. Пожалуй, их смысл безграничен. Но когда вслед за словами: «легко войти в мир Будды» – читаю: «трудно войти в мир дьявола», Иккю входит в мою душу своей дзэнской сущностью. В конечном счете, для людей искусства, ищущих Истину, Добро и Красоту, желание, скрытое в словах «трудно войти в мир дьявола», в страхе ли, в молитве, в скрытой или явной форме, но присутствует неизбежно, как судьба. Без «мира дьявола» нет «мира Будды». Войти в «мир дьявола» труднее. Слабым духом это не под силу.

«Встретишь будду, убей будду. Встретишь патриарха, убей патриарха» – известный дзэнский девиз. Буддийские школы разделяются на те, что верят в спасение извне (тарики), и те, что верят в спасение через усилие собственного духа (дзирики). Дзэн, естественно, принадлежит к последним. Отсюда эти свирепые слова.

Синран (1173–1262), основатель секты Синсю (Истины), последователи которой верят в спасение извне, сказал однажды: «Если хорошие люди возрождаются в раю, что уж говорить о плохих?!» Между словами Синрана и словами Иккю о «мире Будды» и «мире дьявола» есть общее – душа (кокоро), и есть и различие. Синран еще сказал: «Не иметь ни одного ученика». «Встретишь патриарха, убей патриарха». «Не иметь ни одного ученика» – не в этом ли жестокая судьба искусства?

Школа дзэн не знает культовых изображений. Правда, в дзэнских храмах есть изображения Будды, но в местах для тренировки, в залах для медитации нет ни скульптурных, ни живописных изображений будд, ни сутр. В течение всего времени там сидят молча, неподвижно, с закрытыми глазами, пока не приходит состояние полной отрешенности. Тогда исчезает «я», наступает «Ничто». Но это совсем не то «Ничто», как понимают его на Западе. Скорее напротив. Это Пустота[9], где все существует вне преград, ограничений – становится самим собой. Это бескрайняя Вселенная души.

Конечно, и в дзэн есть наставники, они обучают учеников посредством мондо[10] (вопрос – ответ), знакомят с древними дзэнскими записями, но ученик остается единственным хозяином своих мыслей и состояния просветления достигает исключительно собственными усилиями. Здесь важнее интуиция, чем логика, акт внутреннего пробуждения – сатори, чем приобретенные от других знания.

Истина не передается «начертанными знаками», Истина «вне слов». Это предельно, по-моему, выражено в «громовом молчании» Вималакирти[11].

Говорят, первый патриарх чань (дзэн) в Китае, великий учитель Бодхидхарма (яп. Дарума-дайси), о котором говорят, что он «просидел девять лет лицом к стене», действительно просидел девять лет, созерцая стену пещеры, и в высшем состоянии молчаливого сосредоточения пережил сатори. От Бодхидхармы и пошел обычай сидячей медитации в дзэн.

Спросят – скажешь.

Не спросят – не скажешь.

Что в душе твоей

Сокрыто,

Благородный Бодхидхарма?

И еще одно стихотворение того же Иккю:

Как сказать –

В чем сердца

Суть?

Шум сосны

На сумиэ[12].

В этом душа восточной живописи. Смысл восточной живописи сумиэ – в Пустоте, в незаполненном пространстве, в еле заметных штрихах.

Цзинь-Нун[13] говорил: «Если ветку нарисуешь искусно, то услышишь, как свистит ветер». А дзэнский учитель Догэн: «Разве не в шуме бамбука путь к просветлению? Не в цветении сакуры озарение души?» Прославленный мастер японского Пути цветка (икэбана), Икэнобо Сэнно (1532–1554), изрек в «Тайных речениях»: «Горсть воды или ветка дерева вызывают в воображении громады гор и полноводье рек. В одно мгновение можно пережить таинства бесчисленных превращений. Совсем как чудеса волшебника».

И японские сады символизируют величие природы. Если европейские, как правило, разбиваются по принципу симметрии, то японские сады, как правило, асимметричны. Скорее асимметрия, чем симметрия, олицетворяет многообразие форм и беспредельность. Правда, асимметрия уравновешивается присущим японцам чувством утонченности и изящества. Нет, пожалуй, ничего более сложного, разнообразного и продуманного до мелочей, чем правила японского искусства. При «сухом ландшафте» большие и мелкие камни располагаются таким образом, что напоминают горы, реки, бьющиеся о скалы волны океана. Предел лаконизма – японские бонсай[14] и бонсэки[15]. Слово «ландшафт» – «сансуй» – состоит из «сан» (гора) и «суй» (вода) и может означать горный пейзаж или сад, а может означать «одинокость», «заброшенность», что-то «печальное, жалкое».

Если «ваби-саби», столь высоко ценимое в Пути чая, который предписывает «гармонию, почтительность, чистоту и спокойствие», олицетворяет богатство души, то крохотная, до предела простая чайная комната воплощает бескрайность пространства, беспредельность красоты.

Один цветок лучше, чем сто, дает почувствовать цветочность цветка.

Еще Рикю[16] учил не брать для икэбана распустившиеся бутоны. В Японии и теперь во время чайной церемонии в нише чайной комнаты нередко ставят один нераскрывшийся бутон. Цветы выбирают по сезону, зимой – зимний, например, гаультерию или камелию «вабискэ», которая отличается от других видов камелий мелкими цветами. Выбирают один белый бутон. Белый цвет – самый чистый и насыщенный. На бутоне должна быть роса. Можно обрызгать цветок водой. В мае для чайной церемонии особенно хорош бутон белого пиона в вазе из селадона. И на нем должна быть роса. Впрочем, не только на бутоне – фарфоровую вазу, еще до того как поставить в нее цветок, следует хорошенько обрызгать водой.

В Японии среди фарфоровых ваз для цветов больше всего ценятся старинные ига (XV–XVI вв.). Они и самые дорогие. Если на ига брызнуть водой, они будто просыпаются, оживают. Ига обжигаются на сильном огне. Пепел и дым от соломы растекаются по поверхности, и, когда температура падает, ваза вроде бы покрывается глазурью. Это не рукотворное искусство, оно не от мастера, а от самой печи: от ее причуд или помещенной в нее породы зависят замысловатые цветовые оттенки. Крупный, размашистый, яркий узор на старинных ига под действием влаги обретает чувственный блеск и начинает дышать в одном ритме с росой на цветке.

По обычаям чайной церемонии, перед употреблением увлажняют и чашку, чтобы придать ей естественный блеск. Как говорил Икэнобо Сэнно (в «Тайных речениях»): «Поля, горы, берега явятся в их собственном виде». Своей школой икэбана он внес новое в понимание души цветка: и в разбитой вазе и на засохшей ветке есть цветы и они могут вызвать озарение. «Для древних составление цветов – путь к просветлению». Под влиянием дзэн его душа проснулась к красоте Японии. А еще, наверное, потому, что жить ему пришлось в трудное время затянувшихся междоусобиц.

В «Исэ-моногатари», самом древнем собрании японских ута-моногатари, есть немало коротких новелл, и в одной из них рассказано о том, какой цветок поставил Аривара Юкихира, встречая гостей: «Будучи человеком утонченным, он поставил в вазу необычный цветок глицинии: гибкий стебель был длиной три сяку шесть сун». Разумеется, глициния с таким длинным стеблем – даже не верится, но я вижу в этом цветке символ хэйанской культуры. Глициния – цветок элегантный, женственный – в чисто японском духе. Расцветая, он свисает, слегка колышимый ветром, незаметный, неброский, нежный, то выглядывая, то прячась среди яркой зелени начала лета, воплощает очарование вещи. Глициния с таким длинным стеблем должна быть очень хороша.

Около тысячи лет назад Япония, воспринявшая на свой лад танскую культуру, создала великолепную культуру Хэйана. Рождение в японцах чувства прекрасного – такое же чудо, как этот «необычный цветок глицинии». В поэзии первая императорская поэтическая антология «Кокинсю» появилась в 905 году. В прозе шедевры японской классической литературы – в Х – XI веках: «Исэ-моногатари» (X век), «Гэндзи-моногатари» Мурасаки Сикибу (978–1014); «Макура-но соси» («Записки у изголовья») Сэй Сёнагон (966–1017, по последним данным). В эпоху Хэйан была заложена традиция японской красоты, которая в течение восьми веков влияла на последующую литературу, определяя ее характер. «Гэндзи-моногатари» – вершина японской прозы всех времен. До сих пор нет ничего ему равного. Теперь уже и за границей многие признают мировым чудом то, что уже в Х веке появилось столь замечательное и столь современное по духу произведение. В детстве я не очень хорошо знал древний язык, но все же читал хэйанскую литературу, и мне запала в душу эта повесть. С тех пор как появилось «Гэндзи-моногатари», японская литература все время тяготела к нему. Сколько было за эти века подражаний! Все виды искусства, начиная от прикладного и кончая искусством планировки садов, о поэзии и говорить нечего, находили в «Гэндзи» источник красоты.

Мурасаки Сикибу, Сэй Сёнагон, Идзуми Сикибу (979–?), Акадзомэ Эмон (957–1041) и другие знаменитые поэтессы – все служили при дворе. Хэйанская культура была культурой двора – отсюда ее женственность. Время «Гэндзи-моногатари» и «Макура-но соси» – время высшего расцвета этой культуры. От вершины она клонилась уже к закату. В ней сквозила печаль, которая предвещала конец славы. Это была пора цветения придворной культуры Японии.

В скором времени императорский двор настолько обессилел, что власть от аристократов (кугэ) перешла к воинам – самураям (буси). Начался период Камакура (1192–1333). Государственное правление самураев продолжалось около семи столетий, до начала Мэйдзи (1868).

Однако ни императорская система, ни придворная культура не были уничтожены. В начале периода Камакура появилась еще одна антология вака (японские стихи) – «Новая Кокинсю» (1205), которая превзошла по мастерству хэйанскую «Кокинсю». Есть, конечно, и в ней склонность к игрословию, но главное – это дух изящества (ёэн), красоты сокровенного (югэн), сверхчувственного (ёдзё), – полная иллюзия чувств, и это сближает ее с современной символической поэзией. Поэт-монах Сайгё-хоси (1118–1190) соединил обе эпохи – Хэйан и Камакура.

Мечтая о нем,

Уснула незаметно.

И он пришел во сне.

О, если б знала,

Не стала пробуждаться.

Дорогой снов

Я неустанно

За ним иду.

А наяву

Не встретились ни разу.

Это стихи из «Кокинсю», поэтессы Оно-но Комати. И хотя стихи о снах, они навеяны реальностью. Поэзия же, появившаяся после «Новой Кокинсю», и вовсе напоминает зарисовки с натуры.

Бамбуковая роща

Наполнилась

Воробьиным гомоном.

От солнечных лучей

Цвет осени.

В саду, где одиноко,

Куст хаги облетает,

Осенний ветер.

Вечернее солнце

Садится за стеной.

А это конец Камакура, стихи императрицы Эйфуку (1271–1342). Выражая присущую японцам утонченную печаль, они звучат, по-моему, очень современно.

Стихи учителя Догэна «Чистый и холодный снег – зимой» и преподобного Мёэ «Провожающая меня зимняя луна» – и то и другое принадлежат к эпохе «Новой Кокинсю».

Мёэ и Сайгё обменивались стихами и мыслями о поэзии. «Каждый раз, когда приходил монах Сайгё, начинался разговор о стихах. У меня свой взгляд на поэзию, – говорил он. – И я воспеваю цветы, кукушку, снег, луну – в общем, разные образы. Но, в сущности, все это одна видимость, которая застит глаза и заполняет уши. И все же стихи, которые у нас рождаются, разве это не Истинные слова? Когда говоришь о цветах, ведь не думаешь, что это на самом деле цветы. Когда воспеваешь луну, не думаешь, что это на самом деле луна. Представляется случай, появляется настроение, и пишутся стихи. Упадет красная радуга, и кажется, что пустое небо окрасилось. Засветит ясное солнце, и пустое небо озаряется. Но ведь небо само по себе не окрашивается и само по себе не озаряется. Вот и мы в душе своей, подобно этому небу, окрашиваем разные вещи в разные цвета, не оставляя следа. Но только такая поэзия и воплощает Истину Будды» (из «Биографии Мёэ» его ученика Кикая).

В этих словах угадывается японская, вернее, восточная идея Пустоты, Небытия. И в моих произведениях критики находят Небытие. Но это совсем не то, что понимают под нигилизмом на Западе. Думаю, что различаются наши духовные истоки.

Сезонные стихи Догэна – «Изначальный образ», воспевающие красоту четырех времен года, и есть дзэн.

Стон горы[17]

Стон горы

1

Синго Огата чуть нахмурился, чуть приоткрыл рот, – похоже, он о чем-то задумался. Со стороны, может быть, и не видно, что он задумался. Кажется – он грустит.

Его сын, Сюити, сразу заметил это, но такое случалось часто, и он не встревожился.

Сюити понимал состояние отца – он не просто задумался. Он пытается что-то вспомнить.

Отец снял шляпу и опустил на колени, не выпуская ее из рук. Сюити молча взял у него шляпу и положил в багажную сетку.

– Э-эта, как ее… – В такие минуты Синго с трудом подыскивал слова. – Прислуга, которая недавно уехала в деревню, как ее звали?

– Каё, по-моему.

– Да, да, Каё. Когда она уехала?

– В четверг на прошлой неделе, значит, пять дней назад.

– Пять дней назад? Прислуга взяла расчет всего пять дней назад, а я уже не помню ни ее лица, ни как она была одета. Это ужасно.

Отец преувеличивает, подумал Сюити.

– Это случилось дня за два, за три до отъезда этой самой Каё. Я собрался на прогулку, стал надевать гэта и говорю: «Что это у меня на ноге, уж не экзема ли?» А Каё отвечает: «Ну что вы, просто натерли любимый мозоль». Честно говоря, меня это даже тронуло. Я, видимо, действительно натер мозоль на прогулке. Так вот, я подумал, что «любимый» ко мне относится. И растрогался. А теперь понимаю, что она говорила о «любимой мозоли». Так что умиляться было не от чего. Просто неграмотно выразилась. Это и сбило меня с толку. Я только сейчас сообразил, – сказал Синго. – Понимаешь мою ошибку?

– Понимаю.

– Ну да. Она просто неграмотно выразилась, и это сбило меня с толку.

Отец был из провинции и чувствовал себя в грамматике не слишком уверенно. А Сюити учился в Токио.

– Теперь я понял свою ошибку, а вот имени прислуги никак вспомнить не могу. Не помню ни лица ее, ни как она была одета. Каё прожила у нас, пожалуй, с полгода?

– Да.

Сюити давно привык к забывчивости отца и не выразил ему ни малейшего сочувствия.

А сам Синго, хоть уже и пора было привыкнуть, все же встревожился немного. Сколько он ни старался вспомнить Каё, ясно представить себе служанку не удавалось. Он пытался расшевелить свою память сентиментальными подробностями.

Вот и сейчас он вспоминает, как Каё, низко кланяясь, провожала его в прихожей. Вспоминает, как она сказала: «Ну что вы, просто натерли любимый мозоль».

Видя, как трудно восстановить в памяти один-единственный случай, когда прислуга, прожившая в доме полгода, провожала его в прихожей, Синго чувствует, что жизнь уходит.

2

Ясуко, жена Синго, старше его на год, ей шестьдесят три.

У них сын и дочь. Старшая – дочь, Фусако, у нее две девочки.

Ясуко выглядит молодо. Она не кажется старше мужа. И не потому, что Синго такой уж дряхлый, – просто считается, что жена обычно моложе мужа, и если она не выглядит старше его, то в этом нет ничего неестественного. К тому же она небольшого роста, плотная, крепко сбитая.

Ясуко никогда не была красавицей, а в молодости выглядела старше мужа и потому не любила выходить с ним на люди.

Синго, сколько ни думал, так и не вспомнил, с какого возраста исчезло ощущение, что жена старше его. По его расчетам, после пятидесяти. Женщина, как правило, стареет раньше, а тут все наоборот.

В шестьдесят лет у Синго случилось кровотечение. Скорее всего легочное, но он не стал ни серьезно обследоваться, ни лечиться. Правда, больше оно не повторялось.

Болезнь не состарила Синго. Наоборот, кожа разгладилась. И за те полмесяца, что он лежал в постели, губы у него стали яркими, как в молодости.

Синго раньше не жаловался на легкие. И когда в шестьдесят лет у него вдруг пошла горлом кровь, он помрачнел, приуныл, но лечиться отказался. Сюити считал это старческим упрямством, хотя дело было совсем в другом.

Ясуко спит хорошо, наверно, потому, что здорова. Иногда Синго кажется, что по ночам он просыпается только от храпа Ясуко. Она начала храпеть лет с пятнадцати, и родители без конца таскали ее по врачам, но после замужества это у нее прошло. И она снова стала храпеть лет десять назад.

Обычно Синго сжимает пальцами нос Ясуко и теребит. Если не помогает, он хватает ее за шею и трясет. Это когда он в хорошем расположении духа, а когда в дурном – еще и остро чувствует старческую немощь этого тела, многие годы лежащего рядом с ним.

В эту ночь Синго был в плохом настроении – он зажег свет и искоса взглянул на Ясуко. Потом схватил ее за шею и стал трясти. Шея в испарине.

Чтобы жена перестала храпеть, может быть, достаточно просто протянуть руку и дотронуться до нее, подумал Синго, неожиданно почувствовав к ней острую жалость.

Он взял лежавший у изголовья журнал, но было невыносимо душно и жарко; тогда он встал, вышел на веранду, широко раскрыл ставни и присел на корточки.

Была лунная ночь.

За ставнями висело платье Кикуко. Какого-то неопределенно-белого цвета. Наверно, выстирала его и забыла снять, подумал Синго, а может быть, нарочно оставила платье на улице, чтобы его вымыла ночная роса.

«Гья, гья, гья, гья», – послышался из сада стрекот. Это цикада, которая сидит на вишне, что растет слева, почти касаясь карниза. Неужели у цикады такой противный голос, усомнился Синго. И все-таки это цикада.

Интересно, цикады тоже боятся страшных снов?

Цикада подлетела и опустилась на сетку от москитов.

Синго схватил ее, но она не стрекотала.

– Немая, – пробормотал Синго. – Это другая цикада, не та, что верещала «гья».

Чтобы ее снова не приманил свет, Синго с силой подбросил цикаду к самой макушке вишни. Цикада так и не застрекотала.

Взявшись за створки ставней, он перегнулся через перила веранды и стал осматривать вишню, но так и не определил, села на нее цикада или нет. Лунная ночь кажется глубокой. И эта глубина ощущается как бесконечность.

Еще далеко до десятого августа, а цикады уже стрекочут.

Кажется, будто с листа на лист падают капли ночной росы.

Потом Синго услыхал стон горы.

Ветра нет. Вот-вот наступит полнолуние, все залито светом, и в сыром ночном воздухе чуть колышется тусклый контур деревьев, очерчивающий невысокую гору. Нет, колышется не от ветра.

Неподвижны и листья папоротника внизу под верандой, на которой стоит Синго.

В иные ночи слышен шум волн на болотистом побережье Камакура, и поэтому Синго подумал, не стон ли это моря, но нет, это был стон горы.

Он был похож на далекий стон ветра, и в нем чувствовалась глубоко скрытая мощь, как в подземном гуле. Казалось, стонет у тебя в голове, и Синго, проверяя, не шумит ли у него в ушах, помотал головой.

Стон прекратился.

Стон прекратился, но Синго охватил страх. Он похолодел – а вдруг это весть, что настал его смертный час?

Стон ветра? Стон моря? Звон в ушах? Синго нужно было все обдумать спокойно. Может быть, он слышал один из этих звуков, подумал он. Нет, то был в самом деле стон горы.

Точно пронесся дьявол и заставил гору застонать.

Оттого что ночной воздух был полон влаги, гора, и так-то крутая, казалась мрачной, неприступной стеной. Гора подступала почти вплотную к дому Синго и, хоть напоминала отвесную стену, походила скорее на половину огромного яйца.

Рядом с горой и за ней высятся другие горы, но застонала, скорее всего, именно эта гора, у дома Синго.

Из-за верхушек деревьев там и тут проглядывают звезды.

Задвигая ставни, Синго вспомнил один странный случай.

Дней десять назад он ждал приятеля в новом чайном домике. Того все не было, и гейша пришла пока только одна – две другие опаздывали.

– Снимите галстук. Жара невыносимая, – сказала гейша.

– Угу.

Синго позволил гейше снять с себя галстук.

Они не были близко знакомы, но, положив галстук в карман его пиджака, лежавшего у ниши, где висела картина, гейша начала рассказывать о себе.

Месяца два назад гейша и подрядчик, строивший этот чайный домик, полюбили друг друга и решили вместе покончить с собой. Но когда пришло время выпить цианистый калий, гейша засомневалась – хватит ли того количества, которое у них было, чтобы умереть без мучений.

– «Доза смертельная, это точно, – говорил мне тот человек. – Посмотри, каждая доза в отдельном пакетике, верно? Значит, насыпано сколько надо». Но я все равно не верила. Мои подозрения только усиливались. «Кто дал тебе порошки? Может быть, специально насыпали так мало, чтобы проучить нас обоих и заставить помучиться? Я тебя спрашиваю, какой врач или аптекарь дал тебе это, а ты твердишь одно – не могу сказать. Странно. Решили вместе умереть, а ты даже такого пустяка рассказать не можешь. Ведь потом я так и не узнаю».

«Просто фарс какой-то», – чуть не вырвалось у Синго, но он промолчал.

Гейша настояла на том, чтобы отложить самоубийство и совершить его только после того, как она попросит кого-нибудь взвесить цианистый калий.

– Вот тут он весь, я его с собой ношу.

Подозрительная история, подумал Синго. В памяти осталось, что речь шла именно о подрядчике, строившем этот чайный домик.

Гейша достала из сумочки пакетик и, развернув, показала содержимое.

– Хм, – пробормотал Синго, скользнув взглядом по пакетику. Он не мог определить, действительно ли это цианистый калий.

Задвигая ставни, он вспомнил ту гейшу.

Синго снова лег в постель, но не решился разбудить шестидесятитрехлетнюю жену, чтобы рассказать ей о страхе, который нагнал на него стон горы.

3

Сюити служил в той же фирме, что и Синго, и, кроме того, выполнял обязанности «напоминателя» при отце.

Обязанности «напоминателя» взяли на себя также Ясуко, что было вполне естественно, и Кикуко – молодая жена Сюити. Так что три члена семьи восполняли угасавшую память Синго.

В фирме эта обязанность лежала на секретарше.

Сюити зашел в кабинет отца, вынул книгу из небольшого книжного шкафа в углу и начал перелистывать ее.

– Ой-ой-ой, – воскликнул он, подходя к столу секретарши и показывая ей открытую страницу.

– Что такое? – спросил, чуть улыбнувшись, Синго.

Сюити подал ему раскрытую книгу. Там было написано:

«Здесь не утрачена идея целомудрия. Видеть друг в друге не просто любовников – вот средство, которое позволяет мужчине не страдать от любви к женщине, а женщине – от любви к мужчине, позволяет им наслаждаться и дольше любить друг друга. Таков, в общем, способ сохранить внутреннюю гармонию…»

– Где это «здесь»? – спросил Синго.

– В Париже. Писатель путешествовал по Европе.

Мозг Синго стал слишком неповоротлив, чтобы воспринимать остроты и парадоксы, но то, что он прочел, показалось ему не остротой, не парадоксом, а прекрасным прозрением.

Вряд ли эти слова произвели такое уж сильное впечатление на Сюити. Ему просто нужен был повод, чтобы договориться с секретаршей вместе пойти домой. Синго сразу это понял.

Сойдя с электрички в Камакура, Синго подумал, что хорошо бы ему условиться с Сюити одновременно возвращаться домой или приходить позже Сюити.

Автобусы были переполнены, и Синго решил пройтись пешком.

У рыбной лавки он остановился и заглянул внутрь; хозяин поздоровался с ним, и он вошел. Вода в бочонке с креветками была мутно-белая. Синго потрогал кончиком пальца лангустов. Видно, еще живые, хотя и не двигаются. Лежала гора моллюсков, и Синго решил купить их.

– Вам сколько? – спросил хозяин.

Синго немного растерялся.

– И правда, сколько? Три. Покрупнее.

– Минутку, сейчас приготовим.

Синго были неприятны натужные звуки, с какими хозяин и его сын вскрывали неподатливые раковины концом кухонного ножа.

Когда мясо моллюсков было вымыто и хозяин проворно нарезал его, в лавку вошли две девушки.

– Что вам? – спросил он, продолжая нарезать моллюсков.

– Нам ставриды.

– Сколько?

– Одну.

– Всего одну?

– Да.

– Всего одну?

Ставрида была мелкая. Но девушки не обратили внимания на издевательский тон хозяина.

Хозяин завернул ставриду в обрывок бумаги и протянул им.

Девушка, стоявшая сзади, видимо посмелее, тронула подругу за локоть.

– Может, возьмем еще и закуски, а?

Та, что была впереди и держала ставриду, все время разглядывала лангустов.

– Эти лангусты, верно, и в субботу еще будут? Мой их очень любит.

Вторая ничего не ответила.

Синго украдкой взглянул на девушку.

Современные проституточки. Спина голая, на ногах матерчатые тапочки. А сложены обе хорошо.

Хозяин сгреб нарезанное мясо моллюсков к середине кухонной доски и, раскладывая его снова в три раковины, бросил презрительно:

– Таких теперь и в Камакура развелось хоть пруд пруди.

– Ну и что же в этом плохого? Наоборот, прекрасно, – возразил Синго.

Хозяин небрежно раскладывал мясо моллюсков по раковинам, и Синго обратил внимание на такую, казалось бы, мелочь, что теперь все оно перемешалось и уже не попадет в свои раковины.

Сегодня четверг, и до субботы еще чуть ли не три дня, но в последнее время лангусты почти всегда бывают в рыбных лавках, подумал Синго. Неужели этим неотесанным девицам удается так искусно приготовить лангустов, что ими можно угощать гостей? Нет, лангусты, хоть жарь их, хоть парь, хоть вари, все равно остаются грубой, простой пищей.

Синго действительно думал о девушках с симпатией и даже потом вспоминал их с некоторой грустью.

В семье четыре человека, а он купил трех моллюсков. Просто Синго знал, что Сюити к ужину не придет, но он не сообразил, что поставит свою невестку Кикуко в неловкое положение. Когда торговец спросил: «Сколько?» – Синго, не подумав, исключил Сюити.

По дороге он зашел в магазин и купил еще плодов гинкго.

4

То, что Синго пришел домой с покупками из рыбной лавки, было случаем беспримерным, но ни Ясуко, ни Кикуко даже виду не подали, что удивлены.

Может быть, так они пытались скрыть свои чувства, не увидев Сюити, который должен был вернуться вместе с отцом.

Отдав Кикуко моллюсков и гинкго, Синго направился на кухню.

– Чашечку подслащенной воды.

– Сейчас, минутку, – сказала Кикуко, но Синго уже сам открыл водопроводный кран.

В мойке лежали лангусты и креветки. Какое совпадение. В рыбной лавке он колебался, не купить ли креветок. Но покупать и креветок, и лангустов он, разумеется, не стал бы.

Посмотрев, какого цвета креветки, Синго сказал:

– Хорошие.

Они были еще живые и блестящие.

Кикуко раскалывала гинкго тупой стороной кухонного ножа.

– На вид спелый, но все равно есть его будет нельзя.

– Ты думаешь? Мне, правда, тоже казалось, что в это время года гинкго несъедобны.

– Давайте позвоним в магазин.

– А, ладно. По вкусу моллюски, которых я купил, то же самое, что креветки. Я и решил – покупать еще и креветок совсем ни к чему.

– Удивительная предусмотрительность. – Кикуко на мгновение высунула кончик языка. – Моллюсков мы сварим прямо в раковинах, лангустов поджарим, а креветок запечем в тесте. Грибы я уже купила. Вы, отец, не сходите в огород за баклажанами?

– Хорошо.

– Помельче которые. И еще принесите немного молодой зелени. Может, действительно хватит одних креветок?

На ужин Кикуко подала двух вареных моллюсков.

Синго, немного поколебавшись, сказал:

– По-моему, должен быть еще один.

– Я подумала: у бабушки с дедушкой зубки слабенькие, и они с удовольствием поедят вдвоем без посторонних, – сказала Кикуко.

– Что?.. Не говори глупостей. В доме нет никаких внуков, а ты вдруг «дедушка».

Ясуко опустила голову и тихо засмеялась.

– Простите. – Кикуко легко поднялась и принесла еще одного вареного моллюска.

– Лучше бы мы поели вдвоем, как предлагала Кикуко, – сказала Ясуко.

Синго в душе восхитился словами Кикуко, он понимал, что они очень кстати. Ее слова помогали сгладить неловкость того, что он купил не четырех, а трех моллюсков. И с каким невинным видом она произнесла их, – нет, она далеко не глупа.

Может быть, Кикуко все время обдумывала, как лучше поступить: оставить моллюска Сюити и самой не есть или разделить с матерью одну порцию на двоих? Однако Ясуко не заметила, что творится в душе Синго.

– Все из-за того, что было всего три моллюска. Нас четверо, а ты почему-то купил три штуки, – бестактно вернулась к старому Ясуко.

– Я знал, что Сюити не придет к ужину, зачем же было покупать для него?

Ясуко грустно улыбнулась. Но, может быть, благодаря ее возрасту улыбка не выглядела такой уж горькой.

Кикуко тоже не подала вида, что огорчена. И даже не спросила, куда пошел Сюити.

Кикуко была младшей в семье из восьми братьев и сестер.

Семеро старших давно женаты, и у всех дети.

Синго иногда думал об удивительной плодовитости родителей Кикуко.

Кикуко порой жаловалась, что Синго до сих пор не может запомнить имена ее братьев и сестер.

Она родилась, когда мать решила, что детей с нее хватит, и была уверена, что уже не сможет забеременеть. Она стыдилась рожать в таком возрасте, проклинала свое нестареющее тело и пыталась выкинуть, но ничего не получилось. Роды были тяжелые – пришлось накладывать щипцы.

Кикуко говорила, что слышала об этом от самой матери, и рассказала Синго всю эту историю.

Синго не понимал, как может мать рассказывать такое дочери, не понимал, как может Кикуко рассказывать такое свекру.

Кикуко откинула тогда волосы со лба и показала тонкий шрам от щипцов.

Увидев этот чуть заметный шрам, Синго полюбил Кикуко еще сильнее.

В семье к Кикуко относились, как обычно относятся к младшему ребенку. Правда, ее не столько баловали, сколько просто нежно любили. Она была не особенно крепкого здоровья.

Когда Кикуко пришла невесткой в дом Синго, он обратил внимание, что она, сама того не сознавая, как-то очень грациозно поводит плечами. Он чувствовал в ней чистое, наивное кокетство.

Глядя на стройную, белокожую Кикуко, Синго вспоминал иногда старшую сестру Ясуко.

В молодости Синго был влюблен в нее. После ее смерти Ясуко поселилась в доме зятя, чтобы присматривать за сиротами. Она работала, не жалея себя. Ясуко мечтала занять место старшей сестры. Она любила красавца зятя, да и память о сестре была ей дорога. Сестра была удивительно красива – просто не верилось, что их родила одна мать. Муж сестры представлялся Ясуко чуть ли не сказочным героем.

Ясуко была очень удобна и зятю и детям, но зять делал вид, что не понимает ее сокровенного желания. Он жил в свое удовольствие. Казалось, Ясуко уготовано судьбой навсегда остаться прислужницей в семье покойной сестры.

Узнав об этом, Синго решил жениться на Ясуко.

Сейчас, через тридцать лет, Синго не думает, что их брак был ошибкой. Многолетний брак не определяется тем, с чего он начался.

Но все равно образ сестры Ясуко прочно поселился в их сердцах. Ни Синго, ни Ясуко никогда не заговаривали о ней, но и забыть ее не могли.

Когда сын женился и в дом пришла Кикуко, воспоминания Синго снова вспыхнули, словно их осветило молнией, но теперь они не были для него так уж болезненны.

Не прошло и двух лет с тех пор, как Сюити женился на Кикуко, а уже завел себе женщину. Для Синго это было удивительно.

В отличие от Синго, выходца из деревни, которому пришлось много пережить в юные годы, Сюити никогда не страдал от любви, его не мучили страсти.

По нему никогда невозможно было заметить, что его что-то угнетает. Синго так и не удалось понять, когда Сюити впервые узнал женщину.

Сейчас Сюити определенно связался с какой-нибудь гейшей, а может быть, даже с проституткой, осуждал его Синго.

А эта секретарша из фирмы – с ней он, наверно, просто ходит на танцы, и не исключено, что она нужна ему лишь для того, чтобы усыплять отцовскую бдительность, думал Синго. Во всяком случае, его любовница не такая уж красавица. Красавицей Синго считал Кикуко. С тех пор как у Сюити появилась женщина, их близость с Кикуко, казалось, стала иной. Весь облик Кикуко изменился.

Проснувшись среди ночи, – это произошло, когда на ужин были вареные моллюски, – Синго услышал голос Кикуко, такого голоса у нее еще не было никогда.

Кикуко не знает, что у Сюити есть женщина, думал Синго.

– Неужели отец, купив на одного моллюска меньше, решил таким способом извиниться за тебя? – шептала она.

Нет, Кикуко, разумеется, ничего не знает, но, может быть, она все же догадывается, что здесь замешана женщина?

Не успел он задремать, как наступило утро. Синго вышел взять газету. Луна стояла еще высоко. Наскоро просмотрев газету, он снова лег.

5

На вокзале в Токио Сюити быстро вскочил в электричку и занял место, а когда вслед за ним вошел Синго, он встал и уступил место отцу.

Потом достал из своего кармана очки отца и вместе с вечерним выпуском газеты протянул Синго. У Синго тоже были с собой очки, но обычно он их где-нибудь оставлял, и поэтому Сюити носил для него запасные.

Перегнувшись через газету к Синго, Сюити сказал:

– Сегодня я говорил с Танидзаки – у нее есть школьная подруга, которая хочет пойти в прислуги. Нам ведь нужна.

– Да? А это ничего, что она подруга Танидзаки?

– А что тут такого?

– Эта прислуга все выспросит у Танидзаки и, чего доброго, расскажет о твоих делах Кикуко.

– Глупости. Что она может рассказать?

– Тебе бы надо знать, какого сорта эти девицы, что идут в прислуги. – Синго снова уткнулся в газету.

Когда они сошли в Камакура, Сюити сказал:

– Танидзаки рассказывала тебе что-нибудь обо мне?

– Ничего не рассказывала. Она со мной как немая.

– Правда? Это неприятно. Послушай, отец, я немного приударяю за твоей секретаршей, а ты недоволен, может быть, даже осуждаешь меня.

– Что ж тут удивительного. Во всяком случае, постарайся, чтобы Кикуко ничего не узнала.

Сюити, словно теперь-то уж скрывать нечего, сказал:

– Нет, все-таки Танидзаки что-то тебе рассказала.

– Неужели Танидзаки соглашается развлекаться с тобой, зная, что у тебя есть жена?

– Да, пожалуй. Отчасти из ревности.

– Чепуха.

– Я ее брошу. Хочу бросить.

– Мне непонятны твои рассуждения. Раз уж на то пошло, давай поговорим откровенно.

– Когда брошу, все начистоту расскажу.

– Так или иначе, постарайся, чтобы Кикуко ничего не узнала.

– Хорошо. Но Кикуко, наверно, уже все знает.

– Ты думаешь?

Синго помрачнел.

Вернувшись домой, он все еще был мрачен, а после ужина молча встал из-за стола и ушел в свою комнату.

Кикуко принесла ему кусок арбуза.

– Кикуко, соль забыла, – вошла вслед за ней Ясуко.

Кикуко и Ясуко присели на корточки у двери.

– Ты не слыхал, как Кикуко кричала: отец, арбуз, арбуз? – спросила Ясуко.

– Не слыхал. Я знал, что его положили охладить.

– Кикуко, он не слыхал, – обернулась к ней Ясуко.

– Отец почему-то сегодня сердитый.

Немного помолчав, Синго сказал:

– Что-то в последнее время у меня плохо с ушами. На днях открыл ставни на веранде, чтобы проветрить комнату, и мне послышалось, будто стонет гора за домом. А бабка спокойно спала себе.

Ясуко и Кикуко посмотрели на гору.

– Разве бывает, чтобы гора стонала? – удивилась Кикуко.

– Когда-то давно я спрашивала об этом у матери. И она мне сказала, что ее старшая сестра слышала стон горы перед смертью.

Синго вздрогнул. Забыть такое непростительно, подумал он. Как же он не вспомнил об этом, услышав стон горы?

Кикуко, взволнованная, тоже молчала, на этот раз она не повела своими красивыми плечами.

Крылья цикады

1

Приехала дочь, Фусако, с двумя детьми. Старшей четыре года, младшей еще и года нет.

Неужели Фусако и дальше будет рожать с такими интервалами? Конечно, о следующем ребенке говорить еще рано, но Синго все-таки спросил невзначай:

– Заведешь еще одного?

– Нет, отец, больше не хочу. Разве я тебе не говорила? – Фусако небрежно положила девочку и, распеленывая ее, спросила: – А ваша Кикуко еще не решила завести?

Она тоже сказала это невзначай, но лицо Кикуко, повернутое в сторону ребенка, застыло.

– Оставь, пусть девочка полежит так, – сказал Синго.

– Кунико, а не «девочка». Ты же знаешь, что имя ей дали по деду.

Каким стало лицо Кикуко, заметил, по-видимому, только Синго.

Но и он не придал этому значения и с нежностью следил, как сучит ножками освобожденный младенец.

– Оставь ее. Видишь, как ей хорошо. Раньше было, наверно, жарко, – сказала Ясуко, придвигаясь к ребенку и поглаживая ему животик и ножки. – Сейчас твоя мамочка и сестричка примут ванну и будут чистенькие.

– Дать полотенце? – вскочила Кикуко.

– Я привезла с собой, – сказала Фусако.

Значит, приехала не на один день.

Фусако стала вынимать из фуросики полотенце и смену белья; к ее спине угрюмо прижалась старшая дочь Сатоко. С тех пор как они вошли, она не произнесла ни слова. У Сатоко были черные густые волосы.

Синго узнал этот фуросики, в котором Фусако принесла свои вещи; он даже вспомнил, что она взяла его из дому, когда выходила замуж.

Фусако с Кунико на спине, одной рукой волоча Сатоко, другой поддерживая тяжелый узел, пришла с вокзала пешком. Ну и дела, подумал Синго.

Противный ребенок эта Сатоко, которую нужно вот так тащить за собой. И капризная, а матери и без того нелегко, она из сил выбивается.

Интересно, думал Синго, ведь Ясуко, наверно, не особенно приятно, что Кикуко всегда следит за собой?

Когда Фусако ушла в ванную, Ясуко стала поглаживать запревшие места на ножках девочки.

– По-моему, она покрепче Сатоко, тебе не кажется?

– Может быть, потому, что родилась, уже когда у родителей все наладилось и они перестали ругаться, – сказал Синго.

– А Сатоко родилась, когда у родителей как раз все стало разлаживаться, и это на нее повлияло.

– Что понимает четырехлетний ребенок?

– Все понимает. Это определенно на нее повлияло.

– Нет. Сатоко с самого рождения…

Ребенок неожиданно проворно перевернулся на живот, пополз вперед и, ухватившись за сёдзи, встал на ножки.

– Ой-ой! – Кикуко взяла девочку за руку и повела в соседнюю комнату.

Ясуко тоже встала. Подняла кошелек, лежавший рядом с вещами Фусако, и заглянула в него.

– Что ты делаешь? – Синго сказал это тихо, но он весь дрожал от возмущения. – Положи.

– Это еще почему? – спросила Ясуко.

– Говорю положи, значит, положи. Зачем ты его взяла? – У Синго дрожали руки.

– Во всяком случае, не для того, чтобы что-то украсть.

– Это хуже, чем воровство.

Ясуко положила кошелек на место. Но все же сказала:

– Чем это плохо, присмотреть за своей дочерью? Вернется домой, а детям еды купить не на что, что она будет делать? Просто я хотела узнать, как у Фусако с деньгами.

Синго зло взглянул на Ясуко.

Фусако вернулась из ванной.

Ясуко, чтобы поскорей закончить неприятный ей разговор, сказала:

– Послушай, Фусако, я заглянула сейчас в твой кошелек, а дед изругал меня. Может, я и вправду плохо поступила. Ты уж меня прости.

– Да нет, что ж тут плохого?

Синго стало еще противнее оттого, что Ясуко рассказала обо всем Фусако.

По мнению Ясуко, между матерью и дочерью такие отношения вполне естественны, и, может быть, так оно и есть, думал Синго, а то, что он весь дрожит, – это, наверно, потому, что откуда-то из глубины у него поднимается старческая усталость.

Фусако заметила, как покраснел отец, и испугалась его гнева гораздо больше, чем материнского обыска.

– Пожалуйста, смотри сколько хочешь. Пожалуйста, – сказала она почти с отчаянием и положила кошелек перед матерью.

Это еще больше разозлило Синго.

Ясуко не притрагивалась к кошельку.

– Аихара уверен, что, если у меня не будет денег, я не смогу уйти из дому, поэтому в кошельке пусто, – сказала Фусако.

Девочка, которую вела Кикуко, потеряв вдруг равновесие, упала. Кикуко подхватила ее и подошла к ним.

Фусако, подняв кофту, дала дочери грудь.

Фусако никогда не отличалась красотой, но тело у нее приятное, и сложена она хорошо. Грудь еще не потеряла формы. Налитая молоком, она кажется большой и упругой.

– Воскресенье, а Сюити почему-то нет дома? – спросила о брате Фусако.

Но тут же она поняла, что своим вопросом не улучшила настроения отца и матери.

2

Синго подошел уже почти к самому дому, но остановился и стал рассматривать подсолнухи, росшие в соседнем дворе.

Задрав голову, он приблизился к ним. Подсолнухи, склонив макушки, высились по обе стороны калитки, и когда между ними встал Синго, проход оказался загорожен.

Подошла девочка, жившая в этом доме. Она остановилась за спиной Синго и терпеливо ждала.

Она, конечно, могла пройти в калитку, протиснувшись боком между Синго и подсолнухом, но девочка узнала Синго и поэтому терпеливо ждала.

Наконец Синго заметил ее.

– Какой огромный цветок. И красивый, – сказал он.

Девочка чуть смущенно улыбнулась.

– У каждого по одному цветку.

– По одному. Вот почему они такие большие. Давно расцвели?

– Да.

– Сколько дней, как расцвели?

Девочка, которой было лет двенадцать-тринадцать, не смогла ответить. Задумавшись, она посмотрела на Синго, потом вместе с ним снова уставилась на подсолнухи. Девочка была загорелая, круглолицая, а руки и ноги худые-прехудые.

Отступая, чтобы пропустить девочку, Синго посмотрел на другую сторону улицы – там, у домов, тоже росли подсолнухи.

На одном было даже три цветка. Правда, вдвое меньше, чем эти, у дома девочки, и все на самой верхушке.

Синго пошел к своему дому, все время оглядываясь на подсолнухи.

– Отец, – раздался голос Кикуко.

Кикуко стояла за спиной Синго. В руке у нее была корзина, из которой торчали стручки сои.

– Идете домой? И по дороге любуетесь подсолнухами?

Кикуко было неприятно – не оттого, что Синго разглядывает подсолнухи, а оттого, что он снова пришел без Сюити и как ни в чем не бывало смотрит на цветы.

– Какие великолепные, – сказал Синго. – Как головы великанов, правда?

Кикуко безучастно кивнула.

Слова «головы великанов» пришли ему на ум только сейчас. Раньше, глядя на них, он совсем так не думал.

Но, сравнив цветы подсолнуха с головами великанов, Синго вдруг ощутил их мощь. И одновременно – поразительное их совершенство.

Лепестки как венец, а в центре, занимая большую часть круглого цветка, тычинки и пестики. Плотно пригнанные друг к другу, они буквально усеивают цветок. Но нет и намека на борьбу – между ними царят мир и спокойствие. И бьющая через край мощь.

Цветы больше, чем голова человека. Поразительное совершенство этих цветов, которое так остро почувствовал Синго, связалось у него в мыслях с совершенством человеческого мозга.

В этом удивительном богатстве, созданном природой, есть могучее мужское начало, подумал Синго. Диск набит тычинками и пестиками – значит, в нем сразу оба начала: и мужское и женское, но Синго ощущал в цветке лишь мужское начало.

Солнце садилось, и вместе с ним опускалась вечерняя тишина.

Лепестки вокруг диска, набитого тычинками и пестиками, казались девушками в желтых нарядах.

Рядом стояла Кикуко, и ей могло показаться странным его поведение. Синго отвернулся от подсолнухов и направился домой.

– Знаешь, в последнее время у меня что-то с головой не в порядке. Может быть, поэтому, глядя на подсолнухи, я все время думаю о голове. Разве голова не так же прекрасна, как этот цветок? И раньше, в электричке, я думал, как хорошо было бы отдать голову в чистку или в починку. Конечно, отрубать голову чересчур жестоко, но осторожно снять ее с шеи и сдать, как белье в стирку, в университетскую клинику, – разве это немыслимо? В клинике промоют мозги, починят неисправные части, а твое тело пока – три дня или, если нужно, неделю – будет спокойно спать. Спокойно, без всяких сновидений.

Кикуко чуть опустила веки.

– Вы, наверно, устали, отец? – сказала она.

– Да. Сегодня в фирме отбоя от посетителей не было. Не успею затянуться сигаретой, тут же кладу ее в пепельницу. Снова закуриваю и снова кладу в пепельницу. Смотрю – лежат три одинаковых окурка и дымят. Мне даже неловко стало.

Синго и впрямь мечтал в электричке о промывке мозгов, но не столько об этом, сколько о спокойно спящем теле. Как прекрасен сон тела, лишенного головы. Он устал, это верно.

Сегодня под утро он два раза видел сны, и в обоих снах появлялся покойник.

– Может быть, вам взять отпуск? – сказала Кикуко.

– Я действительно думаю взять отпуск и поехать в горы. Ведь снять голову и сдать ее в ремонт невозможно. Хочу посмотреть горы.

– Хорошо бы вы в самом деле поехали, – сказала чуть кокетливо Кикуко.

– Да. Но ведь сейчас у нас Фусако. Она, наверно, тоже приехала, чтобы немного отдохнуть. Пожалуй, из-за Фусако мне лучше побыть дома? Или, может, наоборот, лучше не быть дома? Как ты думаешь?

– О, как я завидую Фусако – у нее такой хороший отец.

Кикуко сказала это странным тоном.

Не потому ли Синго рассказывал Кикуко всякие выдумки, морочил ей голову, чтобы невестка не заметила, как ему неприятно, что сын снова не пришел вместе с ним? Может быть, он делал это безотчетно, но такая причина все-таки тоже была.

– Ох, какая ты сегодня ехидная. – Синго сказал это без всякой злобы, но Кикуко удивилась. – Нет, если бы я был хорошим отцом, с Фусако всего этого не случилось бы.

Кикуко стало неловко. Щеки покраснели, покраснели даже уши.

– Нет, отец, это не ваша вина.

В голосе Кикуко Синго уловил нотки утешения.

3

Синго не любил холодных напитков даже летом. Это повелось издавна – Ясуко никогда не поила его холодным.

И утром, встав с постели, и вечером, вернувшись домой, он первым делом выпивал несколько чашек горячего чая – так было заведено, и Кикуко сразу же усвоила это.

Вот и сейчас, не успел Синго прийти домой, полюбовавшись подсолнухами, как Кикуко уже подала ему чай. Отпив половину, Синго переоделся в легкое кимоно и с чашкой в руках вышел на веранду. Прогуливаясь по ней, он прихлебывал чай.

Кикуко принесла ему влажное холодное полотенце и сигареты и снова наполнила чашку горячим чаем. Потом принесла вечерний выпуск газеты и очки.

Синго обтер лицо холодным полотенцем, очки надевать не хотелось, и он стал осматривать сад.

Заросший зеленью сад. В дальнем углу беспорядочно разрослись кустистый клевер и пампасовая трава, уже почти одичавшие.

В зарослях клевера летали бабочки. Они мелькали между ярко-зелеными листьями, и казалось, что их там великое множество. Синго все ждал, что вот они взлетят над клевером или полетят прочь, но бабочки упорно порхали в зарослях.

Синго неотрывно глядел на них, и ему вдруг показалось, что там существует какой-то свой, крохотный мир. Показались загадочно-прекрасными крылья бабочек, мелькавшие между листьями.

Синго неожиданно вспомнил, как однажды ночью, незадолго до полнолуния, между деревьями на горе мерцали звезды.

На веранду вышла Ясуко и опустилась на колени. Обмахиваясь веером, она сказала:

– Сюити сегодня опять придет поздно?

Синго не повернул головы.

– Посмотри, в клевере летают бабочки. Видишь?

– Вижу.

Вдруг бабочки взлетели над зарослями, будто им стало неприятно, что Ясуко видит их. Бабочек было три.

– О, целых три.

Бабочки были маленькие и невзрачно-тусклые.

Прочертив на дощатом заборе косую линию, бабочки полетели к сосне у соседнего дома. Все три, одна за другой, четко сохраняя дистанцию, стремительно поднялись к самой верхушке сосны. Сосна не была ухоженным садовым уродцем – она взмывала высоко вверх.

Вскоре неизвестно откуда выпорхнула одна из бабочек, пересекла сад и снова закружилась над клевером.

– Сегодня утром, перед тем как проснуться, я дважды видел во сне покойников, – сказал Синго. – Тацумия угощал меня гречневой лапшой.

– И ты ел эту лапшу?

– А что, не надо было?

«Неужели можно умереть, поев во сне того, чем тебя кормит покойник?» – подумал Синго.

– Как же это было? Я вроде бы ее не ел. Но лапша была на вид вкусная.

Кажется, он действительно проснулся, так и не поев гречневой лапши.

Синго и сейчас помнит четырехугольный бамбуковый поднос с высокими бортами – черными снаружи и ярко-красными внутри, даже цвет лапши, которая лежала на нем, и то помнит.

Не знает только, видел ли эти цвета во сне или они появились в момент пробуждения. Во всяком случае, сейчас он отчетливее всего представляет себе эту гречневую лапшу. Все остальное поблекло.

На циновке – поднос с лапшой. И перед ним как будто стоял Синго. А Тацумия и его семья как будто сидели. И как будто Синго не хватило подушки для сидения. Было странно, что Синго стоит, но он как будто остался стоять. Вот и все, что он помнит.

Этот сон пробудил Синго, но и проснувшись, он отчетливо помнил его. Утром еще помнил. А к вечеру почти совсем забыл. В памяти всплывала лишь сцена с гречневой лапшой, а все, что было до и после нее, – стерлось.

Тацумия – так звали умершего несколько лет назад столяра, которому было за семьдесят. Синго любил этого мастера, работавшего в старой манере, и время от времени заказывал ему что-нибудь. Но Тацумия был ему не настолько близок, чтобы присниться через три года после смерти.

Лапша появилась во сне, наверно, потому, что мастерская соединялась со столовой, и, находясь в мастерской, Синго нередко разговаривал со стариком, когда тот сидел в столовой, но в саму столовую Синго ни разу не заходил. Поэтому ему все-таки было удивительно, откуда взялся этот сон с лапшой.

У Тацумия было шестеро детей, все дочери.

Сейчас, вечером, Синго никак не может вспомнить, была ли эта девушка одной из дочерей Тацумия. Но во сне он дотрагивался до девушки.

Он точно помнит, что дотрагивался. А вот кто была эта девушка, никак не может вспомнить. Даже не представляет себе, что бы помогло ему вспомнить.

Проснувшись, он, кажется, прекрасно знал, кто эта девушка. И даже сегодня утром, задремав и снова пробудившись, отчетливо представлял себе, кто она. А вот сейчас, вечером, никак не может вспомнить.

Это было продолжение сна о Тацумия, и поэтому он предположил, что девушка – одна из его дочерей, но уверенности не было. Начать с того, что Синго просто не мог вспомнить лица ни одной из дочерей Тацумия.

Это, безусловно, было продолжением того сна, но он не помнил ничего, кроме лапши. Сейчас он припоминает, что, когда проснулся, отчетливее всего ему виделась именно гречневая лапша. Но не была ли суть сновидения в том, что оно должно было рассыпаться от страха прикоснуться к девушке?

Нет, страх этот не был столь велик, чтобы он проснулся от него.

Никаких обстоятельств, с которыми все это было связано, он тоже не помнил. И облик девушки исчез, и вспомнить его не удавалось. Единственное, что осталось в памяти Синго, – ощущение чего-то мягкого. Он только коснулся ее рукой, и она никак не ответила на его прикосновение. Она уклонилась.

Синго даже наяву не позволял себе так вольничать с женщинами. Это было тем более немыслимо, что ему приснилась молодая девушка.

Синго исполнилось уже шестьдесят два года – странно, что ему снятся такие легкомысленные сны, собственно, даже не легкомысленные, а, скорее, бесконечно унылые, недоумевая подумал он, когда проснулся.

Но сразу же заснул снова. И сразу же увидел еще один сон.

Толстый, обрюзгший Аита с графинчиком сакэ в руке вошел в дом Синго. Он, видимо, много выпил, лицо у него красное, как будто его ошпарили, и ведет себя как пьяный.

Из всего сна Синго помнит только это. Но он не представляет себе, где все это происходило, – в теперешнем его доме или в том, где он жил раньше.

Аита лет десять назад был директором фирмы, где работает Синго. В конце прошлого года он умер от кровоизлияния в мозг. За несколько лет до смерти он сильно похудел.

– Я видел еще один сон. Это был Аита с графинчиком сакэ в руке. Он пришел к нам домой, – сказал Синго, обращаясь к Ясуко.

– Аита-сан? Если это действительно был Аита-сан, разве мог он напиться? Странно.

– Это верно. У него ведь была астма, и, когда у него случилось кровоизлияние в мозг, мокротой забило горло, и он задохнулся. Он действительно не пил. И всегда носил с собой пузырек с лекарством.

И все-таки во сне в мозгу Синго удивительно отчетливо всплыл облик Аита, широко шагающего пьяной походкой.

– Значит, вы с Аита устроили пирушку?

– Нет, совсем не пили. Аита только подошел ко мне, даже сесть не успел, как я проснулся.

– Плохо это. Покойники, да еще двое.

– Пришли, наверно, забрать меня с собой, – сказал Синго.

В этом году умерло много близких. Так что появление покойников во сне, пожалуй, вполне естественно.

Однако и столяр, и Аита явились не покойниками. В снах Синго они были живыми людьми.

Лица Тацумия и Аита, да и облик каждого из них, как они предстали ему сегодня утром во сне, Синго видел вполне отчетливо. Гораздо отчетливее, чем если бы он вспоминал их. Пьяное красное лицо Аита – такого он никогда не видел в жизни, но сейчас помнит каждую черточку.

Так ясно стоят перед его глазами и Тацумия, и Аита, а вот вспомнить лицо девушки, до которой он дотрагивался, никак не удается. Синго даже не знает, кто она. Почему? Непонятно.

Синго подумал: может быть, угрызения совести заставили его забыть девушку? Нет. Он ведь тогда еще спал, еще не проснулся как следует, как же он мог думать о нравственной стороне своего поступка. Он испытал лишь отчаяние.

Синго не удивило, почему он увидел во сне отчаяние.

Ясуко об этом он, разумеется, ничего не сказал.

Из кухни доносились голоса Кикуко и Фусако, готовивших ужин. Голоса были, пожалуй, слишком громкими.

4

Каждую ночь в дом залетают с вишни цикады.

Выйдя в сад, Синго подошел к вишне.

Со всех сторон засвистели крылья цикад, взлетавших с дерева. Синго поражало их количество, но еще больше поражал свист крыльев. Казалось, летят не цикады, а стая воробьев.

Синго снова и снова осматривал огромное дерево – цикады все еще взлетали с него.

Облака, сплошь застлавшие небо, неслись на восток. Судя по погоде, двести десятый день не сулит бед[18]. Но сегодня ночью подует, наверно, ветер с гор и температура понизится, подумал Синго.

Пришла Кикуко.

– Что случилось, отец? С чего это цикады так всполошились?

– Действительно, переполох такой, как будто стряслась страшная беда. Есть выражение «свистящие крылья уток», но я просто поразился, до чего пронзительно свистят крылья цикад.

Кикуко держала в руке иголку с красной ниткой.

– А меня не так поразил свист, как ужасный стрекот, который они подняли.

– Я как-то не обратил внимания на стрекот.

Синго посмотрел, что делала Кикуко. Она шила красное детское кимоно. Из старого нижнего кимоно Ясуко.

– Сатоко все еще забавляется с цикадами? – спросил Синго.

Кикуко кивнула. Потом сказала, почти не разжимая губ:

– Да.

Для Сатоко, которая жила в Токио, цикады были диковинкой, а может быть, таков уж был ее нрав, но первое время она их боялась, и тогда Фусако обрезала однажды ножницами крылья певчей цикаде и дала ее дочери. После этого Сатоко, стоило ей поймать цикаду, всегда просила Ясуко или Кикуко обрезать крылья.

Ясуко это было очень неприятно. Она говорила, что в детстве Фусако не была такой жестокой. Говорила, что такой жестокой сделал Фусако ее муж.

Ясуко прямо-таки побледнела, увидав, как певчую цикаду с обрезанными крыльями тащит полчище рыжих муравьев.

Синго был этим озадачен, даже поражен: раньше никогда такой пустяк не вывел бы Ясуко из себя.

Но тут она разволновалась, вероятно, потому, что ее охватило дурное предчувствие. Синго прекрасно понимал, что дело совсем не в цикаде.

Девочка приставала до тех пор, пока взрослые не сдавались и не обрезали крылья цикаде, а Сатоко потом не знала, куда ее девать. Она притворялась, что собирается как следует спрятать цикаду, и с мрачным видом выбрасывала ее в сад. Понимая, что взрослые следят за тем, что она делает.

Фусако каждый день жаловалась Ясуко на свою жизнь, но не говорила, когда собирается вернуться домой, из чего можно было заключить, что самый важный для нее разговор еще впереди.

Ложась в постель, Ясуко пересказывала Синго жалобы дочери. Большую часть жалоб Фусако Синго пропускал мимо ушей, но чувствовал, что она рассказывает не всё.

Конечно, она приехала, чтобы посоветоваться с родителями, но тридцатилетней женщине, имеющей собственную семью, делиться с родителями совсем не легко. И взять обратно в дом дочь с двумя детьми тоже нелегко. Так разговор все откладывался со дня на день – событиям предоставляли идти своим чередом.

– Очень уж ласков отец с Кикуко, – сказала однажды Фусако.

Это было во время ужина, когда за столом сидели и Сюити, и Кикуко.

– Конечно. Мы и должны быть ласковы с Кикуко, – невозмутимо ответила Ясуко.

То, что сказала Фусако, не требовало ответа, но Ясуко все же ответила. Хотя она при этом улыбалась, слова ее были рассчитаны на то, чтобы одернуть Фусако.

– И в этом нет ничего удивительного – ведь Кикуко тоже ласкова с нами.

Кикуко покраснела от удовольствия.

Ясуко говорила как будто добродушно. Но в ее голосе слышалось и осуждение дочери.

Чувствовалось, что она любит счастливую на вид невестку и не любит несчастную на вид дочь. Казалось даже, что в ее словах таился жестокий, злой умысел.

Синго объяснил это тем, что Ясуко была недовольна собой. Нечто схожее испытывал и сам Синго. Но для Синго это все-таки было несколько неожиданно, он сомневался в том, пристало ли Ясуко, пожилой женщине, матери, обнаруживать свои чувства перед несчастной дочерью.

– Меня это не устраивает. Со мной, ее мужем, вы не так ласковы, – сказал Сюити, и это не было шуткой.

Что Синго трогательно относится к Кикуко, прекрасно знала и сама Кикуко, не только Сюити и Ясуко, и об этом уже никто не заговаривал, а Фусако вдруг взяла и заговорила, – Синго стало очень грустно.

Для него Кикуко была единственным светлым оконцем в их угрюмом, мрачном доме. Дети Синго не такие, как ему хотелось бы, да и сами они не способны жить, как хотелось бы им, и от этого бремя кровного родства было для Синго еще невыносимее. Только молодая невестка радовала его.

Он действительно был с нею ласков, – еще бы, она была светлым лучом во мраке его одиночества. Так он баловал себя – его трогательное отношение к Кикуко было для него сладким бальзамом.

Тревоги и переживания Синго, связанные с его возрастом, ничуть не волновали Кикуко. Она его вовсе не остерегалась.

Слова Фусако как бы убивали маленькую тайну Синго.

Это было за ужином дня три-четыре назад.

И вот сейчас, стоя под вишней и вспоминая о цикадах Сатоко, он припомнил слова, сказанные тогда Фусако.

– Фусако решила поспать днем?

– Да, она укачивала Кунико и сама заснула вместе с ней, – ответила Кикуко, глядя в глаза Синго.

– Забавная эта Сатоко. Как только Фусако начинает укачивать Кунико, Сатоко тут как тут – прижмется к матери и тоже засыпает. Так приятно на них смотреть.

– Ласковая.

– Бабка не любит внучку, а ведь когда ей исполнится лет четырнадцать-пятнадцать, она будет очень похожа на нее – даже храпеть начнет, как она.

Кикуко растерялась.

Она вернулась в комнату, где до этого шила, Синго направился в другую, но она окликнула его:

– Отец, оказывается, вы ходите на танцы?

– Что? – Синго обернулся.

– Это уже всем известно. Я была так удивлена.

Синго действительно позавчера ходил со своей секретаршей в дансинг-холл.

Сегодня воскресенье. Значит, за вчерашний день эта Хидэко Танидзаки проболталась Сюити, а Сюити рассказал Кикуко – не иначе.

Уже много лет Синго не ходил на танцы. И когда он пригласил Хидэко, та была поражена. Сказала, что, если она пойдет с Синго, в фирме начнутся пересуды и ей это будет неприятно. А мы никому не скажем, предложил Синго. И вот на следующий же день она поспешила рассказать обо всем Сюити.

Все выведав у Хидэко, Сюити и вчера и сегодня делал вид, что ничего не знает. А сам тут же все разболтал жене.

Сюити, наверно, часто ходил с Хидэко на танцы, потому-то Синго и решил пригласить ее. Он надеялся, что в дансинг-холле, куда он пойдет с Хидэко, возможно, будет и женщина, с которой встречается Сюити.

Однако, придя туда, Синго не смог определить эту женщину по внешности, а спрашивать не стал.

У Хидэко, когда она оказалась с неожиданным для нее кавалером – Синго, словно бы закружилась голова, девушка стала вести себя неестественно, и Синго весь сжался, почувствовав в ней опасность для себя.

Хидэко всего двадцать два года, но ее грудь уже достаточно велика, чтобы наполнить ладонь. И Синго неожиданно стали вспоминаться порнографические открытки.

Вспоминать порнографические открытки в такой безумной толчее было смешно и даже как-то нелепо.

– В следующий раз пойду с тобой, Кикуко, – сказал Синго.

– Правда? В самом деле, сводите меня.

Кикуко раскраснелась.

Интересно, догадывается ли она, что он пошел на танцы только из-за любовницы Сюити?

Синго совсем не волновало, что дома узнали о его походе на танцы, и растерялся он только от неожиданности, испугавшись, что Кикуко разгадает его тайное намерение увидеть любовницу Сюити.

Вернувшись на веранду, Синго прошел по ней в комнату Сюити и, стоя в дверях, сказал:

– Обо всем выведал у Танидзаки?

– Это ведь новость, которая касается нашего дома.

– Подумаешь, какая новость. Когда ты снова пойдешь с ней на танцы, купи ей приличное платье. Ладно?

– Ха-ха. Неужели, отец, тебе было стыдно?

– Оставь, пожалуйста. Просто она была в кофточке и юбке, а это не годится.

– У нее все есть. Только ты пригласил ее неожиданно, поэтому она была плохо одета. Если договориться с ней заранее, найдет что надеть, – сказал Сюити и отвернулся.

Пройдя мимо Фусако, спавшей с детьми, Синго вошел в столовую и посмотрел на большие стенные часы.

– Уже пять, – пробормотал он, словно бы проверяя время.

Пламя облаков

1

Газеты писали, что двести десятый день пройдет, по всей вероятности, благополучно, но как раз в ночь на двести десятый день разразился тайфун.

Синго уже давно забыл, что видел эту заметку. Да ее, собственно, и нельзя было назвать прогнозом погоды. Впрочем, когда тайфун стал приближаться, появились и прогнозы, и предостережения.

– Давай вернемся сегодня домой пораньше, – торопил сына Синго.

Его секретарша Хидэко помогла ему одеться, а потом и сама стала поспешно собираться. Когда она надела белый прозрачный плащ, грудь у нее исчезла, точно ее раздавили.

С тех пор как Синго заметил на танцах невзрачную грудь Хидэко, эта грудь все время привлекала его внимание.

Хидэко быстро сбежала вслед за Синго и Сюити по лестнице и теперь стояла вместе с ними у выхода. Шел такой проливной дождь, что страшно было даже выглянуть наружу.

– Тебе куда? – начал было Синго и тут же осекся. Он задавал этот вопрос уже раз двадцать, но запомнить ответа не мог.

На вокзале в Камакура тоже стояли под навесом люди, сошедшие с поезда, и смотрели на бушующие потоки дождя.

Подойдя к дому, у которого росли подсолнухи, они услышали сквозь рев ветра и дождя песню из «Парижского праздника».

– Какая она легкомысленная, – сказал Сюити.

Они знали, что это пластинка Лиз Готи и поставила ее Кикуко.

Песня кончилась и тут же началась снова.

Примерно в середине песни послышался шум закрываемых ставней.

Потом они услышали, как Кикуко, захлопывая ставни, подпевает пластинке.

Из-за бури и песни Кикуко не заметила, что они вошли в прихожую.

– Ужас какой! Промочил ноги, – сказал Сюити, снимая в прихожей ботинки.

Прибежала Кикуко.

– О, вы уже вернулись?! – Ее переполняла радость.

Сюити протянул ей ботинки.

– Наверно, отец тоже промок, – сказала Кикуко.

Пластинка кончилась. Кикуко опустила иглу снова и теперь стояла, держа в охапке мокрую одежду Синго и Сюити.

Завязывая пояс, Сюити сказал:

– Кикуко, твой проигрыватель на улице слышен.

– Мне было страшно, вот я и сделала погромче. Я места себе не находила – так за вас беспокоилась.

Кикуко действительно была весела и оживленна, словно в нее вселился тайфун.

Идя на кухню, чтобы налить Синго чаю, она все время напевала.

Сюити любил парижских шансонье и покупал их пластинки.

Он знал французский. Кикуко совсем не понимала по-французски, но Сюити научил ее произносить французские слова, и она пела, довольно хорошо подражая певцам. Например, Лиз Готи в «Парижском празднике» поет о девушке, которой так грустно, что она готова умереть. У Кикуко и в мыслях не было умирать – она просто наслаждалась, неумело ведя песню своим слабым голоском.

Когда Кикуко выходила замуж, школьные подруги подарили ей набор пластинок с колыбельными песнями мира. И она первое время без конца ставила их. Если не было никого поблизости, она подпевала пластинке.

Синго очень нравились эти песни. Они, казалось ему, созданы в честь женщины.

Кикуко, слушая колыбельные песни, вспоминала свое девичество.

– Когда я умру, поставьте на моих похоронах пластинку с колыбельной песней. Ладно? И никаких молитв, никаких надгробных речей не нужно, – попросил однажды Синго невестку. Он говорил как бы шутя, но на глаза его навернулись слезы.

Кикуко до сих пор не родила ребенка, и колыбельные песни ей, по-видимому, наскучили – Синго давно их не слышал.

Песня из «Парижского праздника» уже кончалась, но вдруг стала еле слышна, а потом совсем смолкла.

– Отключили свет, – сказала из столовой Ясуко.

– Да, действительно, отключили. И сегодня света уже не будет. – Кикуко сняла пластинку. – Мама, давайте поужинаем пораньше.

Во время ужина ветер, пробивавшийся в щели, три раза задувал тонкую свечу.

Сквозь бурю слышался рев моря, и этот рев взвинчивал страх еще сильнее, чем вой бури.

2

Синго преследовал запах погашенной свечи.

Дом содрогался под порывами ветра, Ясуко нащупала коробок спичек, заранее положенный около постели, и встряхнула его, чтобы убедиться, что он не пустой, и чтобы напомнить Синго, что спички приготовлены.

Потом она нашла руку Синго. Она не схватила ее, а лишь слегка прикоснулась к ней.

– Все в порядке?

– В порядке. В саду может что-нибудь унести ветром, но выйти все равно невозможно.

– Как ты думаешь, у Фусако тоже все в порядке?

– У какой Фусако?

Синго забыл, о ком речь.

– А-а, ну конечно, все в порядке. В такую бурю они с мужем, наверно, рано улеглись.

– Ладно, давай спать, – уклонилась от продолжения разговора Ясуко и замолчала.

Было слышно, как разговаривали Сюити и Кикуко. Кикуко ласкалась к Сюити.

Через некоторое время Ясуко заговорила снова:

– Двое маленьких детей. Не то что у наших.

– И у его матери с ногами плохо. Что-то нервное.

– Конечно, конечно, и если она уйдет от Аихара, все заботы о матери ему придется взять на себя.

– Она совсем не может ходить?

– Нет, кажется, немного передвигается. В такую бурю… Тоска там сейчас.

Синго было странно услышать от шестидесятитрехлетней Ясуко слово «тоска».

– Везде тоскливо, – сказал он.

– В течение жизни женщина делает себе множество самых разных причесок – об этом я прочла в одной газете. Это очень правильно.

– В какой газете?

По словам Ясуко, с этого начинался некролог, написанный одним художником, который рисовал красавиц, и посвященный художнице, которая тоже рисовала красавиц.

На самом деле в статье все было наоборот, в ней говорилось о художнице, всю жизнь не менявшей прически. С двадцати лет и до самой смерти в семьдесят пять, больше пятидесяти лет, она неизменно закручивала волосы пучком и закалывала их гребнем.

Ясуко, видимо, заинтересовалась: как это может быть, чтобы женщина всю жизнь носила одну и ту же прическу, – и, наверно, подумала, что, напротив, женщина делает себе множество самых разных причесок за жизнь.

Ясуко имела привычку складывать просмотренные газеты за несколько дней и потом перечитывать их. Поэтому, когда она пересказывала какую-нибудь статью, невозможно было определить, в какой газете она ее прочитала. Кроме того, она самым внимательным образом слушала по радио вечерний обзор новостей и иногда отпускала поразительные замечания.

– Ты думаешь, Фусако тоже будет делать себе самые разные прически? – спросил Синго.

– Конечно. Она ведь женщина. Чем она хуже нас, которые носят старинную японскую прическу? Фусако тоже приятно менять прическу, – мол, чем я хуже Кикуко.

– Когда Фусако была здесь, ты обходилась с ней очень уж бессердечно. Мне кажется, она уехала в полном отчаянии.

– Может быть, мне передалось твое настроение? Ведь это ты никого не любишь, кроме Кикуко.

– Ничего подобного. Придумаешь какую-то чепуху и сама в нее веришь.

– Прекрасно знаешь, что я права. Ты всегда был равнодушен к Фусако и любил одного Сюити. Будешь отрицать? Такой уж ты человек. Вот и сейчас – Сюити завел себе женщину на стороне, а ты ему и слова не скажешь. Жалеешь Кикуко, а ей же делаешь только хуже. И она тоже, чтобы не огорчать отца, даже ревновать не смеет. Тоска. Хоть бы этот тайфун меня унес, что ли.

Синго был потрясен.

Но в ответ на слова все более распалявшейся Ясуко сказал только:

– Тайфун.

– Да, тайфун. Может быть, Фусако хотела, чтобы мы заговорили с ней о разводе, а мы повели себя с ней подло.

– Быть не может. Неужели у них уже дошло до развода?

– А я не думаю ни о разводе, ни о чем, я только представляю себе, какое ты сделаешь лицо, если на тебя свалится дочь с двумя детьми…

– A у тебя всегда такое лицо.

– И к тому же у тебя есть еще Кикуко, которая тебе очень по душе. Ладно, оставим Кикуко. Честно говоря, я тоже хороша. Стоит Кикуко заговорить, на сердце сразу становится легко, а с Фусако одни неприятности. Тяжело это… До замужества она все-таки не была такой. Никогда не думала, что родители могут так относиться к своей дочери и внукам. Ужасно. Это ты во всем виноват.

– Значит, я еще хуже, чем Фусако.

– Вот и сейчас ты притворяешься. Когда я сказала, что это ты во всем виноват, ты, наверно, ехидно показал мне язык, только в темноте я не разглядела.

– До чего же ты болтлива. Говоришь невесть что.

– Жалко Фусако. Тебе тоже ее жалко?

– Можно хоть сейчас забрать ее от мужа. – Потом Синго неожиданно вспомнил: – Ты видела фуросики, с которым Фусако приезжала к нам?

– Фуросики?

– Да, фуросики. Мне тогда сразу показалось, что где-то я уже видел его, но никак не мог вспомнить где, – по-моему, это наш старый фуросики.

– Не тот большой, хлопчатобумажный? Когда Фусако выходила замуж, мы, наверно, завернули в него зеркало от туалетного столика. Помнишь, зеркало было громадное.

– А-а, возможно.

– Мне тоже стало неприятно, когда я увидела, что она увязала свои вещи в тот самый фуросики. Я еще подумала, лучше б вместо фуросики упаковала вещи хоть в чемодан, с которым ездила в свадебное путешествие.

– Чемодан тяжелый. Да с ней еще двое детей. За модой она не гонится.

– Но ведь с нами живет Кикуко, хоть бы ее постеснялась. К тому же это тот самый фуросики, в котором были мои вещи, когда я пришла в твой дом.

– Неужели?

– Ему еще больше лет. Это память о сестре. После ее смерти в этот фуросики увязали горшок с карликовым кленом и вернули нам.

– Вот оно что, – тихо сказал Синго.

Любимым занятием отца Ясуко – он жил в деревне – было выращивание карликовых деревьев. Особенно он любил выращивать карликовые клены. Сестра Ясуко всегда помогала отцу ухаживать за деревцами.

Лежа в постели, окруженный грохотом бури, Синго представил себе этого человека стоящим между двух карликовых кленов.

Отец подарил дочери деревце, когда она вышла замуж. Может быть, дочь сама попросила его об этом. А когда она умерла, ее муж, зная, как дорог отцу покойной этот клен, и не имея прислуги, которая ухаживала бы за деревцем, вернул его. Может быть, даже сам отец привез его обратно домой.

Сейчас этот краснолистый клен, поглотивший все мысли Синго, стоял у алтаря в деревенском доме Ясуко.

Кажется, сестра Ясуко умерла осенью, вспоминал Синго. В Синано осень наступает рано.

И как только она умерла, деревце вернули обратно. Листья на нем покраснели, и оно очень подходило, чтобы поставить его у алтаря. Может быть, Синго думал об этом, просто тоскуя по воспоминаниям о сестре Ясуко? Он не мог ответить с уверенностью.

Синго забыл, когда годовщина смерти сестры Ясуко.

Но у Ясуко не стал спрашивать.

– Я никогда не помогала отцу ухаживать за деревцами. Такой уж, наверно, у меня характер. К тому же мне всегда казалось, что отец любит только сестру. Я действительно во всем уступала ей, и мне было очень обидно, что я не могу делать все так, как делает она.

Именно эти слова Ясуко всегда мешали Синго спросить у нее о дне смерти сестры.

Когда же речь заходила о привязанности Синго к Сюити, она всегда говорила:

– Я, пожалуй, была похожа на Фусако.

Синго удивился – даже фуросики и тот напоминает ему о сестре Ясуко – и промолчал.

– Давай спать. Трудно стало засыпать нам, старикам, – сказала Ясуко. – Такая буря, а эта Кикуко смеется-заливается… А то без конца ставит свои пластинки. Жалко мне девочку.

– Ты сама себе противоречишь.

– В чем же противоречу?

– Только что сама говорила – давай спать, а стоило лечь пораньше – пристаешь с разговорами.

У Синго не выходил из головы карликовый клен.

Может быть, Синго думал об этом багровом клене потому, что и сейчас, через тридцать лет после женитьбы на Ясуко, любовь к ее сестре – все еще не зажившая рана.

Синго, который лег в постель на час позже, чем Ясуко, проснулся от грохота.

– Что такое?

С веранды послышались шаги Кикуко, ощупью пробиравшейся в темноте.

– Вы проснулись? Кажется, с храма сорвало кровлю и листы железа занесло на нашу крышу, – сказала она.

3

С храма сорвало всю кровлю.

На крыше дома Синго и в саду валялись листы железа, и служители храма пришли рано утром, чтобы собрать их.

На следующий день Синго кружным путем, через Иокосука, добрался до Токио и появился в фирме.

– Ну как? Совсем, наверно, не спали?

Синго посмотрел на секретаршу, которая принесла ему чай:

– Да. Глаз не сомкнул.

Хидэко рассказала, что натворил тайфун, – она видела это из окна электрички, когда ехала на работу.

Выкурив две сигареты, Синго сказал:

– Сегодня на танцы пойти не смогу.

Хидэко подняла на него глаза и усмехнулась.

– На следующее утро после того, как мы с тобой танцевали, у меня болела поясница. Годы, – сказал Синго.

По лицу Хидэко поползла озорная улыбка.

– Может, это потому, что вы слишком выгибались?

– Выгибался? Возможно. Ты хочешь сказать, нагибался?

– Когда мы с вами танцевали, то, прикоснувшись ко мне, вы каждый раз выгибались, как будто вам неприятно, как будто старались быть от меня подальше.

– Вот ты о чем. Это я нечаянно. Нет, нет, нарочно я этого не делал.

– И все же…

– Возможно, я просто старался держаться прямее. В общем, я не обратил на это внимания.

– В самом деле?

– Тебе так показалось потому, что вы, молодые, танцуете вульгарно, прилипнув друг к другу.

– О, как это ужасно.

Синго еще тогда подумал, что Хидэко возбуждена и танцует не в такт, но все равно танцевать с ней ему было очень приятно. Может быть, именно этим и объяснялась его скованность?

– Ну что ж, давай сходим еще раз – обещаю склониться к тебе и танцевать, прижавшись.

Хидэко опустила голову и тихонько засмеялась.

– Пойдемте. Только не сегодня. Никак не могу, вы уж меня простите.

– Разумеется, не сегодня.

Синго обратил внимание, что Хидэко в белой кофточке и волосы перехвачены белой лентой.

Белая кофточка – ничего особенного, но, видимо, белая лента подчеркивала ее белизну. Лента, довольно широкая, плотно охватывала волосы и сзади была завязана узлом. В общем, одежда для тайфуна.

За ушами волосы собраны, и у кромки туго стянутых прядей видна незагорелая кожа.

И еще на ней темно-синяя юбка из тонкой шерстяной ткани. Юбка старая.

– После этого Сюити тебя не приглашал?

– Нет.

– И тебе обидно, да? Отец с тобой танцует, а молодой сын держится на почтительном расстоянии. Бедняжка.

– Что поделаешь. Придется самой пригласить его.

– Хочешь сказать, не ваша, мол, забота?

– Будете издеваться, в следующий раз не пойду с вами на танцы.

– Не буду. Раз уж ты сама обратила внимание на Сюити, я склоняю голову.

Эти слова подействовали на Хидэко.

– Ты, наверно, знаешь женщину, с которой встречается Сюити?

Было заметно, что Хидэко почувствовала себя неуютно.

– Она из дансинг-холла?

Хидэко промолчала.

– Сколько ей лет?

– Сколько лет? Она старше его жены.

– Красивая?

– Да, очень красивая. – Хидэко запиналась на каждом слове. – Правда, голос у нее хриплый. Даже не хриплый, а какой-то дребезжащий, надтреснутый. Она говорит, что у нее очень чувственный голос.

– Что это значит?

Хидэко разоткровенничалась, а у Синго появилось желание заткнуть уши.

Он почувствовал стыд, почувствовал брезгливость, когда понял, что представляет собой любовница Сюити да и сама Хидэко.

Синго был потрясен, услыхав, что хриплый голос считается чувственным. В общем, Сюити есть Сюити, как, впрочем, и Хидэко есть Хидэко.

Увидев выражение лица Синго, Хидэко умолкла.

В тот день Сюити тоже вернулся домой рано, вместе с Синго, и, заперев дом, они вчетвером, всей семьей, отправились смотреть фильм «Кандзинтё»[19].

Когда Сюити снял верхнюю рубаху и стал переодеваться, Синго заметил, что на груди и на плече у него красные пятна, и подумал, что, наверно, это следы от пальцев Кикуко – она обнимала его – тогда, во время бури.

Три актера, исполнявшие главные роли в «Кандзинтё» – Косиро, Удзаэмон и Кикугоро, – уже умерли.

Синго, Сюити и Кикуко восприняли их игру по-разному.

– Ты не помнишь, сколько раз мы видели с тобой этого прославленного воина в исполнении Косиро? – сказала Ясуко, обращаясь к Синго.

– Забыл.

– Быстро же ты все забываешь!

Улица была освещена луной, и Синго посмотрел на небо.

Луна словно центр пламени. Так вдруг показалось Синго.

Облака вокруг луны были на редкость причудливой формы, и пламя казалось не то заревом, не то сиянием фейерверка.

Но это пламя облаков было холодным и бледным, и луна тоже была холодной и бледной, и на Синго вдруг пахнуло осенью.

Луна клонилась к востоку и была почти круглая. Одетая облаками, она воспламеняла их вокруг себя.

Кроме белопламенных облаков, окутавших луну, других поблизости не было видно, и небо после бури было непроглядно черным.

Все магазины и лавки закрыты – ночное запустение. Только возвращающиеся из кино, больше на улице ни души.

– Прошлую ночь не спали – сегодня давайте ляжем пораньше, – сказал Синго грустно.

Вот так приходит наконец в жизни решительная минута, подумал он. Неотвратимо надвигается необходимость принять решение.

Каштан

1

– Смотрите, на гинкго распустились почки.

– Неужели, Кикуко, ты только что заметила? – сказал Синго. – Я уже давно их вижу.

– Ничего удивительного, ведь вы, отец, сидите так, что гинкго вам всегда виден.

Кикуко, сидевшая напротив Синго, обернулась в сторону дерева.

В столовой у каждого свое постоянное место.

Синго сидит лицом к востоку. Слева от него Ясуко – лицом к югу. Справа – Сюити, лицом к северу. Кикуко сидит лицом к западу и, значит, напротив Синго. Сад примыкает к южной и восточной сторонам дома – старики, можно сказать, занимают лучшие места. Что же касается мест двух женщин, то они сидят так, что во время еды им удобно ходить на кухню за кушаньями и расставлять их на столе.

Все четверо всегда занимают за столом одни и те же места, даже когда не едят, – это получается само собой.

Вот почему Кикуко неизменно сидит спиной к гинкго.

И все же, видимо, с Кикуко не все ладно, если она не заметила, что на огромном дереве не вовремя распустились почки. Синго забеспокоился.

– Неужели ты не обратила на это внимания? Ведь тебе приходится каждый день открывать ставни, подметать веранду, – сказал Синго.

– Так уж получилось.

– Странно. Начать хотя бы с того, что когда ты входишь во двор, то идешь к дому прямо в сторону гинкго, правда? Хочешь не хочешь, тебе приходится на него смотреть. Или, может быть, ты ходишь, опустив голову, погруженная в свои мысли?

– Не знаю даже, что сказать. – Кикуко повела плечами. – Теперь буду всегда внимательно смотреть на то, на что смотрите вы, отец.

Синго ответил грустно:

– Никуда это не годится.

Ему хочется, чтобы она видела все, что видит он, – у Синго еще никогда в жизни не было такого любимого человека.

Кикуко все смотрела на гинкго.

– Там, на горе, тоже есть деревья, на которых распустились листочки.

– Совершенно верно. Наверно, и с тех деревьев сорвало бурей листву, как ты думаешь?

Гора за домом Синго высится почти от самого храма. Ограда храма проходит прямо у ее подножия. И за оградой растут гинкго – из столовой их дома кажется, что эти деревья растут на горе.

Гинкго за одну ночь, когда бушевал тайфун, стали совсем голыми.

Бурей сорвало листья и с гинкго, и с вишни. Это самые большие деревья у дома Синго, и им легче противостоять ветру, но листьям на сильном ветру все равно не удержаться.

После бури на вишне еще сохранилось немного пожухлых листьев, но потом и они опали, и теперь дерево тоже стоит голое.

Даже листья бамбука на горе сморщились. Может быть, оттого, что море близко и ветер пропитан соленой морской водой. У бамбука буря среза́ла верхушки и заносила их в сад – они там и сейчас валяются.

И вот на огромном гинкго распустились новые листья.

Поворачивая с улицы в переулок, Синго идет домой, а прямо перед ним это дерево, и он видит его каждый день. Видит и из столовой.

– Гинкго в чем-то сильнее вишни. Я смотрю на эти могучие деревья и думаю, чем отличаются они друг от друга, – сказал Синго.

– Какую силу должно иметь это старое дерево, чтобы уже осенью покрыться молодой листвой! Но все-таки листочки жалкие, правда?

– Да. Глядя на них, я думаю, могут ли они стать такими же большими, как листья, которые появляются весной, – нет, пожалуй, не могут.

Листья были не только маленькие, но и редкие. Их слишком мало, чтобы укрыть ветки. Они были какие-то жидкие. Чуть зеленоватые, почти желтые.

Когда утреннее осеннее солнце освещало гинкго, казалось, что дерево совсем голое.

Гора за храмом сплошь заросла вечнозелеными деревьями. Их листьям не страшна никакая буря.

Кое-где на макушках густо разросшихся вечнозеленых деревьев появились зеленоватые молодые листочки. Их-то и увидела Кикуко.

Ясуко вошла, видимо, с черного хода. Послышался звук льющейся из крана воды. Она что-то говорит, но из-за шума воды Синго не может ничего разобрать.

– Что? – громко кричит он.

– Мама говорит, красиво клевер цветет, – пояснила Кикуко.

– А-а.

– Говорит, зацвела и пампасовая трава, – продолжала Кикуко.

– А-а.

Ясуко все еще что-то говорила.

– Перестань, пожалуйста. Я ничего не слышу, – не выдержал наконец Синго.

Кикуко опустила голову и улыбнулась украдкой.

– Я буду вам передавать.

– Передавать? Ни к чему. Просто бабка сама с собой разговаривает.

– Прошлой ночью она видела сон, что дом в деревне весь развалился.

– Хм.

– Что вы сказали, отец?

– Кроме «хм», мне нечего сказать.

Звук льющейся воды прекратился, и Ясуко крикнула:

– Кикуко, поставь, пожалуйста, цветы в вазу. Красивые, я и решила срезать их. Поставь, пожалуйста.

– Сейчас. Только сначала покажу отцу.

Кикуко принесла охапку клевера и пампасовой травы.

Ясуко помыла руки, налила воду в керамическую вазу из Сигараки и с вазой в руках тоже вошла в комнату.

– Очень красиво расцвел амарант рядом с домом.

С этими словами Ясуко села.

– Амарант есть и у того дома, где подсолнухи, – сказал Синго, вспомнив, что прекрасные цветы подсолнухов сорваны бурей.

Стебли были разломаны на мелкие кусочки и разбросаны по дороге. Несколько дней валялись и цветы. Казалось, это валяются человеческие головы.

Лепестки на цветах увяли, толстые стебли ссохлись, поблекли – и все это вываляно в земле.

Возвращаясь домой, Синго поневоле наступал на них, но старался не смотреть.

Сломанные голые стебли с оторванными головами и без листьев по-прежнему торчали у ворот. Рядом с ними росло несколько гинкго со спелыми плодами на ветвях.

– И все-таки таких гинкго, как у соседей, ни у кого поблизости нет, – сказала Ясуко.

2

– Я видела сон, что дом в деревне весь развалился, – сказала Ясуко – это был ее родной дом.

После смерти родителей Ясуко он уже много лет стоял пустой.

Отец собирался завещать дом Ясуко и поэтому отдал ее старшую сестру в дом мужа. Отец, любивший старшую дочь, поступил так просто потому, что пожалел Ясуко, понимая, что у ее красавицы сестры больше возможностей устроить свою жизнь.

Вот почему, наверно, он разочаровался в Ясуко, когда та после смерти сестры ушла в ее дом и стала работать изо всех сил, надеясь занять ее место. Может быть, Ясуко поступила так оттого, что испугалась ложившейся на нее ответственности за родителей и родительский дом, и отец раскаялся в своем решении.

Брак Ясуко и Синго как будто обрадовал отца.

Казалось, он примирился с тем, что после его смерти некому будет следить за домом.

Сейчас Синго больше лет, чем было отцу Ясуко, когда они поженились.

Мать Ясуко умерла первой, и ко времени смерти отца вся земля уже была продана, остался лишь небольшой участок леса и усадьба. Даже никаких ценных вещей не осталось.

Лес и усадьба были записаны на имя Ясуко, и она поручила присмотреть за ними деревенским родственникам. Чтобы выплачивать налоги, им, наверно, пришлось постепенно свести весь лес.

В течение многих лет Ясуко совсем не тратилась на дом в деревне, но зато и дохода никакого не получала.

Одно время, когда в годы войны в деревню приехали эвакуированные, на дом можно было найти покупателей, и Синго до сих пор жалеет, что Ясуко не проявила решительности.

Свадьбу Синго и Ясуко отпраздновали в ее доме. Бракосочетание единственной оставшейся в живых дочери устроили не у жениха, а в ее доме, – такова была воля отца.

Синго помнит, что, когда они обменивались чашечками сакэ, упал каштан.

Ударившись о тяжелые каменные плиты садовой дорожки, он из-за ее крутизны отлетел далеко в сторону и упал в быструю горную речку. Полет каштана, после того как он ударился о камень, был так удивительно красив, что Синго чуть не вскрикнул в восторге: «О-о». И тут же посмотрел на окружающих.

Никто из них, кажется, не обратил внимания на какой-то упавший каштан.

На следующее утро Синго спустился к горной речке. У самого берега он увидел каштан.

Каштаны падали поблизости все время, и это мог быть совсем не тот, что упал во время брачной церемонии, но Синго подобрал его и решил рассказать о случившемся Ясуко.

Но история с каштаном выглядела слишком по-детски. Поверит ли в нее Ясуко или кто-либо другой?

Синго выбросил каштан в прибрежную траву.

Он не столько боялся, что Ясуко не поверит ему, сколько стыдился мужа ее старшей сестры.

Если бы свояк не видел, как упал каштан, Синго еще во время вчерашней брачной церемонии смог бы рассказать об этом.

Присутствие свояка на свадьбе подавляло Синго, он чувствовал себя чуть ли не оскорбленным.

Синго, который и после свадьбы был влюблен в сестру Ясуко, чувствовал себя униженным и не мог относиться к этому человеку спокойно даже сейчас, когда старшая сестра умерла и он, Синго, женился на младшей – Ясуко.

Больше того, роль самой Ясуко была достаточно унизительной. Все время, пока Ясуко после смерти сестры жила в доме зятя, тот делал вид, будто ему неведомы истинные ее намерения, и пользовался ею просто как добросовестной прислугой.

Было совершенно естественно пригласить его как близкого родственника на свадьбу Ясуко, но Синго испытывал такую неловкость, что даже старался не смотреть в его сторону.

Свояк по-прежнему был ослепительно красив – что правда, то правда. Синго казалось, что вокруг того места, где сидит свояк, разлито сияние.

Для Ясуко сестра и ее муж были людьми какой-то необыкновенной сказочной страны, и, женившись на Ясуко, Синго тоже уверовал, что свояк – человек, за которым ему никогда не угнаться.

Синго все время чувствовал, что с высоты своего величия он наблюдает за брачной церемонией холодно и презрительно.

И то, что Синго так и не рассказал тогда Ясуко о пустяке – упавшем каштане, навсегда наложило мрачную тень на их супружескую жизнь.

Когда родилась Фусако, Синго втайне надеялся: вдруг она станет красавицей, похожей на старшую сестру Ясуко. Жене он, разумеется, не мог сказать об этом. Но Фусако выросла некрасивой, даже некрасивее, чем мать.

Как говорил Синго, кровь старшей сестры не возродилась через младшую. В душе он разочаровался в жене.

Через три-четыре дня после того, как Ясуко видела сон о своем доме, от родственников из деревни пришла телеграмма – они сообщали, что туда приехала Фусако с детьми.

Телеграмму получила Кикуко и передала ее Ясуко, и та еле дождалась возвращения Синго.

– Мой сон о доме в деревне, наверно, и был предзнаменованием, – сказала Ясуко, но, глядя, с каким невозмутимым видом Синго читает телеграмму, она вдруг успокоилась.

– Хм, приехала в деревню?

Во всяком случае, жива-здорова – первое, о чем подумал Синго.

– Интересно, почему ей было не приехать к нам?

– Может быть, она подумала, что, если приедет сюда, это сразу же станет известно Аихара?

– А сам Аихара говорил тебе что-нибудь?

– Нет.

– Наверно, у них действительно полный разлад. Жена забирает детей и уходит из дому…

– Может быть, и самой Фусако не захотелось, как в прошлый раз, возвращаться к родителям. Да и Аихара тоже не очень-то ловко показываться в нашем доме.

– Все равно, не нравится мне это.

– Я просто поражена – как она смогла добраться до деревни?

– Лучше бы сюда приехала.

– Лучше бы… У тебя это звучит так безразлично. Мы сами виноваты в том, что Фусако не решилась вернуться домой и что она несчастна. Все это время я с грустью думала: неужели между родителями и дочерью возможны такие отношения?

Синго нахмурился и, выставив вперед подбородок, стал развязывать галстук.

– Ладно, потом. Где мое кимоно?

Кикуко принесла домашнюю одежду Синго. Взяв его костюм, она молча вышла.

Все это время Ясуко стояла потупившись, но когда Кикуко ушла, пробормотала:

– Не исключено, что Кикуко тоже уйдет из дому.

– Неужели родители до такой степени ответственны за семейную жизнь своих детей?

– Тебе не понять душевного состояния женщины… Женщина страдает совсем не от того, от чего страдает мужчина.

– Значит, по-твоему, любая женщина может легко понять душевное состояние другой?

– Сегодня Сюити снова не пришел вовремя. Почему он не может возвращаться вместе с тобой? Всегда ты приходишь без него. И Кикуко убирает только твой костюм.

Синго промолчал.

– Ты не хочешь посоветоваться с Сюити насчет Фусако? – сказала Ясуко.

– Нужно, наверно, просто послать Сюити в деревню. Пусть привезет ее сюда.

– Фусако может не понравиться, что приехал Сюити. Ведь Сюити всегда издевается над ней.

– Теперь не время об этом думать. В субботу и пошлем его.

– Опозорила нас на всю деревню. Сами мы ни разу туда не ездили, будто ни деревни, ни родных у нас нет, а Фусако, хотя там ей совсем не на кого рассчитывать, потащилась в деревню.

– Кому она там нужна?

– Придется ей жить в нашем пустом доме. Тетка вряд ли сможет ее приютить.

Тетке Ясуко было уже за восемьдесят. С двоюродным братом, нынешним главой семьи, Ясуко тоже не поддерживала отношений. А Синго даже не мог вспомнить, сколько человек в семье Ясуко, оставшейся в деревне.

Синго было не по себе оттого, что Фусако убежала в деревню и теперь живет в доме, который привиделся Ясуко во сне совсем развалившимся.

3

Утром в субботу Сюити вышел из дому и вместе с Синго зашел в фирму. До отхода поезда еще оставалось время.

Сюити вошел в кабинет отца.

– Зонт я оставлю у тебя, – сказал он секретарше отца Хидэко.

Хидэко, чуть склонив голову набок, прищурилась:

– Едете в командировку?

– Да.

Сюити поставил чемодан и сел на стул напротив Синго.

Хидэко следила глазами за Сюити.

– Не простудитесь – как будто должно похолодать.

– Угу, ладно. – Сюити обратился к Синго, глядя на Хидэко: – Сегодня я обещал пойти с ней на танцы.

– Вот как?

– Пойди с ней ты, отец.

Хидэко покраснела.

Синго растерянно молчал.

Когда Сюити встал, чтобы уйти, Хидэко взяла чемодан, собираясь проводить его.

– Не надо. Зачем?

Сюити взял у нее чемодан и скрылся за дверью.

Хидэко, словно ее бросили, остановилась у двери, смущенно развела руками, а потом уныло вернулась на свое место.

Действительно ли ей было неловко, или она только притворялась? Синго не хотел в это вдаваться, но легкомысленный вид, который она напустила на себя, вселил и в него легкомыслие.

– Обещал тебе обязательно пойти – и вот… Жаль.

– В наше время обещания штука неверная.

– Я могу взять на себя обязанности его заместителя.

– Хм.

– Что, не гожусь?

– Почему же?

Хидэко удивленно вскинула на него глаза.

– Женщина, с которой встречается Сюити, тоже должна прийти на танцы, да?

– Нет.

О любовнице Сюити Синго знал от Хидэко, только что у нее хриплый чувственный голос. И ему не хотелось узнать о ней еще что-нибудь в этом роде.

Даже его, Синго, секретарша встречалась с этой женщиной, а семья Сюити с ней незнакома, – на свете всегда так, но принять это как должное Синго не мог.

Он не мог примириться с этим, в особенности сейчас, когда перед ним была Хидэко.

На вид Хидэко миниатюрная, легкая, а стоит перед Синго неприступно, словно тяжелым занавесом скрывая жизнь человека. И ведь не узнаешь, о чем она думает.

– Ты встречалась с этой женщиной, когда он водил тебя на танцы? – сказал Синго, сделав вид, что ему это в общем-то безразлично.

– Да.

– И часто?

– Нет, нет.

– Сюити вас познакомил?

– Да нет, не то чтобы познакомил…

– Ничего не понимаю. Он для того и взял тебя с собой, чтобы ты встретилась с этой женщиной? Зачем? Чтобы ревность в ней возбудить, что ли?

– Я не собираюсь им мешать, – сказала Хидэко, покачав головой.

Синго понял, что Хидэко действительно по-дружески относится к Сюити, но все-таки немного ревнует.

– Лучше бы уж помешала.

– Вам бы этого хотелось? – Хидэко, опустив голову, засмеялась. – Она тоже приходит не одна.

– Что? Эта женщина приходит с мужчиной?

– Зачем же с мужчиной? С другой женщиной.

– Вот оно что! В таком случае я спокоен.

– Дело в том, – Хидэко выразительно посмотрела на Синго, – что они и живут вместе.

– Живут вместе? Две женщины вместе снимают одну комнату?

– Нет. Снимают домик, хоть и совсем маленький.

– Что ты говоришь? Ты к ним ходила?

– Да. – Хидэко замялась.

Синго снова удивился. И несколько поспешно сказал:

– Где этот дом?

Хидэко вспыхнула.

– Не знаю, как мне поступить, – прошептала она.

Синго молчал.

– В Хонго, недалеко от университета.

– А-а.

Хидэко, чтобы отвязаться от него, продолжала:

– Узенькая улочка, там всегда полумрак, но домик симпатичный. Вторая по-настоящему красивая, мне она больше нравится.

– Вторая – это подруга женщины, с которой встречается Сюити?

– Да. Она такая приятная.

– Странно. И что же делают эти две женщины? Они обе одинокие?

– Да. Хотя точно не знаю.

– Две женщины живут вместе – странно.

Хидэко кивнула.

– Такой приятной женщины я еще в жизни не видела. Я готова хоть каждый день с ней встречаться, – сказала она чуть кокетливо. Хидэко говорила так, словно приятность той женщины освобождала ее от скованности.

Синго не переставал удивляться.

Ему даже стало казаться, что Хидэко хвалит эту женщину, чтобы косвенно очернить любовницу Сюити, но до конца понять истинные намерения Хидэко ему не удавалось.

Хидэко посмотрела в окно.

– Как будто выглядывает солнце.

– Да, похоже. Открой окошко.

– Когда Сюити-сан оставил зонтик, я подумала: как он обойдется без него? Хорошо, что погода разгулялась, как раз когда он поехал в командировку.

Хидэко думает, что Сюити уехал в командировку по делам фирмы.

Она подняла оконную раму и замерла, не опуская рук. Подол платья с одной стороны приподнялся. Казалось, она задумалась. Потом, опустив голову, отошла от окна.

Вошел посыльный и принес несколько писем.

Хидэко взяла их у него и положила на стол Синго.

– Опять панихида. Надоело. Кто на этот раз? Торияма? – бормотал Синго, просматривая почту. – Сегодня в два часа. Все-таки его женушка добилась своего.

Хидэко привыкла, что Синго разговаривает сам с собой, и лишь украдкой наблюдала за ним.

Синго сидел с отсутствующим видом, приоткрыв рот.

– Сегодня не удастся пойти на танцы. Панихида, – сказал он. – Жена этого человека, когда у нее начался климакс, стала со света его сживать. Даже кормить перестала. Действительно перестала кормить. Только утром ему удавалось что-нибудь перехватить, да и то еда эта предназначалась не ему. Украдкой от жены он ел то, что она готовила детям. Вечерами, боясь жены, он допоздна не возвращался домой. Слонялся по городу, смотрел кино, бывал даже в кабаре и приходил домой, лишь когда жена и дети уже угомонятся и заснут. Дети тоже помогали своей мамаше – попросту издевались над отцом.

– Как же все это случилось?

– Без всякой причины. Всему виной климакс. Страшная штука этот климакс.

Хидэко, казалось, решила, что Синго смеется над ней.

– Может быть, виноват был сам муж?

– Когда-то он был образцовым чиновником. Потом перешел в частную фирму. Во всяком случае, панихиду служат вполне пристойно, в храме. В бытность чиновником он тоже вел себя скромно.

– И семью свою прилично содержал, наверно?

– Естественно.

– Ничего не понимаю.

– Да. Таким, как ты, не понять. Но есть сколько угодно уважаемых людей лет пятидесяти-шестидесяти, которые до смерти боятся своих жен и, стараясь меньше времени проводить дома, бродят по улицам до поздней ночи.

Синго попытался вспомнить лицо Торияма, но ему это не удалось. Ведь лет десять уже не виделись.

Интересно, Торияма умер у себя дома?

4

Придя на панихиду, Синго зажег ароматическую палочку и остановился у ворот храма в надежде встретить кого-нибудь из своих однокурсников, но никого не было видно.

Не появлялся никто в возрасте Синго.

Видимо, он опоздал.

Заглянув внутрь храма, Синго увидел, что люди, стоявшие у входа, сломали стройный ряд и пришли в движение.

Члены семьи умершего находились в глубине храма.

Жена покойного, по всей вероятности, еще жива, подумал Синго, и точно: у гроба стоит худая женщина – видимо, это она.

Волосы крашеные, но, кажется, уже давно не была в парикмахерской – у корней они совсем белые.

Поклонившись этой пожилой женщине, Синго подумал: Торияма, наверно, очень долго болел, и, ухаживая за ним, она не успевала покраситься. Но, выпрямившись после поклона и зажигая у гроба еще одну ароматическую палочку, он прошептал про себя: «Кто может знать?»

Поднимаясь по лестнице и входя внутрь храма, Синго, низко кланяясь членам семьи покойного, совсем забыл, что жена Торияма жестоко обращалась с мужем. Но сейчас, склонившись в поклоне у гроба, он вспомнил об этом. Синго был потрясен.

Он вышел из храма, чтобы не видеть вдову.

Потрясла Синго его поразительная забывчивость, а совсем не Торияма и его жена, и обратно к воротам храма по вымощенной камнем дорожке он шел в отвратительном настроении.

Все будет забыто, все пойдет прахом, стучало в висках Синго.

Мало осталось людей, которые знают, какие были отношения у Торияма с женой. И даже если они и проживут еще немного, ничего не изменится – все уже ушло в прошлое. И придется полагаться лишь на воспоминания жены. Не останется никого, кто бы мог честно и непредвзято оглянуться назад.

Когда собирались однокурсники Синго и заходила речь о Торияма, никто из них не говорил о нем всерьез. Все только смеялись. И тот, кто рассказывал, стремился к одному – изобразить Торияма покомичнее.

Из тех, кто обычно собирался, двое умерли раньше, чем Торияма. Синго вдруг пришло в голову, что ни сам Торияма, ни его жена просто не в состоянии были понять, почему она издевается над ним и почему Торияма позволяет издеваться.

Торияма так и сошел в могилу, ничего не поняв. А для жены, оставшейся в живых, все это превратилось в прошлое, в прошлое, в котором уже нет Торияма. Жена его тоже умрет, так ничего и не поняв.

В доме человека, который рассказывал о Торияма, когда собрались однокурсники, было пять-шесть старых масок Но. Однажды к нему зашел Торияма, и он показал их ему. Торияма засиделся тогда допоздна и, рассматривая маски, никак не уходил. По словам этого человека, Торияма не уходил не потому, что так заинтересовался масками, которых он прежде никогда не видел, а просто ему нужно было убить время, пока не уснет жена, чтобы можно было спокойно вернуться домой.

Интересно, подумал Синго, какие мысли обуревали главу семьи, которому перевалило за пятьдесят, когда ему приходилось каждый день допоздна бродить по городу.

Висевшая над гробом фотография Торияма была сделана на Новый год или в какой-то другой праздничный день – на ней был изображен умиротворенный круглолицый человек в парадной одежде. Ретушь фотографа не оставила на его лице и тени мрачности.

Этот благообразно-умиротворенный Торияма такой молодой – не чета стоявшей у гроба жене. Казалось даже – жена так состарилась оттого, что всю жизнь Торияма издевался над ней.

Жена Торияма невысокого роста, и поэтому Синго видел ее белые у корней волосы даже на макушке; плечи у нее были покатые, и чувствовалось, что она очень худа.

Сын и дочь, не оставляя мать, стояли рядом с ней, но Синго они были плохо видны.

– Как у тебя дома?

Синго стоял у ворот храма, готовясь задать этот вопрос, если встретит кого-нибудь из своих старых приятелей.

А если и его об этом спросят, он ответит:

– Пока все как будто в порядке, но, к сожалению, и в семье дочери, и в семье сына не все благополучно.

Это если ему уж очень захочется с кем-нибудь поделиться.

Но этого не будет – никакая сила не заставит старых приятелей быть откровенными. Да и вмешиваться в чужие дела они не привыкли. Они дойдут, переговариваясь, до трамвайной остановки и расстанутся.

А как приятен был бы Синго такой разговор:

– Вот и Торияма мертв, и теперь, глядя на фотографию, не скажешь, что жена издевалась над ним, правда?

– Сын и дочь Торияма прекрасно устроили свою жизнь – в этом, пожалуй, заслуга его жены, ты согласен?

– В наш век за семейную жизнь детей ответственны в первую очередь родители.

Эти слова Синго приготовил, чтобы переброситься ими со своими старыми приятелями. Эти слова без конца вертелись у него в голове – откуда они взялись?

На крыше храмовых ворот галдела стая воробьев.

Они опускались на резко выступавший карниз, потом взлетали на конек крыши, потом снова опускались на карниз.

5

Когда он вернулся из храма в фирму, его ждали два посетителя.

Синго попросил Хидэко достать виски из шкафчика, стоявшего позади стола, и налил немного в чай. Виски помогало восстановить память.

Принимая посетителей, Синго почему-то вспомнил воробьев, которых он видел у дома вчера утром.

Они сидели на пампасовой траве, что росла за домом. Интересно, клюют они там что-нибудь или ловят насекомых, думал Синго и вдруг, присмотревшись, увидел, что в стайке, которую он считал воробьиной, есть и овсянки.

Разглядев среди воробьев овсянок, Синго стал присматриваться еще внимательнее.

Несколько птичек беспрерывно перелетали с колоска на колосок, пригибая их своей тяжестью к самой земле. Овсянок всего три. Они приятнее. Овсянки не суетливы, как воробьи. Перелетают редко.

Глянцевые блестящие крылья, яркая грудка – овсянки выглядели очень празднично. Воробьи рядом с ними казались вывалявшимися в пыли.

Синго нравились овсянки – их свист отличался от чириканья воробьев, отличались они и повадками.

Синго некоторое время смотрел, не вспыхнет ли ссора между воробьями и овсянками.

Но воробьи, точно сговорившись, вспархивали все вместе, и овсянки тоже собирались отдельной стайкой – и те и другие чувствовали себя независимо, но даже если они и сбивались в одну кучу, ничего похожего на ссору не возникало.

Синго пришел в восторг. Это случилось утром, когда он умывался.

Видимо, ему напомнили этот случай воробьи на воротах храма.

Проводив посетителей, Синго прикрыл за ними дверь и, обернувшись к Хидэко, сказал:

– Ты мне не покажешь дом, где живет женщина, с которой встречается Сюити?

Синго решил попросить ее об этом, когда еще разговаривал с посетителями, но для Хидэко его вопрос был неожиданным.

Всем своим видом Хидэко выражала протест, она побледнела, но сдалась сразу же. И все же сказала сдержанно звенящим голосом:

– Что вы собираетесь там сделать?

– Тебе я никаких неприятностей не доставлю.

– Хотите встретиться с ней?

Синго еще не думал о том, встретится он сегодня с этой женщиной или нет.

– Разве вы не можете пойти туда вместе с Сюити, когда он вернется? – уже более спокойно сказала Хидэко.

Синго заметил, что Хидэко натянуто улыбнулась.

Подавленность не покинула Хидэко и в машине.

У Синго тоже было тяжело на душе оттого, что он унижает Хидэко, топчет ее. Своей просьбой он унизил не только Хидэко, но и самого себя, и своего сына Сюити.

У Синго была надежда покончить с этим делом в отсутствие Сюити. Но он чувствовал, что надежда его так и не сбудется.

– Если вы хотите поговорить, то, я думаю, лучше с той женщиной, которая живет вместе с ней, – сказала Хидэко.

– С той, которая тебе симпатична?

– Да. Давайте я приглашу ее к нам, в фирму, там и поговорите.

– Ну что ж, пожалуй, – сказал Синго нерешительно.

– Однажды Сюити много выпил и, сильно опьянев, начал буйствовать. Приказал этой женщине – пой, и, когда та запела приятным голосом, Кинуко заплакала. А уж если Кинуко заплакала от пения этой женщины, значит, она ей во всем подчинится.

Странная у нее манера рассказывать. Кто же эта Кинуко? Наверно, любовница Сюити.

Синго и в голову не приходило, что Сюити так ведет себя, когда выпьет.

Возле университета они вышли из машины и свернули в узкую улочку.

– Если Сюити узнает, что я натворила, мне лучше уйти из фирмы, он никогда мне этого не простит, – тихо сказала Хидэко.

Синго стало не по себе.

Хидэко остановилась.

– Нужно свернуть у той каменной ограды, оттуда четвертый дом, на нем табличка с именем Икэда. Я не пойду – они знают меня.

– На сегодня хватит – и так я доставил тебе массу хлопот.

– Но почему? Мы ведь уже почти пришли… Разве плохо, если вам удастся восстановить мир в семье?

Хидэко уговаривала его, но чувствовалось, что вся эта история ей неприятна.

Синго обогнул угол дома, обнесенного бетонной оградой, – Хидэко назвала ее каменной, – за которой в саду возвышался огромный клен, четвертым в ряду стоял совсем неприметный маленький старый домик, принадлежащий Икэда. Вход, обращенный к северу, выглядел мрачно, стеклянная дверь на втором этаже, выходящая на веранду, закрыта, никаких звуков из дома не доносится.

Синго прошел мимо. Ничто не привлекло его внимания.

Проходя мимо дома, Синго приуныл. Что скрывает этот дом в жизни его сына? Но Синго не считал себя вправе вторгаться в него.

Он вернулся другой дорогой.

На прежнем месте Хидэко не было. Не оказалось ее и на широкой улице, где они вышли из машины.

Вернувшись домой, Синго, стараясь не смотреть в глаза Кикуко, сказал:

– Сюити на минутку заглянул в фирму и сразу же уехал. Хорошо, что погода улучшилась.

Он чувствовал себя совсем разбитым и рано лег спать.

– На сколько дней Сюити взял отпуск? – спросила из столовой Ясуко.

– Знаешь, я его не спросил. Но у него всего и дел-то – привезти сюда Фусако, наверно, дня на два, на три, – ответил он, уже лежа в постели.

– Сегодня Кикуко с моей помощью простегала ватное одеяло.

Приезжает Фусако с двумя детьми – сколько забот свалится на Кикуко, думал Синго.

А что, если придется поселить Сюити отдельно, подумал Синго, и сразу же в памяти всплыл дом любовницы Сюити, который он видел в Хонго.

Синго вспомнил, как противилась его просьбе Хидэко. Каждый день она работает с ним рядом, но он ни разу не видел, чтобы она так возмущалась.

Может быть, ему никогда не придется увидеть, как возмущается Кикуко. Однажды Ясуко сказала Синго, что Кикуко старается не ревновать, чтобы не огорчить отца.

Синго, разбуженный храпом Ясуко, зажал ей нос.

Ясуко, словно она и не думала еще спать, сказала бодро:

– Как ты думаешь, Фусако снова приедет с тем самым фуросики?

– Наверно.

Они замолчали.

Сон об острове

1

Под полом ощенилась приблудная собака. Ощенилась – так могут сказать лишь посторонние, но ведь и для семьи Синго собака была чужой. Ощенилась под полом, и никто из домашних не знал, когда это случилось.

– Мама, Тэру не приходила ни вчера, ни сегодня, может быть, потому что принесла щенят? – дней семь назад сказала на кухне Кикуко.

– Не знаю, возможно, – равнодушно ответила Ясуко.

Синго, грея ноги у жаровни, заваривал себе зеленый чай. С этой осени у него вошло в привычку по утрам пить зеленый чай, и он сам его заваривал.

Кикуко заговорила о Тэру, готовя завтрак, и на этом разговор оборвался.

Когда Кикуко, опустившись на колени, поставила перед Синго миску с супом из соевых бобов, Синго налил ей чаю.

– Может, выпьешь чашечку?

– Выпью, пожалуй.

Такого еще не бывало, и Кикуко уселась поудобнее.

Синго взглянул на нее.

– И на оби, и на кимоно у тебя хризантемы. А ведь сезон хризантем уже кончился. В этом году из-за неприятностей с Фусако забыли о твоем дне рождения.

– Почему же, на моем оби – все четыре благородных растения. Так что его можно носить круглый год.

– Что это значит – «четыре благородных растения»?

– Орхидея, бамбук, слива, хризантема… – сказала Кикуко звонко. – На чем-нибудь вы их, конечно, видели, отец, и должны знать. И на картинах они бывают, и на кимоно.

– Скромный рисунок.

Поставив чашку, Кикуко сказала:

– Очень вкусно.

– Этот зеленый чай я получил в подарок от семьи покойного, память которого я почтил, – как же его звали? – и теперь я снова стал пить зеленый чай. Раньше я его пил всегда. У нас дома другого чая вообще не бывало.

Сюити в то утро ушел в фирму раньше, чем Синго.

Надевая ботинки в прихожей, Синго пытался вспомнить имя покойного приятеля, семья которого прислала ему в подарок зеленый чай. Можно было бы, конечно, спросить у Кикуко, но он промолчал. Этот приятель умер внезапно в гостинице на горячих водах, куда он поехал с молодой женщиной.

– Давно что-то Тэру не приходила, – сказал Синго.

– Да, ни вчера, ни сегодня, – ответила Кикуко.

Обычно, услыхав, что Синго собирается выйти из дому, Тэру подходила к крыльцу и провожала его до ворот.

Совсем недавно, вспомнил Синго, Кикуко гладила на крыльце Тэру по животу.

– Отвратительный какой-то, вздутый, – сказала, нахмурившись, Кикуко, пытаясь нащупать щенков. – Сколько их там?

Тэру посмотрела на Кикуко странно побелевшими глазами, потом легла на бок и подставила живот.

Живот Тэру не был настолько вздутый, чтобы вызвать отвращение, как сказала Кикуко. В паху кожа, словно став тоньше, порозовела, у сосков налипла грязь.

– Сосков десять?

Услыхав это от Кикуко, Синго тоже стал издали пересчитывать соски собаки. Самые верхние – маленькие, словно бы увядшие.

У Тэру был хозяин, она носила даже ошейник с номером, но, видно, хозяин плохо ее кормил, и она отбилась от дома. Раньше Тэру вертелась около кухонь соседей. Но когда Кикуко стала добавлять к остаткам от завтрака и ужина припасенные для нее вкусные кусочки, собака большую часть времени проводила у дома Синго. Часто по ночам в саду слышался лай Тэру, и можно было подумать, что она вообще прижилась у них. Но даже Кикуко не считала ее своей дворовой собакой.

Ну а щенков она всегда приносила в доме хозяина.

Поэтому, когда Тэру не появлялась в течение нескольких дней, Кикуко и подумала, что, наверно, она ощенилась в доме хозяина.

Синго было даже обидно, что щениться она все-таки возвращается в хозяйский дом.

Но на этот раз Тэру ощенилась под полом в доме Синго. Никто не знал об этом дней десять.

Однажды, когда Синго вернулся вместе с Сюити из фирмы, Кикуко сказала:

– Отец, Тэру ощенилась.

– Что ты говоришь? Где?

– Под полом, под комнатой прислуги.

– Хм.

Когда прислуга уехала, ее маленькую комнатушку превратили в чулан и стали складывать в нее разные вещи.

– Тэру, оказывается, забралась под пол, я заглянула туда – похоже, там есть щенки.

– Хм. И сколько же их?

– Темно, как следует не рассмотрела. Они в самом дальнем углу.

– А, ну тогда понятно. Значит, ощенилась в нашем доме?

– Мне мама еще раньше говорила, Тэру все время вертится в сарае, странно себя ведет, роет лапами землю. Это она искала себе место. Подстелить бы ей в сарае соломки, она бы там, наверно, и ощенилась.

– Что мы будем делать, когда щенки подрастут? – сказал Сюити.

Синго тоже радовался, что Тэру принесла щенят в его доме, но ему была неприятна мысль, что придется выбрасывать детенышей приблудной собаки.

– Неужели Тэру ощенилась в нашем доме? – сказала Ясуко.

– В том-то и дело.

– Ты говоришь, под полом, под комнатой прислуги, но ведь это единственная комната в доме, где никто не живет, – значит, Тэру выбрала это место сама.

Ясуко, продолжая сидеть у жаровни, исподлобья взглянула на Синго.

Синго тоже сел у жаровни и, отпив чаю, сказал Сюити:

– Помнишь, Танидзаки как-то обещала помочь нам с прислугой, ты с ней больше не говорил?

Когда Синго стал наливать вторую чашку чая, Сюити остановил его:

– Пепельница, отец.

По рассеянности Синго начал наливать чай в пепельницу.

2

– Так мы и состарились, ни разу не взобравшись на Фудзи, – бормотал Синго, сидя в своем кабинете.

Неожиданно всплывшие слова, но в них, казалось ему, был какой-то тайный смысл, и он снова пробормотал их.

Может быть, эти слова всплыли потому, что прошлой ночью он видел сон об острове Мацусима.

Синго никогда в жизни не был на Мацусима и все же видел сон об этом острове, – утром это показалось ему удивительным.

До сих пор, подумал Синго, он ни разу не был ни в одном из достопримечательных мест Японии, ни на Мацусима, ни в Ама-но хасидатэ[20]. Однажды не в сезон, зимой, он побывал на острове Миядзима в Амако, да и то сделал там лишь короткую остановку, когда возвращался из командировки на Кюсю.

Утром он помнил лишь обрывки сна, но в памяти ярко запечатлелись цвет сосен на острове и цвет моря. Он отчетливо помнил, что это был остров Мацусима – остров сосен.

На лужайке под соснами Синго обнимал девушку. Они боялись, что их увидят, и прятались. Наверно, они вдвоем отделились от компании. Девушка была еще совсем молоденькая. Почти девочка. Сколько ему лет, он не знал. Судя по тому, что Синго бежал с ней между соснами, он тоже был молод. Во всяком случае, обнимая девушку, он, наверно, не ощущал разницы в возрасте. И вел себя как молодой. Но ему не казалось, что он вернулся в свою молодость, что все это происходило давно. Оставаясь, как сейчас, шестидесятидвухлетним, он представлял себя юношей лет двадцати. Этим сон и был загадочен.

Компания на моторной лодке плыла далеко в море. В лодке встала во весь рост женщина и помахала им платком. Даже проснувшись, он отчетливо помнит белый платок на фоне синего моря. Синго и девушку оставили одних на маленьком островке, но это их нисколько не беспокоило. Синго думал лишь об одном – он видит лодку в море, а с лодки не видно укрытия, в котором они притаились с девушкой.

Синго проснулся, как раз когда увидел белый платок.

Утром, встав с постели, Синго уже не знал, что за девушка привиделась ему. У нее уже не было ни лица, ни даже общих очертаний. Не осталось никакого ощущения от прикосновений. Ярко запечатлелись лишь цвета пейзажа. Но почему все происходило на Мацусима, почему он видел во сне Мацусима – понять этого он не мог.

Синго ни разу не был на Мацусима, ни разу не плавал на лодке к необитаемому острову.

Синго хотелось поговорить со своими домашними – не от нервного ли истощения ему снился цветной сон, – но так и не решился. Ему было неловко, что во сне он обнимал девушку. А что он видел во сне себя, сегодняшнего, молодым – что в этом противоестественного?

Загадочное смещение времени во сне даже позабавило Синго.

Если бы он вдруг понял, кто была та девушка, вся загадочность этого сна мгновенно разрушилась бы, думал Синго, попыхивая сигаретой в своем кабинете, и тут раздался легкий стук и дверь распахнулась.

– Доброе утро, – вошел Судзумото. – Решил заглянуть, вдруг, думаю, пришел уже.

Судзумото снял шляпу. Хидэко вскочила, чтобы взять у него пальто, но он, не раздеваясь, сел на стул. Синго удивленно посмотрел на лысую голову Судзумото. Возле ушей выступили коричневатые старческие пятна, и весь он выглядел каким-то неопрятным.

– Что случилось? Прямо с утра ты ко мне.

Подавив улыбку, Синго стал рассматривать свои руки. Тыльная сторона ладони и запястья временами и у него покрываются коричневатыми пятнами.

– Мидзута, помнишь, тот, что умер в объятиях женщины…

– Да, да, Мидзута, – вспомнил Синго. – Совершенно верно, именно от семьи покойного Мидзута я получил в подарок зеленый чай, и снова у меня вошло в привычку пить его по утрам. Прекрасный чай они мне подарили.

– Зеленый чай – это ладно. Умереть в объятиях молодой женщины – что может быть прекраснее. Я слышал рассказы о такой смерти, но никогда не думал, что это может случиться с нашим Мидзута.

– Хм.

– Даже завидно.

– Ты тоже толстый и лысый – так что у тебя есть все шансы.

– Но зато у меня не такое высокое давление. А Мидзута всегда боялся инсульта и никогда не оставался один, особенно когда уезжал из дому.

Мидзута скоропостижно скончался в гостинице на горячих водах. На похоронах его приятели перешептывались, что он, если выразиться, как Судзумото, умер в объятиях молодой женщины. Мидзута умер оттого, что поехал с женщиной, – почему они предполагают, что он умер именно от этого, думал потом Синго и решил, что рассказ этот малоправдоподобен. Но все-таки тогда ему было любопытно – придет ли эта женщина на похороны: одни утверждают, что женщина – самое отвратительное, что есть в жизни, другие, наоборот, утверждают, что если женщина любит мужчину, то и она может быть желанной.

Синго считал, что это одно из проявлений старческого маразма – когда его шестидесятилетние приятели сыплют студенческими словечками на том лишь основании, что они когда-то вместе учились в университете. И сейчас называют друг друга прозвищами или уменьшительными именами, запомнившимися со студенческих лет. Они знали друг друга с юности, это не только сближало их, но и вызывало взаимную неприязнь, – ведь каждый из них прочно укрылся в скорлупе замшелого эгоизма. Сейчас они острят по поводу смерти Мидзута, который недавно сам высмеивал умершего Торияма.

Судзумото и на похоронах с вожделением и завистью говорил о смерти в объятиях женщины, но Синго просто передернуло, стоило ему представить себе смерть этого человека по такой милой сердцу Судзумото причине.

– Нет, для пожилого человека такая смерть непристойна, – сказал он.

– Безусловно. Ведь нам уже не снятся женщины, – присмирел Судзумото.

– Тебе случалось взбираться на Фудзи? – сказал Синго.

– На Фудзи? На гору Фудзи? – На лице Судзумото было написано недоумение. – Нет, не случалось. А почему ты об этом спрашиваешь?

– Мне тоже не случалось. Так мы и состарились, ни разу не взобравшись на Фудзи.

– Что? Здесь какая-то двусмысленность, да?

– Не говори глупостей, – пренебрежительно бросил Синго.

Сидевшая за столом у двери и щелкавшая на счетах Хидэко тихонько прыснула.

– Я убеждаюсь, что людей, которые оканчивают свои дни, так и не взобравшись на Фудзи, не повидав трех достопримечательных мест Японии, не так уж мало. Интересно, сколько процентов японцев взбиралось на Фудзи?

– Думаю, и одного процента не наберется.

Судзумото снова вернулся к своей излюбленной теме.

– А таких счастливчиков, как Мидзута, один на десятки тысяч, да нет, пожалуй, на сотни тысяч.

– Хорошо, предположим, что ему повезло, но каково семье?

– Да, так вот как раз о семье. У меня была жена Мидзута, – сказал Судзумото, переходя на деловой тон. – Она обратилась с просьбой. – С этими словами он стал развязывать фуросики, лежавший на столе. – Это маски. Маски Но. Она попросила меня купить их. Я приехал показать тебе.

– В масках я ничего не понимаю. То же самое, что с тремя достопримечательными местами: знаю, что в Японии они есть, но ни разу там не был.

В фуросики лежали две маски в футлярах. Судзумото достал их.

– Эту называют маской Дзидо, а эту – Кацусики. Обе – маски детей.

– Это дети?

Синго протянул руку к маске Кацусики, взял ее за шнурки, продетые сквозь дырочки в ушах, и стал внимательно рассматривать.

– На лбу нарисована челка. Формой маска напоминает плод гинкго. Это ребенок, еще не прошедший обряда совершеннолетия. Улыбается во весь рот.

– Хм.

Синго, чтобы лучше рассмотреть маску, отвел ее на всю длину руки.

– Танидзаки-кун, у меня там очки, – сказал он Хидэко.

– Нет, нет, не надо. Лучше так. Маску Но лучше рассматривать, чуть приподняв ее вверх на вытянутых руках. Наша старческая дальнозоркость тут даже кстати. К тому же тогда маска смотрит вниз и затемнена.

– На кого-то она очень похожа. Как живая.

Существуют термины «затемнить» маску, то есть наклонить ее вперед, и она сразу же становится грустной, и «осветить» маску – наклонить ее назад, и она кажется веселой, объяснял Судзумото. Повороты вправо и влево называют «принимать» и «отвергать».

– На кого-то она все-таки похожа, – снова сказал Синго.

– На мальчика она, пожалуй, не похожа, скорее – на юношу.

– В старые времена дети рано взрослели. К тому же это лицо сказочного персонажа. Даже в театре Но такая маска – редкость. Присмотрись как следует – ребенок. Дзидо – это, кажется, добрый дух. Его всегда изображали вечным ребенком.

Синго стал поворачивать маску Дзидо, как только что учил Судзумото.

У Дзидо волосы впереди коротко острижены, как у каппы[21].

– Ну так как? Входи со мной в компанию, – сказал Судзумото.

Синго положил маску на стол.

– Она обратилась к тебе, ты и покупай.

– Я и купил. Дело в том, что жена Мидзута принесла пять масок. Я взял две женские. Одну уговорил купить Умино. Предлагаю и тебе купить.

– Значит, мне – остатки. Себе выбрал женские маски – хитрец.

– А женские, по-твоему, лучше?

– Конечно, лучше. Но их уже нет.

– Хорошо, я их тебе принесу. Если ты их купишь – пожалуйста. Мидзута постигла такая смерть, и когда я увидел лицо его жены, мне стало жаль ее, я не мог отказать. Но эти маски сделаны искуснее, чем женские. Разве плох этот вечный ребенок?

– Мидзута умер, а еще до него умер Торияма, который много лет видел эти маски в доме Мидзута. Нет, мне это будет неприятно.

– Но, может быть, маска Дзидо все же хороша? Как-никак вечный ребенок.

– Ты был на панихиде по Торияма?

– Нет, послал извинения, что не смогу быть. – Судзумото поднялся. – В общем, оставляю их тебе, посмотри на досуге. Если не понравятся, можешь предложить еще кому-нибудь.

– Понравятся или не понравятся – не имеет значения, я не хочу связываться с этими масками. Они, кажется, действительно великолепные, но лишить их театр Но и держать мертвым грузом – значит просто убить их. Ты не согласен?

– Пусть это тебя не беспокоит.

– Сколько они стоят? Дорого, наверно? – сказал Синго.

– Да, чтобы не забыть, я попросил жену Мидзута написать цену. Вот она на этих бумажках. Маски примерно столько и стоят, но она, видимо, уступит.

Синго надел очки, взял в руки тесемку, к которой была привязана бумажка, и в тот миг, когда все предметы перед его глазами приобрели четкие контуры, он чуть не вскрикнул, увидев, как прекрасны черты лица и особенно губы Дзидо.

Когда Судзумото вышел, к столу Синго подошла Хидэко.

– Красивая, правда?

Хидэко молча кивнула.

– Не хочешь надеть ее?

– Что вы, я в ней буду выглядеть странно. Если бы на мне было кимоно, – сказала Хидэко, но Синго подошел к ней с маской, и она сама надела ее на себя и завязала тесемки на затылке.

– Теперь, пожалуйста, медленно поворачивай голову.

– Хорошо.

Хидэко, стоя на месте, стала поворачивать голову то в одну, то в другую сторону.

– Прекрасно, прекрасно, – сказал неожиданно для себя Синго. Этих движений было достаточно, чтобы маска ожила.

На Хидэко было вишневое платье, пышные волосы выбивались с обеих сторон маски, она выглядела очень привлекательно.

– Хватит или еще?

– Хватит.

Синго послал Хидэко купить справочник по маскам Но.

3

На обеих масках – и Кацусики, и Дзидо – были имена мастеров. Сверившись со справочником, Синго установил, что это, правда, не старые мастера эпохи Муромати[22], но все же довольно известные художники, хоть и более позднего времени. Во всяком случае, Синго, который впервые держал в руках маски Но, заключил, что перед ним, вероятней всего, не подделка.

– Ой, какие неприятные. Кто это? – Ясуко, надев очки, стала рассматривать маски.

Кикуко тихонько засмеялась.

– Мама, вы нарочно надели очки отца?

– Неважно. Стариковские очки – они любому подойдут, – ответил за нее Синго.

– У кого ни брала, всегда годятся.

На Ясуко были очки, которые подал ей Синго, вынув их из кармана.

– Муж всегда проворней. А у нас дома тем более – бабка-то постарше.

Синго был в прекрасном расположении духа. Не переодевшись, он сел у жаровни и стал греть ноги.

– Что плохо, когда глаза старые, – еду не видишь, которую тебе подают. Особенно если что-нибудь мелкое – никак не разберешь, что это такое. Когда у меня начали портиться глаза, рис в миске превратился в сплошную массу – крупинки перестал различать. И сразу же рис потерял для меня всякий вкус, – говорил Синго, внимательно рассматривая маски Но.

Наконец он заметил, что Кикуко, положив перед собой его домашнее кимоно, ждет, чтобы он переоделся. Заметил также, что Сюити еще не вернулся домой.

Неотрывно глядя на лежавшую около жаровни маску, Синго встал и начал переодеваться.

Но делал он это еще и оттого, что боялся встретиться взглядом с Кикуко.

Кикуко убирала его одежду, даже не пытаясь подойти ближе и посмотреть маски, – наверно, расстроена оттого, что Сюити опять не пришел вовремя, с горечью думал Синго.

– Какие неприятные, словно человеческие лица, – сказала Ясуко.

Синго вернулся к жаровне.

– Какая, по-твоему, лучше?

– Пожалуй, эта, – не задумываясь ответила Ясуко, дотронувшись рукой до Кацусики. – Прямо как живая.

– Хм. Думаешь, эта?

Синго считал, что решение ее слишком поспешно.

– Они относятся к одному времени, но мастера разные. Эпоха Тоётоми Хидэёси[23]. – С этими словами Синго взял маску Дзидо за самый верх.

Кацусики была мужской маской, и брови были мужские, а маска Дзидо скорее бесполой – глаза широко расставлены, а узкие серповидные брови почти девичьи.

Синго наклонился над маской – гладкая, точно девичья, кожа; ему показалось, что это действительно кожа, и в его старых глазах она вдруг приобрела мягкость, человеческую теплоту – маска улыбнулась, как живая.

О!.. У Синго даже дыхание перехватило. Он еще ниже склонился к маске – улыбалась живая женщина. Улыбка очаровательная, радостная.

Глаза и рот в самом деле живые. В пустых глазницах даже виделись черные зрачки. Пунцовые губы казались податливо-влажными. Затаив дыхание, Синго коснулся носа – снизу всплыли иссиня-черные зрачки, нижняя губа потянулась к нему. Синго чуть было не поцеловал маску. Потом глубоко вздохнул и отстранился от нее.

Отстранился, и все случившееся показалось ему неправдоподобным. Он прерывисто дышал.

Синго нахмурился и убрал маску Дзидо обратно в футляр. Футляр из красного дерева. Футляр от Кацусики он протянул Ясуко.

– Положи в него маску.

Ярко-красная краска – такого цвета была губная помада в старые времена – не только обрисовывала губы, но и проникала внутрь, и Синго казалось, что нижнюю губу Дзидо он видит всю насквозь, даже самые скрытые ее части. Рот был слегка приоткрыт, и губы казались красным цветком на снегу.

В маске Но есть что-то влекущее, заставляющее человека снова и снова смотреть на нее, даже прикасаться к ней. Может быть, сам мастер не предполагал такого эффекта. Со сцены театра Но, на значительном расстоянии, маска всегда видится живой. Это естественно, но и сейчас, вблизи, она тоже как живая – Синго это казалось секретом мастера, полюбившего маску.

Все это из-за того, что и сам Синго испытывал к ней влечение. И чаровала она его сильнее, чем живая женщина, наверно, просто потому, что у него больные старческие глаза, подумал он, улыбаясь.

Но ведь во сне он обнимал девушку. И Хидэко, когда она надевала маску, показалась ему удивительно привлекательной, да и сейчас он чуть было не поцеловал Дзидо, – что станет с его семьей, если цепь этих сомнительных поступков будет продолжаться, думал Синго.

С тех пор как Синго стал страдать старческой дальнозоркостью, он не приближался к молодым женщинам. Не потому ли, что глаза старика все видят в более мягком, тусклом свете?

– Эти маски принадлежали Мидзута, помнишь, который умер на горячих водах, мы еще получили от его семьи в подарок зеленый чай, – сказал Синго, обращаясь к Ясуко.

– Какие неприятные, – повторила она.

Синго стал пить чай, подлив в него виски.

Кикуко в кухне нарезала лук, чтобы приготовить окуня с соевым творогом и овощами.

4

Утром двадцать девятого, за несколько дней до Нового года, Синго, умываясь, увидел, как Тэру выносит своих щенят на солнце. Она и раньше вытаскивала их из-под пола, но Синго не знал точно, сколько щенков – четыре или пять. Как только из-под пола появлялся щенок, Кикуко проворно хватала его и несла в дом. Стоило ей прижать щенка к себе, тот сразу же успокаивался, но остальные, увидев человека, снова забивались под пол, так что все вместе в саду они еще ни разу не появлялись, поэтому Кикуко никак не могла точно определить, сколько их, четыре или пять.

Теперь на солнышке грелось действительно пять щенят.

Это было в том самом месте у подножия горы, где Синго как-то наблюдал за воробьями и овсянками. Туда свозили землю, когда копали щели, чтобы укрываться от бомб, во время войны на этой насыпи даже выращивали овощи. А теперь на ней лежали, греясь на солнышке, щенки.

Пампасовая трава, колосья которой начисто выклевали овсянки и воробьи, торчала у подножия горы сухими стеблями, и только на насыпи она была по-прежнему сочной. Насыпь была покрыта мягкой травой, и Синго с удивлением отметил, что у Тэру хватило ума выбрать именно это место для своих щенят.

Задолго до того, как встанут люди, а встав, начнут возиться с завтраком, Тэру вытаскивает щенят на хорошее место и кормит их, греясь на солнышке. И они успевают вдоволь насладиться минутами, когда их не побеспокоит никто из людей. Так подумал сначала Синго, умиляясь этой идиллической сценкой.

Было уже двадцать девятое декабря, а солнце в Камакура грело так, как будто осень еще в самом разгаре.

Но, присмотревшись, он увидел, что никакой идиллии нет – пять щенков, отталкивая друг друга, борются за соски и изо всех сил давят на них передними лапками, выкачивая молоко, как насосом. Он увидел, что щенки обладают огромной жизнеспособностью. Может быть, потому, что они подросли настолько, что могли уже сами взбираться на насыпь. Тэру время от времени стряхивала их и поджимала живот, чтобы они не могли добраться до сосков, уже расцарапанных до крови их острыми коготками.

Наконец Тэру поднялась и решительно стряхнула щенят, присосавшихся к ней. И сбежала с насыпи. Черный щенок, вцепившийся в мать крепче других, кубарем покатился вниз.

Он упал чуть ли не с метровой высоты, и Синго испугался за него. Но щенок как ни в чем не бывало вскочил на ноги и стал бегать, нюхая землю.

Вот это да, подумал Синго. Ему казалось, что он впервые видит такую сцену и в то же время – что когда-то он уже видел это. Синго задумался.

– Ну конечно, на картине Сотацу, – прошептал он. – Хм. Молодец.

Синго как-то видел репродукцию картины Сотацу «Щенок» и сначала подумал, что нарисована игрушечная собачка, просто украшение, – и теперь он был поражен, поняв, что щенок на картине совсем настоящий, чуть ли не живой. И стоит только мысленно придать этому черному щенку больше грации, изящества – сразу же появится та самая картина.

Думая об этом, Синго вспомнил, что маска Кацусики, удивительно живая, напоминает ему кого-то.

Мастер, сделавший маску Кацусики, и художник Сотацу жили в одном веке.

Говоря попросту, Сотацу нарисовал щенка дворняги.

– Идите сюда, смотрите. Все щенки уже здесь.

Четыре щенка, ковыляя и переваливаясь, сошли с насыпи.

Синго предчувствовал, что ни черный щенок, ни остальные уже не повторят сценки, изображенной на картине Сотацу.

Он подумал, не откровение ли это, что щенок превратился в картину Сотацу, а маска Дзидо – в современную женщину, или, наоборот, одно противостоит другому?

Синго повесил маску Кацусики на стену, а маску Дзидо потихоньку спрятал в шкаф, в самую глубину.

Ясуко и Кикуко, которых позвал Синго, подошли к умывальнику посмотреть на щенков.

– Что ж это вы, мылись и не обратили на них внимания? – сказал Синго, и Кикуко, слегка обняв Ясуко за плечи, ответила:

– У женщин по утрам голова идет кругом от забот, правда, мама?

– Конечно. А где Тэру? – сказала Ясуко. – Куда-то убежала, а детеныши ее бродят, бедные, словно заблудились или их подкинули.

– Ужасно, что приходится их выбрасывать, – сказал Синго.

– Двух мы наверняка пристроим, – сказала Кикуко.

– Что ты говоришь? Неужели кто-нибудь хочет их взять?

– Да. Один – это хозяин Тэру. Сказал, что возьмет кобелька.

– Вот как? Тэру отбилась от дома, и теперь он решил вместо нее взять ее щенка?

– Видимо.

– А что касается Тэру, мама, то она, наверно, пошла поесть, – ответила Кикуко на вопрос, который Ясуко задала раньше, и пояснила Синго: – Тэру умная – все прямо удивляются ее сообразительности. Она точно знает, когда в каком доме на нашей улице едят, и приходит без опоздания.

– Что ты говоришь? Ловко устроилась.

Синго был немного разочарован. Неужели, когда он завтракает или ужинает, полагая, что Тэру дома, она ходит по соседям, подгадав время, когда те едят?

– Точнее говоря, приходит не к самой еде, а сразу же после нее, когда уже есть объедки, – добавила Кикуко. – Недавно, когда Тэру у нас в доме принесла щенят, я сказала об этом соседкам, и они потом все расспрашивали меня, как Тэру. А соседские дети пришли и просят: покажите щенков Тэру. Это когда вас не было дома, отец.

– Вот это популярность.

– Да, необыкновенная. Соседка рассказала мне интересную вещь. Если Тэру пришла в ваш дом и родила здесь, говорит она, значит, у вас должен еще кто-то родить. Тэру решила так надоумить молодую хозяйку. Разве это не радостное событие? – сказала Ясуко, и Кикуко покраснела и убрала руку с ее плеча.

– Ой, мама.

– Так соседка сказала.

– Разве можно сравнивать собаку с человеком? – сказал Синго. Эти слова тоже не были так уж кстати.

Однако Кикуко подняла голову, до этого опущенную.

– Особенно заботится о Тэру дед Амамия-сан. Может, дадите мне щенка, говорит. По-моему, он человек надежный. Он так сердечно говорил со мной, что мне стало даже неудобно.

– Вот как? Ну что ж, пожалуй, пусть возьмет, – ответил Синго. – Ладно, пошли домой.

Амамия был соседом хозяина Тэру, но, потеряв работу, продал дом и переехал в Токио. Вместе с ним жили муж с женой, старики, помогавшие по дому. В Токио у Амамия дом был слишком мал, и он не мог взять их с собой, так что они остались в Камакура и сняли себе жилье. Этого старика, всю жизнь прожившего в доме Амамия, все звали дедом Амамия.

Тэру была дружна с дедом Амамия больше, чем с другими. Даже когда они сняли комнату и переехали в другое место, старик приходил, только чтобы проведать Тэру.

– Надо поскорее сказать деду, что мы дадим ему щенка. Обрадовать его. – С этими словами Кикуко вышла из дому.

Синго не посмотрел ей вслед. Наблюдая за черным щенком, он вдруг увидел, что упал большой репейник, который рос у окна. Цветы с него осыпались, стебель сломался у самого корня, но был еще зеленый.

– Крепкое растение репейник, – сказал Синго.

Вишня зимой

1

В ночь под Новый год пошел дождь и лил весь следующий день.

Новый год, и можно было встать попозже, но Сатоко, дочка Фусако, с раннего утра начала бегать по веранде, и Синго проснулся.

Кикуко уже поднялась.

– Сатоко-тян, иди сюда. Давай вместе жарить рисовые лепешки с овощами, приготовим с тобой настоящий праздничный завтрак. Сатоко-тян будет мне помогать, ладно? – Кикуко зазывала Сатоко в кухню, наверно, для того, чтобы та не бегала по веранде, примыкавшей к спальне Синго, но девочка, словно ничего не слыша, продолжала топать.

– Сатоко, Сатоко, – позвала Фусако, которая еще лежала в постели. Сатоко не ответила и матери.

Проснулась Ясуко и сказала Синго:

– Дождливый Новый год.

– Угу.

– Из-за того, что поднялась Сатоко, а Фусако еще лежит в постели, встать вынуждена была Кикуко.

Ясуко произнесла длинное «вынуждена была», и язык у нее немного заплетался. Синго показалось это странным.

– Меня уже давно в новогоднее утро не будили дети, – сказала Ясуко.

– Теперь это будет ежедневно.

– Вряд ли. В доме Аихара не было веранды, и сейчас Сатоко бегает там, потому что ей это в новинку. Скоро привыкнет и перестанет, я думаю.

– Не знаю. Дети ее возраста очень любят бегать по веранде. Доски скрипят с таким присвистом.

– Это потому, что ножки еще слабые, – сказала Ясуко, прислушиваясь к топоту Сатоко. – В этом году ей исполняется уже пять, а ведет она себя как трехлетняя – прямо бес в нее вселился. Впрочем, мне шестьдесят три, а тебе всего шестьдесят два, но особой разницы между нами нет.

– Кстати сказать, ты ошибаешься. На первый взгляд это может показаться странным. Но дело в том, что я родился в начале года, а ты в конце, и, значит, какое-то время мы с тобой всегда однолетки. С моего дня рождения до твоего мы однолетки.

– Ну да, конечно, – согласилась Ясуко.

– Что ты скажешь? Великое открытие. Жизненная катастрофа.

– Ты прав. Но теперь уж ничего не поделаешь – мы действительно однолетки, – прошептала Ясуко.

– Сатоко, Сатоко, Сатоко, – снова позвала Фусако.

Сатоко перестала бегать и вернулась в постель к матери.

– Смотри, как ноги замерзли, – послышался голос Фусако.

Синго закрыл глаза.

Через некоторое время Ясуко снова заговорила:

– Пусть хоть побегает, пока мы не встали. Ведь стоит нам появиться – прилипнет к матери, не оторвешь, и будет озираться исподлобья.

Они оба старались пробудить друг в друге любовь к внучке.

Во всяком случае, о Ясуко определенно можно было подумать, что она пробуждает в Синго любовь к девочке.

Или, может быть, Синго сам пробуждал в себе эту любовь?

Топот Сатоко на веранде был, разумеется, неприятен невыспавшемуся Синго, раздражал его, но не так уж сильно.

Правда, и теплого чувства это в нем не вызывало. Вероятно, у него действительно не хватает тепла.

Синго не обратил внимания, что на веранде, где бегала Сатоко, даже ставни еще не открыты и темно. А Ясуко сразу заметила. И ей стало жаль девочку, которая бегала в темноте.

2

Неудачная семейная жизнь Фусако омрачила детство Сатоко. Это не могло не вызывать сочувствия Синго, но было еще множество забот, не дававших ему покоя. Да и распавшуюся семью дочери уже ничто не могло спасти.

Синго просто не знал, что делать.

Всем известно, чего стоит влияние родителей, когда речь идет о жизни дочери в семье мужа, но только когда дело доходит до развода, начинают по-настоящему задумываться, насколько бессильна сама дочь.

Фусако с двумя детьми уйдет от Аихара и вернется к родителям, но это совсем не значит, что все устроилось. Фусако этим не исцелить. И жизнь ее тоже не наладить.

Неужели рухнувшую семейную жизнь женщины исправить уже невозможно?

Когда осенью Фусако ушла от Аихара, она не вернулась в дом родителей, а поехала в деревню, на родину матери. Из телеграммы, которую Фусако прислала оттуда, Синго и его домашние узнали, что она ушла от мужа.

Потом Сюити привез ее к родителям.

Прожив у них около месяца, Фусако уехала, чтобы, как она сказала, окончательно объясниться с Аихара.

Синго, правда, считал, что лучше бы с Аихара поговорить Сюити, но Фусако не послушалась и поехала сама.

Когда Ясуко предложила ей поехать без детей, Фусако набросилась на нее с истерическим криком:

– С детьми вопрос еще не решен. Я пока и сама не знаю, с кем они будут жить – со мной или с Аихара.

Она уехала и долго не возвращалась.

Такие дела касаются прежде всего мужа и жены, поэтому Синго и остальным домашним не оставалось ничего иного, как терпеливо ждать, пребывая в полном неведении, это были тревожные дни.

От Фусако по-прежнему не было известий.

Может, она решила остаться с Аихара?

– Фусако не знает, что ей делать, – сказала Ясуко.

– А может быть, именно мы виноваты в том, что она не знает, что ей делать, – ответил Синго, и оба помрачнели.

И вот под самый Новый год Фусако неожиданно вернулась.

– Ой, что случилось?

Ясуко испуганно смотрела на Фусако и детей.

Фусако пыталась сложить зонтик, но он не слушался ее – дрожали руки, и, похоже, несколько спиц было сломано.

Увидев зонтик, Ясуко спросила:

– Разве на улице дождь?

Подошла Кикуко и взяла Сатоко на руки.

Кикуко перед тем помогала матери раскладывать по мискам рыбу и овощи, сваренные в соевом соусе.

Фусако вошла с черного хода, прямо на кухню.

Синго подумал было, что Фусако приехала, чтобы занять немного денег, но все оказалось иначе.

Ясуко, вытерев руки, тоже пришла в столовую и, не садясь, пристально посмотрела на Фусако.

– Что ж это такое, Аихара-сан отпускает жену под самый Новый год, – сказала она.

Фусако, не отвечая, заплакала.

– Оставь ее. Разве ты не видишь, что у них полный разрыв? – сказал Синго.

– Вот оно что? Все равно, подумать только, выгнать жену под Новый год – где это видано?

– Я сама уехала, – сквозь слезы возразила Фусако.

– Ну что ж, прекрасно. Так и решим – ты вернулась домой, чтобы отпраздновать Новый год со своими родными. Наговорила я тебе неизвестно чего. Прости меня. А в новом году спокойно все обсудим.

Ясуко ушла на кухню.

Синго неприятно кольнули слова Ясуко, но в них ему послышалась и материнская любовь.

Не потому ли, подумал Синго, что Ясуко немного стыдно перед ним, она сразу же пожалела Фусако, когда та поздно вечером под Новый год вернулась домой с черного хода, пожалела и Сатоко, когда та на следующее утро бегала по темной веранде?

В новогоднее утро Фусако спала дольше всех.

Вся семья сидела за столом и дожидалась Фусако, слушая, как та полощет горло, но ее туалет длился бесконечно.

Всем было неловко, и Сюити со словами:

– Выпьем пока по одной, – налил в чашечку Синго сакэ. – Отец совсем поседел.

– Ничего не поделаешь. В нашем возрасте каждый день прибавляет седых волос; да что там каждый день – прямо на глазах седеешь.

– Что ты говоришь?

– Правда. Посмотри. – С этими словами Синго наклонил голову и подался вперед.

Вместе с Сюити голову Синго стала рассматривать и Ясуко. Кикуко с серьезным видом тоже посмотрела на голову Синго.

Она держала на коленях младшую дочь Фусако.

3

Для Фусако и детей поставили еще одну жаровню, и Кикуко перешла к ним.

Ясуко подсела к жаровне, у которой, расположившись друг против друга, пили Синго и Сюити.

Обычно Сюити пил дома немного, но из-за дождя в первый новогодний день он, вероятно, превысил свою обычную норму и, наливая чашечку за чашечкой одному себе, как будто отец не сидел напротив, напился так, что выражение лица у него совершенно изменилось.

Хидэко как-то рассказывала Синго, что Сюити, напиваясь в доме Кинуко, заставляет петь женщину, что живет вместе с ней, а Кинуко плачет, и сейчас, увидев опьяневшего Сюити, он вспомнил об этом.

– Кикуко. Кикуко-сан, – позвала Ясуко. – Принеси еще несколько мандаринов.

Кикуко вышла и принесла мандарины.

– Иди тоже сюда… А то они сидят вдвоем и молча пьют, – сказала Ясуко.

– Отец действительно ничего не ест, – сказала Кикуко, скользнув взглядом по Сюити.

– Я как-то задумался немного о жизни отца, – ехидно пробормотал Сюити.

– О моей жизни? Что же тебя заинтересовало в моей жизни? – спросил Синго.

– Может быть, я неясно выражаюсь, но вот, к примеру, если человека насильно заставляют принять решение и он его принимает, что это – успех или неудача? – сказал Сюити.

– Не могу понять, к чему ты клонишь, – возразил Синго. – Наступил январь нового года. На нашем столе сушеные анчоусы и омлет с рыбой – их вкус вернул меня к довоенному времени. Разве нельзя сказать, что в этом смысле – полный успех?

– Сушеные анчоусы и омлет с рыбой?

– Вот именно. Ты ведь это имел в виду. Если, как ты говоришь, немного задумался о жизни отца.

– Даже если совсем немного?

– Дожил до Нового года, на столе сушеные анчоусы, вокруг дети – вот она, жизнь обыкновенного человека. Ведь сколько людей за это время умерло.

– Ты совершенно прав.

– Но успехи и неудачи в жизни родителей – это успехи и неудачи их детей в семейной жизни, а тут у нас полная неудача.

– Ты так считаешь, отец?

Ясуко укоризненно посмотрела на них.

– Перестаньте, пожалуйста. Только наступил Новый год, а вы уже начали. Здесь же Фусако, – тихо сказала она и спросила у Кикуко: – Где Фусако?

– Пошла отдохнуть.

– А Сатоко?

– Сатоко и Кунико тоже.

– Вот это да, мать и дети – все трое – спят? – сказала Ясуко удивленно. Выражение лица у нее стало простодушным, как это часто бывает у стариков.

Хлопнула калитка, и Кикуко вышла посмотреть, кто там. Пришла Хидэко Танидзаки поздравить с Новым годом.

– Вот это да, в такой дождь.

Синго действительно был поражен и повторил: «Вот это да» – вслед за Ясуко.

– Говорит, что не хочет входить, – сказала Кикуко.

– Да?

Синго поднялся и вышел в прихожую.

Хидэко стояла, держа пальто в руках. Она была в черном бархатном платье. На лице лежал толстый слой пудры. Замершая в низком поклоне, она казалась еще миниатюрнее.

Хидэко произнесла приветствие несколько скованно.

– Проливной дождь, а ты все-таки пришла. Сегодня, я уверен, больше никто не придет, да я и сам не собираюсь выходить. Замерзла, наверно, зайди, погрейся немного.

– Хорошо. Спасибо вам.

Синго терялся в догадках: действительно ли Хидэко собиралась поговорить о чем-то или просто прошлась по дождю и холоду и потому у нее такой вид, будто она хочет пожаловаться на свою судьбу?

И все-таки он почувствовал, что она неспроста пришла к ним в такой дождь.

Хидэко уже совсем готова была войти в комнату.

– Знаешь, я тоже решил выйти. Пойдем вместе, подожди меня. Зайду только к Итакура – я поздравляю его каждый год. Он бывший директор нашей фирмы.

Тревога, владевшая Синго все сегодняшнее утро, с приходом Хидэко усилилась, и он стал поспешно собираться.

Как только Синго вышел в прихожую, Сюити прилег у стола, но когда Синго вернулся и начал переодеваться, снова поднялся.

– Пришла Танидзаки, – сказал Синго.

– А-а.

Сюити, словно это его не касалось, не собирался встречаться с Хидэко.

Когда Синго выходил, Сюити поднял голову и, провожая отца глазами, сказал:

– Смотри вернись засветло.

– Да, я скоро вернусь.

Тэру дошла с ними до ворот.

Неизвестно откуда взявшийся черный щенок, подражая матери, переваливаясь, бежал перед Синго к воротам. Шерсть у него на боках была мокрая.

– Хороший ты мой.

Хидэко наклонилась к щенку.

– Собака принесла у нас в доме пятерых щенят. Четырех мы уже раздали. Остался один этот, – сказал Синго. – Да и его тоже берут, уже договорились.

В электричке было пусто.

У Синго улучшилось настроение, когда он смотрел из окна вагона на косые струи дождя: хорошо, что уехал из дому, думал он.

– Каждый год в этот день электричка переполнена – едут в храм Хатимана, а сегодня ни души.

– Ты ведь ежегодно приходишь поздравить нас, – сказал Синго.

– Да.

Хидэко опустила голову.

– Даже когда вы уйдете из фирмы, я все равно буду приходить, чтобы поздравить вас с Новым годом.

– Выйдешь замуж – перестанешь приходить, – сказал Синго. – Что-нибудь случилось? Мне кажется, ты пришла, чтобы о чем-то поговорить.

– Нет.

– Не стесняйся, говори. Голова у меня, правда, соображает туго – понемногу выживаю из ума.

– Зачем вы так говорите? – сказала Хидэко. – Дело вот в чем – я хочу уйти из фирмы.

Для Синго это не было неожиданностью, но все же он растерялся и не знал, что ответить.

– Вы только не подумайте, что из-за этого я пришла к вам спозаранку в первый день нового года, – сказала Хидэко по-взрослому рассудительно. – Рано или поздно все равно пришлось бы сказать.

– Конечно.

Синго помрачнел.

Он подумал, что Хидэко, которая была его секретаршей в течение трех лет, сразу же превратилась в другую женщину. Совсем в другую, не похожую на себя.

Нельзя сказать, что во время работы Синго так уж присматривался к Хидэко. Она была для него секретаршей, и только.

И все же он почувствовал желание удержать Хидэко. Но делать этого не собирался.

– Значит, хочешь уйти из фирмы, и виноват в этом, по-видимому, я. Ведь это я заставил тебя показать дом, где живет женщина, с которой встречается Сюити, хотя ты этому и противилась, и теперь тебе неприятно работать в одной фирме с Сюити. Я прав?

– Мне действительно было очень неприятно делать это, – откровенно сказала Хидэко. – Но потом я подумала, что вы, как отец, не могли не попросить меня. Ваша просьба вполне естественна. К тому же я и сама прекрасно понимала, что поступаю плохо. Мне бывало так приятно, когда Сюити-сан приглашал меня на танцы, что я с удовольствием соглашалась после танцев идти с ним в дом к Кинуко. Вот как низко я пала.

– Низко пала? Это уж ты слишком.

– Я и в самом деле поступала очень плохо. – Хидэко грустно сощурила глаза. – Теперь я ухожу из фирмы и в благодарность за все, что вы для меня сделали, попрошу Кинуко расстаться с Сюити.

Синго поразили слова Хидэко. Ему стало не по себе.

– У нас в прихожей ты видела его жену?

– Кикуко? Да. И мне было очень неприятно. Я твердо решила во что бы то ни стало поговорить с Кинуко.

Синго как бы почувствовал, с каким легким сердцем пошла на это Хидэко, и у него тоже стало легко на душе.

И он подумал: а вдруг действительно с ее помощью все образуется?

– Но я надеюсь, ты собираешься сделать это не потому, что я тебя об этом просил.

– Я решилась на это по своей собственной воле из благодарности к вам.

Синго покоробило – слишком уж выспренние слова произнесла Хидэко своим маленьким детским ротиком.

Ему хотелось даже сказать ей: «Оставь свое безрассудное вмешательство».

Но, видимо, сама Хидэко была возбуждена своей «решимостью».

– Не понимаю я мужчин – иметь такую очаровательную жену и… Мне неприятно видеть, как он развлекается с Кинуко. Вот если бы на ее месте была его жена, как бы привязан он к ней ни был, я никогда не стала бы его ревновать, – сказала Хидэко.

– Но, с другой стороны, какому мужчине нужна женщина, к которой его не ревнуют?

Синго горько усмехнулся.

– Жену он называет ребенком. Она совсем еще ребенок, говорил он мне часто.

– Тебе? – Голос Синго стал резким.

– Да, и мне, и Кинуко-сан… Ребенок, поэтому деду она и нравится, – говорил он.

– Глупости.

Синго взглянул на Хидэко.

Хидэко немного смутилась.

– Но в последнее время не говорил. В последнее время он вообще не говорил о жене.

Синго дрожал от злости.

Он предположил, что Сюити рассказывал и о том, какая Кикуко женщина.

Неужели в молодой жене он хотел найти проститутку? Поразительная глупость, подумал Синго, полная безнравственность.

Сюити рассказывает о жене Кинуко и даже Хидэко – безнравственность лишает его обыкновенного благоразумия, такта.

Синго почувствовал, что может быть жестоким к Сюити. Почувствовал, что может быть жестоким к Кинуко и Хидэко.

Неужели чистота, невинность Кикуко ничего не значат для Сюити?

Перед глазами Синго всплыло такое привлекательное, детски нежное личико Кикуко, младшей в семье, которую все баловали.

Сам Синго, чувствуя некоторую необычность того, что из-за невестки он временами ненавидит своего сына, ничего не мог с собой поделать.

Может быть, Синго так возмущался отношением сына к Кикуко потому, что в сокровенных глубинах его собственного естества живет необычность, – влюбленный в старшую сестру Ясуко, он после ее смерти женился на самой Ясуко, которая была на год старше его.

Кикуко блуждала в потемках ревности оттого, что Сюити, едва успев жениться на ней, завел другую женщину, и при таком бездушии, при такой жестокости Сюити или, вернее, благодаря им, в ней, Кикуко, видимо, проснулась женщина.

Синго подумал, что Хидэко еще меньше женщина, чем Кикуко.

Он умолк – не потому ли, что своей тоской пытался заглушить гнев?

Хидэко, сняв перчатки, стала поправлять волосы.

4

В саду гостиницы в Атами, хотя была середина января, цвела вишня. Такую вишню называют зимней – с конца года она уже начинает покрываться цветами, но Синго казалось, что он попал в весну другого мира.

Цветы розовой сливы Синго принял за цветы персика. Белые цветы сливы виделись ему цветами абрикоса.

Не заходя в свой номер, Синго, привлеченный отражением вишни в пруду, подошел к самой воде и, поднявшись на перекинутый через пруд мостик, стал любоваться цветами.

Потом перешел на противоположный берег посмотреть розовую сливу, похожую на зонтик.

Из-под сливы выскочило несколько белых уток. И в желтых клювах этих уток, и в их мокрых желтых лапках Синго почудилась весна.

Завтра фирма устраивает здесь прием, и Синго приехал, чтобы подготовить его. Договориться об этом с гостиницей – других дел у него не было.

Сев на веранде в кресло, он стал смотреть на цветущий сад.

Белая азалия тоже цвела.

Но с перевала Дзиккоку поползли тяжелые грозовые тучи, и Синго вошел в номер.

На столе лежало двое часов – карманные и ручные. Ручные спешили на две минуты.

Очень редко двое часов ходят минута в минуту. Иногда это раздражает.

– Если тебя это раздражает, носи какие-нибудь одни, – сказала ему Ясуко, но такая уж у него многолетняя привычка.

Перед ужином полил дождь, началась буря.

Электричество отключили, и Синго рано лег спать.

Проснувшись, он услышал лай собаки в саду. Вой ветра напоминал рев бушующего моря.

На лбу выступил пот. В комнате стоял спертый воздух, было жарко и душно, как бывает у моря в весеннюю бурю.

Синго тяжело дышал, он испугался, что у него снова пойдет горлом кровь. В шестьдесят лет с ним это уже однажды случилось, но с тех пор не повторялось ни разу.

– Это не легкие, меня тошнит из-за желудка, – прошептал Синго.

В ушах застряло что-то противное, потом оно переместилось к вискам и наконец дошло до лба. Синго стал массировать затылок и лоб.

Рев моря – это вой бури далеко в горах, и, точно разрывая его, нарастал, приближался резкий свист ветра, смешанного с дождем.

Сквозь вой ветра слышался еще один звук, далекий и низкий.

Это грохот поезда, проходившего через туннель Танна. Так определил Синго. И он был прав. Вырвавшись из туннеля, паровоз загудел.

Но когда Синго услышал гудок, его вдруг охватил страх, и он окончательно проснулся.

Гудок был слишком долгий. Чтобы пройти туннель длиной в семь тысяч восемьсот метров, поезду требовалось минут семь-восемь, следовательно, Синго услышал гудок, когда поезд входил в туннель с той стороны. Но мог ли он в гостинице, находившейся в километре от выхода из туннеля у Атами, слышать гудок с той минуты, когда поезд вошел в туннель с противоположной стороны, у Каннами?

Во всяком случае, этот звук вызывал у Синго удивительно яркий образ грохочущего в туннеле поезда. Он отчетливо представлял себе этот поезд все время, пока тот мчался в туннеле. И когда он вышел из него, Синго облегченно вздохнул.

Нет, все-таки это странно. Синго решил утром расспросить служащих гостиницы, а может быть, даже справиться на железнодорожной станции, позвонив туда по телефону.

Он долго не засыпал.

– Синго-сан, Синго-сан, – услышал он, еще не проснувшись, и никак не мог сообразить, сон это или явь.

Так звала его только покойная сестра Ясуко.

Синго еще в полусне с удовольствием потянулся.

– Синго-сан. Синго-сан. Синго-сан.

Голос раздавался за окном, выходившим в сад.

Синго окончательно проснулся. За окном журчала речушка. Кричали дети.

Синго встал и раздвинул ставни.

Было ясное утро. Зимнее солнце струило теплые лучи, словно омытые весенним дождем.

По дороге, вившейся вдоль речушки, шли, направляясь в школу, дети, человек семь-восемь.

Синго послышалось, что его зовут, а это, наверно, просто кричали дети.

Но все же Синго высунулся из окна и стал внимательно приглядываться к зарослям низкорослого бамбука на берегу речушки.

Утренняя вода

1

Когда в первый день нового года Сюити сказал: отец совсем поседел, Синго ответил: ничего не поделаешь, в нашем возрасте каждый день прибавляются седые волосы; да что там, каждый день прямо на глазах седеешь, и ответил он так потому, что вспомнил о Китамото.

Университетским товарищам Синго сейчас за шестьдесят, и многих из них в годы войны и после поражения постигла горькая участь. Когда в пятьдесят лет, находясь на вершине, летишь вниз – это страшно; упадешь – снова подняться трудно. Кроме того, пятьдесят – возраст, когда уже есть сыновья, которые могут погибнуть на фронте.

Китамото тоже потерял троих сыновей. А когда фирма, где он служил, стала выполнять военные заказы, его специальность оказалась никому не нужна.

– Свихнулся, наверно, покуда сидел перед зеркалом и выдергивал на голове седые волосы.

Это рассказывал о Китамото старый приятель Синго, как-то зайдя к нему в фирму.

– Ему уже не нужно было ходить на службу, он стал совершенно свободным человеком и от этого немного свихнулся – начал выдергивать седые волосы. Сначала в семье на это не обращали внимания. Чепуха, мол, нечего беспокоиться… Но Китамото ежедневно усаживался перед зеркалом. На том месте, где он только вчера выдернул волосы, на следующий день снова появлялись седые. Седых волос у него стало так много, что вырвать все было невозможно. С каждым днем Китамото все дольше просиживал перед зеркалом. Если он бывал кому-нибудь нужен, его всегда можно было найти у зеркала – он выдирал волосы. Не успеет отойти от зеркала, сразу же снова возвращается к нему. И выдирает и выдирает седые волосы.

– Но ведь так можно вообще остаться без волос, – засмеялся Синго.

– В этом нет ничего смешного. В конце концов на голове у него действительно не осталось ни волоска.

Синго расхохотался.

– То, что я тебе рассказываю, – сущая правда. – Приятель и Синго невольно посмотрели друг другу на головы. – Чем больше седых волос Китамото выдергивал, тем быстрее седела его голова. Не успевал он выдернуть седой волосок, как рядом появлялось несколько других, до этого совершенно черных. И, выдергивая седые волосы, он видел в зеркале, как его голова белеет все больше и больше. Зрелище неописуемое. И вдобавок волосы заметно редели.

Подавив смех, Синго спросил:

– И жена, ни слова не говоря, позволяла ему выдирать волосы?

Но приятель невозмутимо продолжал:

– Постепенно волос почти совсем не осталось. А те, что уцелели, были седые.

– Больно, наверно, ему было?

– Когда выдирал? Он очень боялся выдернуть черный волосок, поэтому выдирал аккуратно, каждый волосок отдельно, и, наверно, больно ему не было. Но от постоянного выдирания волос кожа на голове в конце концов воспалилась, и даже простое прикосновение к ней вызывало нестерпимую боль, – это сказал мне один врач. Кровь, правда, не выступала, но голова вся покраснела, словно ее ошпарили. В конце концов его поместили в психиатрическую лечебницу. Оставшиеся на голове редкие волоски Китамото выдергивал уже в больнице. Жуткая история. Какая-то потрясающая глупость. Страх перед старостью. Стремление вернуть себе молодость. Оттого ли он выдергивал седые волосы, что свихнулся, или свихнулся оттого, что слишком уж увлекся выдиранием седых волос, – кто знает?

– Зато он помолодел, наверно.

– Действительно помолодел. Представь себе, произошло чудо. Через какое-то время его голая голова густо покрылась черными волосами.

– Удивительная история, – засмеялся Синго.

– Это истинная правда, поверь мне. – Приятель не смеялся.

– Над сумасшедшим годы не властны. Мы тоже если сойдем с ума, то, по всей вероятности, превратимся в юнцов.

Приятель взглянул на голову Синго.

– Нет, я в этом отношении безнадежен, а у тебя еще есть надежда.

Приятель был почти лыс.

– Может, и мне начать выдергивать? – пробормотал Синго.

– Попробуй. Но у тебя не хватит духа выдернуть всё до последнего волоска.

– Не хватит, ты прав. Да и седые волосы меня мало волнуют. Мне вряд ли захотелось бы снова стать черноволосым ценой безумия.

– Это потому, что у тебя прочное положение. Ты спокойно плывешь среди людских горестей и страданий.

– Плоское рассуждение. Все равно что посоветовать Китамото покраситься, вместо того чтобы выдергивать седые волосы, – так, мол, проще, – сказал Синго.

– Покраситься – это обман. И если бы мы пошли на обман, с нами никогда не произошло бы такого же чуда, как с Китамото.

– Но ведь Китамото умер. Хотя и произошло чудо, о котором ты рассказывал, – волосы снова стали черными, и он помолодел…

– Ты ходил на похороны?

– Я не знал, что он умер. Услышал об этом уже после войны, когда все снова стало входить в привычную колею. Да и если бы знал, вряд ли поехал бы в Токио – ведь тогда были самые страшные налеты.

– Противоестественное явление – долго продолжаться оно не могло. Выдергивая седые волосы, Китамото, безусловно, пытался противиться ходу времени, противиться угасанию, но срок, отпущенный человеку, – нечто совсем иное. Сделав свои волосы снова черными, продлить жизнь невозможно. Может быть, даже наоборот. Может быть, появление черных волос после седых как раз и приводит к тому, что духовные силы идут на убыль и жизнь угасает. Нет, смертельная затея Китамото не для нас, – заключил приятель, покачав головой.

Его лысое темя пересекали зачесанные набок редкие волоски, напоминавшие прутики бамбуковой шторы.

– С кем из наших ни встретишься, все уже седые. Во время войны у меня еще была проседь, а после войны стал белый как лунь, – сказал Синго.

Синго поверил далеко не всему, что услыхал от приятеля. Он воспринял его рассказ как сплетню, да еще и не очень правдоподобную.

Но что Китамото умер, было правдой – он и от других слышал об этом.

Оставшись один после ухода приятеля и вспоминая его рассказ, Синго испытал странное чувство. Если правда, что Китамото умер, то, может быть, правда, что перед смертью у него снова стали расти черные волосы вместо седых. Если правда, что у него снова стали расти черные волосы, то, может быть, правда, что он перед этим сошел с ума. Если правда, что он сошел с ума, то, может быть, правда, что он выдрал из головы все волосы без остатка. Если правда, что он выдрал из головы все волосы без остатка, то, может быть, правда, что, пока он смотрел в зеркало, волосы у него на голове седели. Значит, рассказ приятеля – сущая правда. Синго был потрясен.

«Забыл спросить у него, каким был Китамото, когда умер. Какие были у него волосы – черные или седые?»

Сказав это, Синго рассмеялся. Но и говорил он, и смеялся про себя. Так что, кроме него, никто этого не слышал.

Но даже если рассказ приятеля – сущая правда и в нем нет никаких преувеличений, тон по отношению к Китамото был издевательским. Старик рассказывает об умершем старике лицемерно, жестоко. У Синго остался неприятный осадок от его рассказа.

Среди школьных товарищей Синго необычной смертью умерли двое – Китамото и Мидзута. Мидзута скоропостижно скончался, поехав с молодой женщиной на горячие воды. В конце прошлого года Синго уговорили купить оставшиеся после Мидзута маски Но, а в память о Китамото он взял в фирму Хидэко Танидзаки.

Мидзута умер после войны, и Синго смог пойти на его похороны. О смерти же Китамото, умершего в разгар налетов, он узнал значительно позже, и лишь когда с рекомендательным письмом дочери Китамото в фирму пришла Хидэко Танидзаки, он впервые услыхал, что семья Китамото до сих пор живет в префектуре Гифу, куда она эвакуировалась во время войны.

Хидэко сказала, что она школьная подруга дочери Китамото. Для Синго было большой неожиданностью, что дочь Китамото просит устроить на службу свою подругу. Он этой дочери ни разу не видел. Хидэко сказала, что и она после войны ни разу не встречалась с дочерью Китамото. И Синго подумал, что обе они легкомысленны до предела. Если дочь Китамото посоветовалась с матерью и та вспомнила о Синго, то могла бы сама написать, а не поручать дочери.

Поэтому Синго не чувствовал себя обязанным взять на службу девушку, которую ему рекомендуют.

Когда он увидел Хидэко, она сначала показалась ему малопривлекательной, какой-то легковесной.

И все же Синго взял Хидэко и сделал ее своей секретаршей. Она служила уже три года.

Три года пролетели как один день, но сколько событий связано с Хидэко, вспоминал потом Синго. За эти три года Хидэко и на танцы ходила с Сюити, и в доме его любовницы стала бывать. Она даже показала Синго дорогу, когда он решил пойти посмотреть дом этой женщины.

Все это наконец стало Хидэко невыносимо, да и сама фирма ей опротивела.

Синго никогда не говорил с Хидэко о Китамото. И она, вероятно, не знала, что отец ее школьной подруги умер, сойдя с ума. Видимо, они с дочерью Китамото не были настолько близки, чтобы ходить друг к другу домой.

Синго считал Хидэко близким человеком и, когда она собралась уходить, понял, какая она добрая, порядочная девушка. Ее доброту и порядочность он воспринимал как чистоту, поскольку она была не замужем.

2

– Отец? Ой, как вы рано.

Кикуко выплеснула из ладоней воду, которую набрала, чтобы умыться, и стала наливать в умывальник воды для Синго.

В умывальник закапала кровь. Она расплылась в воде.

Синго сразу же вспомнил, как у него шла горлом кровь, и подумал, что эта чище, чем была у него, – ему показалось, что у Кикуко тоже пошла кровь горлом, но у нее кровь текла из носу.

Кикуко прижала к носу полотенце.

– Запрокинь голову, запрокинь голову. – Синго прикоснулся к спине Кикуко. Кикуко, словно отстраняясь от его руки, подалась вперед. Синго крепко взял ее за плечи и откинул назад, потом положил ей руку на лоб и запрокинул голову.

– Ой, отец, уже все в порядке. Простите меня.

Кикуко говорила это, а кровь струйкой текла от ладони к локтю.

– Не вертись, тихонько присядь, а теперь откинься.

С помощью Синго Кикуко села на корточки и оперлась о стену.

– Откинься, я тебе говорю, – повторил Синго.

Кикуко закрыла глаза и притихла. Лицо ее, бледное, словно она потеряла сознание, выглядело по-детски невинным, от всего отрешенным. Синго заметил легкий шрам на лбу, прикрытый волосами.

– Все в порядке? Если кровь остановилась, иди в спальню и ложись.

– Ничего. Уже все в порядке. – Кикуко вытерла нос полотенцем. – Запачкала весь умывальник, сейчас помою.

– Не нужно, оставь.

Синго поспешно вылил из умывальника воду. Ему показалось, что вода у самого дна приобрела чуть заметный красноватый оттенок.

Не пользуясь умывальником, он набрал в ладони воды из колонки и сполоснул лицо.

Синго подумал, что надо разбудить жену и попросить ее помочь Кикуко.

Но в то же время он подумал, что Кикуко не захочет показывать свекрови свою слабость.

У Кикуко фонтаном брызнула кровь из носу, нет, это фонтаном брызнули страдания Кикуко, подумал Синго.

Когда он, стоя перед зеркалом, причесывался, появилась Кикуко.

– Кикуко.

– Да, – обернулась она и, не останавливаясь, прошла в кухню. Кикуко несла полный совок горящих углей. Синго показалось, что с угля сыплются искры. Огонь, разожженный газом, она положит в жаровню в столовой.

– Ой! – Синго даже вскрикнул, так он поразился. Он совсем забыл, что приехала его дочь, Фусако.

В столовой был полумрак, потому что в соседней комнате спали Фусако и двое ее детей и ставни на веранде не открывали.

Можно не будить старуху жену, чтобы она помогла Кикуко, – лучше разбудить Фусако.

Все это верно, но ведь, когда он подумал, не разбудить ли жену, он даже не вспомнил о существовании Фусако, и это было странно.

Синго подсел к жаровне, и Кикуко налила ему горячего чаю.

– Голова, наверно, кружится?

– Немножко.

– Еще совсем рано, ты бы лучше полежала сегодня утром.

– Нет, если я потихоньку буду ходить, ничего. Пойду принесу газету, на воздухе мне станет лучше. Говорят же: когда у женщины идет кровь носом – беспокоиться нечего, – сказала Кикуко в своей обычной мягкой манере. – Такое холодное утро, зачем вы, отец, поднялись чуть свет?

– Действительно, зачем? Я проснулся еще до того, как в храме зазвонил колокол. Он звонит всегда в шесть часов, и зимой и летом.

Синго встал раньше Сюити, но поехал в фирму после него. Так обычно бывало зимой.

Когда пришло время обеда, он пригласил Сюити в европейский ресторан неподалеку.

– Ты, наверно, знаешь, что на лбу у Кикуко есть шрам, – сказал Синго.

– Знаю, конечно.

– Видимо, шрам от щипцов, которые накладывал врач, – роды были тяжелые. Вряд ли это след страданий, испытанных ею при рождении, но теперь, когда Кикуко плохо, он сразу же бросается в глаза.

– Ты говоришь о сегодняшнем утре?

– Да.

– Может, это потому, что у нее пошла кровь из носу? Она побледнела, и шрам стал заметнее.

«Неужели Кикуко уже успела рассказать Сюити, что у нее пошла кровь из носу?» – разочарованно подумал Синго.

– Прошлую ночь Кикуко совсем не спала, да?

Сюити нахмурился. Немного помолчав, он сказал:

– Не стоило бы тебе, отец, проявлять столько внимания к человеку, пришедшему к нам со стороны.

– Кого ты называешь «человеком, пришедшим к нам со стороны»? Свою собственную жену?

– Хорошо, скажу иначе: не стоило бы проявлять столько внимания к жене сына.

– Что ты имеешь в виду?

Сюити не ответил.

3

Синго вошел в приемную, там сидела, дожидаясь его, Хидэко, а рядом стояла какая-то незнакомая женщина.

Хидэко сразу же встала.

– Давно не была у вас. Уже совсем потеплело. – Ее слова вполне могли сойти за приветствие.

– Порядочно. Уже месяца два.

Хидэко немного располнела, на лице лежал густой слой пудры. Синго вспомнил, что, когда он однажды ходил с ней на танцы, ее грудь, казалось ему, могла вполне поместиться в ладони.

– Это Икэда-сан. Я вам как-то говорила… – представила женщину Хидэко, сощурив свои хорошенькие глазки, словно собираясь заплакать. Она всегда это делала в ответственные минуты – такая уж у нее дурная привычка.

– Очень приятно. Огата.

Синго не мог заставить себя сказать, что он благодарен ей за ее заботу о Сюити.

– Икэда-сан не хотела с вами встречаться, говорила, что у нее нет необходимости встречаться, что это ей неприятно, – я почти насильно притащила ее сюда.

– Вот как? – И снова, обращаясь к Хидэко: – Здесь удобно? Можно пойти в другое место.

Хидэко вопросительно взглянула на Икэда.

– Мне и здесь хорошо, – сказала Икэда неприветливо.

Синго даже растерялся, но виду не подал.

Хидэко как будто действительно говорила, что познакомит Синго с женщиной, которая живет вместе с любовницей Сюити. Но тогда Синго пропустил ее слова мимо ушей.

Через два месяца после ухода из фирмы Хидэко все-таки выполнила свое обещание. Для Синго это было большой неожиданностью.

Может быть, Сюити и женщина, с которой он встречается, решили наконец расстаться? Синго хотел подождать, пока разговор не начнет Икэда или Хидэко.

– Хидэко так настойчиво уговаривала меня, что я поняла – сопротивляться бесполезно, вот я и оказалась у вас. – Тон у Икэда был скорее недружелюбный. – Кроме того, я и сама решила, что пойти к вам стоит. Я ведь уже давно уговариваю Кинуко-сан расстаться с вашим сыном – я и подумала, что было бы хорошо, встретившись с вами, заручиться вашим содействием, чтобы разлучить их.

– Я согласен.

– Хидэко говорила мне, что многим обязана вам и сочувствует жене Сюити-сан.

– Жена у него действительно хорошая, – вставила Хидэко.

– Хидэко-сан то же самое говорила и Кинуко-сан, но ведь сейчас очень мало найдется женщин, которые откажутся от мужчины из-за того, что у него хорошая жена. «Я возвращу чужого мужа, а мне за это пусть вернут моего, погибшего на войне, – так говорит обычно Кинуко-сан. – Если бы мне вернули его живым, – говорит она, – каким бы непостоянным он ни был, скольких бы себе женщин ни заводил, я все равно бы его любила. Как ты считаешь, Икэда-сан?» – спрашивает она у меня. А что мне ответить? Так думают все, у кого на фронте погиб муж, и я тоже так думаю. «Разве мало мы натерпелись оттого, что наших мужей послали воевать? – спрашивает Кинуко-сан. – А каково было нам, когда они погибли? Сюити приходит ко мне, это верно, но ведь жена не должна беспокоиться за его жизнь – он вернется к себе домой целый и невредимый. Разве я не права?»

Синго горько усмехнулся.

– Какой бы хорошей ни была его жена, муж-то на фронте у нее не погиб, – продолжала Икэда.

– Странная логика.

– Верно, но она говорила это, когда была пьяна, и плакала… Они с Сюити-сан напились, и Кинуко все твердила: скажи ей – тебе не пришлось ждать с фронта мужа. Ты ждешь мужа, который все равно вернется к тебе. Скажи ей это, непременно скажи. Я тоже была с ними. Вам не кажется, что в любви вдовы, потерявшей на войне мужа, есть что-то непристойное?

– А в чем это выражается?

– Мужчине, тому же Сюити-сан, тоже не годится так напиваться. В эти минуты он очень груб с Кинуко-сан – заставляет ее петь. А Кинуко терпеть не может пения, и петь приходится мне, а голос у меня слабенький. Ведь если Сюити-сан не угомонить – стыдно будет перед соседями… Когда меня первый раз заставили петь, я почувствовала себя оскорбленной, мне было очень обидно, но я подумала, что делает он это не по пьяной, а по фронтовой привычке. Наверно, на фронте Сюити-сан именно так забавлялся с женщинами. И тогда буйные выходки Сюити-сан представились мне поведением моего погибшего на войне мужа, когда он на фронте забавлялся с женщинами. И сразу в груди у меня что-то оборвалось, голову наполнил туман, и я, вообразив себя женщиной, с которой забавляется мой муж, начала плакать и петь самые что ни на есть вульгарные песни. Потом я рассказала об этом Кинуко. Я думаю, сказала я, что это относится только к моему мужу, а может быть, и не к нему одному. С тех пор всякий раз, когда Сюити-сан заставляет меня петь, Кинуко плачет…

Вся эта история показалась Синго болезненно-странной. Он помрачнел.

– Для вас обеих было бы лучше поскорее закончить эту историю.

– Конечно. Когда Сюити-сан уходит, Кинуко часто говорит мне серьезно: Икэда-сан, если это будет продолжаться, мы погибнем. Так что для нее было бы очень хорошо расстаться с Сюити-сан. Но ей кажется, что если они расстанутся, то она уж наверняка погибнет, и она боится остаться без него. Женщина…

– Ничего страшного не произойдет, – сказала сидевшая в стороне Хидэко.

– Конечно. Она ведь такая мастерица. Хидэко-сан тоже это знает.

– Да.

– Вот и то, что на мне, сшила ведь Кинуко-сан, – сказала Икэда и поднялась, как бы демонстрируя свой туалет. – Она, пожалуй, вторая после старшей закройщицы. Ее очень ценят в салоне. Стоило ей только попросить за Хидэко-сан, и ее сразу же взяли на работу.

– Ты, значит, тоже работаешь в салоне?

Синго удивленно посмотрел на Хидэко.

– Да, – кивнула Хидэко, слегка покраснев.

Синго не мог представить себе, чем руководствовалась Хидэко, которая по рекомендации любовницы Сюити устроилась в салон, а сегодня привела к нему Икэда.

– Кинуко-сан, я думаю, не особенно обременительна для Сюитисан в смысле материальном, – сказала Икэда.

– Я тоже так думаю. В материальном – пожалуй, но… – начал было Синго раздраженно и тут же умолк.

– Когда я вижу, как Сюити-сан издевается над Кинуко-сан, я ей всегда говорю, что она должна расстаться с ним.

Икэда сидела, опустив голову и сложив руки на коленях.

– Сюити-сан тоже возвращается домой с тяжелым сердцем. Солдат с раной в сердце. – Она подняла голову. – Не могли бы вы поселить их с женой отдельно? Если бы они остались вдвоем, то, возможно, он расстался бы с Кинуко-сан. Я уже давно размышляю об этом. Какие только мысли не приходили мне в голову…

– Хорошо. Я подумаю.

Синго кивнул. Он ответил холодно, словно отмел предложение Икэда, хотя в глубине души был согласен с ней.

4

Синго не мог позволить себе довериться такой женщине, как Икэда, и поэтому ничего больше не сказал ей. Он только выслушал ее.

Синго не пришлось держаться с ней подобострастно, но зачем, если не для откровенного разговора, она пришла к нему? Ведь она действительно была откровенна. Может быть, чтобы оправдать Кинуко? Нет, пожалуй, не только ради этого. Наверно, я должен даже быть благодарен и Хидэко, и Икэда, думал он.

Во всяком случае, никаких подозрений об истинной причине их прихода у него не возникло.

Но все же самолюбие Синго было задето, и по дороге домой он завернул в небольшой ресторан, где обычно их фирма устраивала приемы. Он уже собрался было войти в зал, но в это время одна из гейш что-то прошептала ему на ухо.

– Что? Наклонись ближе, ничего не слышу, – сказал он раздраженно, схватив гейшу за плечо. Он тут же убрал руку, но гейша вскрикнула, поглаживая плечо:

– Ой, больно.

Синго сделал недовольное лицо, и гейша, прижавшись к нему плечом, увела его на веранду.

– Сюда, пожалуйста.

Он пришел домой около одиннадцати. Сюити еще не вернулся.

– Добрый вечер.

В комнате напротив столовой Фусако кормила грудью младшую девочку, – опершись на локоть, она подняла голову.

– Здравствуй. – Синго заглянул в комнату. – Сатоко спит?

– Да, только что уснула. Еще несколько минут назад она спрашивала меня: мама, что больше, десять тысяч иен или миллион иен, что больше, а? И хохотала. Сказала, чтобы я спросила у дедушки, когда он вернется, и сразу уснула.

– Хм. Довоенные десять тысяч иен и послевоенный миллион иен, – засмеялся Синго. – Кикуко, дай мне стаканчик воды.

– Сейчас. Воды? А кушать не будете?

Кикуко удивила просьба Синго. Она встала и пошла за водой.

– Только из колодца. Хлорированная мне не нравится.

– Хорошо.

– До войны я еще не была замужем, Сатоко еще не было, – сказала Фусако, уже лежа в постели.

– Что до войны, что после войны – лучше бы не выходить замуж.

Услышав скрип колодезного насоса, Ясуко сказала:

– Как только начинает работать насос, от этого скрипучего звука мне становится холодно. Зимой, когда Кикуко рано утром идет к колодцу накачать воды тебе для чая, я еще в постели слышу этот скрип и сразу чувствую – холодно на улице.

– Я все думаю, не поселить ли нам отдельно Сюити с женой, – тихо сказал Синго.

– Поселить отдельно?

– Это было бы лучше, наверно.

– Может быть. Особенно если Фусако надолго останется у нас…

– Мама, я уйду. Если вы из-за меня хотите поселить их отдельно.

Фусако встала с постели и подошла к ним.

– Лучше я поселюсь отдельно. Вот и все.

– Наш разговор не имеет к тебе никакого отношения, – раздраженно сказал Синго.

– Нет, имеет. Да еще какое. Мне Аихара говорил: отец тебя никогда не любил, поэтому у тебя такой противный характер. Мне так обидно было это слушать, прямо ком к горлу подступал.

– Успокойся, пожалуйста. Тебе уже тридцать.

– Нет уж, покоя мне не будет, и я не могу успокоиться.

Фусако прикрыла свою налитую грудь.

Синго устал от всего этого и поднялся.

– Бабка, давай ложиться спать.

Вошла Кикуко со стаканом воды. В другой руке она держала огромный лист. Синго залпом выпил воду.

– А это что такое? – спросил он у Кикуко.

– Лист мушмулы, еще совсем молодой. Луна светит тускло, вижу – около колодца что-то колышется, поблескивает; что это такое, подумала, смотрю – молодые листья мушмулы, большие уже стали.

– Ты совсем еще как школьница, – ехидно сказала Фусако.

Ночной голос

1

Синго разбудил крик, похожий, как ему показалось, на мужской.

Он не мог понять, вой ли это собаки или голос человека. Непонятный звук он воспринял сначала просто как крик.

Он подумал, не предсмертный ли это вой Тэру. Может быть, ее отравили? У Синго отчаянно застучало в висках.

– Ой! – Сдавило грудь. Спазмой сжало сердце.

Тут уж он окончательно проснулся. Это был не вой собаки, а крик человека. Язык заплетается, как будто человеку сдавили горло. Синго дрожал, точно от холода. На кого-то напали…

– Послушай! Ну послушай же! – снова донесся крик.

Сдавленный, отчаянный крик. Почти нечленораздельный.

– Послушай. Ну послушай же.

Его убивают, а он говорит «послушай», оправдываясь или моля о чем-то.

Стук в калитку, словно кто-то ударил по ней. Синго весь сжался и сделал движение, чтобы подняться.

– Кикко-о! Кикко-о!

Голос Сюити, он зовет Кикуко. Язык так заплетается, что «ку» Сюити не в состоянии произнести. Мертвецки пьян.

Обессилев, Синго снова положил голову на подушку. Сердцебиение все еще не утихало. Потирая грудь, Синго старался восстановить дыхание.

– Кикко-о. Кикко-о.

Видимо, Сюити не рукой стукнул по калитке, а упал на нее всей тяжестью.

Синго вздохнул – придется открыть.

Но вдруг он подумал, что будет нехорошо, если он пойдет открывать.

Ведь Сюити с любовью и отчаянием зовет именно Кикуко. Такого голоса Синго никогда у него не слышал. Он похож на вопль ребенка, который зовет мать, когда ему нестерпимо страшно, нестерпимо больно или когда его жизни угрожает смертельная опасность. Сюити, увязший в пучине греха, зовет Кикуко. Он раскрывает ей свое страдающее сердце, заискивает перед ней. Он думает, что Кикуко не слышит, и продолжает звать ее пьяным, ласковым голосом. Он чуть ли не поклоняется ей.

– Кикко-о. Кикко-о.

Синго передается отчаяние Сюити. Сам он ни разу в жизни не звал жену с таким отчаянием и любовью. Может быть, потому, что ему не пришлось испытать такого ужаса, какой охватывал Сюити, когда тот воевал на чужой земле.

Синго прислушался – хорошо бы, Кикуко проснулась. И все-таки ему было немного стыдно, что невестка услышит жалкий голос его сына. Если Кикуко не встанет, разбужу Ясуко, решил он, но лучше бы встала Кикуко.

Синго отодвинул ногой горячую грелку на край постели. Кладут грелку, когда весна уже наступила, вот и стучит в висках.

Класть грелку в его постель было обязанностью Кикуко.

– Кикуко, грелочку бы, – говорил иногда Синго. Когда Кикуко клала в постель грелку, постель дольше сохраняла тепло. И грелка всегда была крепко завинчена.

Ясуко никогда не любила грелок, была ли она больна или здорова, не любит даже сейчас, достигнув уже преклонного возраста. Ноги у нее всегда теплые. Лет до пятидесяти он согревался возле жены, но в последние годы они спят врозь.

Ясуко никогда не кладет ноги на грелку Синго.

– Кикко-о, Кикко-о, – снова донеслось от калитки.

Синго зажег ночник и посмотрел на часы. Почти половина третьего.

Последняя электричка из Токио приходит в Камакура в час ночи, – наверно, Сюити заглянул еще в бар у вокзала.

Прислушиваясь к его крику, Синго подумал, что связи сына с токийской любовницей, видимо, приходит конец.

Но вот Кикуко встала и через черный ход вышла во двор.

Синго с облегчением погасил свет.

– Ты прости его, – пробормотал он про себя, словно бы обращаясь к Кикуко.

Сюити шел, наверно, повиснув на Кикуко.

– Больно, больно, отпусти, – сказала Кикуко. – Ты схватил меня рукой за волосы.

– Правда?

В кухне, споткнувшись, они оба упали.

– Перестань. Тише… Клади на колени… Будешь так напиваться, ноги опухнут.

– Ноги опухнут? Ври больше.

Кикуко, наверно, положила ноги Сюити себе на колени и пыталась стянуть ботинки.

Она простила. Синго еще не совсем успокоился, но в такие минуты, когда Кикуко вот так прощала своего мужа, он всегда радовался.

Кикуко, видимо, с самого начала слышала крики Сюити.

И все-таки Синго чувствовал, как она добра: положив на колени ноги пьяного Сюити, вернувшегося от любовницы, она стаскивает с него ботинки.

Уложив Сюити спать, Кикуко пошла запереть черный ход и калитку.

Храп Сюити доносился даже до Синго.

Сюити встретила жена, уложила его в постель, и вот он уже спит, а каково Кинуко, с которой Сюити напился до беспамятства? Разве не в ее доме он пьет и буянит, разве не ее доводит до слез?

Больше того, может быть, именно благодаря тому, что Сюити встретился с Кинуко, его жена, хотя часто плохо выглядит, раздалась в бедрах.

2

Громкий храп Сюити вскоре прекратился, но Синго уже не мог заснуть. Он подумал: неужели отвратительная привычка храпеть передалась от Ясуко сыну?

А если нет, то сегодня он храпит просто оттого, что сильно пьян.

Правда, в последнее время Синго не слышит, чтобы жена храпела.

Видно, пока холодно, она спит крепко.

На следующий день после бессонной ночи память у Синго ухудшается, а иногда он становится еще и сентиментальным.

Вот и сейчас он с какой-то сентиментальностью слушал крики Сюити, зовущего Кикуко. Разве у Сюити не просто заплетался язык? Разве не пытался он прикрыть свое непристойное поведение тем, что пьян?

Любовь и отчаяние в голосе Сюити, невнятно звавшего жену, Синго уловил скорее всего потому, что именно этого он и ждал от сына.

Так или иначе, за тот крик Синго все простил Сюити. И подумал, что Кикуко тоже не сможет не простить его. Эта мысль была продиктована и отцовским эгоизмом.

Казалось, трудно относиться к Кикуко лучше, чем Синго, и все равно в глубине души он всегда на стороне родного сына.

Сюити ведет себя безобразно. Напился у любовницы, в Токио, приехал домой и валяется под забором.

Сюити еще повезло, что не Синго вышел открыть калитку, – он бы не промолчал, и Сюити сразу бы протрезвел. С Кикуко проще. Повис на ней, и она безропотно втащила его в дом.

Кикуко – жертва Сюити – сама же и даровала ему прощение.

Еще не раз придется Кикуко, которой только что исполнилось двадцать лет, прощать своего мужа, если они проживут с Сюити столько же времени, сколько прожили Синго с Ясуко. Способна ли Кикуко прощать без конца?

Но ведь то, что называют семейной жизнью, – это мрачная трясина, неизменно поглощающая зло, чинимое друг другу супругами. И любовь Кинуко к Сюити, и любовь Синго к Кикуко тоже без остатка поглотит трясина семейной жизни Сюити и Кикуко.

Вполне разумно, считал Синго, что в послевоенном законодательстве единицу семьи составляют не родители и дети, как было раньше, а муж и жена.

– Да, трясина семейной жизни, – пробормотал он. – Надо Сюити с Кикуко поселить отдельно.

Привычка повторять шепотом самые сокровенные мысли пришла к Синго со старостью.

– Трясина семейной жизни, – прошептал он. Это означало, что муж и жена только вдвоем должны терпеть зло, которое чинят друг другу, и топить его в трясине.

Ведь сознательность жены в том и состоит, чтобы безропотно принимать любое зло, которое творит муж.

Скоро весна.

Синго почесал бровь.

Даже когда просыпаешься ночью, уже не так неприятно, как зимой.

Еще до того, как Синго услышал крик Сюити, он проснулся от странного сна. Тогда, сразу, он еще помнил его. Но, всполошившись из-за Сюити, почти совсем забыл.

Возможно, сон исчез из его памяти от сердцебиения.

Из всего сна он запомнил лишь, как девочке лет четырнадцати-пятнадцати делали аборт и слова: «Итак, девочка такая-то навеки становится святой».

Синго во сне читал рассказ. Он кончался именно этими словами.

Синго читал рассказ и одновременно видел его сюжет во сне, как спектакль или фильм. Во сне Синго был не действующим лицом, а зрителем.

В четырнадцать-пятнадцать лет сделать аборт и стать святой – удивительная вещь, но этому предшествовала длинная история. Синго читал во сне рассказ о чистой любви мальчика и девочки. Когда он окончил чтение и проснулся, растроганность осталась.

Кажется, девочка даже не знала, что она беременна, и не помышляла ни о каком аборте, а только тосковала по мальчику, с которым ее разлучили, – примерно такова была эта история. Неестественная и неприглядная.

Забытый сон потом не воссоздашь. Сном были и чувства, испытанные от чтения рассказа.

Во сне у девочки скорее всего было имя, он скорее всего видел и ее лицо, но в памяти осталось лишь тусклое воспоминание о том, какого роста, вернее, сколь миниатюрна была девочка.

Кажется, одета она была в европейское платье.

Синго попытался убедить себя, что у девочки было лицо старшей сестры Ясуко, но, вероятно, он ошибался.

Сон приснился ему, несомненно, из-за заметки во вчерашнем вечернем выпуске газеты.

Под крупным заголовком «Девочка родила двойню. Весенние события в Аомори» было напечатано: «Благодаря обследованию, проведенному отделом общественного здравоохранения префектуры Аомори, мы познакомились с потрясающими фактами: среди женщин, у которых в соответствии с законом о евгенике была прервана беременность, пятнадцатилетних – пять, четырнадцатилетних – три, тринадцатилетних – одна, в возрасте учениц средней школы второй ступени (шестнадцать-восемнадцать лет) – четыреста, из них учениц средней школы второй ступени – двадцать процентов. Беременных среди учениц средней школы в городе Хиросаки – одна, в городе Аомори – одна, в уезде Минамицугару – четыре, в уезде Китацугару – одна. Из-за неосведомленности в половых вопросах две десятые процента, несмотря на вмешательство профессиональных врачей, погибло, а два с половиной процента находятся в тяжелом состоянии, и мы можем лишь испытывать величайшую тревогу за жизнь малолетних матерей, которые погибают от рук тех, кто не имеет ничего общего с профессиональными врачами».

Всего было описано четыре случая родов. Четырнадцатилетняя ученица средней школы в уезде Китацугару в феврале прошлого года родила двойню. Мать и дети здоровы. Юная мать продолжает учиться в школе. Родители даже не знали о беременности дочери.

Семнадцатилетняя ученица средней школы второй ступени договорилась со своим одноклассником, что они поженятся, и летом прошлого года забеременела. Родители обоих, поскольку дети еще школьники, заставили прервать беременность. Но и девушка и юноша заявляют: «Для нас это не игра. Мы все равно скоро поженимся».

Газетная заметка потрясла Синго. Вот почему он и увидел во сне, как девочке делают аборт.

Но сон Синго рассказывал не о постыдном, дурном поведении девочки и мальчика, а об их чистой любви, о «девочке, ставшей навеки святой». Перед сном он обо всем этом давно забыл.

Потрясение Синго превратилось в удивительный сон. Почему?

Может быть, своим сном Синго спасал и сделавшую аборт девочку, спасал и самого себя.

Во всяком случае, во сне было добросердечие.

Но его ли собственное добросердечие проснулось во сне? – заглянул в себя Синго.

Не остатки ли молодости, еще не совсем утраченные им, стариком, принесли ему сон о чистой любви мальчика и девочки, думал с надеждой Синго.

Эта надежда и была причиной того, что, проснувшись, он почувствовал в криках Сюити любовь и отчаяние, которые он слушал, полный добросердечия.

3

На следующее утро Синго, еще лежа в постели, слышал, как Кикуко расталкивает Сюити.

В последнее время Синго просыпается чуть свет и не знает, что делать, – Ясуко, которая любит поспать, начнет ворчать: «До седых волос дожил, а все не спится, противно», – да и вставать раньше невестки ему не к лицу, он это понимает, и Синго прокрадывается в переднюю, открывает дверь, достает газету и, снова забравшись в постель, не спеша читает.

Он слышит, как Сюити идет к умывальнику.

Собрался, наверно, почистить зубы, но только взял в рот зубную щетку, как ему стало плохо, – наверно, вырвало.

Кикуко мелкими шажками пробежала на кухню.

Синго встал. На веранде он столкнулся с Кикуко, которая возвращалась из кухни.

– О, вы уже встали, отец.

Кикуко резко остановилась, словно наткнувшись на неожиданное препятствие, – щеки у нее вспыхнули. Из стакана, который она держала в руке, что-то выплеснулось. Наверно, она несла из кухни холодное сакэ – Сюити опохмелиться.

Бледное, без всякой косметики, лицо Кикуко покраснело, в полусонных глазах вспыхнуло смятение, на наивно приоткрытых бледных губах, обнажив красивые зубы, мелькнула смущенная улыбка, – какая она миловидная, подумал Синго.

Неужели в Кикуко осталось еще так много детского? Синго вспомнил ночной сон.

Собственно, если вдуматься, нет ничего странного в том, что дети, о которых писала газета, женятся и рожают детей. В старое время ранних браков было сколько угодно.

Сам Синго в возрасте этих детей был по уши влюблен в старшую сестру Ясуко.

Увидав, что Синго пошел в столовую, Кикуко поспешила открыть там ставни.

В комнату ворвалось уже совсем весеннее солнце.

Кикуко, словно бы испугавшись обилия света, подняла руки к голове и стала поправлять сбившиеся во сне волосы.

Листья на гинкго в храме еще не распустились, но в утренних лучах солнца уже чувствовался запах набухших почек.

Кикуко быстро переоделась и принесла чашку зеленого чая.

– Простите, отец, немножко задержалась.

Встав с постели, Синго всегда пьет горячий чай. Определить, сколько нужно заварки, очень трудно. Чай, который приготовляет Кикуко, самый вкусный.

Интересно, смогла бы его разведенная дочь делать это лучше, чем Кикуко, думал Синго.

– Пьяному теперь дают опохмелиться. В старое время, чтобы протрезветь, пили просто зеленый чай. Так что ты не суетись, Кикуко, – пошутил Синго.

– Ой, отец. Вы уже все знаете?

– Проснулся от крика. Сначала подумал, что это Тэру воет.

– Что вы говорите.

Кикуко сидела потупившись, казалось, у нее нет сил подняться.

– Я проснулась еще раньше, чем Кикуко, – сказала из другой комнаты Фусако. – Ужасный был крик, даже страшно стало, но Тэру не лаяла, и я поняла, что это Сюити.

Фусако вошла в столовую как была – в ночном кимоно, кормя грудью дочь.

Лицо невзрачное, зато грудь белая, красивая.

– Почему ты в таком виде? Неряха, – сказал Синго.

– Аихара ужасный неряха, вот и я стала неряхой. Если выходишь замуж за неряху, непременно сама превратишься в неряху. Ничего не поделаешь.

Отнимая Кунико от правой груди и давая ей левую, Фусако сказала мрачно:

– Если тебе противно, что твоя дочь стала неряхой, то раньше, чем выдавать ее замуж, нужно было проверить, не неряха ли будущий ее муж.

– Мужчина и женщина – не одно и то же.

– Все одинаковые. Посмотри на Сюити.

Фусако направилась к умывальнику.

Кикуко протянула руки. Фусако грубо бросила ей ребенка, девочка заплакала.

Фусако, не обращая на нее внимания, вышла из комнаты.

Умывшись, вошла Ясуко.

– Давай. – Она взяла девочку. – А что остается делать отцу этого ребенка? С тех пор как Фусако под Новый год приехала к нам, прошло уже больше двух месяцев. Ты говоришь, Фусако неряха, а ты, отец ее, разве не неряха? Такой же неряха. И она надумала, под самый Новый год – лучшего времени не могла найти, – вдруг обнаружила, что жить с ним не может. И опять-таки из ее слов ничего не поймешь. Да и Аихара-сан тоже хорош – мог бы приехать. – Ясуко говорила, глядя на ребенка. – Девушку, что была у тебя секретаршей, Танидзаки, Сюити как-то назвал полувдовой. Так вот, Фусако можно, пожалуй, назвать полуразведенной.

– Что значит «полувдова»?

– Замуж не успела выйти, но любимого человека потеряла на фронте.

– Но ведь во время войны Танидзаки была еще совсем ребенком.

– Ей было, наверно, лет шестнадцать-семнадцать. Уже вполне мог кто-то быть для нее незабываемым человеком.

Для Синго слова Ясуко «незабываемый человек» были неожиданностью.

Сюити ушел из дому, не позавтракав. Видно, чувствовал себя плохо, да к тому же опаздывал.

Синго задержался дома, дожидаясь утренней почты. Среди писем, которые Кикуко положила перед ним, лежало одно на ее имя.

– Кикуко! – Синго передал ей письмо.

Не посмотрев, кому письмо, она принесла его вместе с остальными и отдала Синго. Письма Кикуко приходили очень редко, она и сейчас не ждала письма.

Кикуко тут же стала читать.

– От подруги. Сделала аборт, но после этого почувствовала себя плохо и сейчас лежит в университетской клинике в Хонго, – сказала она.

– Что ты говоришь?

Синго снял очки и посмотрел на Кикуко.

– Наверно, сделала тайно, у какой-нибудь акушерки? Это очень опасно.

Газетная статья, сон, утреннее письмо – какое совпадение, подумал Синго.

Ему очень захотелось рассказать Кикуко о своем сне.

Синго молча смотрел на Кикуко, словно заряжался ее молодостью; расскажу, решил он, но тут же испугался – вдруг Кикуко тоже беременна и тоже собирается сделать аборт, тогда рассказ о сне может вызвать у нее ненужные мысли.

4

Когда электричка шла по долине Китакамакура, Кикуко удивленно воскликнула:

– Как буйно цветет слива!

В долине, сразу за окнами электрички, росло множество слив. Синго, хотел он того или нет, каждый день смотрел на них.

Самый расцвет кончился, и на солнцепеке белые цветы чуть пожухли.

– У нас в саду тоже цветет, – сказал Синго. Но там всего два-три дерева, а вот такое обилие цветущих слив Кикуко видит в этом году впервые, подумал он.

Кикуко редко приходили письма, и так же редко она куда-нибудь выезжала. Она выходила из дому лишь за покупками.

Кикуко решила навестить подругу в университетской клинике, и Синго поехал вместе с ней.

Дом женщины, с которой встречался Сюити, как раз напротив университета. Это немного тревожило Синго.

В электричке он так и не решился спросить Кикуко, не беременна ли она.

Спросить было не так трудно, просто он, видимо, упустил удобную минуту.

Сколько уж лет он не спрашивает у Ясуко о женских делах. С наступлением климакса Ясуко перестала говорить ему об этом. И не потому, что с тех пор она всегда была здорова, а потому, видно, что пришла пора ее увядания.

Синго уже давно забыл, что у них с Ясуко были когда-то такие разговоры.

И сейчас он вспомнил о ней, собираясь спросить у Кикуко о беременности.

Если бы Ясуко знала, что они поехали в родильное отделение клиники, она бы, наверно, сказала, что Кикуко тоже следует показаться врачу.

Ясуко много раз заговаривала с ней о ребенке. И Синго видел, как это было неприятно Кикуко.

Сюити она, конечно, откровенно обо всем рассказывает. Мужчина, с которым женщина откровенна, для нее все. Женщина сразу же перестает быть откровенна с мужем, стоит ей завести себе мужчину. Синго как-то услышал об этом от одного старого приятеля и, как он помнит, очень тогда заинтересовался.

Даже дочь не бывает до конца откровенна с родителями.

До сих пор Синго – и Кикуко тоже – избегали говорить о том, что у Сюити есть женщина.

Если Кикуко беременна, то скорее всего потому, что ее созреванию способствовала любовница Сюити.

Вся эта история ужасно неприятна, но Синго не забывал, что речь идет о человеке, и ему казалось жестоким спрашивать у Кикуко о ребенке.

– Дед Амамия приходил вчера. Вам мама не говорила? – неожиданно сказала Кикуко.

– Нет, не говорила.

– Амамия забирает их в Токио, и он приходил прощаться. Просил отдать Тэру. Принес два больших пакета печенья.

– Собаке?

– Да. Мама так и сказала: принес собаке, но один можно оставить и для людей. Торговые дела Амамия-сан идут хорошо, и он снова начинает строиться – старик так радовался.

– Что ты говоришь! Не часто случается, чтобы торговец, который вынужден был распродать все, вплоть до собственного дома, снова встал на ноги и даже начал строиться. С тех пор как он уехал, уже десять лет прошло, пролетели, как один миг. Изо дня в день езжу на этой электричке – надоело. Иногда встречаюсь с приятелями в ресторане – это тоже повторяется уже лет десять, тоска, да и уставать стал. Пришло, видно, время предстать перед ним.

Синго показалось, что Кикуко не поняла, что значит «предстать перед ним».

– Предстать пред очами властителя ада Эмма. Мы сможем сказать, что в крохах, доставшихся нам, мы безгрешны. Ведь речь идет именно о крохах жизни. И не слишком ли это сурово – карать человека за жизнь, от которой ему достались лишь крохи?

– Как так?

– А вот как. Разве хоть кто-нибудь полноценно прожил жизнь, отпущенную человеку? Вряд ли. Возьмем, например, гардеробщика из ресторана, где я, как сказал, иногда бываю. Он знает одно – принимать у посетителей обувь да выдавать посетителям обувь, и так каждый день. Какой-нибудь старик скажет, не подумав: лучше и не надо. Но это ведь крохи жизни. А попробуйте спросить у официантки, – ужасная судьба у этого деда-гардеробщика, ответит она. Сидит верхом на жаровне у себя в подвале, со всех сторон окружен ящиками с обувью и беспрерывно чистит ботинки. Подвал у самого входа, зимой – холод, летом – жара. А дома, наверно, твердит своей старухе, как бы им хорошо жилось в богадельне.

– Вот и мама так. Она часто повторяет, что молодые всегда хотят умереть. Несерьезный это разговор.

– Она не зря так говорит – ясно ведь, что она переживет меня. Кстати, кого из молодых она имела в виду?

– Кого?.. – запнулась Кикуко. – В сегодняшнем письме подруги тоже…

– Которое пришло утром?

– Да. Она не замужем.

– Хм.

Синго замолчал, Кикуко тоже не хотелось продолжать этот разговор.

Электричка только что отошла от Тоцука. До Ходогая было еще далеко.

– Кикуко, – сказал Синго. – Я уже давно об этом думаю. Тебе не хочется жить с Сюити отдельно от нас?

Кикуко смотрела на Синго и ждала, что он скажет еще, а потом спросила жалобным голосом:

– Почему, отец? Потому что вернулась Фусако-сан?

– Нет, с Фусако это никак не связано. Фусако полуразведенная, и ты, Кикуко, поэтому, наверно, жалеешь ее, но даже если она совсем уйдет от Аихара, долго у нас она не проживет. Будет жить отдельно, и то, что я сказал, касается только тебя и Сюити. Вам не лучше бы жить отдельно?

– Нет. Вы так добры ко мне, отец, я хочу жить с вами. Мне будет одиноко без вас.

– Мне это очень приятно.

– Вы так меня балуете. Я ведь самая младшая в семье, меня и дома баловали, отец очень любил меня, и я привыкла за всем идти к отцу.

– Я прекрасно знаю, что отец любил тебя. Ты даже не представляешь себе, как мне приятно, что ты всегда обращаешься ко мне. Мне было бы грустно жить без тебя. Ты, я думаю, знаешь все о Сюити, но до сих пор не хотел заговаривать с тобой об этом. Видишь, какой я отец. Может быть, если вы будете жить одни, у вас все наладится?

– Нет. Хоть вы мне ничего не говорили, вы всегда беспокоились обо мне – я это прекрасно знаю. Я хочу быть рядом с вами. – В огромных глазах Кикуко застыли слезы. – Я боюсь жить отдельно. Постоянно сидеть одной дома и ждать, ждать без конца. Как это невыносимо, как грустно, как это страшно!

– Но зато будешь ждать одна. Ну ладно, электричка не место для такого разговора. Все-таки подумай хорошенько.

Кикуко дрожала, словно ей уже сейчас было страшно.

Сойдя на токийском вокзале, Синго на такси повез Кикуко в Хонго.

Потому ли, что и родной отец очень любил ее, или потому, что она была сейчас сильно взволнована, но Кикуко это как будто не показалось странным.

Когда они приехали на ту самую улицу, где жила любовница Сюити, Синго, хотя он и не заметил ничего подозрительного, из осторожности попросил шофера въехать прямо во двор университетской клиники.

Весенние колокола

1

В Камакура, в пору цветения вишни, праздновалось семисотлетие буддийской столицы, и целый день звонили храмовые колокола.

Но временами Синго почему-то не слышит их. Кикуко, работает она или разговаривает, все равно слышит, а Синго, если не прислушивается, не слышит.

– Слышите? – сказала Кикуко. – Снова звонят. Слышите?

– Не разберу. – Синго наклонил голову. – А ты, бабка?

– Слышу, конечно. Неужели ты не слышишь? – Ясуко не хотелось разговаривать.

Положив на колени стопку газет дней за пять, она медленно листала их.

– Звонят. Звонят, – сказал Синго.

Стоило ему хоть раз уловить звон, потом он уже легко различал его.

– Услышал наконец и радуешься. – Ясуко сняла очки и посмотрела на Синго. – А монахи в храмах из сил выбиваются – день-деньской бьют в колокола.

– Это бьют в колокола верующие, которые приходят в храм, – десять иен за удар. А совсем не монахи, – сказала Кикуко.

– Ну и выдумщица же ты.

– Нет, правда, эти колокола называют колоколами моления об усопших… У храмов, говорят, есть даже план, сколько человек должно ударить в колокола – не то сто тысяч, не то миллион.

– План?

Синго показалось это странным.

– Колокола в храмах звонят очень уж уныло, не люблю я их.

– Ну что вы? Почему же уныло?

Синго подумал, как покойно сидеть вот так, в апрельское воскресенье, в столовой и любоваться цветущей вишней.

– Семисотлетие. Семисотлетие чего? Одни говорят – семисотлетие Большого Будды[24], другие – семисотлетие святого Нитирэна[25], – сказала Ясуко.

Синго не мог ответить.

– А ты, Кикуко, не знаешь?

– Не знаю.

– Странно. А еще, называется, живем в Камакура.

– Мама, в газетах, которые у вас, нет ничего интересного?

– Кое-что есть. – Ясуко протянула Кикуко газеты. Они были аккуратно сложены стопкой. Одну газету она оставила себе. – Как раз в этой газете прочла. Когда я прочла, как двое стариков покинули дом, просто сердце сжалось, эта история не выходит у меня из головы. Ты, наверно, тоже читала.

– Да.

– «Заместитель президента японской ассоциации гребного спорта, которого называли отцом любителей гребли…» – начала было Ясуко читать статью, а потом стала пересказывать ее своими словами: – Он был, кроме того, директором компании, которая строит лодки и яхты. Ему было шестьдесят девять лет, жене – шестьдесят восемь.

– Почему же у тебя сжалось сердце?

– Там перепечатаны прощальные письма приемному сыну, его жене и внукам.

И Ясуко снова стала читать газету:

– «Представляя себе, сколь убоги люди, влачащие жалкое существование забытых всеми, мы не хотим дожить до такого дня. Нам понятно душевное состояние виконта Такаги[26]. Думается, что самое лучшее – уйти из жизни, пока все еще любят и уважают тебя. И мы, окруженные искренней любовью домашних, сердечным участием многочисленных друзей и сверстников, решили все же, что нам следует уйти». Это приемному сыну и его жене. А внукам: «День независимости Японии приближается, но будущее ее покрыто мраком. Если молодежь и студенты, напуганные ужасами войны, хотят мира, они должны последовательно держаться идеи непротивления, принадлежащей Ганди. Мы слишком стары, и у нас уже не хватает сил идти правильным путем, в который мы верим, и вести вас по этому пути. Бессмысленно ждать, пока мы достигнем возраста, когда станем для вас обузой, дожить до этого – значит перечеркнуть всю свою жизнь. Мы хотим одного – чтобы вы, наши внуки, сохранили о нас теплое воспоминание как о любящих дедушке и бабушке. Мы еще не знаем, куда направимся. У нас лишь одно желание – уснуть спокойно».

Ясуко умолкла.

Синго сидел к ней боком и смотрел в сад, на цветущую вишню.

Ясуко продолжала читать газету:

– «Ушли из дома в Токио и, навестив сестру в Осака, пропали без вести. Сестре, живущей в Осака, уже восемьдесят лет».

– А где прощальное письмо жены?

– Что? – Ясуко с рассеянным видом подняла голову.

– Жена не оставила письма?

– Жена? Эта бабка?

– Конечно. Они ведь вдвоем решили умереть, значит, и жена тоже должна была оставить письмо. Представь себе, я и ты решили вместе покончить с собой и ты хочешь что-то сказать на прощание, разве ты не оставишь письма?

– Нет, мне это ни к чему, – не задумываясь, ответила Ясуко. – Мужчина и женщина пишут отдельные письма, если они еще молоды и решили вместе покончить с собой. Когда с грустью убеждаются, что им не суждено быть вместе… Если же это делают муж и жена, достаточно и того, что напишет муж от имени обоих. Ну что я смогу добавить к тому, что ты бы сказал на прощание?

– Ты так считаешь?

– Вот если я решу умереть сама, тогда другое дело.

– Еще бы, когда умирает один, возникает масса сложностей и неприятностей.

– Ну что ты, все это чепуха. В нашем-то возрасте.

– Ты говоришь так беспечно, как будто совсем не думаешь о смерти, да и вообще умирать не собираешься, – засмеялся Синго. – А ты, Кикуко?

– Что бы сделала я?

Кикуко произнесла это неуверенно, тихим голосом.

– Если бы вы с Сюити решили вместе покончить с собой, тебе не захотелось бы оставить прощальное письмо?

Синго тотчас же пожалел о сказанном. Напрасно я это говорю, подумал он.

– Не знаю. Что я сделаю, если это действительно случится, не знаю. – Кикуко засунула большой палец правой руки за оби. Потом посмотрела на Синго. – Но мне кажется, отец, я бы оставила письмо вам.

Глаза Кикуко затуманились, как у ребенка, в них стояли слезы.

Ясуко, та никогда не думает о смерти, а Кикуко, наверно, задумывается, почувствовал Синго.

Кикуко наклонила голову и, уже готовая разрыдаться, вскочила и убежала.

Ясуко посмотрела ей вслед.

– Странно. Чего это она вдруг? Истеричной стала. Это же обыкновенная истерика.

Синго расстегнул рубаху и положил руку на грудь.

– Сердцебиение? – сказала Ясуко.

– Нет, грудь зудит. Затвердела и зудит.

– Как у пятнадцатилетней девочки.

Синго массировал левый сосок.

Муж и жена решают вместе покончить жизнь самоубийством, а прощальное письмо пишет один муж – жена почему-то не пишет. То ли жена просто сваливает все на плечи мужа, то ли считает себя одним целым с ним?

Слушая, как Ясуко читает газету, Синго задавал себе этот вопрос, пытался ответить на него.

Может, от долгой совместной жизни они превращаются в одно целое или старуха жена полностью теряет индивидуальность и ей просто нечего добавить к тому, что написал муж? Может, хотя у жены и нет особых причин умирать, она, послушно следуя за мужем, совершает вместе с ним самоубийство и, присоединяясь к его прощальному письму, освобождает себя таким образом и от сожалений, и от раскаяний, и от сомнений? Поразительно.

Вот и его старуха жена тоже говорит: если мы вместе покончим с собой, то мне незачем оставлять письмо, ты один напишешь – этого вполне достаточно.

Женщина – безропотная попутчица мужчины в смерти, правда, изредка мужчина и женщина меняются местами, но в большинстве случаев жена беспрекословно подчиняется мужу, и одна из таких женщин, теперь уже состарившаяся, сидит рядом с ним, – эта мысль поразила Синго.

Семейная жизнь Кикуко и Сюити не только коротка, но и стоит на грани краха.

И спрашивать у Кикуко, не оставит ли она предсмертного письма, если вместе с Сюити покончит с собой, было бестактно и жестоко, вопрос Синго причинил Кикуко боль.

Теперь и Синго понял, у какой страшной пропасти стоит Кикуко.

– Ты чересчур балуешь Кикуко – вот она и расплакалась от твоего вопроса, – сказала Ясуко. – Ты любишь одну только Кикуко, а когда нужно решить что-то важное, тебя не допросишься. Фусако твоя дочь – разве с ней случилось не то же самое?

Синго смотрел в сад на вишню, сплошь усыпанную цветами. У самого ствола этого огромного дерева густо разрослась аралия.

Синго терпеть не мог аралии и собирался спилить ее до того, как зацветет вишня, но вот еще только март, еще лежит глубокий снег, а на вишне он уже увидел цветы.

Года три назад он однажды спиливал аралию, но от этого она только гуще разрослась. Он тогда подумал, что надо бы выкорчевать ее, но потом решил – ладно, не буду возиться.

Слова Ясуко почему-то вызвали у Синго еще большее отвращение к мясистым ярко-зеленым листьям аралии. Если бы не эти заросли, был бы виден толстый, могучий ствол вишни и ее нижние ветви, не встречая помехи, свободно раскинулись бы во все стороны густым навесом. Правда, они раскинулись и несмотря на аралию.

Цветов было столько, что, думалось, больше просто не бывает.

Облитые вечерним солнцем, цветы плавали в небе. Они не были ни особенно яркими, ни особенно большими – казалось, они сотканы из воздуха. Сейчас, в разгар цветения, не верилось, что все они скоро осыплются.

Но все же по одному, по два лепестки падали, и внизу кое-где они уже лежали островками.

– Когда читаешь статью о самоубийстве или о смерти человека молодого, думаешь только: ну что ж, еще один, а если речь идет о старике, всегда бывает очень тяжело, – сказала Ясуко. – Самое лучшее уйти из жизни, пока все еще любят и уважают тебя. – Казалось, Ясуко во второй, в третий раз перечитывает статью о тех пожилых супругах. – Недавно один шестидесятилетний старик привез из Тотиги в Токио семнадцатилетнего сына, страдавшего детским параличом, чтобы поместить его в клинику, причем в одну из лучших, но перед этим решил показать ему город, и вот старик целый день носил сына за спиной, и мысль о разлуке с сыном стала ему так невыносима, что он задушил его носовым платком. По-моему, об этом тоже писали в газетах.

– Что ты говоришь? Не читал, – ответил Синго и вдруг с грустью вспомнил статью о беременных девочках из префектуры Аомори и свой сон.

Как все-таки он отличается от старухи жены.

2

– Кикуко-са-ан, – позвала Фусако. – Машина все время рвет нитку. Может, сломалась? Посмотри, пожалуйста. Зингеровская, значит, должна быть хорошая – или это я такая неловкая? Может быть, нервничаю – поэтому? Пожалуй, все-таки испортилась. Она ведь у нас еще с тех пор, как я была студенткой, – старая.

Кикуко вошла в комнату.

– Знаете что, давайте я вам прострочу.

– Ну что ж. Сатоко прямо прилипла, ни на минуту не отстает – раздражает ужасно. Все время боюсь прошить ей палец. Хоть я и понимаю, что ей не дотянуться до иголки, но оттого, что она все время лезет сюда руками, а я должна внимательно следить, чтобы строчка была ровной, у меня прямо в глазах рябит от этой пестрой материи и от ее мелькающих рук.

– Может, вы устали?

– Да нет, просто все время нервничаю. Если уж говорить, кто устал, так это ты, Кикуко-сан. Здесь у нас не устают только дед и бабка. Как стал дедом, за шестьдесят перевалило – совсем поглупел, грудь у него, видите ли, зудит.

Когда Кикуко ездила в университетскую клинику навестить подругу, на обратном пути она купила материи для девочек.

Вот почему, занимаясь шитьем, Фусако была расположена к Кикуко.

Но когда Кикуко села вместо Фусако за машину, Сатоко посмотрела на нее сердито.

– Тетя купила тебе в подарок материю, почему же ты не хочешь, чтобы она и сшила? – Фусако сказала извиняющимся тоном: – Прости ее, пожалуйста. Девочка вся в Аихара.

Кикуко обняла Сатоко за плечи.

– Сходи-ка с дедушкой и мамой к Большому Будде. Увидишь там много-много детей, они будут танцевать.

Фусако позвала Синго, и они втроем вышли из дому. Когда они шли по улице Хасэ, Синго бросилась в глаза карликовая камелия у входа в табачную лавку. Он купил сигареты и похвалил деревце. На нем цвело пять-шесть махровых цветов.

– Белые махровые цветы в крапинку – не так уж красиво, но, к сожалению, лишь горную камелию удается вырастить карликовой, – сказал хозяин табачной лавки и пригласил Синго в сад за домом. Там оказалась грядка с овощами, вдоль которой, прямо на земле, в ряд, стояли горшки с карликовыми деревьями. Это тоже были горные камелии, старые, с мощными стволами.

– Нельзя допускать, чтобы деревья истощались, поэтому я обобрал с них цветы, – сказал хозяин.

– Значит, они уже цветут? – спросил Синго.

– На них распускается масса цветов, но я оставляю не больше двух-трех на деревце. На той камелии, что у входа в лавку, их было штук двадцать-тридцать.

Хозяин стал рассказывать об уходе за карликовыми деревьями. Потом перешел к историям о любителях, которые их выращивают. Слушая его, Синго вспомнил, что на торговой улице во многих витринах выставлены карликовые деревца.

– Большое спасибо. Было очень интересно. – Синго направился к выходу.

– У меня, к сожалению, нет экземпляра, подходящего для вас, я это понимаю, но все же и горные камелии, которые вы видели во дворе, не так уж плохи… Возьмите одно деревце – это очень хорошее средство от лени – появляются обязанности, надо сохранять его форму, не допускать, чтобы оно засохло, – уговаривал хозяин табачной лавки.

Синго на ходу закурил только что купленную сигарету.

– На коробке изображен Большой Будда. Наверно, сигареты выпустили специально для Камакура. – Он показал пачку Фусако.

– И мне покажи, – потянулась к нему Сатоко.

– Помнишь, прошлой осенью, уйдя из дому, ты поехала в Синсю.

– Я не уходила из дому, – возразила Фусако.

– Так вот, ты не видела в нашем деревенском доме карликового деревца?

– Не видела.

– Ну конечно. Ведь все это было лет сорок назад. Дедушка, отец твоей матери, был большим любителем карликовых деревьев. А мать совсем не имела к этому склонности, душевной тонкости, что ли, ей не хватало, и поэтому отец доверил уход за ними старшей дочери. Она была удивительная красавица, даже не верилось, что они сестры. У меня и сейчас еще стоит перед глазами, как зимним утром, когда подставка под деревцем засыпана снегом, она с непокрытой головой, в легком девичьем кимоно, сметает снег. Это было так прекрасно. В Синсю холодно, и изо рта у нее шел пар.

Ему тогда казалось, что и пар из ее рта благоухает девичьей чистотой.

Синго увлекся воспоминаниями, которые не имели никакого отношения к Фусако, принадлежавшей совсем к другому поколению.

– А эти горные камелии – что-то не похоже, чтобы их кропотливо выращивали лет тридцать-сорок.

Карликовые деревья должны быть очень старыми. Много проходит лет, прежде чем ствол деревца в горшке становится похож на переплетающиеся мощные мышцы.

Интересно, в чьи руки попал после смерти сестры Ясуко карликовый клен, алевший у алтаря? Может, просто засох?

3

Когда они втроем подошли к храму, процессия детей уже двигалась по выложенной камнем дорожке перед Большим Буддой. Было заметно, что они пришли издалека, у некоторых были усталые, осунувшиеся лица.

За живой стеной людей ничего не было видно, и Фусако взяла Сатоко на руки. Сатоко как завороженная смотрела на яркие, как цветы, кимоно, в которые были одеты дети.

Синго слышал, что в здешнем храме есть надгробие Акико Ёсано[27], на котором выбито ее пятистишие. Они пошли в глубь парка и увидели на одном из надгробных камней увеличенный во много раз автограф Акико.

– Действительно, это ее стихотворение «Сакья-Муни…», – сказал Синго.

Но оказалось, что Фусако не знает этого знаменитого пятистишия, которое в свое время было у всех на устах; Синго поразился. В стихотворении Акико были слова: «Славен Камакура своим Буддой, как прекрасен Сакья-Муни…»

– Большой Будда не Сакья-Муни. На самом деле это Будда Амида. В своем стихотворении Акико допустила обычную ошибку – Большого Будду и Сакья-Муни всегда путают.

Рядом с надгробием был разбит шатер. И там можно было получить чашку жидкого чая. У Фусако был талончик на участие в чайной церемонии, который дала ей Кикуко.

Увидев цвет чая, Синго решил, что его, пожалуй, можно дать и Сатоко, но та уже сама проворно схватила чашку. Это была совсем дешевая чашка, какой не увидишь на настоящей чайной церемонии, но Синго все же придержал ее:

– Горько, наверно.

– Горько?

Не успев пригубить, Сатоко сморщилась.

Группа девочек-танцовщиц скрылась в шатре. Примерно половина из них расселась на складных стульчиках у входа, другие толпились рядом. Лица детей были густо набелены, и все они были одеты в яркие кимоно с длинными рукавами.

За ними буйно цвели молодые вишни. Но они казались бесцветными рядом с яркими, сочными красками кимоно девочек. Лучи солнца играли в зелени высоких деревьев в противоположной стороне сада.

– Воды, мама, воды, – сказала Сатоко, глядя на девочек-танцовщиц.

– Воды нет. Дома попьешь, – уговаривала ее Фусако.

Синго вдруг тоже захотелось пить.

В один из мартовских дней Синго видел из окна электрички, когда ехал в Токио, как девочка примерно одних лет с Сатоко пила воду из фонтанчика на станции Синагама. Она до отказа отвернула кран, струя воды взметнулась вверх, и девочка в восторге засмеялась. У нее было прекрасное смеющееся лицо. Мать немного привернула кран. Девочка с таким удовольствием пила воду, что Синго сразу ощутил – весна действительно пришла. Этот случай вспомнился ему сейчас.

Синго подумал, что это неспроста – и Сатоко и он захотели пить, как раз когда смотрели на девочек-танцовщиц.

– Кимоно хочу. Купи кимоно, купи, – захныкала Сатоко.

Фусако поднялась.

Среди девочек-танцовщиц одна была примерно ровесница Сатоко – если и старше, то совсем ненамного. У нее были подрисованные толстые короткие брови. Приятная девочка. Углы широко раскрытых, похожих на колокольчики глаз были слегка подведены красной краской.

Фусако тащила за руку Сатоко, которая неотрывно смотрела на девочку, и, когда та вышла из шатра, потянула в ее сторону.

– Кимоно хочу, кимоно, – повторяла Сатоко без конца.

– Кимоно тебе подарят на детский праздник. Дедушка подарит, – сказала Фусако с намеком. – Ведь и эта девочка сегодня первый раз в жизни надела кимоно. Раньше и у нее были одни осимэ. Осимэ – просто куски от старого летнего кимоно, в которые ее укутывали.

В чайном павильоне, куда они зашли отдохнуть, Синго принесли воды. Сатоко с жадностью выпила два стакана.

Когда они вышли за ограду храма и направились домой, мимо Сатоко, держась за руку матери, торопливо прошла та самая девочка в нарядном кимоно. Хорошо бы, Сатоко не увидела ее, подумал Синго и обнял внучку за плечи, но было уже поздно.

– Кимоно. – Сатоко попыталась схватить девочку за рукав.

– Отстань. – Девочка бросилась от нее в сторону, но неловко наступила на длинный рукав, свисавший почти до земли, и упала на мостовую.

– Ой! – закричал Синго, закрывая руками лицо.

Сбили. Синго слышал лишь собственный крик, но закричало, видимо, много людей.

Автомобиль со скрежетом затормозил. Из замершей толпы бросилось вперед несколько человек.

Девочка сама вскочила, прижалась к матери и вдруг заплакала навзрыд.

– Как повезло, как повезло. Какое счастье, что тормоза хорошие. Прекрасная машина, – сказал кто-то.

– Будь это какая-нибудь развалюха, не остаться бы ей в живых.

Сатоко закатила глаза, словно с ней случился припадок. У нее было ужасное лицо.

Фусако испуганно расспрашивала мать, не ушиблась ли девочка, не порвала ли кимоно.

Мать никак не могла опомниться от потрясения.

Девочка больше не плакала, по набеленному личику размазались слезы, но глаза блестели, словно промытые.

По дороге домой Синго молчал, разговаривать ему не хотелось.

Из дома послышался плач ребенка, и навстречу им, напевая колыбельную песню, вышла Кикуко с девочкой на руках.

– Простите. Расплакалась она у меня. Не могла справиться, – сказала Кикуко, обращаясь к Фусако.

Из-за плача сестры или, может быть, оттого, что дома ее напряжение спало, Сатоко тоже расплакалась.

Фусако, не обращая на нее внимания, взяла у Кикуко ребенка и обнажила грудь.

– Ой, у меня даже на груди капельки холодного пота.

Синго посмотрел на стену перед собой, где висела каллиграфическая картина Рёкана[28] «Небесная буря». Для подлинного Рёкана она обошлась Синго слишком дешево – видимо, подделка. Знающие люди объяснили ему, и теперь Синго уже и сам понимал, что это не подлинник.

– Мы видели надгробие Акико, – сказал он Кикуко. – Рукой Акико написано «Сакья-Муни…».

– Правда?

4

После ужина Синго вышел из дому и прошелся по мануфактурным магазинам и магазинам подержанного платья.

Но ничего подходящего для Сатоко не нашел.

Его беспокоила Сатоко.

Он даже испугался за нее.

Девочка еще совсем маленькая, но стоило ей увидеть у другой яркую вещь, и она уже загорелась таким неистовым желанием получить ее.

Может быть, у Сатоко зависть или жадность развиты сильнее, чем у других детей? Или, возможно, она слишком рано повзрослела? Нет, скорее всего она просто истерична, решил Синго.

Что б они сейчас делали, если бы эту девочку в нарядном кимоно для танцев насмерть задавила машина? Перед глазами Синго отчетливо стоял прекрасный рисунок ее кимоно. Такие нарядные кимоно даже в витринах никогда не выставляют.

Синго возвращался с пустыми руками, и это очень огорчало его.

Неужели Ясуко допускает, чтобы у девочки были до сих пор только осимэ из старых кимоно? В словах Фусако было немало яда. Правда, она могла и приврать. Неужели ребенку никогда не покупали даже простеньких детских кимоно? А может быть, Фусако намекала, чтобы я купил Сатоко европейское платье?

– Забыл, – сказал Синго вслух.

Он не помнил, кажется, это Ясуко ему говорила, что если бы они оба больше заботились о Фусако, то, возможно, и от некрасивой дочери родилась бы хорошенькая внучка. Теперь уже ничего не исправишь, – Синго почувствовал тяжелые угрызения совести.

До рожденья б знать, кого родишь, до рожденья б знать, кого родишь, – не было б родителей, достойных сострадания, не было б родителей – не было б детей, разрывающих наши сердца…

В памяти Синго вдруг всплыла эта фраза из пьесы театра Но. Просто всплыла, а не то что его стали вдруг мучить запоздалые сожаления.

Старый Будда ушел из мира, новый Будда в нем еще не появился. Во сне он вдруг возродится в старом слуге – кем он будет наяву? Обретя человеческий облик, возродиться в котором так трудно…[29]

Злость и неистовство, охватившие Сатоко, когда она пыталась схватить за кимоно девочку-танцовщицу, должно быть, унаследованы от Фусако. А возможно, и от Аихара. Если все же от Фусако, то чья, интересно, кровь передалась ей, отца или матери?

Если бы Синго женился на старшей сестре Ясуко, у них, наверно, не родилась бы такая дочь, как Фусако, не родилась бы, наверно, и такая внучка, как Сатоко.

Странно все-таки – до сих пор Синго любит человека, умершего давным-давно.

Сейчас ему шестьдесят три, а ведь та, которая умерла, когда ей было чуть больше двадцати, была старше его.

Когда Синго вернулся домой, Фусако уже лежала в постели, обняв младшую дочь. Он увидел их потому, что фусума, отделявшие их комнату от столовой, были приоткрыты.

– Спят.

Это сказала Ясуко, заметив, что Синго заглянул в комнату.

– «Сердце так колотится – вот-вот из груди выскочит, нужно хоть немножко успокоиться», – сказала мне Фусако, приняла снотворное и сразу же уснула.

Синго кивнул.

– Может, прикрыть?

– Сейчас, – встала Кикуко.

Сатоко лежала не шевелясь, плотно прижавшись к спине Фусако. Но глаза у нее были открыты. Странный все-таки ребенок. Лежит молча и не спит.

Синго не сказал, что ходил покупать Сатоко кимоно.

Видимо, и Фусако не рассказала матери, что натворила Сатоко.

Синго ушел в другую комнату. Кикуко принесла угли.

– Присаживайся.

– Сию минуту. – Кикуко вышла и вернулась с подносом, на котором стоял кувшин с водой. Для одного кувшина поднос, возможно, был бы не нужен, но рядом лежали еще цветы.

Синго взял их.

– Что это за цветы? Колокольчики?

– Нет, черные лилии…

– Черные лилии?

– Да, мне их принесла подруга, она обучает чайной церемонии. – Кикуко достала из стенного шкафа за спиной Синго небольшую цветочную вазу.

– Неужели это и есть черные лилии? – не переставал удивляться Синго.

– Подруга рассказала, что, когда в государственном музее в годовщину Рикю устраивалась недавно чайная церемония, там стояли черные и белые лилии – это было очень красиво. Они стояли в старинной бронзовой вазе с узким горлышком…

– Хм.

Синго смотрел на черные лилии. Их было две, и на каждом стебле по два цветка.

– Этой весной не меньше одиннадцати или даже тринадцати раз шел снег.

– Да, часто шел.

– Ранней весной, когда отмечалась годовщина Рикю, еще лежал глубокий снег. И в такую пору черные лилии – просто удивительно. В горах, наверно, нарвали.

– Цветом они немного похожи на черную камелию.

– Угу.

Кикуко налила в вазу воды.

– В эту годовщину Рикю были выставлены его предсмертные стихи и меч, которым он сделал себе харакири.

– Что ты говоришь? Значит, твоя подруга обучает чайной церемонии?

– Да. В конце войны у нее погиб муж… Она еще при нем часто устраивала чайные церемонии, и теперь это ей пригодилось.

– Какой же школы она придерживается?

– Школы муся-но кодзи.

Синго, незнакомый с чайной церемонией, ничего не понял.

Кикуко замерла в ожидании, чтобы поставить цветы в вазу, как только Синго выпустит их из рук.

– Они, видимо, так и растут, низко опустив головки, это не оттого, что начали вянуть.

– Да. Я ведь их сразу же поставила в воду.

– У колокольчиков головки, по-моему, низко опущены.

– Что?

– Мне кажется, эти цветы мельче, чем колокольчики, а?

– Пожалуй, мельче.

– Сначала они кажутся совсем черными, но на самом деле они не черные, а темно-фиолетовые с густым бордовым оттенком. Ладно, завтра днем рассмотрю их получше.

– На солнце они кажутся красновато-сиреневыми.

Цветы, хотя и совсем распустились, не достигали и трех сантиметров. У них было по шесть лепестков, пестик трехпалый, тычинок – пять. Листья, обращенные в четыре стороны, равномерно покрывали весь стебель несколькими ярусами. Они были маленькие, в три-три с половиной сантиметра длиной. Синго понюхал цветок.

– Пахнет неопрятной женщиной, – сказал он, не подумав.

Он не имел в виду ничего плохого, но Кикуко покраснела и опустила голову.

– Запах меня разочаровал, – поправился Синго. – Понюхай сама.

– Мне бы не хотелось изучать цветы так тщательно, как это делаете вы, отец.

Кикуко стала подбирать цветы.

– Для чайной церемонии четыре цветка, правда, слишком много, но все-таки, может быть, поставить их все?

– Да, поставь.

Кикуко положила черные лилии на пол.

– В шкафу, где стояла эта ваза, должны быть маски, достань, пожалуйста.

– Сейчас.

Синго только что пришла на ум фраза из пьесы театра Но, и это напомнило ему о масках.

Он взял маску Дзидо.

– Это добрый дух – вечный ребенок. Когда я купил ее… я тебе рассказывал?

– Нет.

– Так вот, когда я купил ее, я попросил Танидзаки, помнишь, мою секретаршу из фирмы, приложить маску к лицу. Это было так мило, я прямо поразился.

Кикуко приложила к лицу маску Дзидо.

– Шнурки сзади завязать?

Из глубины глаз маски на Синго, он это чувствовал, смотрели зрачки Кикуко.

– Маска оживает только в движении.

У Синго снова забилось сердце от чистого, но запретного чувства, которое он однажды уже испытал, когда, вернувшись домой с покупкой, едва не поцеловал маску в ее пунцовые губы, такие приятные.

Жизнь в безвестности не страшна, лишь бы сохранились цветы сердца…

Кажется, эти слова тоже из той пьесы театра Но.

Синго не мог оторвать глаз от очаровательной маски ребенка на лице Кикуко, которая поворачивала голову то в одну, то в другую сторону.

У Кикуко было маленькое личико, и ее подбородок почти целиком скрывала маска, и вдруг с чуть видневшегося кончика подбородка скатилась на шею слеза. Потом стало две струйки, потом три, и они все текли и текли.

– Кикуко, – воскликнул Синго. – Сегодня, встретив подругу, ты, наверно, подумала, что если разойдешься с Сюити, то станешь тоже обучать чайной церемонии, да?

Кикуко-Дзидо кивнула.

– Но даже если мы разойдемся, я все равно буду приходить к вам и устраивать для вас чайную церемонию, – твердо сказала она из-под маски.

Вдруг послышался плач Сатоко.

Во дворе громко залаяла Тэру.

Плохо все, подумал Синго, он почувствовал, что Кикуко прислушивается к тому, что делается у ворот: не вернулся ли Сюити, который, видимо, и по воскресеньям ходит к своей любовнице.

Дом птиц

1

Колокол в соседнем храме и зимой и летом звонит ровно в шесть часов утра, и Синго и зимой и летом встает чуть свет, стоит ему услышать звон колокола.

Встает чуть свет – это не значит, что он обязательно поднимается с постели. Просто он просыпается чуть свет.

Но шесть часов утра – это совсем не одно и то же зимой и летом. Храмовой колокол круглый год звонит в шесть часов, и поэтому Синго кажется, что это одни и те же шесть часов, но ведь летом в это время уже всходит солнце.

Хотя у изголовья Синго всегда лежат большие карманные часы, он редко смотрит на них, – для этого нужно зажечь свет и надеть очки. Без очков ему трудно отличить длинную стрелку от короткой.

Кроме того, не бывает такого, чтобы Синго просыпал. Наоборот, он встает слишком рано.

Зимние шесть часов – это еще очень рано, но Синго не смог улежать в постели, поднялся и пошел за газетой.

С тех пор как не стало прислуги, раньше всех встает Кикуко и начинает работать по дому.

– Вы, отец? В такую рань…

Синго смутили слова Кикуко.

– Да нет, я снова лягу.

– Ложитесь. Еще и чай не вскипел.

Синго приятно, что Кикуко давно поднялась.

Уже сколько лет Синго испытывает грусть, проснувшись зимним утром в кромешной тьме.

Но приходит весна, и пробуждение Синго теплеет.

Сегодня, когда стоит уже вторая половина мая, вслед за утренним колоколом Синго услышал крик коршуна.

– А-а, опять он, – прошептал Синго и, подняв голову, прислушался.

Сделав большой круг над домом, коршун улетел, похоже, в сторону моря.

Синго встал.

Чистя зубы, он все время поглядывал в небо, но коршуна не увидел.

И все же Синго казалось, что в небе над домом еще не успел растаять по-детски тонкий крик коршуна.

– Кикуко, по-моему, кричал наш коршун, – сказал Синго, обернувшись к кухне.

Кикуко перекладывала дымящийся рис в деревянный бочонок.

– Заработалась и не слышала.

– Значит, опять к нам прилетел.

– Возможно.

– Он и в прошлом году часто кричал. В каком же это было месяце? По-моему, тоже в мае, а? Памяти совсем нет.

Синго смотрел на Кикуко, и поэтому она сняла с головы ленту.

Видимо, она спит, подвязав волосы лентой.

Кикуко, не закрывая бочонка с рисом, торопливо готовила Синго чай.

– Если существует наш коршун, значит, должны существовать и наши овсянки.

– Хм. Есть и наши вороны.

– Вороны?..

Синго засмеялся.

Действительно, если коршун может быть «нашим коршуном», вороны тоже могут быть «нашими воронами».

– Считается, что дом и сад принадлежат только людям, но они принадлежат и самым разным птицам тоже, – сказал Синго.

– Так можно договориться до блох и москитов.

– Не говори чепухи. Блохи и москиты не могут быть хозяевами дома. Они не зимуют в доме.

– Но блохи бывают и зимой. Значит, скорее всего они зимуют в доме.

– Не знаю, сколько лет живут блохи, но прошлогодних блох не бывает.

Кикуко, глянув на Синго, рассмеялась.

– Скоро и наша змея уже вылезет.

– Полоз, которого ты испугалась в прошлом году?

– Да.

– Еще бы, вот это – настоящий хозяин нашего дома.

Летом прошлого года Кикуко, вернувшись домой с покупками, увидела у черного хода полоза и закричала от страха.

На ее крик прибежала Тэру и бешено залаяла. Собака, наклонив голову, бросалась к полозу – вот-вот вцепится в него, отскакивала метра на полтора, потом снова подлетала, точно собираясь напасть.

Полоз, чуть приподняв голову, высунул красный язык и, даже не взглянув в сторону Тэру, медленно пополз и скрылся под порог черного хода.

По словам Кикуко, он был раза в два длиннее двери – значит, больше двух метров. И толще руки.

Кикуко говорила взволнованно, Ясуко же была совершенно спокойна.

– Это хозяин нашего дома. Он поселился у нас задолго до того, как ты пришла к нам.

– А вдруг Тэру загрызла бы его, что тогда?

– Он победил бы Тэру. Обвился бы вокруг нее… Тэру поняла это, вот почему она только облаяла его – и все.

Какое-то время Кикуко трусила и не пользовалась черным ходом. Ходила только через веранду.

Все-таки было жутковато при мысли, что где-то под полом или под крышей живет огромная змея.

Но, может быть, полоз обитал на горе за домом. Он показывался редко.

Эта гора не входила во владения Синго. Он даже не знал, кому она принадлежит.

Гора вплотную подступала к дому, круто вздымаясь вверх, и для зверья, которое там обитало, сад дома Синго был естественным продолжением горы.

Цветы и листья с кустов и деревьев, росших на горе, густо сыпались прямо в сад.

– Коршун вернулся, – пробормотал Синго и тут же – оживленно: – Кикуко, коршун, кажется, вернулся.

– В самом деле. По-моему, это его крик.

Кикуко поглядела на потолок.

Некоторое время слышался крик коршуна.

– А раньше он улетал к морю?

– Да, крик его как будто донесся с той стороны.

– Полетел, наверно, к морю, добыл пищу и теперь возвращается, – сказала Кикуко, и Синго подумал, что, видимо, она права.

– Выбирает место, где бы устроиться с пойманной рыбой.

– Тэру наверняка отберет.

– Нет, он взберется высоко, ей не достать.

То же было в прошлом году и в позапрошлом – каждый раз, когда Синго, просыпаясь, слышал крик коршуна, он испытывал к нему чувство, похожее на любовь.

И не один Синго – слова «наш коршун» были в ходу у всей семьи.

Синго не знал точно, сколько было коршунов, один или два. И еще, слышал ли он из года в год крик одного и того же коршуна? Не произошла ли смена поколений? Может быть, коршуны-родители давно умерли и теперь кричат их дети? Впервые об этом Синго подумал сегодня утром.

Синго и его семье было бы приятнее не знать, что старый коршун умер в прошлом году, а в этом году кричит новый, и, в полудреме слушая его, думать, что это все тот же «наш коршун».

Удивительно, что коршун выбрал именно гору за домом Синго и поселился на ней, хотя в Камакура сколько угодно точно таких же небольших гор.

Тебя трудно повстречать, но мне удалось тебя встретить, тебя трудно услыхать, но мне удалось тебя услышать, говорится в одной пьесе театра Но. Может быть, это относится и к коршуну?

И хотя коршун жил вместе с Синго и его семьей, он лишь что-то кричал им голосом, полным ласки.

2

Кикуко и Синго вставали раньше всех в доме и по утрам беседовали; если же Синго хотелось поговорить с глазу на глаз с Сюити, он мог сделать это только в электричке.

Переехали мост через реку Рокуногава – значит, вот-вот покажется лес Икэгами, подумал Синго. У него вошло в привычку смотреть по утрам из окна вагона на лес Икэгами.

Сколько лет, проезжая мимо, он смотрел на этот лес, но лишь совсем недавно обнаружил там двустволую сосну.

Она одна возвышалась надо всем лесом. Ее стволы, точно пытаясь обняться, склонили друг к другу свои вершины. А ветви так сблизились, что, кажется, уже обнимаются.

Надо всем лесом господствует эта единственная двустволая сосна, и, казалось бы, она всегда должна была бросаться в глаза, но почему-то до сих пор Синго не замечал ее. А стоило ему однажды заметить, и теперь она уже всегда бросалась в глаза.

Сегодня утром проливной дождь, и двустволая сосна едва видна.

– Сюити, – окликнул Синго. – Что с Кикуко?

– Ничего страшного.

Сюити читал еженедельник.

В Камакура на вокзале он купил два журнала и один дал отцу. Синго держал его в руках, не читая.

– Что же все-таки с ней? – тихо повторил Синго.

– Жалуется, что голова болит.

– Странно. Мне мать говорила, что вчера Кикуко ездила в Токио, а когда вернулась вечером, сразу же легла в постель, – такого еще не бывало. Мать подумала, уж не случилось ли чего с ней там, в Токио. Ужинать не стала. А когда ты вернулся в девять часов и вошел к ней в комнату, начала плакать, тихонько, чтобы мы не услышали, разве этого не было?

– Через день-другой, думаю, встанет. Ничего страшного.

– Странно. От головной боли так не плачут. По-моему, сегодня на рассвете она опять плакала.

– Да.

– Кикуко было очень неприятно, когда Фусако принесла ей в комнату поесть. Все время прятала от нее лицо… Фусако даже обиделась. Я и решил спросить у тебя, что случилось.

– Зачем нужны все эти разговоры, как будто в нашем доме следят за каждым шагом Кикуко… – Сюити сидел, не поднимая головы. – Может же она когда-нибудь заболеть, с ней ведь это не так уж часто случается.

Синго рассердился.

– Как же называется ее болезнь?

– Аборт.

Сюити сказал это резко – как выплюнул.

Синго вздрогнул. И посмотрел на противоположную скамью. Там сидели два американских солдата, и Синго завел разговор в уверенности, что они не понимают по-японски.

Он спросил хрипло:

– Врач делал?

– Да.

– Вчера? – пробормотал упавшим голосом Синго.

Сюити отложил журнал.

– Да.

– И в тот же день она вернулась домой?

– Угу.

– Ты ее заставил это сделать?

– Сама сказала, что сделает, а у меня не спрашивала.

– Кикуко сама? Врешь.

– Нет, правда.

– Почему? Почему у Кикуко появилась такая мысль?

Сюити промолчал.

– Ты один во всем виноват.

– Может, и так. Я ничего не мог поделать, она заупрямилась – теперь, мол, ни за что не оставлю.

– Если бы ты захотел удержать ее, то удержал бы.

– Теперь мне это не удалось бы.

– Что означает «теперь»?

– Ты сам прекрасно знаешь. В общем, она говорит, что при тех отношениях, в каких мы сейчас находимся, она не хочет ребенка.

– Она догадывается, что у тебя есть женщина?

– Видимо, да.

– Что это за «видимо, да»? – От злости у Синго сперло дыхание. – Для Кикуко это почти самоубийство. Тебе не кажется? Это действительно почти самоубийство, а не простое возмущение твоим поведением.

Грозный вид отца испугал Сюити, он даже отшатнулся.

– Ты убил душу Кикуко. Теперь все погибло.

– Душа у Кикуко оказалась слишком уж упрямой.

– Разве она не женщина? Разве она не твоя жена? Если бы ты хорошо относился к ней, был с ней нежен, она с радостью родила бы ребенка. И никак не связывала бы это с твоей любовницей.

– Да, но она же связала.

– Кикуко прекрасно знает, что мать с нетерпением ждет внука. Ведь она даже стыдилась, что долго не может родить. Избавиться от ребенка, которого она так хотела, – Кикуко сделала это только потому, что ты убил ее душу.

– Ты заблуждаешься. Просто Кикуко чересчур целомудренна.

– Целомудренна?

– Ей, видите ли, стало противно, что придется рожать от меня…

– Что?

– Кому нужны эти интимные подробности?

«Неужели Сюити вселил в Кикуко такое презрение, такое отвращение к себе?» – подумал Синго.

– Я не могу этому поверить. Даже если Кикуко и говорила тебе такое, даже если она вела себя так с тобой, все равно невозможно поверить, что в этом ее сущность. Муж говорит с такой издевкой о целомудрии жены – разве это не первое доказательство, что его любовь мелка? Кто принимает всерьез капризы любимой женщины? – Синго начал терять присутствие духа. – Что скажет Ясуко, когда узнает, что ей не дождаться внука?

– Пусть мать утешится мыслью, что у Кикуко еще могут быть дети.

– О чем ты говоришь? Ты ручаешься, что она еще родит?

– Могу и поручиться.

– Твои слова доказывают лишь, что ты не боишься неба. Доказывают, что ты не любишь Кикуко.

– Ты усложняешь. А ведь все так просто.

– Все так просто? Подумай, что ты говоришь. Вспомни, как плакала Кикуко.

– Да нет, я не могу сказать, что не хочу ребенка, но сейчас мы в плохом положении, у нас не все гладко, и ребенок все равно не получился бы таким, как нам хотелось бы.

– Я не знаю, что ты имеешь в виду, говоря, что вы «в плохом положении», но, по-моему, положение Кикуко вовсе не плохо. Если кто в плохом положении, так это ты. У Кикуко совсем не такой характер, чтобы сложа руки ждать, пока она окажется в плохом положении. Ведь ты ничего не сделал, чтобы Кикуко не приходилось ревновать тебя. Из-за этого ты и потерял ребенка. И знай, ребенком дело не ограничится.

Сюити испуганно посмотрел на Синго.

– Попробуй еще хоть раз, придя пьяным от своей любовницы, положить на колени Кикуко свои грязные ботинки и заставить ее снимать их, – сказал Синго.

3

В тот день Синго поехал по делам фирмы в банк, а потом пошел пообедать с приятелем, который там работал. Они беседовали до половины третьего. Из ресторана Синго позвонил в фирму и, не заходя туда, вернулся домой.

Кикуко с Кунико на руках сидела на веранде.

Кикуко стала поспешно подниматься, она не ожидала, что Синго придет так рано.

– Не нужно. Сиди. Я вижу, ты уже не в постели, поправилась? – Синго тоже вышел на веранду.

– Поправилась. Решила вот переодеть девочку.

– А Фусако?

– Взяла с собой Сатоко-тян и пошла на почту.

– Зачем ей понадобилось идти на почту? И еще ребенка на тебя бросила.

– Подожди. Сначала дадим переодеться дедушке, – сказала Кикуко девочке.

– Ничего, ничего. Переодень сначала ее.

Кикуко подняла к Синго смеющееся лицо. Из-под приоткрытых губ показался ряд небольших ровных зубов.

– Ну вот, сейчас мы переоденем Кунико.

Кикуко надела на нее яркое шелковое кимоно и повязала его узким пояском.

– Отец, в Токио тоже уже кончился дождь?

– Дождь? Когда я садился в электричку на токийском вокзале, он еще шел, а когда приехал сюда, погода уже была прекрасная. В каком месте по дороге прояснилось, я не заметил.

– В Камакура тоже еще совсем недавно шел дождь, и, как только он прекратился, Фусако-сан отправилась на почту.

– А гора еще вся мокрая.

Девочку уложили на веранде, она подняла голые ножки и ухватилась за них – ногами она управляла легче, чем руками.

– Да, да, ну вот, давай-ка посмотрим на гору. – Кикуко подстелила ей пеленку.

Низко пролетел американский военный самолет. Услыхав шум, девочка повернулась в сторону горы. Самолета не было видно, но его огромная тень отпечаталась на склоне горы и уплыла. Наверно, и девочка увидела эту тень.

Синго вдруг поразило, как заблестели глаза ребенка от наивного удивления.

– Она не представляет себе, что такое воздушный налет. Как много уже родилось детей, не знающих войны.

Синго взглянул на Кунико. Блеск в ее глазах исчез.

Вот если бы удалось запечатлеть на фотографии теперешнее выражение глаз Кунико. И чтобы в них отражалась тень самолета на горе. А на другом снимке…

Ребенок погибает, его атаковал самолет.

Синго хотел сказать это, но, вспомнив, что только вчера Кикуко сделала аборт, умолк.

И все же как много еще в мире детей, которых можно запечатлеть на таких двух фотографиях.

Неожиданно Кикуко, подхватив под мышки девочку и придерживая ее снизу рукой с зажатой пеленкой, поспешила в ванную.

Синго вернулся в столовую, размышляя о том, что тревога за Кикуко заставила его вернуться домой раньше обычного.

– Как ты рано. – В комнату вошла Ясуко.

– Где ты была?

– Мыла голову. Когда прошел дождь и снова выглянуло солнце, у меня вдруг зачесалась голова. Старая голова – вот и чешется.

– Не знаю, у меня голова не чешется.

– Наверно, тебе поставили голову лучшего качества, – засмеялась Ясуко. – Я слышала, что ты пришел, но выходить с мокрой головой не стала – побоялась, что ты рассердишься.

– Стоит ли старухе заниматься мытьем головы? Остричься наголо, а из волос сделать кисточку для взбивания чая.

– И то правда. Но кисточки для взбивания чая – так это тогда и называлось – носили на голове не только старухи. В эпоху Эдо и мужчины и женщины коротко стригли волосы и увязывали их сзади пучком, похожим на кисточку для взбивания чая. Я видела в театре кабуки.

– Не пучком увязать, а наголо остричь, вот что я тебе предлагаю.

– Можно и так. Волос у нас с тобой еще много.

Синго понизил голос:

– Кикуко уже совсем поднялась?

– Да, поднимается потихоньку… Уж очень она еще бледная и слабая.

– С ребенком возится. Лучше, наверно, не делать ей этого.

– Фусако попросила присмотреть за девочкой и положила ее в постель Кикуко. Девочка тогда крепко спала.

– А почему тебе было не взять ее?

– Когда Кунико заплакала, я как раз мыла голову.

Ясуко встала и принесла Синго домашнее кимоно.

– Ты так рано вернулся, я уж подумала, не заболел ли.

Кикуко, кажется, вышла из ванной и направилась в свою комнату. Синго позвал ее:

– Кикуко. Кикуко.

– Да.

– Давай сюда Кунико.

– Хорошо, сейчас.

Она вошла в комнату, ведя за руку девочку. Кикуко успела привести себя в порядок и переодеться.

Кунико ухватилась за плечо Ясуко. Ясуко, чистившая брюки Синго, протянула руку и обняла девочку за ножки.

Кикуко унесла одежду Синго.

Повесив ее в шкаф, который стоял в соседней комнате, она тихо прикрыла дверцы. Увидев свое отражение в зеркале, вделанном в дверцу с внутренней стороны, Кикуко испугалась. Она колебалась, не зная, вернуться ли ей в столовую или лечь в постель.

– Кикуко, тебе, пожалуй, лучше лечь, – сказал Синго.

– Хорошо.

От оклика Синго Кикуко вздрогнула. И, не заглянув в столовую, пошла в свою комнату.

– Тебе не кажется, что Кикуко ведет себя как-то странно? – нахмурилась Ясуко.

Синго не ответил.

– Я просто ума не приложу, что с ней происходит. Встала, еле ходит, я все время боюсь, что она упадет.

– Угу.

– И все-таки надо как-то разобраться с делами Сюити.

Синго кивнул.

– Может, ты поговоришь откровенно с Кикуко? Я возьму Кунико и пойду с ней встречать Фусако, заодно и на ужин куплю чего-нибудь. Фусако есть Фусако.

Ясуко взяла девочку на руки и поднялась.

– Зачем Фусако понадобилось идти на почту? – сказал Синго, и Ясуко обернулась.

– Я и сама об этом подумала. Может, чтобы отправить письмо Аихара? Уже полгода, как они расстались… Да, скоро уже полгода, как она вернулась к нам. Это случилось под Новый год.

– Опустить письмо могла бы и в ближайший почтовый ящик.

– Она, наверно, думает, что если опустить письмо на почте, оно дойдет быстрей и верней. Стоит ей вспомнить своего Аихара, она теряет рассудок – тут уж ничего не поделаешь.

Синго горько улыбнулся. Он почувствовал, что Ясуко все еще на что-то надеется.

Видимо, в женщине, которой удалось до старости сохранить семью, оптимизм укореняется глубоко.

Синго поднял газету четырех-пятидневной давности, которую до этого читала Ясуко, и стал просматривать.

Там была поразительная статья: «Лотос, который цвел две тысячи лет назад».

Весной прошлого года в лодке-долбленке периода Яёи[30], найденной при раскопках на берегу реки Кэмигава у города Тиба, обнаружено три семени лотоса. Установлено, что семенам более двух тысяч лет. Профессор ботаники, специалист по лотосам, посеял эти семена и в апреле нынешнего года высадил в трех местах полученную рассаду: в прудах опытной сельскохозяйственной станции Тиба, в парке Тиба и в доме одного винодела на улице Хатамати в Тиба. Видимо, этот винодел помогал вести раскопки. Он налил в котелок воды, поместил туда рассаду и поставил его в сад. Лотос винодела расцвел первым. Профессор ботаники, которому сообщили об этом, примчался в дом винодела и стал гладить прекрасные цветы, без конца повторяя: «Расцвел, расцвел». Обо всем этом писала газета. Писала, что цветок состоит из двадцати четырех лепестков.

Под статьей была помещена фотография, на которой седеющий профессор в очках поддерживает руками распустившийся цветок лотоса. Из подписи под фотографией Синго узнал, что профессору шестьдесят девять лет.

Полюбовавшись цветущим лотосом, Синго с газетой в руках пошел в комнату Кикуко.

Они занимали ее вдвоем с Сюити. На письменном столе – приданом Кикуко – лежала шляпа Сюити. Рядом со шляпой – стопка почтовой бумаги: видимо, Кикуко собиралась писать письмо. Ящик стола прикрыт свисающей вышитой салфеткой.

Пахло духами.

– Ну как дела? Лежи спокойно и не вставай. – Синго сел к столу.

Кикуко во все глаза смотрела на Синго. Ей было не по себе оттого, что Синго не разрешил ей встать, а лежать при нем было неудобно. Щеки у нее чуть порозовели. Но лоб оставался белым, и на нем красиво выделялись густые брови.

– Семена лотоса двухтысячелетней давности дали всходы, и лотосы расцвели, видела в газете?

– Да, видела.

– Значит, видела? – пробормотал Синго и после небольшой паузы: – Будь ты с нами откровенна, хуже от этого не было бы – наоборот. Ты в тот же день вернулась домой, тебе это не повредило?

Кикуко потрясли слова Синго.

– Еще в прошлом месяце ты говорила о ребенке… Я уже тогда все понял.

Кикуко, лежа на подушке, покачала головой.

– Тогда я еще ничего не знала. Если б знала, постыдилась бы говорить о ребенке.

– Вот как? Сюити сказал мне, что ты слишком целомудренна… – Увидев, что на глаза Кикуко навернулись слезы, Синго не стал продолжать. – Врачу ты больше не должна показываться?

– Завтра зайду.

Назавтра, когда Синго вернулся домой, Ясуко уже с нетерпением ждала его.

– Кикуко уехала к родителям. Ее уложили в постель… Часа в два позвонил Сакава-сан, к телефону подошла Фусако. Он сказал, что к ним приехала Кикуко, чувствует себя не совсем хорошо, и ее уложили в постель. Дня через два-три поправится, говорит, и тогда ее привезут обратно.

– Вот как.

– Попросил Фусако передать Сюити, что он может завтра приехать навестить ее. С ней там все время мать. Может, поэтому она и решила отлежаться у родителей.

– Ничего подобного.

– В чем же тогда дело?

Синго снял пиджак и, подняв голову, чтобы развязать галстук, сказал:

– Сделала аборт.

– Что? – Ясуко была ошеломлена. – Как же это, тайком от нас… Кикуко? Ужасная пошла молодежь.

– До чего же ты невнимательна, мама. – В столовую с Кунико на руках вошла Фусако. – Я, например, знала, что она это сделает.

– Откуда ты знала? – неожиданно для себя стал допрашивать ее Синго.

– Этого я не могу сказать. В общем, она решила на покое прийти в себя, окрепнуть.

Синго не нашелся что ответить.

Городской парк

1

– Что за человек отец! – Фусако небрежно составляла на поднос посуду после ужина. – С родной дочерью разводит больше церемоний, чем с невесткой, человеком посторонним. Правда, мама?

– Фусако, – одернула ее Ясуко.

– Разве я не права? Если он считает, что шпинат переварен, так и надо было сказать, что переварен. Да и не разварился шпинат в месиво, а почти весь цел. Лучше бы ему есть шпинат, сваренный в горячем источнике.

– Как это в горячем источнике?

– Разве не варят в горячем источнике яйца, а на пару – пирожки с фасолью? Я же сама привозила тебе яйца, сваренные в воде из радонового источника. Белок у них крутой, а желток – жидкий… Я ведь тебе уже рассказывала, что в Киото, в одной дешевой закусочной, их очень хорошо готовят.

– В дешевой закусочной?

– Да, в Киото есть такая. Бедняки ее прекрасно знают. Там и шпинат готовят хорошо.

Ясуко засмеялась.

– Так вот, если бы отец ел шпинат, сваренный по часам и при определенной температуре в воде из радонового источника, он был бы всегда бодр и здоров, даже если возле него не будет Кикуко-сан, – совершенно серьезно сказала Фусако.

– Мне этот разговор неприятен. Очень уж ехидно ты обо всем судишь.

Фусако, напрягшись, с трудом подняла тяжелый поднос.

– Неужели еда становится невкусной только оттого, что с нами не изволят находиться красавец сын и красавица невестка?

Синго поднял голову и переглянулся с Ясуко.

– Перестань болтать.

– Вот так всегда. Ни слова при нем не скажи, не поплачь.

– Когда плачет ребенок, ничего не поделаешь, – пробормотал Синго, почти не раскрывая рта.

– Я не о ребенке говорю. О себе. – Фусако, пошатываясь от тяжести подноса, направилась на кухню. – Если плачет ребенок, это естественно.

Загрохотала сваленная в мойку посуда.

Ясуко встрепенулась.

Послышались сдавленные рыдания Фусако.

Сатоко, взглянув исподлобья на Ясуко, убежала на кухню.

Какой у нее тяжелый взгляд, подумал Синго.

Ясуко тоже поднялась, взяла ползавшую рядом Кунико и посадила ее на колени Синго.

– Присмотри за ней.

И ушла на кухню.

Синго обнял Кунико – она была приятная, мягонькая, и он крепко прижал ее к себе. Взял за ножки. Обе ступни, маленькие и пухлые, целиком уместились в его ладони.

– Щекотно?

Кажется, девочка не понимала, что такое «щекотно».

Синго в этом не уверен, но ему помнится, что Фусако, еще совсем крошкой, когда ее клали голенькую, чтобы переодеть, и он слегка щекотал ее под мышками, морщила носик и махала ручками.

Синго старался не вспоминать о том, что Фусако и в детстве была некрасивой. Стоило ему вспомнить это, и перед его глазами возникало прекрасное лицо старшей сестры Ясуко.

Его надежда, что ребенок, прежде чем станет взрослым, еще много раз изменится, не оправдывалась, и с годами надежда притупилась.

Внучка, Сатоко, лицом как будто получше матери, так что не исключено, что уж Кунико вырастет совсем хорошенькой.

Может быть, облик сестры Ясуко воплотится в его внучках? От таких мыслей Синго стал сам себе противен.

Но как ни противен стал сам себе Синго, он размечтался: а вдруг старшая сестра Ясуко воплотилась бы в неродившейся внучке, в ребенке, от которого избавилась Кикуко, вдруг ее девочка оказалась бы красавицей, какой еще не видел свет? Эта мысль сразила его.

Синго отпустил руку, сжимавшую детские ножки, Кунико сползла с его колен и заковыляла на кухню. Она шла, выставив вперед согнутые руки, ноги у нее заплетались, и стоило Синго крикнуть ей «осторожно», как девочка тут же упала.

Она упала вперед, перевалилась на бок и немного погодя расплакалась.

Ясуко с Кунико на руках, а следом за ней и Сатоко, вцепившаяся в подол матери, вернулись в столовую.

– Отец теперь все время погружен в свои мысли. Правда, мама? – Фусако вытирала посуду. – Когда он вернулся домой и стал переодеваться, то и нижнее и верхнее кимоно запахнул справа налево, подпоясался и даже не заметил, как он странно выглядит. Вид у него был действительно странный. Такого с ним, пожалуй, еще не случалось. Что с ним произошло? Не пойму.

– Нет, однажды уже было, – невозмутимо ответил Синго. – Кикуко тогда еще сказала, что на Рюкю запахиваются кто как хочет – и справа налево, и слева направо.

– На Рюкю? Что ты говоришь? Как же это можно?

Фусако даже в лице изменилась.

– Чтобы тебя ублажить, Кикуко на любые уловки пойдет, а ты и доволен. На Рюкю! Надо же придумать такое.

Синго постарался предотвратить новую вспышку.

– «Дзюбан», как называют нижнее кимоно, – это заимствование из португальского языка. А как в Португалии запахивают его – слева направо или справа налево, я, например, не знаю.

– Это тоже ученость Кикуко-сан?

В разговор вмешалась Ясуко:

– Летнее кимоно отец часто даже наизнанку надевает.

– Одно дело по рассеянности надеть наизнанку, другое – так глубоко задуматься, что запахнуться справа налево.

– Скажи Кунико, чтобы она сама надела кимоно. Она тоже не будет знать, как его правильно запахнуть – слева направо или справа налево.

– Отцу еще, по-моему, рано впадать в детство, – не унималась Фусако. – В общем, мама, все это довольно печально. Прошло лишь несколько дней, как любимая невестка вернулась к своим родителям, а отец уже запахивает кимоно справа налево. А его родная дочь, между прочим, вот уже полгода, как живет без мужа.

Действительно, с того дождливого предновогоднего дня, когда вернулась Фусако, прошло полгода. А зять, Аихара, молчит, и Синго с тех пор ни разу с ним не виделся.

– Да, полгода, – поддакнула Ясуко. – То, что случилось у Фусако, и то, что случилось у Кикуко, казалось бы, никак между собой не связано, и все же…

– Почему же никак не связано? Я думаю, и то и другое связано с отцом.

– Естественно, ведь речь идет о его детях, и ему бы, конечно, хотелось разрешить ваши трудности.

Фусако, опустив голову, промолчала.

– Фусако, если тебе хочется что-то сказать, говори все начистоту. Будь откровенна до конца. Тем более что Кикуко сейчас здесь нет.

– Я не собираюсь тебе выговаривать, может, я и не права, но мне бы хотелось, чтоб ты ел без неудовольствия, хотя еду приготовила и не Кикуко-сан. – Фусако снова заплакала. – Посудите сами. Отец ест с недовольным лицом, не произнося ни звука. Мне после этого просто жить не хочется.

– Фусако, почему ты нам ничего не рассказываешь? Несколько дней назад ты ходила на почту. Отправляла письмо Аихара?

Фусако испуганно покачала головой.

– Больше тебе некому отправлять письма. И я подумала, что Аихара.

Ясуко говорила с несвойственной ей резкостью.

– Неужели деньги посылала? – сказала она, и Синго понял, что Ясуко тайком от него дает Фусако деньги на карманные расходы.

– Где сейчас Аихара? – Синго, ожидая ответа, повернулся к Фусако. – Дома его, кажется, нет. Примерно раз в месяц я посылаю к нему служащего из фирмы, чтобы выяснить, что у него там делается. Собственно, даже не столько для этого, сколько для того, чтобы передать его матери немного денег на жизнь. Ведь если бы ты, Фусако, жила там, то, естественно, заботилась бы о ней.

– Разумеется.

Ясуко резко спросила:

– Посылаешь служащего из фирмы?

– Не нужно лишних расспросов и разговоров. Человек верный, так что все в порядке. Если б Аихара был дома, я бы сам сходил к нему и поговорил. Придется встретиться со старухой, которая еле ноги волочит, другого выхода нет.

– А что сейчас делает Аихара?

– Тайно торгует наркотиками, в общем, что-то вроде этого. Темная личность. Сначала пьянствовал беспробудно, а теперь еще и сам в наркомана превратился.

Ясуко испуганно посмотрела на Синго.

Ей стало страшно не столько за Аихара, сколько за мужа, который до сегодняшнего дня тщательно все это скрывал.

Синго продолжал:

– Однако и его мать, хоть и еле волочит ноги, тоже, кажется, не живет дома. Там какие-то посторонние люди. В общем, Фусако, у тебя больше нет дома.

– Где же в таком случае все ее вещи?

– Мама, и шкаф, и бельевая корзина пустые, – сказала Фусако.

– Да? Ты ведь приехала с одним-единственным фуросики. Неужели все пошло прахом? Невероятно… – вздохнула Ясуко.

Синго подумал, что Фусако знает, где сейчас Аихара, и все еще надеется вернуться к нему.

Как же это случилось, что никто не мог удержать Аихара от падения – ни Фусако, ни Синго, ни сам Аихара? Синго посмотрел на темнеющий сад.

2

В десять часов, когда Синго приехал в фирму, его ждала записка от Хидэко Танидзаки:

«Заходила, чтобы встретиться с Вами и поговорить о молодой хозяйке. Зайду попозже».

Хидэко написала «молодая хозяйка», имея в виду, конечно, Кикуко.

Синго спросил у Нацуко Ивамура, секретарши, сменившей Хидэко:

– В котором часу приходила Танидзаки?

– Да-а я уже была здесь и как раз вытирала ваш стол – около восьми, наверно.

– Ждала?

– Да-а недолго.

Синго была неприятна привычка Нацуко без конца повторять свое тупое, тяжелое «да-а». Видимо, у нее в деревне так говорят.

– С Сюити она встречалась?

– Нет, думаю, ушла, не встретившись.

– Значит, так. Около восьми… – подумал вслух Синго.

Хидэко забежала к нему, наверно, перед работой и снова сможет зайти только в обеденный перерыв.

Еще раз посмотрев на мелкие иероглифы, которыми Хидэко исписала краешек большого листа бумаги, Синго выглянул в окно.

Даже для мая небо было слишком уж ясным.

Такое же небо Синго видел из электрички по дороге в Токио. Все пассажиры, смотревшие на небо, открыли окна.

Птицы над рекой Рокуногава сверкали серебром, на лету почти касаясь искрящейся воды. Не случайным казался и красный автобус – он ехал по мосту на север.

– Небесный тайфун. Небесный тайфун… – Синго задумчиво повторял эту строку из Рёкана, глядя на лес над озером.

– Ой! – Синго прильнул к окну.

Та сосна растет, видимо, не в лесу Икэгами. Гораздо ближе.

Двустволая сосна, господствовавшая над лесом Икэгами, сегодня утром казалась ближе самого леса.

Точно определить расстояние до леса не удавалось, возможно, из-за того, что стояли пасмурные весенние дни.

Синго не отходил от окна, пытаясь сделать это сейчас.

Он ежедневно смотрел на сосну из окна вагона, и однажды ему даже захотелось подойти к ней и узнать наконец, где же она растет на самом деле.

Ежедневно смотрел… но ведь двустволую сосну он увидел-то совсем недавно. В течение многих лет он проезжал мимо, рассеянно скользя взглядом по лесу Икэгами, в котором стоит храм Хоммондзи, и не видел ничего, кроме сплошного леса.

И вот только сегодня Синго обнаружил, что сосна растет совсем не в этом лесу. Обнаружил благодаря тому, что утренний воздух в мае удивительно прозрачен.

Так он сделал новое открытие относительно двустволой сосны со склоненными друг к другу вершинами и обнявшимися ветвями.

Вчера, когда после ужина Синго рассказал, как он посылал человека к Аихара и пытался хоть немного помочь его старухе матери, Фусако вдруг вскочила на ноги и застыла, притихшая и покорная.

Синго стало жаль Фусако, и он подумал, что кое-что он все же узнал в ее доме, но то, что он узнал, было так же неясно, как неясно, где растет двустволая сосна.

Сосна в Икэгами, – несколько дней назад, глядя на нее из окна вагона, Синго заставил Сюити признаться в том, что Кикуко сделала аборт.

Сосна перестала быть просто сосной, она стала связана с абортом Кикуко. И теперь всякий раз, когда он, отправляясь на работу и возвращаясь домой, будет смотреть на эту сосну, она будет напоминать ему о Кикуко.

Так было и сегодня.

В то утро, когда Сюити сделал ему свое признание, двустволая сосна была еле различима в потоках дождя и казалась слитой с лесом Икэгами. Но сегодня сосна отделилась от леса и, ассоциируясь с мыслями об аборте, приобрела, казалось, какой-то грязноватый оттенок. Может быть, оттого, что погода была слишком уж хорошая.

– Даже в погожий день человеку может быть плохо, – мрачно пробормотал Синго и, отведя взгляд от неба, видневшегося в окне его кабинета, принялся за работу.

Днем позвонила Хидэко. Сегодня она очень занята, – срочно шьет летний костюм, – и поэтому не может прийти.

– Значит, ты уже завалена работой?

– Да.

Хидэко немного помолчала.

– Ты звонишь из салона?

– Да. Кинуко-сан здесь нет, – прямо сказала она, назвав имя любовницы Сюити. – Я ждала, когда она уйдет.

– Хм.

– Алло. Я приду к вам завтра утром.

– Утром? Опять в восемь?

– Нет. Завтра я вас обязательно дождусь.

– Такое срочное дело?

– Да. Срочное дело, которое на первый взгляд может показаться и не таким уж срочным. Но, по-моему, очень срочное. Хочу поскорее все рассказать вам. Я ужасно волнуюсь.

– Ты очень волнуешься? Это связано с Сюити?

– Расскажу при встрече.

Доверять особенно «волнению» Хидэко нельзя, но Синго обеспокоила ее готовность второй раз прийти к нему, чтобы о чем-то рассказать.

Беспокойство Синго все росло, и в три часа он позвонил Кикуко.

Пока прислуга звала ее, в трубке слышалась приятная музыка.

С тех пор как Кикуко уехала к родителям, он не заговаривал о ней с Сюити. Избегал этого и Сюити.

Навестить Кикуко в доме ее родителей Синго тоже не решался.

У Кикуко совсем не такой характер, чтобы рассказывать родным о Кинуко или об аборте, думал Синго. Но кто знает.

Сквозь приятную музыку в трубке послышался радостный возглас Кикуко:

– …Отец! Отец, простите, что заставила вас ждать.

– Ничего. – Синго сразу успокоился. – Как ты себя чувствуешь?

– Сейчас уже хорошо. Простите, что я так поступила.

– Ничего.

Синго не знал, что бы еще сказать.

– Отец! – снова радостно воскликнула Кикуко. – Я хочу видеть вас. Можно, я приду к вам прямо сейчас?

– Прямо сейчас? А ты можешь?

– Могу. Я хочу поскорее с вами встретиться, тогда и домой мне будет не так стыдно вернуться. Ладно?

– Хорошо. Буду ждать тебя в фирме.

Музыка продолжалась.

– Алло. – Синго не хотелось класть трубку. – Какая хорошая музыка.

– Ой, забыла выключить… Это танец сильфид Шопена. Когда буду возвращаться домой, возьму с собой эту пластинку.

– Так ты скоро приедешь?

– Скоро. Но встречаться с вами в фирме мне бы не очень хотелось. Я все думаю, где бы нам лучше увидеться.

Наконец Кикуко назначила ему свидание в городском парке Синдзюку.

Синго сначала поморщился, но потом рассмеялся.

Видимо, Кикуко решила, что ей пришла в голову блестящая мысль.

– Вы там будто заново родитесь, отец, – в парке такая чудесная зелень.

– Как-то раз я побывал в этом парке – ходил на выставку собак.

– Я бы тоже с радостью пошла с вами посмотреть на собак, – засмеялась Кикуко. В трубке все еще звучал танец сильфид.

3

Как Синго и договорился с Кикуко, он вошел в городской парк через ворота Окидомон. Около входа висело объявление: плата за прокат детской коляски – тридцать иен в час; плата за прокат циновки – двадцать иен в день.

По дорожке шли американцы, муж с женой, он нес девочку, она вела на поводке немецкого пойнтера.

В парке были и другие посетители, но, кроме этой молодой американской пары, не было никого, кто бы так спокойно прогуливался по дорожке.

Синго пошел вслед за ними.

Слева от дорожки – густые заросли гималайского кедра, похожего на лиственницу. Когда Синго был однажды в этом парке на благотворительном приеме, устроенном обществом любителей животных, он уже видел мощные гималайские кедры, но сейчас он никак не мог припомнить, в каком месте они росли.

У деревьев справа от дорожки висела табличка: не то «туя», не то «декоративная сосна» – иероглифы были какие-то смазанные.

Синго решил, что он пришел первым, и медленно направился по дорожке, упиравшейся в пруд. На скамейке у самого берега спиной к дереву гинкго сидела Кикуко.

Она обернулась и, встав, поклонилась ему.

– Ты пришла раньше, чем мы договорились. До половины пятого еще целых пятнадцать минут, – посмотрел на часы Синго.

– Когда вы мне позвонили, я так обрадовалась, что сразу же выбежала из дому. Я просто передать не могу, как обрадовалась, – быстро заговорила Кикуко.

– Вот видишь, тебе пришлось ждать. Ты не слишком легко одета?

– Пожалуй. Этот свитер – он сохранился еще с тех пор, как я была студенткой, – смутилась Кикуко. – Дома у родителей совсем ничего не осталось из моей одежды. Если бы сестра не одолжила свое кимоно, то я, наверно, и прийти бы не смогла, сегодня прохладно.

Кикуко – самая младшая из восьми сестер и братьев, все сестры вышли замуж и живут отдельно, – значит, говоря о сестре, она, наверно, имела в виду жену брата.

Темно-зеленый свитер был с короткими рукавами, и Синго впервые в этом году увидел обнаженные руки Кикуко.

Оттого, что Кикуко убежала к родителям, она держалась несколько скованно, и Синго стало жаль ее.

Не зная, как начать разговор, Синго сказал приветливо:

– Ты вернешься к нам в Камакура?

– Да. – Кикуко кивнула. – Я бы хотела вернуться.

Она повела плечами и посмотрела на Синго. Синго не заметил, как она повела плечами, его поразил аромат, исходивший от Кикуко.

– Сюити навещал тебя?

– Да. Но если бы вы мне не позвонили…

То ей трудно было бы вернуться – наверно, это она имеет в виду?

Кикуко запнулась и нырнула в заросли гинкго.

До грузности сочная зелень, казалось, обрушивается на ее тонкую шею.

На маленьком островке посреди пруда – это был чисто японский пейзаж – забавлялся с проституткой американский солдат. На скамейке у пруда сидела молодая парочка.

Следуя за Кикуко, Синго вышел к лужайке, справа от пруда.

– Какая большая, – удивился он.

– Вы здесь будто заново родитесь, отец. – Кикуко, видимо, гордилась, что привела сюда Синго.

Но Синго, остановившись у мушмулы, которая росла у самой тропинки, не решался ступить на сочную траву лужайки.

– Какая прекрасная мушмула. Ее никто не тревожит, и она свободно раскинула даже нижние свои ветки.

Синго был восхищен тем, как свободно и естественно росло дерево.

– Чудесная форма. Когда я однажды, – давно это было, – пришел сюда посмотреть на собак, меня просто потрясли огромные гималайские кедры с широко раскинутыми ветвями. Интересно, в какой части сада это было.

– Ближе к Синдзюку.

– Совершенно верно, я, кажется, действительно входил со стороны Синдзюку.

– Вы мне уже говорили по телефону, что ходили сюда смотреть на собак, да?

– Да. Собак было не так уж много, это был благотворительный прием в парке, устроенный обществом охраны животных. Японцев пришло мало, зато иностранцев – очень много. Служащие оккупационных войск, дипломаты – целыми семьями. Было лето. Индийские девушки в красных и светло-голубых шелках были удивительно красивы. На каждом шагу киоски с американскими и индийскими товарами. В то время такая редкость.

Это было всего несколько лет назад, но Синго не мог вспомнить точно, в каком году.

Разговаривая, Синго внимательно осматривал мушмулу.

– Надо будет выкорчевать аралию, которая глушит нашу вишню. Когда вернешься домой, непременно напомни мне, ладно?

– Непременно.

– Я люблю нашу вишню за то, что у нее не подрезаны ветки.

– Конечно, чем больше веток, тем больше цветов… Помните, в прошлом месяце, как раз когда зацвела вишня, мы с вами слушали храмовые колокола – было семисотлетие буддийской столицы.

– Неужели ты помнишь?

– Я никогда, никогда в жизни этого не забуду. И еще мы слушали крик коршуна.

Кикуко вплотную подошла к Синго, и, пригнувшись под ветвями могучей дзелквы, они вышли на огромный газон.

У Синго забилось сердце, когда он увидел бескрайний, уходивший вдаль зеленый ковер.

– Какое раздолье. Даже представить себе невозможно, что мы в Японии, да еще в самом центре Токио. – Синго смотрел на огромный зеленый газон, расстилавшийся в сторону Синдзюку.

– Видимо, позаботились о висте, она необычайно глубока.

– А что такое виста?

– Это перспектива. Посмотрите, какими мягкими изгибами уходит вдаль зелень и петляющая среди нее дорожка.

Кикуко рассказала, что однажды после уроков они пришли сюда всем классом, и учитель им все объяснил. Он сказал, что этот огромный газон, на котором беспорядочно росли вековые деревья, распланирован на английский манер.

На газоне видны были сплошь молодые парочки. Одни лежали, другие сидели, некоторые прогуливались. Кое-где виднелись группы студенток по пять-шесть человек и дети. Рай для влюбленных, подумал пораженный Синго и почувствовал, что ему делать здесь нечего.

Может быть, молодежь ведет себя так свободно потому, что находится в свободном парке, который уже не принадлежит императорскому дому.

Хотя Синго и вышел на газон вместе с Кикуко и теперь они проходили мимо парочек, назначивших здесь свидание, никто не обратил на них ни малейшего внимания. Синго старательно обходил их.

Интересно, о чем думает сейчас Кикуко. Старый свекор пришел с невесткой в парк – казалось бы, ничего особенного, но для Синго это было непривычно.

Когда Кикуко по телефону договаривалась с ним о встрече в парке Синдзюку, Синго не придал этому никакого значения, но сейчас предложение Кикуко казалось ему странным.

На газоне несколько огромных деревьев возвышалось над всеми остальными, и Синго, привлеченный их мощью, направился к одному из них.

Приближаясь к могучему дереву и неотрывно глядя на него, Синго почувствовал, как оно вливает в него сочность и мощь своей зелени, как природа смывает уныние с него и с Кикуко. «Вы там будто заново родитесь, отец», – как она права, подумал Синго.

Это было тюльпанное дерево. Подойдя ближе, Синго увидел, что перед ним целых три дерева, хотя издали они казались одним. Цветы их похожи на лилии. Похожи они и на тюльпаны, отчего дерево и называют тюльпанным, – так было написано на табличке. Родина – Северная Америка, растет быстро, возраст – около пятидесяти лет.

– Неужели только пятьдесят? Значит, моложе меня, – удивленно смотрел на дерево Синго.

Покрытые большими листьями ветви раскинулись так широко, что свободно могли укрыть двух человек.

Синго опустился на скамейку, но ему не сиделось.

Кикуко даже удивилась, что Синго так быстро встал.

– Пойдем к тем цветам, – сказал Синго.

Вдалеке, на другой стороне газона, ярким пятном выделялись белые цветы – возможно, это была клумба, – достигавшие высоты склоненных веток тюльпанного дерева. Когда они пересекли газон, Синго сказал:

– В этом парке устраивали торжественную встречу генералам – героям Русско-японской войны. Мне тогда не было и двадцати. И я еще жил в деревне.

По обеим сторонам клумбы в ряд стояли деревья, Синго сел на скамейку между ними.

Кикуко осталась стоять.

– Я вернусь завтра утром. Попросите маму, чтобы не ругала меня… – С этими словами Кикуко села рядом с Синго.

– Если хочешь мне что-нибудь сказать до того, как вернешься домой…

– Вам, отец? Мне о многом хотелось бы поговорить с вами.

4

На следующее утро Синго проснулся в хорошем настроении, но ему пришлось уйти из дому до того, как вернулась Кикуко.

– Она просила, чтобы ты не ругала ее, – сказал он Ясуко.

– Не ругала? Да я сама должна перед ней извиниться. – У Ясуко просветлело лицо.

Синго сказал лишь, что разговаривал с Кикуко по телефону.

– Кикуко всегда прислушивается к твоему мнению.

Ясуко вышла в переднюю проводить Синго.

– Ну ладно. Всего хорошего.

Не успел Синго приехать в фирму, как пришла Хидэко.

– О-о, да ты похорошела. И даже цветы принесла? – приветливо встретил ее Синго.

– В салон я все равно уже опоздала, и у меня было много времени, поэтому я шла по улице не спеша. А цветочница показалась мне такой симпатичной.

Хидэко с серьезным лицом подошла к Синго и написала пальцем на столе: «Без свидетелей».

– Что?

Синго даже растерялся.

– Выйди, пожалуйста, ненадолго, – сказал он Нацуко.

Пока Нацуко выходила из комнаты, Хидэко нашла цветочную вазу и поставила в нее три розы. Платье, видимо форменное, для девушек из салона, немного полнило Хидэко.

– Простите, что вчера не дождалась вас. – Губы у Хидэко были странно напряжены. – Два дня подряд вас беспокою, и…

– Ну что ты. Садись.

– Благодарю. – Хидэко села и потупилась.

– Сегодня ты из-за меня опоздаешь?

– Да. Ничего не поделаешь.

Хидэко подняла голову и посмотрела на Синго – она прерывисто дышала, вот-вот расплачется.

– Можно рассказывать? Я ужасно возмущена и поэтому, наверно, так волнуюсь.

– Ну?

– Это касается молодой хозяйки. – Хидэко запнулась. – Она, видимо, прервала беременность.

Синго промолчал.

Откуда это известно Хидэко? Сюити вряд ли разболтал. Но ведь любовница Сюити работает в одном салоне с Хидэко. Синго забеспокоился.

– То, что она прервала беременность, это еще полбеды… – Хидэко снова запнулась.

– Кто тебе об этом сказал?

– Деньги на врача Сюити-сан взял у Кинуко-сан.

У Синго сжалось сердце.

– Мне это показалось кощунством. Такой поступок очень оскорбителен для женщины. Сюити-сан совсем бесчувственный. И мне стало так жалко молодую хозяйку, так жалко. Сюити-сан, наверно, дает деньги Кинуко-сан и поэтому считает их как бы своими, но все равно это очень непорядочно. Сюити-сан просто ни с кем не считается. Ведь такие деньги он мог бы достать где угодно. Разве это хорошо – ни с кем не считаться?

Хидэко с трудом сдерживала дрожь.

– Кинуко-сан тоже хороша – безропотно отдала ему деньги. Я ее совсем не понимаю. Я злюсь на нее, все это мне ужасно противно, я даже хочу уйти из салона, чтобы не видеть ее. Вот почему я и пришла поговорить с вами. Я понимаю, что не должна была надоедать вам своими пустыми разговорами, но…

– Наоборот, я благодарен тебе.

– Вы ко мне так хорошо относились, когда я у вас работала, и молодая хозяйка, хоть я ее видела мельком, очень понравилась мне, вот я и решила все рассказать вам.

Глаза Хидэко, полные слез, блестели.

– Сделайте так, чтобы они расстались.

– Хм.

Она имела в виду, разумеется, Кинуко, но Синго в ее словах слышалось другое: сделайте так, чтобы Сюити и Кикуко расстались.

Так он был потрясен и растерян.

Синго поразило бездушие, нравственное падение Сюити, ему казалось, что и он, Синго, погружается в ту же трясину. Его охватил страх.

Хидэко сказала все, что хотела, и собралась уходить.

– Подожди, – стал вяло удерживать ее Синго.

– Я к вам еще забегу. А сегодня лучше уйду, мне так стыдно, так хочется плакать.

Синго почувствовал, какая Хидэко добрая и чистая девушка.

Раньше он возмущался черствостью Хидэко, поступившей по рекомендации Кинуко в салон, где та работала, но насколько Сюити, да и он сам, черствее Хидэко.

Синго растерянно смотрел на пунцовые розы, оставленные Хидэко.

Кикуко слишком целомудренна, чтобы родить ребенка от Сюити, у которого есть женщина, но не оказалось ли целомудрие Кикуко растоптанным?

Синго невольно закрыл глаза, представив себе, что сейчас, в эту самую минуту, Кикуко, ничего не подозревая, возвращается в их камакурский дом.

След от раны

1

В воскресенье утром Синго стал спиливать аралию, разросшуюся у ствола вишни.

Если не подкопать корни, аралию все равно не выкорчевать, думал Синго и бормотал про себя:

– Ничего, как только появятся новые побеги, сразу же срежу.

Он уже не раз спиливал аралию, а она разрасталась все гуще.

Но Синго никогда не любил корчевать деревья. Да и сил на это у него уже не хватало.

Спиливать побеги аралии не составляло никакого труда, но их было так много, что Синго даже вспотел.

– Давай я тебе помогу, – подошел к нему Сюити.

– Не надо, – сухо сказал Синго.

Сюити продолжал стоять.

– Меня послала Кикуко. Отец, сказала она, спиливает аралию, пойди помоги ему.

– Вот как. Ничего, мне осталось немного…

Синго сел на кучу спиленных веток и посмотрел в сторону дома – на веранде, прильнув к стеклянной двери, стояла Кикуко. На ней было яркое оби.

Сюити взял с колен отца пилу.

– Срезать все подряд?

– Да.

Синго смотрел, как ловко работает Сюити.

На землю легли последние побеги аралии.

– Эти тоже спиливать? – обернулся Сюити.

– Нет, нет. Подожди. – Синго поднялся. Рядом росло несколько молодых вишенок. Видимо, они идут от корня главного ствола – значит, это просто ветки, а не самостоятельные деревца, подумал он.

У подножия толстого ствола тоже росли короткие ветки, покрытые листьями. Синго отошел на несколько шагов.

– Пожалуй, вот эти ветки, которые не от ствола, а из земли растут, лучше бы срезать, – сказал он.

– Ты думаешь?

Сюити все не решался спилить деревца вишни. Мнение Синго не казалось ему разумным.

В сад вышла Кикуко.

Сюити показал пилой на молодые деревца вишни.

– Отец никак не решит, что с ними делать – спиливать или нет, – засмеялся он.

– По-моему, лучше спилить, – не задумываясь, ответила Кикуко.

Синго обернулся к Кикуко.

– Никак не могу разобрать – ветки это или нет.

– Такого не бывает, чтобы ветки росли из земли.

– Как же называются ветки, которые идут от корня? – засмеялся Синго.

Синго начал молча спиливать молодые вишенки.

– А вот ветки на вишне, я думаю, нужно оставить, пусть растут свободно и привольно. Аралию я срезал именно потому, что она мешала им, – сказал Синго. – Да, нужно оставить небольшие ветки у подножия ствола.

Кикуко посмотрела на Синго.

– На этих нежных веточках, похожих на палочки для еды или на зубочистки, цвели такие прелестные цветы.

– Просто не верится. Неужели даже цветы на них были? Я и не заметил.

– Были. На каждой веточке по два-три цветка и даже на совсем крохотных, с зубочистку, – по цветку.

– Интересно.

– Веточки, конечно, вырастут, но пока эти нежные веточки станут такими же мощными, как нижние ветви на той мушмуле в парке Синдзюку, я стану старухой.

– Ну что ты. Вишня растет быстро, – сказал Синго и посмотрел в глаза Кикуко.

Синго не рассказал ни жене, ни Сюити, что ходил с Кикуко в парк Синдзюку.

Неужели Кикуко, не успев вернуться домой, сразу же разоткровенничалась с мужем? Нет, она не разоткровенничалась, а скорее всего, не придавая этому никакого значения, просто рассказала ему обо всем.

Сюити, видимо, трудно было произнести: «Значит, вы с Кикуко встречались в парке Синдзюку», – и, наверно, сказать об этом первым должен был Синго. Но оба промолчали. Что-то мешало обоим. Может быть, то, что Сюити, зная обо всем от Кикуко, сделал вид, что ему ничего не известно.

Во всяком случае, Кикуко не подавала знака, чтобы он молчал.

Синго смотрел на крохотные ветки на стволе вишни. Он рисовал в своем воображении, как эти слабенькие, непонятно откуда появившиеся, едва наметившиеся молодые побеги раскинутся мощно и широко – не хуже, чем нижние ветви деревьев в парке Синдзюку. Это, конечно, изумительное зрелище, когда дерево привольно, чуть ли не до земли, раскидывает ветви, обильно усыпанные цветами, но на вишне таких веток он не видел ни разу в жизни. Он не припоминает даже, чтобы он видел когда-нибудь огромные вишневые деревья, на стволе которых ветви растут от самой земли.

– Куда отнести спиленные ветки? – спросил Сюити.

– Сложи где-нибудь в дальнем углу.

Сюити сгреб их в охапку и понес – за ним, подобрав несколько веток, пошла Кикуко.

– Не надо, Кикуко… Тебе нельзя, – заботливо сказал Сюити.

Кикуко кивнула и, положив обратно ветки аралии, осталась на месте.

Синго вошел в дом.

– Зачем Кикуко пошла в сад, что она там делает? – Ясуко, чинившая старую сетку от москитов, чтобы укрывать ею младшую девочку во время дневного сна, сняла очки. – В воскресенье они оба в саду – такого еще не бывало. С тех пор как Кикуко вернулась, они, по-моему, в хороших отношениях. Удивительно.

– Все-таки Кикуко невеселая, – пробормотал Синго.

– Нет, нельзя сказать, что она все время грустит, – сказала Ясуко решительно. – Кикуко ведь очень улыбчива, у нее уже давно не было таких веселых глаз. Когда я вижу улыбающееся лицо Кикуко, теперь, правда, похудевшее, я…

– Хм.

– Может, и Сюити станет теперь возвращаться домой пораньше и по воскресеньям не будет никуда уходить; как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Синго сидел молча.

В комнату вошли Сюити и Кикуко.

– Отец, Сатоко сорвала молодые побеги вишни, которые ты так оберегал. – С этими словами Сюити протянул Синго крохотные веточки. – Я думал, Сатоко интересно и она тоже ломает аралию, а она, оказывается, срывала побеги вишни.

– Вот так-то. Ветки, сорванные ребенком, – сказал Синго.

Кикуко стояла, наполовину спрятавшись за спиной Сюити.

2

Когда Кикуко вернулась домой, Синго получил от нее в подарок электрическую бритву, Ясуко – пояс для кимоно, Фусако – детские кимоно для Сатоко и Кунико.

– Сюити она что-нибудь подарила? – спросил Синго у Ясуко.

– Складной зонт. И еще, кажется, купила ему американскую гребенку. С зеркальцем на футляре… Дарить гребенку – плохая примета, но Кикуко, видимо, не знает этого.

– Американскую можно.

– Кикуко и себе купила такую же. Только другого цвета и поменьше. Фусако увидела и начала: «Какая хорошенькая» – и Кикуко сразу же подарила ей. Кикуко возвратилась домой после ссоры, и ей, наверно, хотелось, чтобы у нее и Сюити были одинаковые гребенки. Фусако не должна была выпрашивать. У Кикуко ведь только одна была, какая Фусако неделикатная. – Ясуко была недовольна дочерью. – Кимоно для Сатоко и Кунико – из прекрасного шелка, нарядные, праздничные. Правда, самой Фусако подарка не было, но ведь ее дети получили, значит, и она получила. И еще забирает гребенку, – конечно, Кикуко подумала, что поступила плохо, ничего не купив Фусако. Да и вообще, после того что произошло, Кикуко вполне могла возвратиться без подарков.

– Конечно.

Синго был согласен с Ясуко, и еще им владело уныние, причины которого Ясуко были неведомы.

Чтобы купить подарки, Кикуко пришлось ввести в расход своих родителей. Чтобы сделать жене аборт, Сюити пришлось взять деньги у Кинуко. Значит, можно предположить, что и Сюити, и Кикуко сидят без денег. Кикуко обратилась к Сюити лишь затем, чтобы он оплатил врача, а деньги на подарки попросила у родителей – это несомненно.

Теперь Синго пожалел, что уже давно перестал давать Кикуко деньги на карманные расходы. Не то чтобы он и раньше не думал об этом, просто ему было неприятно тайком давать ей деньги, словно бы за то, что она хорошо к нему относится, хотя с Сюити у них такие отношения, что впору развестись. Но, с другой стороны, видеть, в каком положении находится Кикуко, и ничем ей не помочь – не значит ли это поступить так же, как Фусако, отобравшая у нее гребенку?

Кикуко, оказавшаяся без денег из-за того, что ее муж ведет разгульную жизнь, вынуждена была просить деньги у отца. Но если бы Синго был более чуток, Кикуко не выпал бы на долю еще и такой позор – сделать аборт на деньги любовницы мужа.

– Мне было бы приятнее, если бы она не привозила никаких подарков, – размышляла вслух Ясуко. – Все вместе стоило ей довольно дорого. Как ты думаешь, сколько?

– Действительно, сколько?

Синго попытался подсчитать в уме:

– Сколько стоит бритва – понятия не имею. Я такой хорошей еще ни разу не видел.

– Ну да, разумеется, – кивнула Ясуко. – Даже если б ты просто выиграл ее в лотерее, и то она показалась бы тебе великолепной. А тем более ты получил ее от Кикуко. Она что – шумит, крутится?

– Никакие колесики не крутятся.

– Как не крутятся? Крутятся, конечно. Если бы не крутились, она бы не брила.

– Нет, сколько ни рассматривал, колесики не крутятся.

– Что ты говоришь? – Ясуко ухмыльнулась.

– Для тебя она бесценна хотя бы потому, что ты радуешься ей, как ребенок. Каждое утро «уу-уу, жжи-жжи». Выглаживаешь подбородок, когда завтрак уже давно готов, – и сам доволен, и Кикуко не нарадуется, глядя на тебя. Это, конечно, очень приятно, но…

– Так уж и быть, дам тебе тоже разок побриться, – засмеялся Синго.

Ясуко укоризненно покачала головой.

В день, когда Кикуко вернулась домой, Синго пришел из фирмы вместе с Сюити, и в тот вечер в столовой подарок Кикуко – электрическая бритва – пользовался всеобщим вниманием.

Бритва и остальные подарки разрядили напряженную атмосферу, заменили, так сказать, первое приветствие, когда Кикуко, уехавшая вдруг, без предупреждения, к своим родителям, вернулась в семью Сюити, по вине которого она сделала аборт.

Даже Фусако обрадовалась – надела на девочек кимоно, похвалила вышивку вокруг ворота и рукавов, а Синго, прочитав инструкцию, сразу же стал бриться.

Вся семья внимательно следила за тем, что делает Синго: ну как, мол?

Синго, зажав в одной руке бритву и водя ею по подбородку, а из другой не выпуская инструкцию, сказал:

– Написано, что и женщины могут легко подбривать себе волосы на затылке.

И посмотрел на Кикуко.

У Кикуко очень красиво росли волосы над ушами и лбом. Синго раньше не обращал на это внимания. А ведь линия волос была и правда удивительно изящна.

Нежная кожа и густые блестящие волосы создавали ощущение чистоты.

Обычно бледное лицо Кикуко чуть порозовело, радостно заблестели глаза.

– Отец получил прекрасную игрушку, – сказала Ясуко.

– Какая же это игрушка? Продукт цивилизации. Точный прибор. На нем даже выбит номер, указано, кто изготовил, проверил, собрал, стоит фамилия ответственного.

Синго в прекрасном расположении духа водил бритвой по волосу и против волоса.

– Раздражения никакого, бреет чисто, ни мыла, ни воды не нужно, – сказала Кикуко.

– Конечно. У старого человека лезвие обычной бритвы то и дело задевает морщины. Так что и тебе электрическая бритва не помешает. – Синго протянул ее Ясуко.

Ясуко, противясь, отпрянула назад.

– Зачем, у меня же нет бороды.

Синго внимательно рассматривал колесики бритвы, потом надел очки и еще раз тщательно осмотрел их.

– Нет, колесики не крутятся – как же все-таки она бреет? Мотор крутится, а колесики стоят на месте.

– Покажи-ка.

Синго передал бритву Ясуко.

– И правда. Колесики в самом деле стоят на месте. Хотя и в пылесосе тоже ничего не крутится. Но пыль-то он все равно втягивает.

– Непонятно еще, куда деваются срезанные волосы, – сказал Синго, и Кикуко, потупившись, рассмеялась.

– Такую бритву тебе подарили! За это мог бы купить пылесос. Или стиральную машину. Для Кикуко это было бы большим подспорьем.

– Пожалуй, – ответил Синго.

– У нас в доме нет ни одного из этих продуктов цивилизации. Возьми тот же холодильник, сколько лет все обещаешь: куплю, куплю, – а мы до сих пор без него. Или, например, тостер; готов тост – раз, и выскакивает, и тостер сам выключается, разве не удобно?

– Бабкина идея домашней электрификации.

– Сделал бы хоть для Кикуко, ты ведь любишь ее, а чтобы слово сдержать – где там.

Синго наконец выключил бритву. В футляре лежало две щеточки, одна вроде маленькой зубочистки, другая крохотный ершик, как для мытья бутылок. Синго испробовал обе. Щеточкой, похожей на ершик, он прочистил прорези колесиков и, посмотрев случайно вниз, увидел на коленях седые волосы, высыпавшиеся из бритвы. Раньше он не заметил их – потому, видимо, что они седые.

Синго тщательно стряхнул волоски с колен.

3

Синго сразу же купил пылесос.

Его иногда даже забавляло, как по утрам, еще до завтрака, сливаются завывание пылесоса и жужжание электрической бритвы.

Эти звуки принесли в дом что-то новое.

Пылесос поразил воображение Сатоко, и она неотступно следовала за Кикуко, когда та убирала дом.

Может быть, благодаря электрической бритве Синго увидел сон о бороде.

Во сне он был не действующим лицом, а зрителем. Но поскольку это был сон, четко отделить действующее лицо от зрителя было невозможно. К тому же события происходили в Америке, где он ни разу в жизни не был. Синго подумал потом, что Америка появилась во сне, наверно, из-за американской гребенки, которую Кикуко купила в подарок Сюити.

В его сне Америка оказалась разделенной на штаты, где живут, например, одни англичане или где живут одни испанцы. И следовательно, цвет бороды зависит от штата. Проснувшись, Синго уже не помнил, как различались по цвету и форме бороды, но во сне он точно определял бороды, характерные для каждого штата, то есть для каждой расы. В одном из штатов – название он забыл, когда проснулся, – появился человек, в бороде которого сочетались особенности бород всех рас всех штатов. Причем в бороде этого человека не просто смешались волосы разных рас, нет, она состояла из разных видов бород – кусок французской, кусок индейской… Таким образом, борода этого человека состояла из прядей, принадлежавших всем расам всех штатов Америки.

Американское правительство объявило бороду этого человека национальной реликвией. И поскольку его борода была объявлена национальной реликвией, он не имел права не только стричь ее самовольно, но даже просто расчесывать.

Таков был сон. Синго отчетливо видел разношерстную бороду этого человека и воспринимал ее как свою собственную. Гордость и в то же время растерянность бородача передались Синго.

Сюжета почти никакого не было – просто сон, в котором Синго видел бородача.

Борода была, разумеется, длинная. Каждое утро Синго дочиста выбривался, возможно, поэтому ему и приснился сон о бесконечно длинной бороде, и все-таки было странно, почему вдруг эту бороду объявили национальной реликвией.

Любопытный сон, радовался Синго, утром обязательно расскажу – и опять уснул под шум дождя, но вскоре проснулся: ему снова приснился сон, ужасный сон.

Синго гладил чью-то висящую, заостряющуюся книзу грудь. Грудь была мягкая, бесчувственная. Она не напряглась – значит, женщина никак не отзывалась на прикосновения Синго. Это было неприятно.

Синго гладил грудь женщины, но не знал, кто она. И не только не знал, но и не задумывался, что это за женщина. Сначала у нее не было ни лица, ни тела – только две груди, колыхавшиеся в пустоте. Но потом, когда он подумал, кто бы это мог быть, пустота превратилась в младшую сестру одного из товарищей Сюити. Однако это не вызвало у Синго ни стыда, ни возбуждения. Он, правда, не мог с уверенностью сказать, что это та самая девушка, облик был расплывчат. Грудь еще не рожавшей женщины, но Синго не был уверен, что она не знала мужчины. Он был потрясен, когда вдруг увидел следы ее невинности на своих пальцах. Что же теперь делать, подумал он и решил – не так уж все это страшно.

– Скажу, что она была спортсменкой, – прошептал Синго.

Словно испугавшись этих слов, сон рассыпался.

– Фу, как противно. – Синго вдруг вспомнил, что это были предсмертные слова Мори Огай[31]. Он прочитал их как-то в газете.

Очнувшись от отвратительного сна и сразу же вспомнив предсмертные слова Мори Огай, Синго связал их со словами, произнесенными им во сне, и понял – это была попытка самооправдания.

Во сне Синго не испытал ни любви, ни радости. Непристойный сон, непристойные воспоминания. Как это противно, ужасно противно. Тягостное пробуждение.

Во сне Синго не обесчестил девушку, но, возможно, собирался обесчестить. И даже если бы он, трепеща от вожделения и страха, обесчестил ее, что бы изменилось? Проснувшись, он продолжал бы влачить свое жалкое существование.

Синго вспоминал непристойные сны, которые он видел в последние годы, – в них он всегда имел дело с вульгарными женщинами. Такой же была и девушка сегодня ночью. Может быть, он даже во сне боится нравственных мук за прелюбодеяние.

Синго вспомнил младшую сестру товарища Сюити. До того как в их дом пришла невесткой Кикуко, Сюити несколько раз встречался с ней и собирался даже сделать ей предложение.

– Ой! – Синго точно громом поразило.

Не Кикуко ли обратилась в эту девушку из сна? Не приняла ли Кикуко облик младшей сестры товарища Сюити потому, что даже во сне Синго свято хранил нравственность? И не исключено, что и эту девушку, заменившую Кикуко, он заменил еще более вульгарной девицей, чтобы скрыть свою безнравственность, чтобы избежать мук совести.

Если бы можно было во всем потакать своим желаниям, если б можно было построить жизнь так, как ему хотелось, то разве бы не стремился он к одному – вечно любить Кикуко, Кикуко-девушку, Кикуко, которая еще не стала женой Сюити?

И эта его сокровенная мечта, подавленная, изуродованная до неузнаваемости, появилась во сне как что-то жалкое и непристойное. Наверно, и во сне Синго не давал этой мечте вырваться наружу, обманывал себя. Он выбрал девушку, которой собирался сделать предложение Сюити до Кикуко, и к тому же видел ее как в тумане только потому, что до крайности боялся, чтобы женщиной из сна не оказалась Кикуко.

Позже, вспоминая о своем сне, Синго задавал себе вопрос: не потому ли так быстро потускнела женщина из сна, так быстро потускнела нить сна и он ничего не запомнил, не потому ли рука, гладившая грудь, не чувствовала никакой радости, что в то мгновение, когда он проснулся, одновременно проснулась и хитрость, погасившая сон?

– Это только сон. Борода, объявленная национальной реликвией, – сон. А в толкование снов я не верю. – Синго потер ладонью лицо.

Сон был тягостный, он сковал тело холодом, и Синго проснулся в липком поту.

После сна о бороде дождь, который до этого был едва слышен, порывами ветра обрушило на дом. Пробиваясь сквозь щели, вода залила даже циновки, устилавшие пол в комнатах. Судя по шуму, дождь переходил в бурю.

Синго вспомнил написанную тушью картину Кадзана Ватанабэ[32], которую он видел несколько дней назад в доме своего приятеля. На ней был изображен ворон, сидящий на верхушке засохшего дерева, и называлась она «Мрачный ворон в рассветной мгле, майский дождь. Нобори».

Прочтя трехстишие, Синго, казалось, понял смысл картины и настроение Кадзана.

Ворон на верхушке высохшего дерева дожидается рассвета под дождем, на ветру. Бледной тушью художнику удалось передать сильный порывистый ветер, расшвыривающий потоки дождя. Синго забыл, как выглядело дерево, помнил только, что у него был толстый ствол и ветки обломаны. А вот облик ворона четко врезался ему в память. То ли оттого, что ворон только что спал, то ли оттого, что вымок на дожде, а скорее всего по обеим причинам он был весь взъерошенный. С длинным клювом. Сверху клюв иссиня-черный и казался еще толще, чем на самом деле. Глаза открыты, но ворон был совсем сонный, наверно, еще не окончательно проснулся. Пронзительные, пожалуй даже злые, глаза. Ворон казался огромным.

Синго знал только, что Кадзан был беден и покончил с собой, сделав харакири. Но Синго почувствовал вдруг настроение, охватившее некогда художника.

Приятель повесил картину, лишь сообразуясь с сезоном.

– Какой сильный, могучий ворон, – сказал ему Синго. – И неприятный.

– Почему же? Во время войны я часто видел этих птиц и каждый раз думал – какая мерзость. Мерзкий ворон. И все-таки в нем есть мощь и покой. Но знаешь, если делать харакири по той же причине, что и Кадзан, то сколько раз нам с тобой пришлось бы вспарывать себе живот. Таково уж наше время, – сказал приятель.

– Мы тоже ждали рассвета…

Синго был уверен, что и в эту дождливую ночь в гостиной его приятеля висит картина с вороном.

«Что, интересно, делают этой ночью наш коршун и наши вороны?» – думал Синго.

4

После второго сна Синго долго лежал с открытыми глазами, ожидая рассвета, но он не обладал ни характером, ни волей ворона Кадзана.

И все-таки как это печально, думал Синго, что непристойный сон, – не важно, кто была та женщина, Кикуко или сестра товарища Сюити, – не заставил его сердце биться от вожделения.

Это было омерзительнее всякого прелюбодеяния. Какой-то старческий маразм.

Еще во время войны у Синго пропала потребность в близости с женщиной. Так продолжается до сих пор. И не потому, что он очень уж стар, – просто отвык. Война раздавила его, и он так до конца и не ожил. Война до предела сузила его представления о вещах, вогнала их в тесные рамки благоразумия.

Синго даже хотел спросить у кого-нибудь из приятелей, много ли еще таких стариков, их ровесников, но побоялся, что его немощь будет осмеяна.

Чем, собственно говоря, плохо любить Кикуко хотя бы во сне? Неужели даже во сне этой любви нужно бояться, стыдиться? Неужели пристойнее любить Кикуко наяву?

Так рассуждал сам с собой Синго.

Синго пришло на ум трехстишие Бусона: «Если старость забыла любовь – как это больно», – оно еще больше опустошило его.

Из-за того, что у Сюити появилась женщина, супружеские отношения между ним и Кикуко приобрели новые грани. А после того, как Кикуко сделала аборт, стали как-то теплее и мягче. В ночь, когда была та ужасная буря, Сюити нежнее, чем обычно, ласкал Кикуко, а в ту ночь, когда Сюити пришел вдребезги пьяный, Кикуко простила его легче, чем обычно.

В чем причина, в жалостливости Кикуко или в ее глупости?

Способна ли сама Кикуко осознать это? Или, может быть, Кикуко, это чудо природы, бездумно и безропотно плывет по волнам жизни?

Решив не рожать, Кикуко выразила Сюити протест; уехав к родителям, она еще раз выразила протест и в то же время обнаружила безмерную глубину своей тоски, но, вернувшись через несколько дней, она стала бесконечно нежна с Сюити, словно просила прощения за свой поступок, словно искала успокоения своим ранам.

Нельзя сказать, что Синго это было так уж приятно. Но он утешал себя: ничего, все к лучшему.

Синго стал даже думать, что, может быть, самое правильное – закрыть глаза на проблемы с Кинуко и спокойно ждать, пока все разрешится само собой.

Хотя Сюити был сыном Синго, это не мешало Синго сомневаться: такая ли уж идеальная пара Сюити и Кикуко, впрямь ли предназначены они друг другу судьбой, так ли уж крепко должна быть Кикуко связана со своим мужем?

Стараясь не разбудить спавшую рядом Ясуко, Синго зажег ночник у изголовья, но разобрать на часах время не мог. Видимо, уже светает и вот-вот ударит шестичасовой колокол в храме.

Синго вспомнил колокол в парке Синдзюку.

Он возвещал, что парк закрывается.

– По-моему, это церковный колокол, – сказал Синго, обращаясь к Кикуко. Ему показалось, что они идут в церковь по аллее парка в какой-то европейской стране. Представилось, что толпившиеся у выхода люди тоже направляются в церковь.

Синго поднялся, не выспавшись.

Стараясь не смотреть на Кикуко, Синго вышел из дому рано вместе с Сюити.

Неожиданно Синго спросил:

– Ты убивал на войне людей?

– Странный вопрос. Те, кто попадал под пули моего пулемета, погибали, наверно. Но ведь, можно сказать, стрелял не я, а пулемет.

Сюити, поморщившись, отвернулся.

Прекратившийся было днем дождь лил потом всю ночь, и утром Токио был окутан туманом.

После приема в ресторане, устроенного фирмой, Синго усадили в последнюю машину, и он оказался в довольно затруднительном положении провожатого гейш.

Две уже немолодые гейши уселись рядом с Синго, а три совсем юных примостились у них на коленях. Синго обнял девушку за талию и привлек к себе:

– Удобно?

– Не беспокойтесь. – Гейша невозмутимо сидела на коленях Синго. Она была года на четыре моложе Кикуко.

Чтобы запомнить эту гейшу, запишу ее имя, когда сяду в электричку, подумал Синго, но потом что-то его отвлекло, и он забыл записать.

В дождь

1

В это утро первой читала газету Кикуко. Почтовый ящик залило дождем, и Кикуко, просушивая газету над газовой плитой, на которой варился рис, пролистывала ее.

Иногда Синго, просыпавшийся рано, сам вставал, шел за газетой и снова ложился в постель почитать, но, как правило, приносить из ящика утреннюю газету было обязанностью Кикуко.

Обычно она просматривала ее, лишь проводив Синго и Сюити.

– Отец, отец, – тихо позвала Кикуко.

– Что такое?

– Если вы уже проснулись, то…

– Что-нибудь случилось?

Что-то произошло, подумал Синго, услышав взволнованный голос Кикуко, быстро поднялся и вышел к ней.

Кикуко с газетой в руках стояла в коридоре.

– Что такое?

– В газете написано об Аихара-сан.

– Аихара забрали? В полицию?

– Нет.

Кикуко, чуть подавшись вперед, подала ему газету.

– Ой, она еще сырая.

Синго неловко взял газету – она была влажная и, выскользнув у него из рук, упала на пол.

Кикуко быстро подняла ее, расправила и снова протянула Синго.

– Я и смотреть не хочу. Так что же случилось с Аихара?

– Пытался покончить с собой вместе с какой-то женщиной.

– Покончить с собой вместе с женщиной? Умер?

– Есть надежда спасти его – во всяком случае, так здесь написано.

– Что ты говоришь! Постой-ка. – Синго отдал Кикуко газету и направился к двери. – Впрочем, Фусако еще, наверно, спит. Она никуда из дому не выходила?

– Нет.

Ну конечно, вчера вечером Фусако была дома, а потом легла спать с детьми, да и не было у нее причины покончить с собой вместе с Аихара – в газете написано не о ней.

Синго пытался успокоиться, глядя, как дождь бьет в окно уборной. Капли дождя суетливо сбегали вниз по тонким длинным листьям деревьев, что росли на горе за домом.

– Ливень. Даже не похож на ласковый июньский дождь.

С этими словами Синго вошел в столовую и сел. Он взял газету, но не успел раскрыть ее, как с носа стали сползать очки. Досадливо прищелкнув языком, Синго снял очки и начал яростно тереть нос и глаза. Какой-то он весь противно потный.

Пока он читал коротенькую заметку, очки все время сползали вниз.

Аихара и женщина решили вместе покончить с собой в гостинице на горячих водах Идзу при храме Рэндайдзи. Женщина сразу умерла. Ей двадцать пять-двадцать шесть лет, предположительно – официантка, личность не установлена. Мужчина, видимо, наркоман. Есть надежда спасти его. Поскольку мужчина постоянно употреблял наркотики и не оставил предсмертного письма, можно предположить, что он инсценировал самоубийство.

Синго подхватил очки, сползшие к самому кончику носа, и в сердцах чуть не швырнул их на пол.

То ли его взбесил поступок Аихара, то ли разозлили упрямо сползавшие очки – не разберешь.

С силой растирая лицо ладонью, он пошел умываться.

В газете местом жительства Аихара была названа Иокогама. Имя его жены, Фусако, не упоминалось.

В газетной заметке ничего не было сказано и о семье Синго.

Иокогама была указана, конечно, наобум – видимо, настоящее местожительство Аихара не было установлено. Да и Фусако уже фактически не жена ему.

Синго сначала умылся и уж потом стал чистить зубы.

Только повышенная чувствительность Синго заставляла его терзаться, не находить себе покоя от мысли, что Фусако до сих пор считается женой Аихара.

– Вот и хорошо, время решило все, – пробормотал Синго.

Неужели время действительно само все решило, покуда он колебался, не зная, что предпринять?

Но неужели у Синго не было никаких средств помочь Аихара, пока он еще не пал так низко?

И еще совсем не известно, Фусако ли довела Аихара до гибели или Аихара довел Фусако до беды.

Если у одного из супругов такой характер, что он способен довести другого до беды и даже до гибели, значит, и у того такой же характер и он тоже способен довести другого до беды и даже до гибели.

Вернувшись в столовую и потягивая обжигающий чай, Синго сказал:

– Кикуко, ты, наверно, знаешь, что дней пять-шесть назад Аихара прислал по почте заявление о разводе?

– Да. И вы тогда еще рассердились…

– Совершенно верно, рассердился. И Фусако тоже сказала, что даже оскорбление должно иметь границы. Видимо, он все это предпринял перед смертью. Значит, готовился серьезно к самоубийству. И ни о каком притворстве не помышлял. А женщину он взял себе в спутницы.

Кикуко, сжавшись, молчала. На ней было шелковое полосатое кимоно.

– Пойди разбуди Сюити, – сказал Синго.

Глядя ей вслед, Синго подумал: какой она кажется высокой – может быть, из-за полосатого кимоно?

– Неужели Аихара сделал это? – сказал Сюити, обращаясь к Синго, и взял у него из рук газету. – Заявление сестры о разводе уже отправлено?

– Пока еще нет.

– Что значит «пока»? – посмотрел на него Сюити. – Почему ты медлишь? Нужно сегодня же, как можно скорее, сделать это. Ведь если Аихара не спасут, ее заявление о разводе будет послано мертвецу.

– На чье имя записать детей? Аихара ничего о детях не говорит. А дети еще слишком малы и самостоятельно сделать выбор не могут.

Заявление о разводе, подписанное Фусако, лежало в портфеле Синго, и он уже несколько дней возил его из дому в фирму и обратно.

Синго время от времени посылал матери Аихара деньги. Этому же посыльному он собирался поручить отнести в районную управу заявление о разводе, но все откладывал со дня на день.

– Дети уже у нас, пусть здесь и остаются, – бросил Сюити небрежно. – Наверно, и из полиции к нам придут?

– Это еще зачем?

– Чтобы найти людей, которые возьмут на себя заботы об Аихара, или еще зачем-нибудь.

– Может, и не придут. Для этого Аихара, наверно, и прислал заявление о разводе.

Резко отодвинув фусума, в комнату стремительно вошла Фусако в ночном кимоно.

Даже не заглянув в газету, она схватила ее, изорвала и бросила клочки на пол. Рвала она газету яростно и так резко швырнула обрывки, что они даже не разлетелись. Фусако стала неистово топтать ногами изорванную газету, а потом, обессилев, упала на пол.

– Кикуко, закрой фусума, – сказал Синго.

За открытой фусума были видны спящие дети.

Фусако снова схватила куски газеты и стала исступленно рвать их.

Сюити и Кикуко молчали.

– Фусако, тебе не хотелось бы навестить Аихара? – сказал Синго.

– Ни за что!

Фусако приподнялась на локте и зло взглянула на Синго.

– За кого, отец, ты принимаешь свою дочь? За размазню? Тебя даже не возмутило, что с твоей дочерью так поступили. Ты лучше сам сходи проведать его и опозорься еще раз. Кто отдал меня этому человеку?

Кикуко ушла на кухню.

Синго был убежден, что Фусако все-таки должна пойти навестить Аихара, тогда разведенные снова соединятся и жизнь их пойдет по-новому, – случается ведь и такое.

2

После этого газеты ничего не сообщали о том, спасли Аихара или он умер.

Судя по тому, что в районной управе приняли заявление о разводе, в записи актов гражданского состояния его смерть не значилась.

Если предположить, что Аихара умер, разве могли бы его похоронить как человека неопознанного? Вряд ли. У него ведь есть мать, хотя она и еле передвигается. И даже если бы она не увидела эту газету, кто-нибудь из знакомых непременно показал бы ей заметку об Аихара. Видимо, его спасли, полагал Синго.

Но можно ли довольствоваться предположением, когда на твоих руках осталось двое его детей? Сюити не очень ясно отдает себе отчет в том, что случилось, но Синго не может так бездумно со всем согласиться.

Ведь обе внучки лягут бременем на плечи Синго. Но Сюити совсем не думает о том, что они станут и его бременем.

Бремя воспитания – это еще полдела, но ведь будущее счастье Фусако и внучек уже сейчас наполовину погублено, – неужели и за это ответственным окажется Синго?

Когда Синго посылал заявление о разводе, он подумал о том, что стало с женщинами, с которыми проводил время Аихара.

Одна из них действительно умерла. Интересно, какова была ее жизнь?

«Не дай бог, – сказал про себя Синго и вздрогнул. – Ужасная жизнь».

Если бы Фусако мирно жила с Аихара, эта женщина не покончила бы с собой, – значит, Синго тоже в какой-то мере виновен в ее гибели. И может ли он не молиться за упокой души несчастной женщины?

Но у него не было никакого желания вспоминать об этой женщине, и он подумал о ребенке Кикуко. Ему, конечно, не следовало думать о ребенке, от которого она так поспешно избавилась, и все же он думал, каким бы родился этот ребенок.

Может быть, Синго виновен и в гибели ребенка тоже?

Противный день – даже очки все время запотевают. Синго почувствовал тяжесть в правом боку.

Обложной дождь кончился, и в просветах между тучами засияло солнце.

– Во дворах, где прошлым летом цвели подсолнухи, в этом году растут какие-то незнакомые белые цветы, похожие на хризантемы, не знаю, как они называются. Сговорились все, что ли, – в нескольких дворах подряд одинаковые цветы. В прошлом году все посадили подсолнухи, – сказал Синго, надевая брюки.

Кикуко стояла перед ним, держа в руках пиджак.

– Может, это потому, что в прошлом году подсолнухи сломало бурей?

– Возможно. Кикуко, ты, по-моему, выросла, а?

– Да. Выросла. После возвращения домой и то немного подросла, а недавно опять. Сюити даже удивился.

– Когда?..

Кикуко вспыхнула и, встав позади Синго, помогла ему надеть пиджак.

– Мне показалось, что ты очень выросла. Показалось не только из-за кимоно. Сколько уж лет прошло, как ты живешь у нас в доме, и все растешь, – это прекрасно.

– Просто я недоразвитая – никак вырасти не могу.

– Ничего подобного. Ты очень хорошенькая. – Говоря это, Синго подумал, что она действительно выглядит здоровой и привлекательной. Неужели Кикуко так выросла, что Сюити заметил это, когда обнимал ее?

Синго вышел из дому с мыслью, что жизнь потерянного ребенка продолжается в Кикуко.

Сатоко сидела на корточках у обочины дороги и следила за игрой соседских детей.

Синго тоже остановился и стал с интересом смотреть, как они, словно в посуду, накладывают в ракушки и в листья аралии мелко нарезанную траву.

Накрошенные лепестки георгинов и маргариток они тоже клали туда для украшения.

Расстеленная циновка была густо засыпана маргаритками.

– Да, это маргаритки, – вспомнил наконец Синго.

В нескольких дворах подряд, где в прошлом году цвели подсолнухи, теперь росли маргаритки.

Сатоко была еще слишком мала, и дети, видимо, не принимали ее в свою игру.

Синго пошел, и она подбежала к нему:

– Дедушка!

Синго за руку довел внучку до угла. Убегая назад, Сатоко выглядела совсем по-летнему.

Нацуко, обнажив белые руки, мыла окно в кабинете. Синго начал оживленно:

– Ты сегодняшнюю газету видела?

– Да, – не понимая, к чему он клонит, ответила Нацуко.

– Я говорю «газету», но какую именно, не припомню. Какая же это была газета?..

– Но точно газета?

– Да. Забыл, в какой газете я прочел, что социологи Гарвардского и Бостонского университетов раздали тысяче секретарш анкеты с одним вопросом: чему вы радуетесь больше всего? – и все единодушно ответили: когда меня хвалит мужчина. Неужели все женщины, и на Западе и на Востоке, в этом единодушны? Как ты считаешь?

– И им не стыдно?

– Стыд и удовольствие, как правило, соседи. Особенно когда за тобой ухаживает мужчина. Ты не согласна?

Нацуко молчала, потупившись. В наше время редко встретишь такую скромную девушку, подумал Синго.

– Танидзаки принадлежит как раз к таким девицам. Больше всего она любила, чтобы ее хвалили на людях.

– Сегодня приходила Танидзаки-сан. Примерно в половине девятого, – сказала с неприязнью Нацуко.

– Да? Ну и что?

– Сказала – придет еще раз, днем.

Синго овладело дурное предчувствие.

Ожидая прихода Хидэко, он не пошел обедать.

Хидэко распахнула дверь и замерла у порога – она смотрела на Синго, с трудом сдерживаясь, чтобы не расплакаться.

– О-о. Сегодня, я вижу, ты цветов не принесла? – сказал Синго, стараясь скрыть беспокойство.

Хидэко, словно бы укоряя Синго за легкомыслие, подошла к нему с торжественно-серьезным видом.

– Опять очистить помещение?

Но Нацуко уже ушла на обеденный перерыв, и Синго сидел в комнате один.

Синго был потрясен, когда Хидэко сказала, что любовница Сюити беременна.

– Я ей говорила, что она не должна рожать, – поджала тонкие губы Хидэко. – Вчера по дороге из салона я догнала Кинуко и сказала ей это.

– Хм.

– А что, разве я не права? Это ведь так ужасно.

Синго не хотелось отвечать, он сразу помрачнел.

Хидэко говорит все это, имея в виду Кикуко.

И жена Сюити, и его любовница забеременели одновременно. В жизни, конечно, такое случается, но чтобы это случилось у родного сына – Синго и в голову не могло прийти. К тому же Кикуко прервала беременность.

3

– Сюити еще здесь? Сейчас узнаю. Если здесь, скажу, чтоб зашел…

– Хорошо.

Хидэко достала маленькое зеркальце и – словно заколебавшись:

– Какое лицо у меня – прямо стыдно показываться ему. Да и Кинуко-сан не знает, что я пришла к вам сплетничать.

– Вот как?

– Я даже хочу из-за всей этой истории уйти из салона, но не знаю…

– Зря.

Синго позвонил по телефону, стоявшему на столе. Ему было неприятно встречаться сейчас с Сюити в комнате, где сидят сослуживцы. Сюити не было.

Синго повел Хидэко в европейский ресторан неподалеку.

Маленькая Хидэко прижалась к нему и, заглядывая в лицо, сказала:

– Когда я работала у вас секретаршей, вы однажды повели меня на танцы. Помните?

– Помню. Волосы у тебя были повязаны белой лентой.

– Нет, – покачала головой Хидэко. – Белой лентой я стянула волосы в тот день, когда была буря. Я это прекрасно помню, потому что в тот день я впервые узнала о Кинуко-сан и меня это потрясло.

– Значит, это было тогда?

Синго вспомнил, что именно в тот вечер, когда повел Хидэко на танцы, он впервые услышал от нее, что хриплый голос Кинуко – чувственный.

– Это было, кажется, в сентябре прошлого года. Вся эта история с Сюити доставила тебе немало хлопот.

Синго вышел без шляпы, и солнце припекало голову.

– Как ни печально, я ничего не могла поделать.

– При чем здесь ты? Я и то ничего не мог поделать. В общем, опозорилась моя семья.

– Я вас все равно глубоко уважаю. После того как я ушла из фирмы, я еще больше привязалась к вам, – сказала Хидэко странным тоном и немного помолчала. – Я без конца убеждаю Кинуко, что ей ни к чему рожать. А она с надменным видом обрывает меня – что, мол, ты знаешь, что понимаешь. Не вмешивайся не в свое дело. А потом говорит: это касается только того, кого я ношу под сердцем…

– Хм.

– «…Кто тебя просил говорить мне все эти глупости? Ты все твердишь: брось Сюити. Хорошо, если Сюити уйдет от меня, мне ничего не останется, как бросить его, но ведь рожать-то мне одной. Тут уж никто не поможет. А плохо это, если я рожу, или хорошо, ты лучше спроси, если сможешь, у ребенка, который у меня здесь». Кинуко думает, что я еще слишком молодая, и насмехается надо мной. И я ей сказала, что нечего смеяться над человеком. По-моему, Кинуко все-таки будет рожать. Я потом долго думала о нашем разговоре – ведь от мужа, погибшего на фронте, у нее нет детей.

– Да?

Продолжая шагать, Синго понимающе кивнул.

– Может, я сгоряча так говорю, а на самом деле она не будет рожать.

– Сколько уже?

– Четыре месяца… Я-то сама ничего не замечала, а девушки из салона сразу догадались… Хозяйка, узнав об этом, тоже посоветовала ей не рожать. Ведь если Кинуко родит, ей придется уйти с работы, что она тогда будет делать? – Хидэко охватила щеку ладонью. – Просто не представляю себе. Теперь вы все знаете, поговорите с Сюити-сан…

– Хорошо.

– Если решите встретиться с Кинуко-сан, я думаю, лучше поторопиться.

Синго и сам думал об этом – Хидэко высказала его мысли.

– А та женщина, которую ты как-то приводила ко мне в фирму, все еще живет вместе с ней?

– Икэда-сан? Да.

– Кто же из них старше?

– Кинуко-сан, я думаю, года на два, на три моложе.

После обеда Хидэко дошла с Синго до самой фирмы. На ее лице появилась жалкая улыбка, вот-вот расплачется.

– Всего хорошего.

– Благодарю тебя. Ты вернешься в салон?

– Да. В последнее время Кинуко-сан обычно стала уходить домой раньше, но до половины седьмого она всегда в салоне.

– Вряд ли стоит мне заходить в салон.

Кажется, Хидэко и сегодня толкает Синго на встречу с Кинуко, – на душе у него стало тяжело.

Наверно, когда он вернется домой, ему будет невыносимо смотреть в глаза Кикуко.

Кикуко настолько целомудренна, что ей противно заводить ребенка, пока у Сюити есть женщина, и поэтому она не родила. Но ей и в самом страшном сне не приснится, что эта женщина беременна.

Когда через несколько дней после того, как Синго узнал о том, что случилось с Кикуко, она вернулась от своих родителей домой, они с Сюити, казалось, жили в полном согласии. Сюити каждый день приходил рано и трогательно заботился о жене, – что же тогда все это значит?

Если толковать его поведение в хорошем смысле, то, возможно, Кинуко, решив родить, доставляет Сюити немало хлопот, и он, порвав с ней, просит прощения у жены.

И все-таки вся эта история оставила у Синго какой-то отвратительный привкус безнравственности, нечистоплотности.

Неужели она действительно родит? Ему казалось ужасным появление этого ребенка.

– Если он родится, то, значит, будет моим внуком? – пробормотал себе под нос Синго.

Рой москитов

1

Синго медленно шел по улице Хонго, мимо университета. Он вышел из машины на противоположной стороне, где магазины, – именно здесь нужно было свернуть в переулок, в котором живет Кинуко, но Синго нарочно перешел на другую сторону.

Он мучительно колебался, не решаясь подойти к дому любовницы своего сына. Как можно беременной женщине, с которой видишься в первый раз, отрезать: не рожай?

– Чем это лучше обыкновенного убийства? Должен ли старик пачкать себе этим руки? – бормотал Синго. – Да, но при таких обстоятельствах любое решение жестоко.

Сын должен сам решать. Отцу вмешиваться нечего. Но Синго не высказал этого Сюити и вот приехал к дому Кинуко. Это доказывало, что он не может положиться на Сюити.

С каких же это пор между ним и сыном легла пропасть непонимания, ужаснулся Синго. Не исключено, что он отправился к Кинуко не столько ради того, чтобы решить все вместо Сюити, сколько из жалости к Кикуко, негодуя на сына из-за того, что с ней случилось.

Яркое вечернее солнце освещало лишь верхушки деревьев на университетском дворе, а дорожки уже были в тени. Студенты в белых рубахах и брюках сидели со студентками на газоне и выглядели спокойными и умиротворенными.

Синго потер лицо рукой. Он старался стряхнуть с себя опьянение.

До окончания рабочего дня Кинуко еще оставалось время, и Синго пригласил приятеля, служившего в другой фирме, поужинать с ним в европейском ресторане. Они давно не виделись и незаметно напились. Перед тем как подняться на второй этаж в зал ресторана, они выпили в баре, внизу, и Синго сразу опьянел. Поужинав, они снова спустились в бар.

– Как, ты уже уходишь? – удивился приятель. Видимо, он рассчитывал, что они с Синго проведут вместе весь вечер, и специально позвонил в одно местечко в Цукидзи.

Синго сказал, что примерно через час у него назначено свидание, и они вышли из бара. Приятель на всякий случай написал на визитной карточке адрес и номер телефона в Цукидзи и протянул ее Синго. Синго взял карточку, хотя не собирался туда.

Идя вдоль университетской ограды, Синго искал глазами переулок на противоположной стороне. Он очень смутно помнил, где нужно повернуть, но переулок узнал сразу же.

Он вошел в темную, обращенную к северу прихожую, – на грубом ящике для обуви стоял горшок с каким-то экзотическим цветком, на стене висел складной дамский зонтик.

Из кухни вышла женщина в переднике.

– Ой. – Лицо у нее стало серьезным, она сняла передник. На ней была темно-синяя юбка, ноги босые.

– Икэда-сан? Помнится, вы как-то приходили в фирму, где я служу… – сказал Синго.

– Совершенно верно. Меня приводила Хидэко-сан, рада вас видеть.

Икэда, держа в руке свернутый передник, выжидающе смотрела на Синго. Лицо у нее было в веснушках. Может быть, веснушки так бросались в глаза потому, что она была не напудрена. Но в общем красивое лицо – нос тонкий, цвет кожи хороший.

Новая кофточка – тоже, наверно, работа Кинуко.

– Я пришел, собственно, чтобы поговорить с Кинуко-сан.

Синго говорил извиняющимся тоном.

– Вот как. Она еще не вернулась, но должна быть с минуты на минуту. Проходите, пожалуйста.

Из кухни пахло жареной рыбой.

Синго подумал было, что лучше ему зайти позже, когда Кинуко поужинает, но Икэда пригласила его в гостиную, и он послушно пошел за ней.

В нише лежала стопа модных журналов. Среди них – много иностранных. Рядом с ними стояли две французские куклы. Их нарядные одежды никак не вязались с обшарпанной стеной. Со швейной машины свисал кусок шелковой материи. Его яркий рисунок еще сильнее подчеркивал затертость циновок.

Слева от швейной машины – небольшой стол, на нем были сложены школьные учебники и стояла фотография мальчика.

Между швейной машиной и столом – туалетный столик. В глубине перед стенным шкафом – большое трюмо. Оно сразу же бросалось в глаза. Возможно, Кинуко смотрится в него, примеряя на себя сшитые вещи. Или примеряя их на заказчиц, которым шьет дома. Около трюмо стояла большая гладильная доска.

Икэда принесла из кухни апельсиновый сок. Заметив, что Синго смотрит на фотографию ребенка, она, не дожидаясь вопроса, сказала:

– Это мой сын.

– Вот как? Он сейчас в школе?

– Нет, сын со мной не живет. Он остался в семье мужа. А эти книги… Шить, как Кинуко-сан, я не умею и вот занимаюсь чем-то вроде репетиторства, у меня есть несколько учеников.

– Вот как? И правда, для одного ребенка учебников здесь многовато.

– Конечно. Но я занимаюсь с детьми, которые учатся в разных классах. Теперешняя школа сильно отличается от довоенной, так что и учить-то как следует не могу, но когда я занимаюсь с ребенком, у меня такое чувство, будто передо мной мой собственный сын, и вот…

Синго кивнул. Что он мог сказать женщине, у которой на войне погиб муж?

Ведь Кинуко тоже приходится работать.

– Откуда вы узнали, где мы живем? – спросила Икэда. – Вам сказал Сюити-сан?

– Нет. Я уже как-то приходил сюда. Приходил, но в дом войти не решился. Это было прошлой осенью.

– Еще прошлой осенью?

Икэда подняла голову и посмотрела на Синго, потом снова опустила глаза и, немного помолчав, сказала чуть ли не с вызовом:

– В последнее время Сюити-сан совсем здесь не бывает.

Синго подумал, что, может быть, не стоит рассказывать, зачем он пришел.

– Кинуко-сан, я слыхал, ждет ребенка?

Икэда пожала плечами и посмотрела на фотографию сына.

– Она что, действительно собирается рожать?

Икэда, не отрываясь, продолжала смотреть на фотографию сына.

– Лучше поговорите об этом с самой Кинуко-сан.

– Я это непременно сделаю – ведь ни мать, ни ребенка не ждет ничего хорошего.

– Родит Кинуко-сан ребенка или нет, все равно она будет несчастна.

– Но вы ведь сами советовали ей расстаться с Сюити-сан.

– Да. Мне казалось, так будет лучше… – сказала Икэда. – Но Кинуко-сан никак не соглашалась со мной. Мы с ней совершенно разные, но, как говорится, ладим. Мы познакомились на собрании вдов и стали жить вместе – Кинуко-сан надежная подруга. Мы обе оставили семьи своих погибших мужей, но не возвратились к родителям, в общем, мы сейчас совсем свободны. Решив освободиться от прошлого, мы сложили в свои бельевые корзины все, что осталось на память от наших мужей, – их вещи, фотографии. Правда, фотографию сына я выставила, но это ведь совсем другое дело… Кинуко свободно читает американские журналы, читает и французские – со словарем, говорит, все понятно: кройка и шитье европейского платья – много ли слов нужно знать. Наверно, она скоро откроет собственный салон. Она и замуж могла выйти – уже двое делали ей предложение, и я просто представить себе не могу, почему она так упорно цепляется за Сюити-сан.

Хлопнула дверь, Икэда вскочила и убежала. И Синго услышал:

– Здравствуй. Пришел отец Огата-сан.

– Чтобы встретиться со мной? – произнес хриплый голос.

2

Кинуко пошла на кухню, видимо, попить – послышался шум льющейся из крана воды.

– Икэда-сан, ты тоже побудь с нами, – обернулась Кинуко, входя в комнату.

На ней был яркий костюм, и, возможно, из-за того, что она была довольно полная, Синго не заметил признаков беременности. Маленький рот с тонкими губами, – невозможно даже представить себе, что из него выходят такие хриплые звуки.

Зеркало стояло в гостиной, и ей пришлось, наверно, освежить лицо, воспользовавшись сумочкой для косметики.

Первое впечатление Синго было неплохое. Круглое лицо, казавшееся плоским, не выглядело таким уж волевым, как можно было заключить из рассказа Икэда. Руки полные.

– Огата, – представился Синго.

Кинуко не ответила.

Вошла Икэда и села у столика, повернувшись к ним лицом.

– Огата-сан давно тебя ждет, – сказала она, но Кинуко продолжала молчать.

Лицо Кинуко не выражало открыто ни неприязни, ни растерянности, но казалось, она готова расплакаться. Синго вспомнил, что в этом доме Сюити напивается до беспамятства и заставляет Икэда петь, доводя этим Кинуко до слез. Возвращаясь домой, Кинуко, видимо, торопливо шла по душной улице, и от этого лицо у нее горело и она тяжело дышала.

Синго постарался начать в самых мирных тонах:

– Может показаться странным, что я решил с вами встретиться, но если бы я не попытался этого сделать… Вы, наверно, догадываетесь, о чем я собираюсь говорить?

Кинуко снова промолчала.

– Конечно, это касается Сюити.

– Если это касается Сюити-сан, нам не о чем говорить. Вы, наверно, хотите сказать, что я поступаю плохо, – неожиданно набросилась на него Кинуко.

– Наоборот, я должен извиниться перед вами.

– Мы расстались с Сюити-сан. И никакого беспокойства вашей семье я уже не буду доставлять. – Она посмотрела на Икэда. – Ну как, вас это устраивает?

Синго замялся.

– Но ведь остается еще вопрос о ребенке.

Кинуко побледнела, но, собравшись с духом, сказала еще более хриплым, чем обычно, голосом:

– О чем вы говорите? Я вас не понимаю.

– Еще раз прошу простить меня, но разве вы не ждете ребенка?

– Вы считаете, что я обязана вам отвечать? Неужели совершенно посторонний человек способен помешать женщине, если она захотела иметь ребенка? Неужели мужчина не в состоянии понять это?

Кинуко говорила торопливо, с трудом сдерживая слезы.

– Вы сказали «посторонний человек», но ведь я отец Сюити. Надо думать, у вашего ребенка тоже есть отец.

– Нет никакого отца. Вдова, у которой муж погиб на войне, решила родить внебрачного ребенка. Я никого ни о чем не собираюсь просить, дайте только мне спокойно родить. Будьте милосердны, оставьте меня в покое. Ребенок во мне, он мой.

– Все это верно, но можно же завести ребенка позже, уже выйдя замуж… Зачем вам ребенок именно сейчас?

– А что в этом противоестественного?

– Я хотел сказать другое.

– Во-первых, неизвестно, выйду ли я замуж, а кроме того, неизвестно, смогу ли я еще раз забеременеть. Вы в состоянии предсказать то, что известно одному богу? У меня еще никогда не было детей.

– Ваши отношения с отцом будущего ребенка – именно они доставят бездну страданий и ребенку и вам.

– Есть сколько угодно детей, отцы которых погибли на войне, и матери страдают от этого. А дети смешанной крови, которых оставили в странах южных морей те, кто там воевал, – можно вспомнить и об этих детях. Детей, которых бросили и забыли отцы, воспитывают матери.

– Но речь идет о ребенке Сюити.

– Я не собираюсь обременять вашу семью, можете не беспокоиться. Клянусь, что не буду обращаться к вам ни с какими просьбами, ни с какими мольбами. А с Сюити-сан мы расстались.

– Все гораздо сложнее. Пока ребенок встанет на ноги, пройдет много лет, а кроме того, ничто не может разорвать родственные узы отца и ребенка.

– Нет. Этот ребенок не имеет никакого отношения к Сюити-сан.

– Вам, наверно, известно, что жена Сюити прервала беременность?

– Его жена – другое дело, она действительно может еще сколько угодно раз забеременеть. А если не сможет, будет, наверно, всю жизнь раскаиваться. Счастливой жене меня не понять.

– Вам тоже не понять Кикуко.

Синго нечаянно произнес имя Кикуко.

– Вас прислал ко мне Сюити-сан? – тоном допроса спросила Кинуко. – Сюити-сан требовал, чтобы я не рожала, кричал, бил меня, пинал ногами, волочил со второго этажа по лестнице, пытаясь отвести к врачу. Этими дикими выходками, этой комедией он полностью, я считаю, искупил свою вину перед женой.

Синго помрачнел.

– Помнишь, как это было отвратительно? – повернулась Кинуко к Икэда. Икэда кивнула.

– Кинуко-сан собирает теперь все лоскутки на пеленки, – сказала она Синго.

– Он так пинал меня, что я боялась, как бы это не повредило ребенку, даже к врачу ходила, – продолжала Кинуко. – Я и Сюити-сан говорила, что ребенок не его. Так прямо и говорила ему: не твой это ребенок. Вот почему мы расстались. Он сейчас совсем не приходит.

– Значит, у вас ребенок от кого-то другого?..

– Да. Считайте так, и все будет в порядке.

Кинуко вскинула голову. Она и раньше плакала, а сейчас по ее щекам текли новые и новые ручейки слез.

Синго был в замешательстве – Кинуко показалась ему очень привлекательной. Если приглядеться к отдельным чертам ее лица, то и глаза и нос не идеальной формы, но в общем она была красива.

Нет, нельзя судить о человеке по внешнему виду – Кинуко выглядит такой нежной, такой податливой, а вот ведь держит Синго на почтительном расстоянии.

3

Синго, понурившись, покинул дом Кинуко.

Кинуко приняла чек, который дал ей Синго.

– Если ты действительно рассталась с Сюити, тебе лучше взять его, – посоветовала Икэда, и Кинуко кивнула, согласившись.

– Правильно, будем считать эти деньги отступными. Докатилась до того, что получаю отступные. Может, еще и расписку выдать?

Синго взял такси; он не знал, на что решиться: заставить Сюити снова помириться с Кинуко и добиться, чтобы она прервала беременность, или оставить все как есть.

Поведение Сюити – а тут еще приход Синго – лишь укрепило решимость Кинуко, подхлестнуло ее. Ведь у этой женщины и так уже было непреодолимое желание иметь ребенка.

Нет, снова пускать к ней Сюити опасно. Но если все оставить как есть, родится ребенок.

Если ребенок от кого-то другого, как утверждает Кинуко, тогда все в порядке, но даже Сюити ничего не знает ни о каком мужчине. Предположим, Кинуко утверждает это из самолюбия, а Сюити, не задумываясь, поверит ее утверждению и никто из них не будет потом раскаиваться, тогда все в порядке – пусть ребенок родится и живет, хотя жизнь его будет сурова. И после моей смерти на земле останется незнакомый мне внук.

– Что же делать? – пробормотал Синго.

Когда произошла эта история с самоубийством Аихара, я поторопился отправить заявление о разводе и окончательно взял к себе дочь с двумя детьми. А сейчас, хотя Сюити и расстался с любовницей, где-то все же будет жить его ребенок, – разве это справедливо? Каждое из этих решений не решение – так, временное залатывание дыр.

Никому я не дал счастья.

Синго было неприятно вспоминать жалкие слова, сказанные им Кинуко.

Ему нужно было добраться до токийского вокзала, чтобы поехать домой, но, неожиданно обнаружив в кармане визитную карточку приятеля, он повернул такси к Цукидзи.

Ему хотелось рассказать обо всем приятелю, но тот пьянствовал с двумя гейшами и беседовать был неспособен.

Синго сразу же вспомнил молодую гейшу – это она сидела у него на коленях, когда он в машине возвращался с приема.

Не успела она войти, как приятель стал говорить всякие непристойности: смотри не осрамись, покажи, на что ты способен. Лицо ее Синго, правда, запомнил лишь в общих чертах, но зато имя запомнил хорошо – для него это был подвиг, – славная, очень приятная гейша.

Синго ушел с ней в соседнюю комнатку. Ему ничего не нужно было от нее.

Девушка доверчиво положила голову на грудь Синго. Заигрывает, подумал он, но девушка, кажется, в самом деле заснула.

– Ты что, спишь? – посмотрел на нее Синго, но она была слишком близко, и лица ее он не мог разглядеть.

Синго улыбнулся. Он испытал вдруг теплое чувство к этой девушке, которая спала у него на груди. Наверно, лет на пять моложе Кикуко, на вид ей нет и двадцати.

Возможно, это была просто невозмутимость продажной женщины, но Синго ощутил счастье оттого, что, приникнув к нему, спит молодая девушка.

Счастье, как ты мимолетно и призрачно, подумал он.

В близости с женщиной уживаются скудость и щедрость, счастье и горе, подумал Синго; потом он тихонько вышел из комнаты и последней электричкой вернулся домой.

Ясуко и Кикуко еще не легли и, сидя в столовой, ждали его возвращения. Был уже второй час ночи.

Синго, стараясь не смотреть в глаза Кикуко, спросил:

– Сюити дома?

– Он уже лег.

– Да? А Фусако?

– Тоже. – Кикуко приводила в порядок костюм, снятый Синго. – Сегодня до самого вечера держалась хорошая погода, а потом снова небо затянуло тучами.

– Что ты говоришь? Я не обратил внимания.

Приподнявшись с колен, Кикуко снова расправила костюм Синго и стала разглаживать складку на брюках.

Неужели Кикуко ходила в парикмахерскую? Синго бросилось в глаза, что она коротко подстрижена.

Прислушиваясь к посапыванию Ясуко, Синго никак не мог уснуть, а уснув, тут же увидел сон.

Он – молодой пехотный офицер, затянутый в мундир, с японским мечом на боку и тремя пистолетами. Меч, видимо, фамильный, его отдал ему Сюити, дожидавшийся отправки на фронт.

Синго идет ночью по горной тропе. Вместе с ним дровосек.

– Ночью эта дорога опасна, я редко по ней хожу. Безопаснее идти по правой стороне, – сказал дровосек.

Синго начинает держаться правее, но все равно страшно, и он зажигает карманный фонарик. Вокруг стекла фонарика вделаны алмазы, они сверкают, и фонарь светит ярче, чем обычно. Яркий пучок света освещает что-то черное, преграждающее путь. Что-то похожее на ветки криптомерии, раскинувшиеся шатром. Но, присмотревшись, он видит, что это скопище москитов. Рой москитов принял форму нависших шатром ветвей. «Что делать?» – думает Синго. Пробиться. Синго обнажает меч и начинает прорубаться сквозь тучи москитов.

Неожиданно он оборачивается, дровосек бежит, словно катится вниз с горы. Мундир на Синго вдруг охватывает пламя. И в тот же миг Синго раздваивается – на Синго в пылающем мундире смотрит еще один Синго. Огонь доходит до ворота и рукавов и, пробежав по краю одежды, гаснет. Мундир не сгорел, он только обуглился и слегка потрескивает.

Наконец Синго добирается до дому. Это его дом в Синсю, где он жил в детстве. Там была и красавица сестра Ясуко. Синго безумно устал.

К его дому подходит убежавший дровосек. Подходит к дому и падает без чувств.

Из тела дровосека появляется огромное ведро, полное москитов.

Откуда взялись москиты – неизвестно, но, проснувшись, Синго еще ясно видел москитов, переполнявших огромное ведро.

– Наверно, под сетку залетели. – Синго пытался прочистить уши, но все равно в голове гудело и она была тяжелая.

Начинался дождь.

Змеиное яйцо

1

Приближалась осень, и Синго, измученный долгим летним зноем, возвращаясь домой, часто дремал в электричке.

В часы пик поезда ходят через каждые пятнадцать минут, и вагоны второго класса не особенно переполнены.

И сейчас в его полусонном мозгу всплыли вдруг акации вдоль тротуара. Они были сплошь усыпаны цветами. «Неужели в Токио цветут акации вдоль тротуаров?» – подумал Синго, проезжая мимо них в такси. Он ехал по улице, которая начинается в районе Кудан и выходит ко рву, окружающему императорский дворец. Была середина августа, моросил дождь. Лишь с одной акации осыпались цветы, устилая асфальт под деревом. Почему осыпались цветы? Синго высунулся из машины и повернулся назад, и эта картина осталась в его памяти. Цветы были мелкие, зеленовато-желтые. В его памяти осталась картина буйно цветущих акаций – только с одного дерева опали цветы. Синго видел это на обратном пути из больницы, где он навещал приятеля – у того был рак печени.

Приятель был просто его однокурсник, и обычно они почти не встречались.

Он уже сильно ослаб, но в палате никого из родных не было – только сиделка.

Синго не знал, жива еще его жена или нет.

– С Миямото часто видишься? Если нет, то позвони ему и попроси, я буду тебе очень обязан, – сказал приятель.

– Попросить его – о чем?

– В мае, на встрече однокурсников, он сам завел разговор об этом.

Синго вспомнил, речь шла о цианистом калии. Значит, больной знает, что у него рак.

Когда собирались ровесники Синго, все старики за шестьдесят, разговор всегда вертелся вокруг болезней и смертей, и кто-то, наверно, сказал, что на заводе у Миямото работают с цианистым калием и если заболеешь раком, то надо попросить у него этот яд. Кому охота продлевать свои страдания, когда известно, что болезнь неизлечима? И уж если смерть неизбежна, нужен хотя бы свободный выбор времени смерти.

– Но это же была обычная пьяная болтовня, – ответил Синго.

– Я им не воспользуюсь. Я и не собираюсь воспользоваться им. Единственное, чего я хочу, – получить свободу, о которой говорили тогда. Если у меня будет цианистый калий, то одно сознание, что я могу принять его в любую минуту, даст мне силы вынести все мучения. Я уверен. Есть ли у меня другой способ обрести последнюю свободу, выразить свой единственный протест? Но я обещаю не воспользоваться цианистым калием.

Пока приятель говорил, глаза его сверкали. Сиделка молча вязала свитер из белой шерсти.

Синго стало неприятно оттого, что он так и не собрался попросить Миямото, хотя больной на пороге смерти с такой надеждой ждал этого.

Синго немного успокоился, лишь доехав до цветущей акации, и сейчас, задремав в электричке, он вспомнил об акации потому, что у него из головы не выходил больной приятель.

Не успел Синго задремать, как снова открыл глаза – электричка стояла.

Это не была станция.

Когда электричка остановилась, мимо с грохотом пронеслась встречная – от этого грохота, наверно, он и проснулся.

Электричка Синго, немного проехав, снова остановилась.

По узкой тропинке к поезду подбежали дети.

Некоторые пассажиры, высунувшись из окон, смотрели, что происходит впереди.

Слева тянулся бетонный забор какого-то завода. Между забором и железнодорожной линией шла сточная канава, до краев полная нечистот, и вонь от нее доносилась даже до поезда.

Справа виднелась узкая тропинка, по которой прибежали дети. У тропинки, уткнувшись носом в траву, неподвижно лежала собака.

Там, где тропинка подходила к железнодорожным путям, стояло несколько лачуг, сбитых из трухлявых досок. Из окна – четырехугольной дыры в одной из хибарок – поезду махала рукой девушка, на вид слабоумная. Движения руки были вялые, бессильные.

– Остановка нашего поезда вызвана тем, что состав, вышедший за пятнадцать минут до нас, потерпел крушение на станции Цуруми. Извините за задержку, – объявил проводник.

Иностранец, сидевший напротив Синго, растолкал ехавшего с ним юношу.

– Что он сказал? – спросил он по-английски.

Юноша спал, держа за руку иностранца и положив голову ему на плечо. Открыв глаза, он не переменил позы и ласково взглянул на него. Глаза у юноши были красные, веки опухли. Волосы крашеные, но у корней вылезали черные, переходившие в цвет мутного чая. Светлыми оставались только концы.

Наверно, гомосексуалист, любовник иностранца, подумал Синго.

Юноша перевернул ладонь иностранца, лежавшую у того на коленях, вложил в нее свою руку и крепко сжал. Совсем как удовлетворенная женщина.

Иностранец был в рубахе с короткими рукавами, руки у него поросли рыжими волосами – точно бурый медведь. Юноша не был таким уж хрупким, но рядом с огромным иностранцем выглядел ребенком. У иностранца была мощная грудь и толстенная шея – казалось, ему было трудно ворочать ею, и он сидел с безучастным видом, не обращая внимания на прилипшего к нему юношу. Выражение лица у него было мрачное. Рядом с его пышущей здоровьем физиономией лицо юноши выглядело еще более землистым и изможденным.

Возраст иностранца трудно определить, но, судя по огромной лысине, морщинистому лбу и старческим пятнам на руках, он, пожалуй, одного возраста со мной, подумал Синго. Иностранец представлялся ему жестоким чудовищем, вторгшимся в чужую страну и заставившим служить себе юношу из этой страны. Юноша был в бордовой рубахе, верхняя пуговица расстегнута, распахнутый ворот открывал выпирающие ключицы.

По обеим сторонам вонючей канавы буйно росла ярко-зеленая полынь. Электричка все еще стояла.

2

Под москитной сеткой было душно и мрачно, и Синго решил больше не вешать ее над постелью.

Ясуко каждый вечер, притворно кряхтя, с деланным усердием била москитов.

– А Сюити еще пользуется москитной сеткой.

– Ну что ж, иди спать к Сюити. – Синго смотрел в потолок, с которого уже не свисала москитная сетка.

– Нет, туда я не могу пойти, но с завтрашнего дня буду ложиться в комнате Фусако.

– Вот-вот, будешь спать в обнимку с одной из внучек.

– Почему это Сатоко, хотя у нее есть младшая сестра, все время цепляется за мать? Может, она не совсем нормальная? Иногда у нее такой странный взгляд.

Синго не ответил.

– Уж не оттого ли, что у нее теперь нет отца?

– Ты бы хоть относилась к ней поласковей.

– Я больше люблю Кунико, – сказала Ясуко. – Но и тебе бы неплохо быть понежнее с Сатоко. Тем более теперь.

– Умер ли Аихара, жив ли, хватит о нем говорить.

– Хорошо, что прислал заявление о разводе.

– Ну довольно, перестань.

– Ты прав, больше не буду. Но если Аихара и не умер, неизвестно, где он находится… И все-таки кто так поступает: решили, что жизнь у них не удалась, плюнули на все, разошлись, а что двое детей – об этом забыли. Ненадежная штука семейная жизнь.

– Даже если семейная жизнь не удалась, это еще не значит, что все кончено. Фусако тоже хороша. Предположим, Аихара оступился, разве можно так просто бросать его – сколько теперь страданий выпало на его долю. Наверно, и самой Фусако нелегко сейчас об этом думать.

– Если муж оказался в отчаянном положении, значит, жена ему вовремя не помогла, не была ему настоящим другом. Когда человека бросают на произвол судьбы, ему ничего не остается, как покончить с собой. Но если вместе с человеком, оказавшимся в тупике, соглашается умереть женщина, его уже нельзя считать покинутым, – сказала Ясуко.

– С Сюити сейчас как будто все в порядке, но что будет дальше, неизвестно. Для Кикуко эта история не прошла даром.

– История с ребенком, да?

Слова Синго имели двойной смысл. И тот, что Кикуко не родила, и тот, что Кинуко собирается родить. Второе не было известно Ясуко.

Заявив, что она беременна не от Сюити, Кинуко отвергла попытку Синго помешать ей родить, но Синго, не зная точно, от Сюити она беременна или не от него, не мог отделаться от мысли, что Кинуко нарочно отрицает отцовство Сюити.

– Я думаю, мне действительно следует спать под москитной сеткой Сюити. Ведь даже представить себе невозможно, до каких глупостей они могут договориться. Оставлять их вдвоем просто опасно…

– Договориться до глупостей? Что ты имеешь в виду?

Ясуко, лежавшая спиной к Синго, повернулась к нему лицом. Потом сделала такое движение, будто хотела взять его за руку, но Синго не протянул ей руки, и Ясуко, пошарив возле подушки, прошептала, словно выдавая секрет:

– Я все-таки думаю, что у Кикуко скоро будет ребенок.

– Что?

Синго был потрясен.

– Мне, правда, кажется, что еще рановато, но Фусако говорит, что уже заметила.

Ясуко стеснялась говорить даже о своей беременности.

– Тебе это Фусако сказала?

– Рановато, правда, – повторила Ясуко. – Слишком мало времени прошло.

– Кто сказал Фусако – сама Кикуко или Сюити?

– Никто не говорил. Это ее собственные наблюдения.

Слово «наблюдения», употребленное Ясуко, показалось Синго неуместным. Что ж это получается, подумал он, не успев обжиться, Фусако уже ведет слежку за женой брата?

– Ты скажи Сюити, чтобы он был к ней повнимательней.

У Синго сдавило грудь. Стоило ему услыхать, что Кикуко беременна, как эта ее беременность навалилась на него невыносимой тяжестью.

Когда две женщины почти одновременно беременеют от одного мужчины – тут нет ничего удивительного. Но как страшно, если этот мужчина – твой сын. Может быть, это чья-то месть или чье-то проклятие, а может быть, козни дьявола?

Если трезво рассудить, то все случившееся было вполне естественно, так сказать, здоровая физиология, но столь трезво Синго сейчас рассуждать не мог.

К тому же Кикуко теперь вторая. Когда она избавлялась от своего первого ребенка, Кинуко уже была беременна. Кикуко снова забеременела, а Кинуко еще не родила. И Кикуко не знает, что Кинуко беременна, а беременность Кинуко уже всем бросается в глаза, ребенок уже, наверно, шевелится.

– На этот раз и нам все известно, так что Кикуко не сможет своевольничать.

– Пожалуй, – сказал Синго без всякой уверенности. – Ты тоже поговори с Кикуко.

– Ты, наверно, и внука от Кикуко будешь любить больше, чем остальных.

Синго не спалось.

«Есть ли сила, которая заставила бы Кинуко не рожать?» – думал Синго с раздражением, и ему пришла на ум жестокая мысль.

Кинуко говорит, что у нее ребенок не от Сюити, – может быть, стоило бы последить за ее поведением, и тогда удастся обнаружить нечто такое, что их всех успокоит.

Из сада стал доноситься стрекот насекомых – уже третий час. Стрекот какой-то незнакомый – цикады стрекочут не так. Синго показалось, что он лежит во тьме, погребенный в земле.

Последнее время ему без конца снятся сны – под утро он увидел еще один длинный сон.

Он не помнит, где все это происходило. Просыпаясь, он еще видел два белых яйца из сна. Песчаная равнина – сплошной песок. И на нем – два яйца рядом. Одно – огромное, яйцо африканского страуса. Другое – крохотное, змеиное яйцо. Скорлупа расколота, и из яйца высовывается хорошенькая головка вертлявой змейки.

Синго смотрит на нее, думая, какая она в самом деле хорошенькая.

Синго был уверен, что увидел этот сон только потому, что думал о Кикуко и Кинуко. Чей детеныш был в страусовом яйце и чей в змеином, он, конечно, не знал.

– Интересно, змея действительно откладывает яйца или родит живых детенышей? – прошептал про себя Синго.

3

На следующий день было воскресенье, и Синго лежал в постели почти до десяти часов. Он чувствовал слабость в ногах.

Синго вспомнил свой сон, и ему стали неприятны и страусовое яйцо, и маленькая змейка, высунувшая голову из змеиного яйца.

Тщательно почистив зубы, Синго вошел в столовую.

Кикуко, сложив стопкой газеты, перевязывала их шнурком. Продавать, видно, собирается, подумал Синго.

Подбирать для Ясуко газеты – утренние выпуски к утренним, вечерние к вечерним – и класть числами вверх было обязанностью Кикуко.

Кикуко встала и налила Синго чай.

– Было две статьи о лотосе, росшем две тысячи лет назад. Вы читали? Я вам их отложила. – С этими словами Кикуко положила две газеты на чайный столик.

– Да, кажется, читал.

Но Синго все-таки взял газеты.

При археологических раскопках памятников культуры Яёи обнаружены семена лотоса примерно двухтысячелетней давности. В газете уже писали, что лотосы зацвели. Синго заходил в комнату Кикуко и показывал ей эту газету. Это было, когда она только что вернулась из больницы после аборта и лежала в постели.

Значит, появились еще две статьи о лотосе. В одной писали, что профессор ботаники, расчленив корень лотоса, высадил его в пруду Сансиро[33] в парке Токийского университета, который он окончил. В другой рассказывалось, как некий профессор университета Тохоку обнаружил в торфяниках Маньчжурии окаменевшие семена лотоса и послал их в Америку. В Вашингтоне, в Национальном парке, с семян сняли отвердевшую оболочку, завернули во влажную гигроскопическую вату и поместили в теплицу. В прошлом году появились крошечные ростки.

В этом году, когда их высадили в пруд, на каждом растеньице распустилось по два розовых цветка. Ученые парка определили, что лотос относится к виду, существовавшему тысячу, а возможно, и пятьдесят тысяч лет назад.

– Когда я прошлый раз читал эти статьи, то подумал, что счет у них очень уж приблизительный: тысяча лет – пятьдесят тысяч лет, – засмеялся Синго и стал внимательно перечитывать статью. Японский профессор, исходя из строения слоев, в которых были обнаружены семена, предположил, что им несколько десятков тысяч лет. В Америке же снятый с семян верхний слой подвергли радиоактивному анализу и установили, что им тысяча лет.

Это было сообщение корреспондента из Вашингтона.

– Больше не нужны? – Кикуко подобрала газеты, отложенные Синго. Видимо, она хотела спросить, можно ли продать и эти газеты.

Синго кивнул.

– Тысяча лет или пятьдесят тысяч лет – все равно, семена лотоса живут долго. Насколько семена растений долговечнее человека, – сказал Синго, глядя на Кикуко. – Хотя не исключено, что мы тоже могли бы, не умирая, лежать в земле тысячу, а то и две тысячи лет.

Кикуко прошептала:

– Как это – в земле?

– Не в могиле. Нет, мы бы не были мертвецами, мы бы просто лежали. Действительно, разве нельзя лежать в земле? А когда через пятьдесят тысяч лет мы бы вышли на свет, все наши тяготы, все непосильные проблемы, возможно, уже были бы разрешены и на земле наступил бы рай.

Фусако на кухне кормила детей.

– Кикуко-сан, – позвала она. – Посмотри, пожалуйста, кажется, еда для отца уже готова.

– Иду.

Кикуко вышла и принесла Синго завтрак.

– Все уже поели. Остались вы один.

– Да, а Сюити?

– Пошел удить рыбу.

– Ясуко?

– В саду.

– Нет, сегодня яиц не буду есть, – сказал Синго и вернул Кикуко миску, в которой лежали яйца. Он сразу же вспомнил змеиное яйцо, которое видел во сне, и ему стало неприятно.

Фусако принесла жареную камбалу, молча поставила ее перед Синго и снова ушла к детям.

Когда Кикуко начала собирать грязную посуду, Синго спросил ее тихо:

– Кикуко, у тебя будет ребенок?

– Нет.

Уже ответив, Кикуко вдруг испугалась этого прямого вопроса.

– Нет. Не будет, – покачала она головой.

– Значит, ничего и не было?

– Ничего.

Кикуко с недоумением посмотрела на Синго и покраснела.

– Я хочу, чтобы на сей раз ты отнеслась к этому ответственно. Недавно у меня был с Сюити серьезный разговор. «Ты можешь поручиться, что у нее будут дети?» – спросил я его, и он ответил не задумываясь: «Вполне могу поручиться». – «Это доказывает, что ты не боишься неба, – сказал я ему. – Ведь кто может поручиться за то, что произойдет завтра?» Конечно, это будет ваш ребенок, но нам-то он будет внуком. Я уверен, что ты родишь прекрасного ребенка.

– Простите меня. – Кикуко потупилась.

Было непохоже, что она что-то скрывает.

Зачем понадобилось Фусако утверждать, будто Кикуко беременна? Не слишком ли ревностно ведет она свою слежку? Разве возможно такое, чтобы Фусако заметила, а Кикуко, которой это касается больше всех, не заметила?

Не слышит ли из кухни их разговора Фусако? Синго обернулся: нет, кажется, она вышла с детьми во двор.

– Ты говоришь, Сюити пошел рыбу удить; раньше он, по-моему, никогда этим не занимался, правда?

– Да. Наверно, услышал от какого-нибудь приятеля об этом пруде, где водится рыба, – сказала Кикуко, а Синго подумал: «Может быть, и в самом деле Сюити расстался с Кинуко».

Ведь раньше он и по воскресеньям ездил к своей любовнице.

– Не сходить ли нам попозже посмотреть на рыбную ловлю? – предложил Синго Кикуко.

Синго спустился в сад – Ясуко стояла и внимательно осматривала вишню.

– Что-нибудь случилось?

– Нет. Просто с вишни почти совсем облетела листва, и я подумала, может, какие-то жучки на нее напали. Мне показалось, что на этом дереве трещат цикады, а листьев уже нет.

Пока они разговаривали, пожелтевшие листья продолжали осыпаться. Ветра не было, и они не разлетались, а тихо опускались на землю.

– Сюити, кажется, пошел удить рыбу. Схожу и я с Кикуко посмотреть.

– Удить рыбу? – обернулась Ясуко.

– Спрашивал у Кикуко – говорит, ничего нет. Может быть, Фусако ошиблась?

– Возможно. Ты у Фусако не спрашивал? – Ясуко задумчиво растягивала слова.

– Все это очень грустно.

– Почему Фусако все время что-то придумывает?

– Действительно, почему?

– Я спрошу ее.

Они вернулись в дом. Кикуко, в белом свитере, уже надев гэта, ждала Синго в прихожей.

Слегка подрумяненная, она выглядела цветущей.

4

В окне неожиданно появились красные цветы – это был ликорис. Он цвел на железнодорожной насыпи, так близко от рельсов, что, когда поезд проносился мимо цветов, они, казалось, качались. Синго видел цветущий ликорис и среди вишен в Тоцука. Цветы только распустились и были еще ярко-красными.

В то утро красные цветы заставили Синго вспомнить о тишине осенних полей.

Мелькали кустики мисканта.

Синго снял правый ботинок и, положив ногу на левое колено, стал растирать ступню.

– Что ты делаешь? – спросил Сюити.

– Онемели. В последнее время каждый раз, как поднимусь по лестнице на платформу, немеют ноги. Что-то я в этом году сдал. Чувствую, как уходят силы.

– Кикуко тоже все беспокоится: устает, говорит, отец.

– Да? Это, наверно, потому, что я сказал ей, что хотел бы пролежать в земле пятьдесят тысяч лет.

Сюити с недоумением посмотрел на Синго.

– Разговор шел о семенах лотоса. Семена древнего лотоса проросли, и распустились цветы – об этом в газете писали.

– Что ты говоришь?

Сюити закурил сигарету.

– Ты спрашивал у Кикуко, не собирается ли она родить, и вконец ее расстроил.

– Почему?

– Потому что пока она не может.

– Ну, а как ребенок у этой Кинуко?

Сюити стало не по себе, но он сдержался.

– Мне говорили, ты ходил туда. И оставил, я слышал, чек. Не следовало этого делать.

– Как ты узнал об этом?

– Я узнал стороной. С Кинуко мы больше не встречаемся.

– Ребенок у нее от тебя?

– Кинуко уверяет, что нет…

– Что бы она ни говорила, речь идет о твоей совести. Ты согласен? – Голос Синго дрожал.

– Честно говоря – не знаю.

– Как это так?

– Сколько бы я ни терзался, с этой одержимой женщиной мне не сладить.

– Все равно она терзается гораздо больше тебя. И Кикуко тоже.

– Но теперь, когда мы расстались, я думаю, она снова заживет, как раньше, по своему разумению.

– Разве это порядочно? Неужели тебе в самом деле не хочется знать, твой это ребенок или нет? Или, может быть, совесть все-таки подсказывает тебе, от кого у нее ребенок?

Сюити не ответил. Лишь хлопал своими чересчур красивыми для мужчины глазами.

На столе Синго в фирме лежала открытка с траурной каемкой. Приятель, болевший раком печени, он был, правда, совсем плох, но умер как-то уж слишком быстро, подумал Синго.

Может, все-таки кто-то дал ему яду? Возможно, он просил об этом не одного Синго. Или, может быть, покончил с собой еще каким-нибудь способом?

Было еще одно письмо – от Танидзаки. Хидэко извещала его, что перешла работать в другой салон. Вскоре после нее Кинуко тоже ушла оттуда и переехала в Нумадзу, писала Хидэко. В Токио это трудно, а в Нумадзу она сможет открыть небольшую собственную мастерскую, сказала она Хидэко.

Хидэко, правда, об этом не написала, но, может быть, Кинуко решила уехать в Нумадзу, чтобы тайно родить ребенка, подумал Синго.

Неужели, как и говорил Сюити, Кинуко решила снова жить самостоятельно, по собственному разумению, порвать всякие связи и с Сюити, и с Синго?

Какое-то время Синго сидел неподвижно, глядя на сверкавшие в окне, умытые солнечные лучи.

Икэда, которая жила с Кинуко, осталась одна, – каково ей сейчас?

Синго решил непременно встретиться с Икэда или Хидэко и расспросить о Кинуко.

Во второй половине дня он пошел выразить соболезнование семье покойного приятеля. Там Синго впервые узнал, что его жена умерла еще семь лет назад. Он жил, видимо, в семье старшего сына, у которого было пятеро детей. Ни сын, ни внуки не были похожи на покойного приятеля.

Синго было интересно узнать, действительно ли он покончил с собой, но спрашивать об этом, естественно, не следовало.

Среди цветов, лежавших у гроба, было много хризантем.

Когда Синго, вернувшись в фирму, просматривал с Нацуко документы, неожиданно позвонила по телефону Кикуко. Не случилось ли чего, забеспокоился Синго.

– Кикуко? Где ты? В Токио?

– Да. Ездила к своим. – Чувствовалось, что она улыбается. – Мама сказала, что хочет поговорить со мной, вот я и поехала, а никакого дела у нее нет. «Просто стало скучно, говорит, решила посмотреть на тебя».

– Понятно.

У Синго отлегло от сердца. Может быть, и потому, что по телефону у Кикуко был совсем девичий голос, но не только поэтому.

– Отец, вы уже едете домой?

– Да. Может, поедем все вместе?

– Хорошо. Мне так хотелось ехать с вами – и я позвонила.

– Прекрасно. Если у тебя есть еще дела, не торопись. Я предупрежу Сюити.

– Дел никаких нет, я уже собралась домой.

– Тогда, может, ты заедешь в фирму?

– А это удобно? Я-то думала подождать вас на вокзале.

– Нет, лучше приезжай сюда. Возьмем с собой Сюити. Перекусим втроем – и домой.

– Я ему звонила, сказали, куда-то вышел, на месте его нет.

– Что ты говоришь?

– Можно, я все равно прямо сейчас приеду? Дела свои я уже закончила.

У Синго горело лицо, он неожиданно четко увидел улицу за окном.

Рыба осенью

1

Октябрьское утро. Рука Синго, завязывавшая галстук, неожиданно замерла.

– Как же это? Как же это?.. – Он опустил руки, лицо у него стало растерянным. – Что ж это такое?

Синго распутал галстук и снова попытался завязать, но галстук никак не завязывался.

Он взял галстук за концы, поднял на вытянутых руках и, склонив голову, стал разглядывать.

– Как же это делается?

Кикуко, стоявшая за спиной Синго с пиджаком наготове, обошла его и встала перед ним.

– Галстук никак не завязывается. Забыл вдруг, как завязывать. Странно…

Неловким движением Синго обернул галстук вокруг пальцев, пытаясь пропустить через узел один конец, и от этих непонятных действий галстук стал похож на разжеванную клецку. Синго все время повторял: «Странно», – но в глазах его застыли страх и отчаяние, и это испугало Кикуко.

– Отец, – окликнула она его.

– Как же это делается?

Синго стоял понуро, не в силах вспомнить, как завязывают галстук.

Видя это, Кикуко перекинула через руку пиджак и подошла к нему вплотную.

– Как же это делается?

Пальцы Кикуко, неумело перебиравшие галстук, расплывались перед старческими глазами Синго.

– Совсем забыл.

– Но ведь вы же сами, отец, каждый день завязываете галстук.

– Да, конечно.

Почему вдруг сегодня не завязывается галстук, который Синго заученными движениями завязывал ежедневно в течение всех сорока лет работы в фирме? Ему даже думать не нужно было, как это делается, руки действовали машинально. Завязывал бездумно.

Синго стало страшно, он растерялся: в нем неожиданно что-то сломалось.

– Я каждый день вижу, как это делается, и вот… – Кикуко с серьезным лицом сосредоточенно вертела в руках галстук Синго.

У Синго появилось чувство, что он снова возвращается в детство и уже не сможет обходиться без посторонней помощи.

У Кикуко приятно пахли волосы.

Неожиданно Кикуко перестала вертеть галстук и покраснела.

– Нет, ничего не получается.

– А Сюити ты разве никогда не завязывала галстук?

– Никогда.

– Только развязывала, когда он возвращался пьяный?

Кикуко чуть отстранилась и, нахмурившись, уставилась на повисший галстук Синго.

– Может быть, мама знает? – И, переведя дыхание, позвала: – Мама! Мама! Отец никак не завяжет галстук… Вы не поможете?

– Ну что там опять?

С недовольным лицом появилась Ясуко.

– Неужели сам не можешь завязать?

– Отец забыл, как завязывают.

– Я всегда делал это машинально, а сейчас забыл. Странно.

– Действительно странно.

Кикуко отошла в сторону, и Ясуко встала перед Синго.

– Хм. Я что-то тоже не знаю, как это делается. Забыла, наверно, – сказала Ясуко, дотрагиваясь до подбородка Синго рукой, в которой был зажат галстук. Синго закрыл глаза.

Ясуко начала неумело завязывать галстук.

Оттого, видно, что у Синго была запрокинута голова и кровь прилила к затылку, он стал внезапно терять сознание, в глазах засверкала серебром снежная пыль. Снежная пыль от рухнувшей с горы лавины в лучах вечернего солнца. Синго даже грохот услышал.

Наверно, это кровоизлияние, испугался Синго и открыл глаза.

Кикуко, затаив дыхание, внимательно следила за каждым движением Ясуко.

Это был призрак той лавины, которую давным-давно, еще у себя на родине, видел в горах Синго.

– Ну как, ничего?

Ясуко уже завязала галстук и теперь поправляла его.

Синго тоже стал теребить галстук и случайно коснулся руки Ясуко.

– О-о.

Синго вдруг вспомнил. Когда он окончил университет и первый раз в жизни надел пиджак, галстук ему завязала сестра Ясуко.

Избегая взглядов Ясуко и Кикуко, Синго повернулся к зеркалу, вделанному в платяной шкаф.

– Как будто все в порядке. Да, совсем из ума выжил. Забыл вдруг, как завязывают галстук. Ужас.

Судя по тому, что Ясуко удалось довольно быстро завязать галстук, она, наверно, завязывала его Синго, когда они были молодоженами? Но вспомнить точно он никак не мог.

Или, может быть, она завязывала галстук своему красавцу зятю, когда после смерти сестры пришла в его дом вести хозяйство?

Кикуко, надев гэта, встревоженная, вышла проводить Синго до ворот.

– Вы поздно?

– Нет, приема сегодня не будет. Так что я не задержусь.

– Возвращайтесь пораньше.

Подъезжая к Офунэ, Синго увидел в окно электрички Фудзи, ярко вырисовывавшуюся на прозрачном осеннем небе, и стал проверять галстук – он был завязан наоборот. Тот конец, который должен быть длиннее, оказался короче. Ясуко ошиблась, потому что, завязывая галстук, стояла к Синго лицом.

– Ну что такое…

Синго развязал галстук и без труда повязал его заново.

То, что совсем недавно он не мог вспомнить, как это делается, казалось ему теперь неправдоподобным.

2

В последнее время Сюити все чаще стал возвращаться домой вместе с Синго.

Электрички до Иокосука, ходившие вообще-то с интервалом в полчаса, по вечерам отправлялись каждые пятнадцать минут и часто бывали полупустые.

В Токио напротив Синго и Сюити села молодая женщина.

– Прошу вас, присмотрите, пожалуйста, – обратилась она к Сюити и, положив на скамейку сумку из красного пластика под замшу, встала.

– Вам два места?

– Видите ли…

Женщина ответила туманно – ее густо напудренное лицо при этом нисколько не покраснело – и, повернувшись к ним спиной, вышла на платформу. На ее изящной фигурке пальто с чуть приподнятыми плечами, мягкими складками спадавшее вниз, выглядело очень элегантно.

Синго был потрясен – как это Сюити сразу все сопоставил и спросил: вам два места? Быстро соображает. Как он мог догадаться, что женщина кого-то ждет, с кем-то условилась встретиться?

После вопроса Сюити Синго тоже решил, что женщина вышла, чтобы встретить попутчика.

И еще одно – почему женщина, севшая у окна, как раз напротив Синго, обратилась не к нему, а к Сюити? Может быть, потому, что, поднимаясь со своего места, она смотрела в сторону Сюити, а может быть, и потому, что Сюити всегда приветлив и женщины чувствуют себя с ним свободно?

Синго взглянул на Сюити.

Сюити читал вечерний выпуск газеты.

Вскоре женщина вернулась в вагон и, задержавшись у открытой двери, еще раз осмотрела платформу. Человека, с которым она условилась встретиться, видимо, там не было. Когда женщина возвращалась на свое место, ее светлое пальто, застегнутое под шеей на одну большую пуговицу, слегка колыхалось при каждом ее шаге. Карманы были прорезаны довольно низко, и женщина, держа руки в карманах, шла, как бы раскачивая пальто. Несколько необычный покрой пальто очень шел ей.

На этот раз она села напротив Сюити. Она трижды обернулась к двери – с нового места ей лучше был виден вход.

Место напротив Синго было занято ее сумкой – цилиндрической, с закругленными краями и большим замком.

Бриллиантовые серьги были скорее всего фальшивые, но сверкали, как настоящие. На ее узком лице выделялся толстоватый нос. Рот маленький, прекрасной формы. Слегка вздернутые густые брови подбриты. Чуть припухшие веки, округлый подбородок. В общем, очень красивая женщина.

В глазах усталость, возраст не определить.

У входа поднялась сутолока – молодая женщина и Синго посмотрели в ту сторону. В вагон вошло несколько мужчин с огромными ветками клена. Они весело толкались, возвращаясь, видимо, из туристской поездки.

Багровые листья клена скорее всего с севера, подумал Синго.

Мужчины, не стесняясь, переговаривались громкими голосами, и стало ясно, что клены из Этиго.

– Наверно, и в Синсю клены уже красные, – сказал Синго.

Но Синго вспомнил не столько клены в горах на своей родине, сколько багровые листья карликового клена, который поставили у алтаря после смерти старшей сестры Ясуко.

Сюити тогда еще не было на свете.

Синго пристально смотрел на ветки клена, которые лежали на скамейке, напоминая пассажирам о времени года.

Выйдя из задумчивости, Синго вдруг обнаружил, что напротив него сидит отец молодой женщины.

Значит, она ждала отца? Непонятно почему, Синго это успокоило.

У отца и у дочери были одинаковые толстые носы – рядом они выглядели смешно. И даже волосы росли у них одинаково. Отец был в очках в темной оправе.

И отец и дочь сидели безучастно друг к другу, с неподвижными лицами, не разговаривая между собой. Незадолго до Синагава отец заснул. Дочь тоже закрыла глаза. У них даже ресницы, казалось, были одинаковые. Сюити не был так похож на Синго.

Синго хотелось, чтобы отец и дочь перекинулись хотя бы словечком, но в то же время он даже немного завидовал тому, что они сидят безучастные друг к другу, как чужие.

Наверно, и дома у них мир и покой.

И когда в Иокогама вышла только женщина, Синго был потрясен. Вот тебе и отец и дочь, – совершенно чужие.

У Синго даже настроение испортилось.

В Иокогама сосед лишь чуть приоткрыл глаза и снова заснул.

Когда не стало женщины, этот пожилой мужчина показался Синго каким-то неприятным.

3

Синго толкнул Сюити локтем.

– Значит, они не отец и дочь, – прошептал он.

Но Сюити отнесся к этому не так, как ожидал Синго.

– Видел? Нет?

Сюити презрительно кивнул.

– Странно.

Сюити не считал, видимо, это странным.

– Похожи, правда?

– Пожалуй.

Мужчина спал, поезд громыхал, но все равно громко говорить о попутчике, который сидит напротив, не следовало.

Это было неприлично, и Синго, опустив глаза, вдруг загрустил.

Он, казалось, должен был с грустью думать об этом человеке, а грусть почему-то поселилась в нем самом.

От станции Ходокэтани до Тоцука довольно далеко. И осеннее небо успело потемнеть.

Возможно, мужчина был моложе Синго, но не намного – тоже, наверно, что-нибудь под шестьдесят. А женщина, вышедшая в Иокогама, пожалуй, одних лет с Кикуко. У Кикуко глаза красивее.

Но все-таки неужели та женщина не дочь этого человека?

Недоумение Синго все усиливалось.

Есть, конечно, люди настолько похожие друг на друга, что кажутся родными. Но их не так уж много. Может быть, этот мужчина – единственный двойник той женщины, а она – единственный его двойник. У каждого всего по одному двойнику. Возможно, что это единственный на свете случай поразительного сходства двух чужих друг другу людей. И каждый из них живет, не имея никаких родных и даже не зная о существовании другого.

Они встретились совершенно случайно в электричке. Впервые столкнулись и вряд ли увидятся еще когда-нибудь – одна тридцатиминутная встреча за всю их долгую жизнь. И расстались, не обмолвившись ни словом. Они сидели рядом и, видимо, как следует не рассмотрели друг друга, а то и вообще не заметили своего поразительного сходства. Люди, в которых воплотилось чудо, расстались, так и не узнав, что в них воплотилось чудо.

Потрясен был посторонний – Синго.

Но, думал Синго, может быть, и я, случайно оказавшийся свидетелем чуда, тоже стал частицей этого чуда?

Что же это за сила, которая создала мужчину и женщину, похожих друг на друга, как отец и дочь, соединила их всего на тридцать минут и показала Синго?

Ведь только потому, что тот, кого ждала молодая женщина, не пришел, она оказалась рядом с мужчиной, которого можно было принять за ее отца.

– Эта сила – сама жизнь, не иначе, – прошептал Синго.

Когда электричка остановилась в Тоцука, спавший мужчина поспешно вскочил, и его шляпа упала с багажной полки под ноги Синго. Синго поднял ее.

– Благодарю вас.

Не стряхнув пыли, мужчина надел шляпу и вышел.

– Странный случай, правда? Оказался совершенно посторонним ей человеком, – уже не стесняясь, громко сказал Синго.

– Они действительно похожи, но облик у них совершенно разный.

– Облик?..

– Девушка бодрая, живая, а он какой-то пришибленный.

– Просто девушка принаряжена, а пожилой человек одет как попало – в жизни это часто бывает.

– Это верно, но у них стиль одежды, как бы сказать, совсем разный.

– Хм, – кивнул Синго. – Женщина, если помнишь, сошла в Иокогама. И, как только мужчина остался один, мне показалось, он сразу как-то сник…

– Это верно. Но он таким был и раньше.

– И все-таки мне странно, почему он так сразу сник. Словно тоска его вдруг охватила, что ли. Он ведь моложе меня, и вот…

– Так бывает, бывает, стоит старику оказаться рядом с молодой женщиной, у него сразу же появляется самодовольно-победоносный вид. Ты и сам такой же, отец, а? – пошутил Сюити.

– Что ж поделаешь, если молодые люди, как ты, завидуют старику.

– Нет, я не завидую. Союз молодого красавца и красавицы очень уж непрочен, а некрасивый рядом с красавицей выглядит жалким, – нет, красавиц я уступаю старикам.

Синго все не переставал удивляться поразительному сходству сидевших напротив.

– И все-таки не исключено, что это отец и дочь. Я вот подумал, а вдруг эта женщина – его внебрачная дочь. Встретившись, они не назвали себя и так и не узнали, что они отец и дочь…

Сюити отвернулся.

После слов Синго он даже выругался про себя.

Сюити никак не ожидал, что отец станет подпускать шпильки.

– Лет через двадцать с тобой может случиться то же самое.

– Ты все время к этому и клонил, отец, а? Нет, я не такой сентиментальный фаталист. Вражеские снаряды свистели над самой моей головой, и ни один не угодил в меня. И в Китае, и на островах южных морей у меня, может, есть незаконнорожденные дети. А встретиться со своим незаконнорожденным ребенком и разойтись, не узнав друг друга, – это пустяк по сравнению со свистом снарядов над головой. Для жизни, во всяком случае, не опасно. Кроме того, Кинуко, может быть, родит девочку, и если уж сама Кинуко утверждает, что ребенок не от меня, я предпочитаю тоже так думать.

– Военное время и мирное – совсем не одно и то же.

– Может быть, за нами уже гонится новая война, а может быть, и призрак прошлой, которая нас все еще не отпускает, – сказал Сюити. – И только потому, что та женщина чуточку отличается от других, – добавил он осуждающе, – ты, отец, увидел в ней что-то привлекательное и размечтался о ней. Если женщина хоть чуть-чуть отличается от других, мужчина тут же попадает в ее сети.

– А ты, если женщина хоть чуть-чуть отличается от других, предпочитаешь наградить ее ребенком, и пусть потом воспитывает его как может, тебя это не касается.

– Я этого не хотел. Хотела этого только она.

Синго ничего не ответил.

– Женщина, что сошла в Иокогама, я уверен, свободна.

– Может быть.

– Наверняка не замужем, и если ее пригласить – пойдет. Держится неприступно, а сама не такая уж добропорядочная, и положение у нее не очень прочное.

Синго оторопел от этих наблюдений Сюити.

– Ужасный ты человек, Сюити. Когда ты успел стать таким циником?

– Кикуко свободна. В самом деле свободна. Я не хочу быть ни стражником, ни арестантом, – вызывающе бросил Сюити.

– Что ты имеешь в виду, заявляя, что твоя жена свободна? Ты и Кикуко это говорил?

– Нет, Кикуко лучше скажи это ты, отец.

Синго ответил резко:

– Ты хочешь сказать – не считай больше Кикуко своей невесткой?

– Нет, почему же? – сбавил тон Сюити. – Разговор начался с того, что женщина, которая сошла в Иокогама, свободна… Эта женщина примерно одних лет с Кикуко и даже чем-то на нее похожа – поэтому, вероятно, она и пожилой мужчина показались тебе отцом и дочерью.

– Что?

От неожиданности Синго совсем растерялся.

– Ничего подобного. Кем бы они ни доводились друг другу, их сходство кажется чудом.

– По правде сказать, не такой уж это потрясающий случай, как ты его представляешь.

– Нет, я действительно был потрясен, – ответил Синго, но когда Сюити догадался, что отец, не отдавая себе в этом отчета, думал о Кикуко, у Синго даже дыхание перехватило.

Пассажиры с ветками клена сошли в Офунэ. Глядя, как ветки клена движутся над платформой, Синго сказал:

– Может быть, съездим как-нибудь в Синсю – полюбоваться на клены? С матерью и с Кикуко.

– Не знаю. Меня клены мало интересуют.

– Я хочу снова увидеть родные горы. И дом Ясуко – ей приснилось, что он весь развалился.

– Действительно разваливается. И если не починить, пока не поздно, совсем рассыплется. Остов, правда, еще крепкий – поэтому он и стоит, и если починить… Но зачем, собственно?

– Как зачем? Когда я уйду на пенсию, мы с матерью сможем уехать в деревню, а когда-нибудь, глядишь, и вы там поселитесь.

– Я могу остаться и присмотреть за нашим домом, а Кикуко – она еще не видела материнского дома в деревне – пусть едет вместе с вами, по-моему, это самое лучшее.

– А как сейчас Кикуко?

– С тех пор как у меня с той женщиной все кончилось, Кикуко стала какая-то скучная, ко всему безразличная.

Синго горько усмехнулся.

4

В воскресенье днем Сюити снова отправился удить рыбу.

Положив в ряд подушки для сидения, которые вынесли сушить на веранду, Синго улегся на них, подперев рукой голову, и стал греться на солнце.

На большом камне у порога лежала Тэру.

Ясуко сидела в столовой и, стопкой сложив на коленях газеты за десять дней, внимательно их читала.

Когда попадалась интересная, на ее взгляд, заметка, она окликала Синго и читала ему вслух. Это повторялось довольно часто, и Синго, несколько раз промычав в ответ что-то невразумительное, наконец не вытерпел.

– Перестала бы ты, Ясуко, по воскресеньям читать газеты, – сказал он и лениво повернулся на другой бок.

Перед нишей в гостиной Кикуко ставила в цветочную вазу вьющуюся декоративную тыкву.

– Кикуко, ты сорвала ее на горе за домом?

– Да. Красивая, правда?

– Там, наверно, еще осталось?

– Да. Еще пять или шесть.

Кикуко приподняла лозы, на которых висели три ярких плода.

Каждое утро, умываясь, Синго видел, как на горе за домом розовеют декоративные тыквы, а сейчас, когда их принесли в гостиную, они оказались совсем красными.

Синго рассматривал декоративную тыкву, но в поле его зрения попала и Кикуко.

Как невыразимо чиста и прекрасна линия от шеи до подбородка. Нет, эта прекрасная линия не могла появиться за одно поколение – много поколений трудилось над ней, подумал Синго с грустью.

Может быть, оттого, что прическа оголила шею, Кикуко выглядела похудевшей.

Синго всегда знал, что у Кикуко очень красивая шея, изящная, длинная, но сейчас под тем углом, под которым он, лежа, видел ее, она казалась еще прекраснее.

Может быть, от осенних лучей солнца.

Линия шеи у подбородка подчеркивала чистоту Кикуко.

Правда, шея уже чуть пополнела, и ее девичьи очертания начали исчезать.

– Только одну еще… – окликнула Ясуко Синго. – Очень интересно…

– Ну?

– Об Америке. Есть такой город Буффало, в штате Нью-Йорк. Буффало… Один человек в автомобильной катастрофе потерял левое ухо и ринулся к врачу. Врач опрометью выбежал из дому к месту катастрофы, разыскал окровавленное ухо, вернулся с ним домой и пришил пострадавшему. Ухо прекрасно прижилось. Здесь сказано, что и отрезанный палец может прирасти, если пришить его сразу.

– Что ты говоришь?

Ясуко некоторое время просматривала другие статьи, а потом вдруг заявила:

– То же самое и в семейной жизни. Если муж с женой, не успев разойтись, снова сходятся, все у них потом идет прекрасно. А когда после разрыва проходит слишком много времени, то…

– Ты о чем это? – сказал Синго, не задавая прямого вопроса.

– Разве у Фусако не так?

– Неизвестно, жив Аихара или мертв, и неизвестно, где он, – ответил Синго.

– Где он – это можно при желании выяснить, но… что это даст?

– Перестань причитать. Заявление о разводе уже послано. Нужно примириться с этим, и конец.

– Я смолоду научилась со всем примиряться, но когда у меня все время на глазах Фусако с двумя детьми, из головы не выходит: что делать?

Синго промолчал.

– Внешность у Фусако малопривлекательная, ты сам видишь. Но даже если кто-нибудь и сделает ей предложение и она выйдет замуж, дети все равно останутся здесь, и заботы о них лягут на Кикуко, жаль ее.

– Если это случится, Кикуко и Сюити станут жить отдельно и растить детей придется тебе.

– Мне, говоришь? Ты прекрасно знаешь, работы я не боюсь, но не забывай – мне уже за шестьдесят.

– Дела человеческие решаются на небесах. Куда ушла Фусако?

– К Большому Будде. Странные существа эти дети. Хотя Сатоко чуть не попала в автомобильную катастрофу, возвращаясь из храма, где стоит Большой Будда, она любит его и все время просит, чтобы ее отвели к нему.

– Вряд ли она любит именно Большого Будду.

– Нет, кажется, она и правда любит его.

– Странно.

– Как ты думаешь, Фусако не захочет переехать в деревню? Получит в наследство наш дом.

– Да нет, какой это дом, – резко сказал Синго.

Ясуко замолчала и снова углубилась в газеты.

– Отец, – позвала его на этот раз Кикуко. – Рассказ мамы об ухе напомнил мне, как вы мечтали отделить голову от туловища, сдать ее в клинику и там почистить и подновить.

– Да-да. Когда я смотрел на подсолнухи. Нужда в этом становится все острее. То я забыл, как завязывать галстук, а то, чего доброго, стану читать газету вверх ногами.

– Я ваши слова часто вспоминаю. Мне тоже все время хочется сдать свою голову в клинику.

Синго посмотрел на Кикуко.

– Хм. Каждую ночь я и сдаю свою голову в клинику сна. Но, может быть, это связано с возрастом, что я без конца вижу сны. Как-то я прочел стихи: «Когда в душе тоска, мы видим сны – действительности продолженье». А вот мои сны – не продолжение действительности.

Кикуко поставила в вазу декоративную тыкву и рассматривала ее со всех сторон.

Синго тоже смотрел на нее.

– Кикуко, никогда не уходи от нас, – внезапно сказал он.

Кикуко встала, повернулась к Синго и, подойдя к нему, села рядом.

– Я боюсь жить отдельно. Я боюсь Сюити, – сказала Кикуко тихо, чтобы не слышала Ясуко.

– Неужели ты собираешься уйти от Сюити?

Кикуко помрачнела.

– Если и уйду, все равно всегда буду заботиться о вас.

– Тебе это принесет только несчастье.

– Нет. Какое же это несчастье – делать что-нибудь с радостью.

Синго поразился – Кикуко впервые проявила такую горячность.

И почувствовал всю опасность их разговора.

– Не потому ли ты, Кикуко, относишься ко мне так хорошо, что я как бы заменяю тебе Сюити? Мне кажется, вы с Сюити сейчас еще больше отдалились друг от друга.

– Я его часто не понимаю. Иногда он вдруг становится мрачным – к нему не подступишься. – Кикуко, побледнев, смотрела на Синго, словно взывая о помощи.

– Да, война его сильно изменила. Иногда и я не могу понять, что с ним происходит. Он все делает наперекор. Как был бы я счастлив, если бы вам удалось мягко, без насилия снова соединить свои жизни, как то окровавленное ухо…

Кикуко сидела неподвижно, с помрачневшим лицом.

– Тебе Сюити не говорил: Кикуко, ты свободна?

– Не-ет. – Кикуко недоуменно посмотрела на Синго. – Как это – свободна?..

– Да, я тоже спросил Сюити, что он имеет в виду, заявляя, что его жена свободна. Если вдуматься, то это, видимо, значит: Кикуко должна освободиться от меня, а я должен сделать Кикуко более свободной.

– Вы говорите «я», подразумевая себя?

– Да. Слова Сюити, в сущности, означают: Кикуко свободна, скажи ей об этом сам.

В это время в вышине послышались какие-то звуки. Синго показалось, что это голос неба.

Посмотрев вверх, он увидел, что над самыми деревьями летят голуби.

Кикуко, видимо, тоже услышала шелест крыльев и подошла к краю веранды.

– Неужели я действительно свободна? – со слезами в голосе спросила она, провожая глазами голубей.

Тэру, спокойно лежавшая на камне у порога, услыхав хлопанье крыльев, помчалась в сад.

5

В то воскресенье к ужину собралась вся семья – все семь человек.

И вернувшаяся домой Фусако, и двое ее детей теперь тоже стали членами семьи.

– В рыбной лавке было только три форели. Третью я дам Сатоко. – С этими словами Кикуко поставила форель перед Синго, перед Сюити и перед Сатоко.

– Дети форель не едят, – протянула руку Фусако. – Отдай бабушке.

– Нет. – Сатоко ухватилась за тарелку.

Ясуко сказала спокойно:

– Форель очень большая. И в этом году последняя. Я возьму кусочек у деда. Кикуко – у Сюити…

Ее слова разбили семью на три части и как бы сразу превратили ее в три семьи.

Сатоко стала поспешно отщипывать палочками куски рыбы.

– Вкусно? Ешь аккуратнее, – поморщилась Ясуко и, подцепив палочками икринки форели, положила их в рот младшей, Кунико. Сатоко не возражала. – Икорка… – пробормотала Ясуко и ухватила своими палочками немного икры от форели Синго.

– Давно, еще в деревне, сестра Ясуко попросила меня сочинить трехстишие, – помучился я тогда над ним, – и задала тему: то ли форель осенью, то ли форель, которая плывет вниз по реке метать икру, то ли форель на нересте, – начал Синго и, взглянув на Ясуко, продолжал: – В общем, нужно было, чтобы в трехстишии была форель, которая, отметав икру, с трудом спускается по реке к морю – истощенная, без сил.

– Как я, – быстро сказала Фусако. – Хотя я никогда не была так привлекательна, как форель.

Синго сделал вид, что не слышит.

– На эту тему есть старинные трехстишия: «Время пришло, на волю волн отдалась осенняя форель» – или еще: «Мчится в стремнине к собственной смерти форель».

– Да, уж если о ком эти трехстишия, так обо мне.

– Нет, обо мне, – сказала Ясуко.

– Неужели, отметав икру и спустившись к морю, она погибает?

– Думаю, погибает. Иногда встречается форель, которая круглый год прячется в речных заводях, – ее называют ленивой.

– Я, пожалуй, принадлежу к ленивой форели.

– А я не хочу быть и ленивой форелью, – сказала Фусако.

– Но после возвращения домой ты поправилась и цвет лица лучше стал, – сказала Ясуко, посмотрев на Фусако.

– Толстеть мне ни к чему.

– Вернуться в родительский дом – все равно что спрятаться в тихой заводи, – сказал Сюити.

– Долго прятаться не собираюсь. Противно. Лучше уж спуститься к морю. – Голос Фусако звучал пронзительно. – Сатоко, там уже одни кости. Оставь, – набросилась она на Сатоко.

Ясуко поморщилась.

– От отцовского рассказа чудесная форель потеряла всякий вкус.

Фусако, потупившись, снова заговорила:

– Отец, ты не поможешь мне обзавестись пусть хоть крохотной лавочкой? Косметической или писчебумажной… Можно и на окраине. Я даже готова торговать спиртными напитками – в распивочной или вразнос.

Сюити был потрясен.

– Неужели ты могла бы заняться таким унизительным делом?

– Могла бы. А что тут такого, посетители придут не на меня любоваться, а сакэ пить. Да и разговаривать им со мной не о чем – они уверены, что у них красавицы жены.

– Я не в этом смысле.

– Конечно, сестра сможет. Любая женщина способна заняться каким угодно, даже самым унизительным, делом, – неожиданно сказала Кикуко. – И если сестра займется им, я готова помогать ей.

– Ого. Это становится любопытным.

Сюити всем своим видом показывал, как он удивлен. За столом воцарилась тишина.

Кикуко покраснела до ушей.

– А не поехать ли нам в следующее воскресенье в деревню полюбоваться осенними кленами? – сказал Синго.

– Полюбоваться кленами? Я бы поехала.

Глаза Ясуко заблестели.

– Кикуко, поедем с нами. Мы ведь тебе еще не показывали наши родные места.

– Хорошо.

Фусако и Сюити надулись.

– А кто останется присматривать за домом?

– Я останусь, – ответил Сюити.

– Нет, я останусь, – воспротивилась Фусако. – Но раньше, чем вы уедете в Синсю, мне бы хотелось, отец, получить от тебя ответ.

– Ладно, решим что-нибудь, – сказал Синго и вспомнил Кинуко, которая, ожидая ребенка, открыла в Нумадзу небольшую швейную мастерскую.

После обеда Сюити первым поднялся из-за стола и вышел.

Синго тоже встал, потирая затекший затылок, и, войдя в гостиную, зажег свет.

– Кикуко, – позвал он, – твоя тыква провисла чуть ли не до пола. Слишком тяжелая, наверно.

Кикуко мыла посуду и, видимо, не слышала.

Старая столица[34]

Весенние цветы

Тиэко заметила, что на старом клене распустились фиалки.

– Ах, и в этом году цветут! – На Тиэко пахнуло ласковым дыханием весны.

В маленьком саду клен кажется огромным, его ствол гораздо толще самой Тиэко. Но можно ли сравнивать замшелый, покрытый растрескавшейся грубой корой ствол с девичьим станом Тиэко…

Как раз на уровне ее талии клен немного искривляется вправо, а повыше ее головы опять-таки уходит вправо резкой дугой, и от этого изгиба во все стороны протянулись ветви, накрывая собою весь сад. Длинные ветви клонятся под собственной тяжестью, касаясь концами земли.

Чуть ниже того места, где ствол круто изгибается, – две маленькие впадинки, в которых растут фиалки. Каждую весну они цвели. Сколько себя помнит Тиэко – на стволе всегда было два кустика фиалок.

Верхний кустик отделяет от нижнего расстояние в целый сяку. Став взрослой девушкой, Тиэко нередко задумывалась: «Встретятся ли когда-нибудь верхняя фиалка и нижняя? Знают ли они о существовании друг друга?» Но что могут означать для них слова «встретятся», «знают»?..

Их распускается немного – всего три, от силы пять венчиков. И все же каждую весну в маленьких впадинах на стволе клена появляются новые ростки, распускаются цветы.

Тиэко любуется фиалками с галереи или стоя перед деревом. Она глядит на них, поднимая глаза от нижнего кустика к верхнему, и с замиранием сердца то удивляется этой необычной «жизни» фиалок на клене, то ощущает порой странное чувство одиночества.

– Вот ведь где выросли… И живут… – шепчет она.

Гости, приходившие в лавку, восхищались кленом, но почти никто не замечал скромно цветущих фиалок. Старое дерево поражало своей мощью, а поросший зеленым мхом ствол вызывал почтение и придавал клену особую эстетичность. Два крохотных кустика фиалок, приютившихся на нем, казались совсем незаметными среди этого апофеоза величия и красоты.

Но мотыльки о них знают. В тот самый миг, когда Тиэко заметила, что фиалки расцвели, целый сонм маленьких белых мотыльков, круживших у самой земли, приблизился к фиалкам. На клене уже начали лопаться молодые красноватые почки, и на их фоне ярко выделялась белизна мотыльков. Листочки и цветы фиалок отбрасывали легкую тень на зеленый мох ствола.

Был мягкий весенний день. Небо затянуло облаками, как часто бывает в пору цветения.

Тиэко продолжала любоваться фиалками и после того, как их покинули мотыльки.

– Спасибо, что и в этом году вы так чудесно цветете, – беззвучно шептали ее губы.

Под фиалками, у самых корней клена, стоит старинный фонарь. В нижней части его каменной подставки высечена небольшая статуя. Отец объяснил Тиэко, что это Христос.

– Разве не Дева Мария? – спросила тогда Тиэко. – Я видела: такая большая, похожа на памятник Тэндзину[35] в Китано.

– Где же тогда младенец? – возразил отец.

– А ведь правда, – закивала Тиэко и спросила: – Среди наших предков были христиане?

– Нет. Этот фонарь принес то ли садовник, то ли торговец резными камнями. Особой редкости он не представляет.

Фонарь был, как видно, изготовлен очень давно, еще в ту пору, когда начались гонения на христиан[36]. Ветры и дожди за сотни лет источили не слишком прочный камень, и сейчас едва можно различить очертания головы, торса и ног. Работа не слишком искусная. Рукава одеяния чересчур длинны и почти достигают подола. Когда-то у фигуры были молитвенно сложены руки – теперь это лишь угадывалось по некоторому утолщению там, где они прежде находились. Во всяком случае, она вызывала иное впечатление, чем изображения Будды или Дзидзо[37].

Поклонялись ли в старину этому фонарю христиане, был ли он просто чужеземным украшением, кто знает. Но теперь он оказался у корней старого клена, под фиалками в саду лавки, принадлежавшей родителям Тиэко, исключительно благодаря его старинному виду. Если кто-либо из гостей приглядывался к фонарю, отец Тиэко кратко пояснял: «Статуя Христа». Но редкий посетитель обращал внимание на скромный каменный фонарь у старого клена. А если и замечал, то вскоре отворачивался: один-два каменных фонаря в саду – дело обычное.

Тиэко оторвала глаза от фиалок и стала рассматривать изображение Христа. Она не посещала миссионерскую школу, но, чтобы приобщиться к английскому языку, ходила в христианскую церковь и даже читала Ветхий и Новый Завет. По ее мнению, ставить свечи или класть цветы перед старым фонарем с изображением Христа не годилось: на нем не был высечен крест.

Иногда ей казалось, что фиалки над статуей – это сердце Девы Марии.

Она вновь перевела взгляд с фонаря на фиалки… И внезапно вспомнила о сверчках, которых держала в старинном горшке из Тамба[38].

Она начала разводить сверчков уже после того, как впервые заметила фиалки на старом клене. Несколько лет тому назад она была в гостях у своей школьной подружки и услышала там, как поют сверчки. Подруга подарила ей сверчков – с того все и началось.

– Жалко держать их в темном горшке, – опечалилась тогда Тиэко.

– Но это лучше, чем обрекать их на скорую смерть в клетке, – возразила подруга.

Тиэко узнала, что есть храмы, где специально разводят сверчков и продают их личинки. Оказалось, в Японии немало любителей сверчков.

Когда сверчки у нее расплодились, потребовался второй горшок. Сверчки являлись на свет около первого июля, а с середины августа уже начинали петь.

Они рождались, пели, плодились и умирали в одном и том же тесном, темном горшке. Это позволяло сохранить породу. В клетке же им была уготована короткая жизнь, лишь на протяжении одного поколения. Но провести всю жизнь в горшке, олицетворявшем для них весь мир, всю вселенную…

В далекую старину в Китае был известен рассказ «Весь мир внутри горшка». Тиэко знала его содержание: внутри удивительного горшка возвышались золотые дворцы и яшмовые башни, он был полон редкостных вин и дивных яств. Горшок являл собой совершенно иной, очарованный мир, отрешенный от бренной жизни… Один из великого множества рассказов о чародеях-отшельниках…

Само собой, сверчки оказались в горшке не из неприязни к этому миру и, наверное, даже не подозревали, где находятся. Они просто существовали, не ведая об иной жизни.

И вот что более всего удивляло Тиэко: оказывается, если в горшке держать одних и тех же сверчков и время от времени не запускать туда мужских особей со стороны, новые поколения станут постепенно вырождаться из-за повторяющихся кровных браков. Во избежание этого любители обмениваются самцами.

Сейчас была весна, а не осень, когда сверчки начинают петь, но фиалки не беспричинно напомнили ей о сверчках.

Тиэко сама поместила сверчков в тесный темный горшок, а фиалки, как могли они оказаться в столь неудобном для них месте? Но фиалки нынче опять цветут, и новые сверчки народятся и будут петь.

«Круговорот жизни в природе?.. – Тиэко заложила за ухо выбившуюся прядь, которой играл легкий весенний ветерок. – А я?» – подумала она, сравнивая себя с фиалками и сверчками.

Кроме Тиэко, никто не обратил внимания на скромные кустики фиалок в этот день, полный весеннего пробуждения природы.

Из лавки донеслись оживленные голоса. Служащие готовились к обеду. Тиэко вспомнила о назначенном свидании и пошла переодеться.

Накануне позвонил Синъити Мидзуки и пригласил Тиэко поглядеть на цветущие вишни у храма Хэйан-дзингу. Его приятель, студент, полмесяца назад нанявшийся привратником в храмовой сад, сообщил, что сейчас вишни в самом цвету.

– Раз говорит этот новоявленный сторож – значит, сведения самые точные, – тихо рассмеялся Синъити. Его негромкий смех звучал приятно.

– Он и за нами будет приглядывать? – спросила Тиэко.

– Так ведь он же привратник! Замечает всех, кто направляется в храмовой сад, – ответил Синъити. – Но если вам, Тиэко, неприятно, мы можем прийти врозь и встретиться в саду под вишнями. Пока вас не будет, цветами полюбуюсь один. Цветущие вишни наскучить не могут.

– Тогда, может, вам лучше вообще пойти одному?

– Договорились. Боюсь, однако, что нынче вечером прольется дождь и цветы опадут.

– Пейзаж с опавшими цветами тоже прекрасен.

– Сбитые дождем, грязные лепестки – это ли пейзаж с опавшими цветами?! Вам ведь известно: опавший цветок…[39]

– Несносный человек!

– Кто из нас?

Надев скромное кимоно, Тиэко вышла из дома. Храм Хэйан-дзингу, широко известный своим Праздником эпох, считается не столь древним. Его воздвигли в тысяча восемьсот девяносто пятом году в память об императоре Камму[40], который более тысячи лет назад повелел перенести столицу на место нынешнего Киото. Его храмовые врата и внешнее святилище – копия ворот Отэммон и дворца Дайгокудэн в Хэйане. Точно так же, как было там, посадили померанец и вишню. С тысяча девятьсот тридцать восьмого года в храме начали чтить и память Комэй[41] – императора, после которого столицу перенесли из Киото в Эдо – нынешний Токио. Храмовой сад в Хэйандзингу стал одним из излюбленных мест, где совершаются брачные церемонии.

Особенно украшала сад рощица плакучих вишен. Недаром теперь говорят: «Много цветов в старой столице, но только плакучая вишня нам шепчет: и вправду весна!»

Тиэко вошла в храмовой сад и замерла, не в силах оторвать глаза от плакучих вишен. Необыкновенные по красоте розовые цветы наполнили ее душу священным трепетом. «Ах, вот и в этом году я повстречалась с весной», – беззвучно шептали ее губы.

Тиэко в точности не представляла, где дожидается ее Синъити, не знала, пришел ли он вообще. Решив прежде отыскать его, а уж потом любоваться цветами, она стала спускаться вниз по тропинке, окруженная розовым облаком цветущих деревьев.

Там на лужайке она увидала Синъити. Он лежал на траве, закрыв глаза и подложив руки под голову.

Тиэко не ожидала увидеть Синъити в такой позе. Ей было неприятно. Человек, назначивший свидание молодой девушке, развалился на траве! И даже не столько его невоспитанность, не оскорбительность позы возмутили ее, сколько ей просто претило, что он вот так перед ней лежит. В своей жизни она к такому еще не привыкла. Потом она подумала: должно быть, он, таким же манером развалясь на университетской лужайке, ведет ученые споры с друзьями. Вот и сейчас он лежит, по-видимому, в своей излюбленной позе. А место выбрал из симпатии к судачившим по соседству старушкам – сначала присел рядом, потом улегся на траву и задремал.

Представив себе все это, Тиэко готова была уже рассмеяться, но сдержалась и покраснела. Она постояла над Синъити, не решаясь его разбудить, потом сделала движение, намереваясь уйти. До сих пор ей не приходилось видеть так близко лицо спящего мужчины…

На Синъити была застегнутая на все пуговицы студенческая тужурка, волосы аккуратно расчесаны. Он лежал, смежив длинные ресницы, в его лице было что-то мальчишеское.

– Тиэко! – воскликнул Синъити и быстро поднялся.

Лицо девушки сразу стало сердитым.

– Как вам не стыдно – спать в таком месте! Все прохожие оглядываются.

– Я вовсе не спал и знал, что вы здесь, с того самого момента, как вы подошли.

– Несносный человек!

– Как вы намеревались поступить, когда бы я вас не окликнул?

– И вы притворялись спящим, зная, что я здесь?

– Я подумал: передо мной стоит счастливая девушка, и мне почему-то взгрустнулось, да и голова побаливает…

– Я? Я счастливая?!

– …

– Так, значит, у вас разболелась головушка?

– Ничего, уже прошла.

– И цвет лица у вас, кажется, нехороший.

– Нет-нет, с лицом все в порядке.

– Сверкает, словно лезвие меча.

Знакомые и прежде иногда сравнивали его лицо с мечом, но от Тиэко он слышал такое впервые.

– Сей меч людей разить не будет. Здесь ведь кругом цветы, – засмеялся он.

Тиэко направилась к галерее. Синъити последовал за ней.

– Хочу обойти все вишни в цвету, – сказала она.

Если встать у входа в западную галерею, цветущие вишни сразу вызывают ощущение весны. Вот уж поистине весна! Клонящиеся книзу ветви буквально до самых кончиков унизаны розовыми махровыми цветами, и кажется, будто расцвели они не на ветвях, а ветви созданы лишь для того, чтобы цветы поддерживать.

– Здешние вишни особенно хороши, – сказала Тиэко и повела Синъити туда, где галерея круто заворачивала. Там, широко раскинув ветви, росла огромная вишня. Синъити встал рядом с Тиэко и залюбовался деревом.

– Взгляните, ведь это сама женственность! И поникшие гибкие ветви, и сами цветы – такие ласковые, такие нежные, – промолвил Синъити.

На могучей вишне розовые махровые цветы были с лиловым оттенком.

– Нет, право же, я не представлял себе, как она женственна, сколько в ее цветении неизъяснимого обаяния, прелести, – к этому нельзя привыкнуть!

Затем они отправились к пруду. Там, где дорога сужалась, на лужайке были расставлены скамьи и расстелен пунцовый ковер. На скамьях сидели посетители и пили чай.

– Тиэко, Тиэко! – Из расположенного в тени деревьев Павильона чистых сердец, где шла чайная церемония, выбежала ее приятельница Масако. На ней было нарядное кимоно с широкими рукавами. – Тиэко, помоги немного! Я так устала! Все утро помогала сэнсэю[42].

– В таком виде? Разве что чашки мыть.

– Хотя бы чашки или, может, чай заваривать будешь?

– Я не одна.

Только теперь Масако обратила внимание на стоявшего поблизости Синъити и шепотом спросила:

– Твой жених?

Тиэко слегка покачала головой.

– Хороший человек?

Тиэко кивнула.

Синъити повернулся к ним спиной и медленно пошел вперед.

– Может, выпьешь чашечку чая? Сейчас в павильоне мало гостей, – предложила Масако.

Тиэко отказалась и последовала за Синъити.

– Моя подружка по занятиям чайной церемонией. Красивая девушка, не правда ли?

– Ничего особенного.

– Тише! Она может услышать. – Тиэко обернулась к стоявшей у павильона Масако и подмигнула ей.

По тропинке они подошли к пруду. У самого берега ярко зеленели острые листья ирисов, тихо покачивались кувшинки, распростерши на воде свои круглые листья. У пруда вишни не росли.

Обогнув пруд, Синъити и Тиэко вышли на узкую дорогу. Здесь под зеленым шатром деревьев царил полумрак. Пахло молодой листвой и влажной землей. Вскоре дорога вывела их к обширному саду с прудом посредине. Пруд был больше того, который они только что миновали. Сразу стало светло от цветущих вишен, отражавшихся в зеркальной воде.

Иностранные туристы то и дело щелкали фотоаппаратами.

Здесь и на противоположном берегу между деревьев в скромном наряде из белых цветов рос подбел. Тиэко вспомнился Нара[43]. Вокруг было много сосен – не очень крупных, но красивой формы. Когда бы не вишни в цвету, взор услаждал бы один лишь зеленый убор сосен. Хотя, пожалуй, именно в эту пору чистая зелень сосны и прозрачные воды пруда еще рельефней выделяли розовые цветы вишен.

Синъити первым стал переходить пруд по выступавшим из воды камням. Место называлось «Переправа через болото». Камни были плоские, округлой формы – словно их нарезали из столбов тории[44]. Тиэко пришлось подоткнуть подол кимоно.

– Готов перенести госпожу Тиэко на себе, – воскликнул Синъити, обернувшись к девушке.

– Потрясена вашей необыкновенной любезностью, – съязвила Тиэко.

По таким удобным камням могла бы спокойно пройти и старуха.

Близ камней плавали листья кувшинок, а у противоположного берега в воде отражались сосны.

– Эти камни в воде расположены так, что создают абстрактный рисунок, – произнес Синъити.

– Но ведь, как говорят, все японские сады абстрактны. Вспомните сугигокэ[45] в саду храма Дайгодзи. Каждый не преминет сказать: «абстрактный рисунок»… Просто надоело.

– Верно, он там создает впечатление абстрактности. Кстати, в храме Дайгодзи на днях завершают восстановление пятиярусной пагоды. По этому случаю ожидается праздничная церемония. Не хотите ли поглядеть?

– Теперь пагода станет такая же яркая, как новый Золотой павильон?[46]

– Нет, в отличие от Золотого павильона она ведь не сгорела, ее лишь разобрали и собрали заново. Церемония состоится в разгар цветения вишен, так что народу, наверное, будет немало…

– И все же нет на свете ничего красивей цветущей плакучей вишни…

Они переправились по камням на противоположный берег с красивой сосновой рощей и подошли к «мосту-дворцу». Так его назвали потому, что этот мост по форме напоминал дворец, но у него было и собственное имя – Тайхэйкаку – Дворец спокойствия. Вдоль перил стояли скамьи с низкими спинками, на которых отдыхали люди. Отсюда открывался чудесный вид на обширный сад за прудом.

Некоторые посетители, присев на скамьи, пили и закусывали. По самой середине моста взад и вперед бегали дети.

– Идите сюда, Синъити, – позвала Тиэко. Она первая села на скамью и опустила ладонь на освободившееся рядом место.

– Я постою, но предпочел бы присесть у ваших ног, – шутливо отозвался Синъити.

– Считайте, что я ничего не слышала. – Тиэко усадила его рядом и сказала: – Схожу за кормом для карпов.

Вскоре она возвратилась и стала кидать в пруд корм. Сразу подплыла целая стайка карпов, некоторые даже выскакивали из воды, пытаясь поймать корм на лету. По воде пошли круги. Заколебались отражения вишен и сосен.

– Не хотите ли покормить? – предложила Тиэко.

Юноша не ответил.

– Вы сердитесь на меня?

– Нисколько.

Долгое время они сидели молча. Синъити с прояснившимся лицом глядел на поверхность воды.

– О чем это вы задумались? – прервала молчание Тиэко.

– Так просто… Бывают ведь чудесные минуты, когда ни о чем не думаешь. Впрочем, когда сидишь рядом со счастливой девушкой, тебя и самого обволакивает теплотой счастливой юности.

– Это я счастливая?.. – удивилась Тиэко. Тень печали мелькнула в ее глазах. А может, то было лишь легкое движение воды, на которую она глядела. – Там за мостом есть вишня, которая мне особенно нравится, – сказала Тиэко, поднимаясь со скамьи.

– Наверно, вон та. Она видна и отсюда.

В самом деле, вишня была удивительно красива. Она стояла, уронив ветви, словно плакучая ива. Тиэко вступила под ее сень, и легкий ветерок опустил ей на плечи и к ногам несколько лепестков. Опавшие цветы устилали землю под вишней, штук семь или восемь плавали на воде. Бамбуковые шесты подпирали ветви, и все же их тонкие концы, увенчанные цветами, склонялись до самой земли.

Сквозь переплетение ветвей виднелась гора в зеленом весеннем убранстве.

– Наверно, продолжение Восточной горы, – сказал Синъити.

– Это вершина Даймондзи, – ответила Тиэко.

– Неужели Даймондзи такая высокая?

– Так кажется, потому что вы глядите на нее сквозь усыпанные цветами ветви.

Они стояли под вишней и не хотели уходить.

Чуть дальше земля была посыпана крупным белым песком, а правее росли дивные высокие сосны.

Когда они миновали ворота Отэммон, Тиэко предложила:

– Не пойти ли нам к храму Киёмидзу?

– Киёмидзу? – удивился Синъити. А что там интересного? – было написано на его лице.

– Хочу оттуда полюбоваться вечерним Киото, поглядеть на заход солнца над Западной горой.

– Что ж, пойдем.

– Пешком, согласны?

Путь был неблизкий. Обходя шумные улицы, по которым проходил трамвай, они сделали большой крюк по дороге, ведущей к храму Нандзэндзи, прошли позади храма Тионъин и через дальний конец парка Маруяма по узкой тропинке приблизились к храму Киёмидзу. Все вокруг уже подернулось вечерней дымкой.

На большой сцене – площадке, где ставились храмовые представления, – кроме стайки студенток, никого не было. В надвигавшихся сумерках смутно белели их лица.

Тиэко любила приходить сюда в этот час. Позади них на главном здании храма засветились фонари. Тиэко, не останавливаясь, пересекла большую сцену и, пройдя перед храмом Амида, подошла к святилищу. Здесь, на самом высоком месте, тоже была своя площадка, сразу за которой начинался обрыв. Сама площадка, как и крыша над ней, крытая корой кипариса, точно парила над обрывом. Она была невелика, зато отсюда открывался поразительный вид на Киото и Западную гору.

Внизу, в городе, уже зажигались огни, но было еще достаточно светло.

Тиэко подошла к перилам и стала глядеть на запад. Она, казалось, совершенно забыла о Синъити. Юноша приблизился к ней и встал рядом.

– Синъити, а ведь я подкидыш, – неожиданно призналась Тиэко.

– Подкидыш?!

– Да, меня подкинули.

Синъити был настолько ошеломлен, что вначале подумал, будто слово «подкидыш» Тиэко употребила не буквально, а, скорее, пытаясь объяснить свое душевное состояние.

– Подкидыш… – пробормотал Синъити. – Неужели даже вы считаете себя подкидышем? В таком случае я и подавно подкидыш… В душе. А может, все люди – подкидыши: когда они рождаются, боги подбрасывают их в этот мир.

Синъити глядел на профиль Тиэко: может, то была игра вечернего освещения и надвигающаяся весенняя ночь навеяла на девушку легкую грусть?

– А пожалуй, справедливей считать людей не подкидышами, а божьими детьми: боги подбрасывают их на нашу землю, чтобы потом спасти… – заключил свою мысль Синъити.

Тиэко глядела на вспыхнувший вечерними огнями Киото, будто вовсе не слушала Синъити. Она даже не повернула лица в его сторону.

Синъити почувствовал: Тиэко в самом деле опечалена. Он хотел было успокаивающе коснуться ее плеча, но она отстранилась.

– Не трогайте подкидыша, – пробормотала она.

– Разве я не сказал, что подкидыши – божьи дети? – возразил Синъити, повышая голос.

– Слишком сложно для моего разумения. Я не божий подкидыш, меня подкинули обыкновенные люди – родители.

– …

– Да-да! Меня оставили у входа в нашу лавку.

– Не может быть!

– Честно говоря, я не собиралась вам признаваться – это вырвалось у меня случайно, но это правда!

– …

– Гляжу отсюда на вечерний Киото и невольно начинаю сомневаться: действительно ли я родилась в этом городе?

– С вами творится нечто странное. Да понимаете ли вы, что говорите?

– Какой резон мне лгать?

– Разве вы не единственная и к тому же горячо любимая дочь оптового торговца? Правда, единственная дочь одержима странной фантазией…

– Родители в самом деле меня любят… хоть я и подкидыш.

– Кто может подтвердить это?

– Подтвердить? Тому свидетель – решетка у входа в наш дом. Решетка знает. – Голос Тиэко звучал проникновенно. – Однажды – я тогда уже училась в средней школе – меня позвала мать и призналась, что она мне не родная, что похитила меня, когда я была еще грудным младенцем. Только родители, должно быть, не договорились заранее и сначала называли мне разные места, где они меня подобрали. Отец – под цветущими вишнями в Гион, а мать – на берегу реки Камогава. Из жалости не хотели признаться, что подобрали меня у собственной лавки…

– Н-да… А о настоящих родителях вам что-нибудь известно?

– Отец и мать так добры ко мне, что у меня даже не возникало желания искать настоящих родителей. Может, они уже давно покоятся в одной из безвестных могил на кладбище Адасино. Там, где старые надгробные камни.

Мягким закатным светом окрасилась вершина Западной горы, и вот уж полнеба над Киото будто подернулось красноватым туманом.

Синъити никак не мог поверить, что Тиэко подкинули или тем более похитили. Дом Тиэко расположен в самой середине квартала оптовых торговцев. Можно бы расспросить соседей и все выяснить, но Синъити сейчас занимало другое: почему Тиэко вдруг призналась ему, что она подкидыш?

Голос Тиэко звучал правдиво, в нем ощущались и трогательная красота, и большая душевная сила. Синъити понял, что, признаваясь ему, девушка не ищет сочувствия.

Тиэко, безусловно, догадывалась, что юноша влюблен в нее. Неужели она решила поведать ему о своей судьбе просто из признательности? Синъити в этом глубоко сомневался. Скорее наоборот: ее слова прозвучали так, будто она заранее отвергает его любовь. Пожалуй, это верно и в том случае, если историю с «подкидышем» она придумала… Может быть, Тиэко призналась мне, чтобы доказать мою неправоту, когда я назвал ее «счастливой»? Хорошо бы так, – подумал Синъити и сказал:

– Госпожа Тиэко, наверно, опечалилась, узнав, что она подкидыш? Ей стало грустно?

– Нисколько! Не опечалилась я, и грустно мне тоже не стало.

– …

– Вот только когда я попросила разрешения поступить в университет, а отец сказал, что это будет помехой для его единственной наследницы и лучше бы мне повнимательней присмотреться к его торговому делу…

– Это было в позапрошлом году?

– Да, в позапрошлом.

– Вы во всем подчиняетесь родителям?

– Конечно.

– А если речь пойдет о замужестве?

– Поступлю так, как они скажут, – без малейшего колебания ответила девушка.

– Значит, у вас нет ни своего мнения, ни собственных чувств?

– Напротив, того и другого с избытком, и это доставляет мне кучу неприятностей.

– Но вы их сдерживаете, ограничиваете?

– Нет, не сдерживаю.

– Вы все время говорите загадками. – Синъити рассмеялся, но голос его дрожал. Он оперся грудью о перила и резко наклонился, пытаясь заглянуть ей в лицо. – Хочу поглядеть на загадочного подкидыша, – прошептал он.

– Слишком темно, – усмехнулась Тиэко и обернулась к Синъити. Глаза ее блестели. – Вы меня пугаете. – Она поглядела на крышу главного храма. Крытая толстой корой кипариса, она, казалось, угрожающе надвинулась на них, подавляя своей темной громадой.

Женский монастырь и деревянная решетка

Вот уже несколько дней, как Такитиро Сада – отец Тиэко – поселился в Сага, в отдаленном женском монастыре, настоятельнице которого было далеко за шестьдесят.

Этот известный среди жителей Киото небольшой храм расположен уединенно, вдали от любопытных глаз туристов, и вход в него трудно разглядеть за густой бамбуковой рощей. В храмовой пристройке изредка проводились чайные церемонии, но особой известностью они не пользовались. Время от времени настоятельница покидала храм, чтобы обучать желающих искусству составления цветов.

Такитиро Сада снял в храме комнату. Его душа жаждала уединения, и все здесь было созвучно его настроению.

Сада – оптовый торговец готовым платьем, имеющий лавку в районе Накагё.

Соседи-оптовики последнее время начали создавать акционерные общества. Стал акционерной компанией и торговый дом Сада – хозяин теперь назывался президентом, а торговыми операциями ведал бывший приказчик, а ныне директор-распорядитель. Но в лавке по-прежнему сохранялись многие старинные традиции.

Сада с юных лет стремился овладеть мастерством художника. От природы он был нелюдим, предпочитал не устраивать личные выставки тканей, изготовленных по его эскизам. Да если бы и устраивал, рисунки его для того времени были слишком необычны, чтобы рассчитывать на коммерческий успех.

Отец Такитиро – Такитибэ – молча наблюдал за его упражнениями. В торговом доме хватало своих рисовальщиков, были и художники со стороны, изготовлявшие эскизы рисунков для тканей вполне во вкусе того времени. Но когда не слишком одаренный талантом Такитиро, убедившись, что у него ничего не получается, стал искать вдохновения в опиуме, отец, обнаружив у него чересчур необычные эскизы для набивной шелковой ткани юдзэн, сразу же отправил сына в психиатрическую лечебницу.

В те годы, когда дело перешло к Такитиро, казавшиеся прежде странными эскизы уже воспринимались как обычные, и он с сожалением думал о том, что в свое время не удалось их пустить в дело. Вот и теперь он уединился в храме, надеясь, что на него снизойдет вдохновение.

После войны узоры на кимоно очень изменились, и, вспоминая о своих странных эскизах, подсказанных опиумным дурманом, Такитиро теперь мог, пожалуй, отнести их к новому, абстрактному стилю. Но ему уже было далеко за пятьдесят, и стоило ли возвращаться к юношескому увлечению?

«Пожалуй, попытаюсь рисовать в классическом стиле!» – бормотал он, ни к кому не обращаясь. Перед его глазами одна за другой всплывали ткани прошлых лет. В его памяти хранились узоры и расцветки множества старинных материй и одежд. Во время прогулок по знаменитым садам Киото, по окрестностям города он нередко делал зарисовки, рассчитывая использовать их при раскраске материй для кимоно.

Около полудня в храм, где уединился Такитиро, пришла Тиэко.

– Отец, я купила для вас тофу[47] в харчевне «Морика». Будете есть?

– Спасибо, доченька! Тофу от «Морика» я люблю, но еще больше меня радует твой приход. Побудь со мной до вечера, расшевели мою старую голову. Может, появится в ней идея какого-нибудь интересного рисунка.

Оптовому торговцу готовым платьем незачем рисовать эскизы. Такое увлечение скорее может повредить торговле.

Но Такитиро даже в своей лавке нередко проводил долгие часы в дальнем конце гостиной, за столом у окна, выходившего в сад, где под кленом стоял христианский фонарь. Позади стола в двух старомодных сундуках из павловнии хранились старинные китайские и японские материи, а этажерка сбоку была сплошь уставлена каталогами эскизов из разных стран. В расположенном на втором этаже хранилище было собрано немало театральных костюмов для представлений Но и другая старинная одежда. Там же хранились образцы ситцев из южных стран. Все это собирали еще отец и дед Такитиро. Когда устраивались выставки старинных материй и его просили что-нибудь выставить, Такитиро упорно отказывался.

– Предки наказали ничего не выносить из дома, – всякий раз отвечал он.

Дом Такитиро был построен в старинном киотоском стиле, поэтому каждый, кто направлялся в уборную, неминуемо проходил через узкий коридор мимо его стола в гостиной. Хозяин, насупив брови, молча терпел это, но стоило в лавке повысить кому-нибудь голос, как он раздраженно прикрикивал:

– Нельзя ли потише!

Бывало, во время работы над эскизом к Такитиро подходил приказчик и с поклоном говорил:

– К нам покупатель из Осака.

– Обойдется, пусть уходит. Здесь и других лавок хватает.

– Он наш старинный клиент.

– Незачем мне с ним встречаться. Чтобы купить одежду, надо своими глазами поглядеть на нее, а не болтать попусту. Если он торговец, сразу разглядит стоящие вещи. Правда, мы большей частью держим дешевый товар.

– Слушаюсь.

В той части комнаты, где за столом на плоской подушке сидел Такитиро, был расстелен на полу старинный заморский ковер. Стол был отгорожен дорогими ситцевыми занавесками. Это Тиэко придумала повесить занавески. Они немного скрадывали шум, доносившийся из лавки. Время от времени Тиэко их меняла, и тогда отец из чувства признательности за ее доброту рассказывал ей, откуда какая ткань: с Явы или из Персии, в какие годы и по каким эскизам она была изготовлена.

Разглядывая однажды вновь повешенные занавески, Тиэко сказала:

– Жаль такую ткань пускать на сумки, можно бы на платок, но слишком велик отрез. А что, если из него изготовить пояс для кимоно?

– Дай-ка ножницы, – попросил Такитиро.

Он ловко отрезал от ситцевой занавески широкую полосу:

– Это тебе на пояс.

– Не нужно, отец! – Она поглядела на Такитиро увлажнившимися глазами.

– Бери, бери! Может, когда увижу на тебе этот пояс, в моей тупой голове возникнет идея нового эскиза.

Именно этот пояс обернула Тиэко вокруг кимоно, отправляясь навестить отца.

Такитиро, конечно, приметил пояс, но разглядывать его не стал. Пояс был нарядный, с крупным рисунком в светлом и темном тонах. И все же подходит ли такой пояс для молодой девушки на выданье? – подумал Такитиро.

Тиэко поставила перед ним коробочку с рисовыми лепешками в форме полумесяца.

– Это для вас, отец. Только подождите минутку – я отварю тофу. Тиэко поднялась с циновки и бросила взгляд на бамбуковую рощицу у ворот.

– Осень уже коснулась бамбука, – сказал отец. – Вот и глинобитная ограда местами обветшала и обвалилась. Старая стала, как я.

Тиэко привыкла к сетованиям отца, поэтому не стала ему возражать, лишь про себя повторила: «Осень уже коснулась бамбука».

– Каковы сейчас вишни? – мягко спросил отец.

– Цветы почти все облетели, даже в пруду плавают лепестки. Правда, повыше, в горах, кое-где среди молодой листвы видны еще цветущие ветки. Очень красиво, когда глядишь на них издали.

– Угу.

Тиэко вышла в соседнюю комнату. Оттуда сразу послышался стук ножа, нарезавшего лук, потом удары пестика, которым девушка толкла сушеного тунца. Вскоре она внесла чашки с вареным тофу. Необходимая посуда была привезена сюда заранее из дома.

Тиэко присела рядом, усердно прислуживая отцу.

– Перекуси и ты со мной, – предложил Такитиро.

– Спасибо, отец.

Такитиро поглядел на плечи Тиэко, на грудь.

– Слишком скромно. Почему ты надеваешь только кимоно, сделанные по моим эскизам? Кроме тебя, наверное, никто их и не носит. Не годятся они для продажи…

– Я надеваю ваши кимоно потому, что они мне нравятся.

– Н-да… слишком скромные.

– Скромные – это верно.

– Впрочем, не так уж плохо, когда молодая девушка одевается скромно. – В голосе Такитиро неожиданно прозвучали жесткие нотки.

– Тем, кто понимает, нравится…

Такитиро промолчал.

Теперь для него эскизы – всего лишь развлечение. И в их оптовой лавке, которая последнее время торговала одеждой, рассчитанной на рядового покупателя, приказчик отдавал в раскраску лишь два-три кимоно, изготовленных по эскизам Такитиро, – исключительно чтобы поддержать престиж хозяина. Материя для них всегда подбиралась с особой тщательностью, и одно охотно брала Тиэко.

– А все же тебе не следует носить только кимоно, изготовленные по моим эскизам, или же те, которыми торгует наша лавка. Ты вовсе не обязана это делать.

– Обязана? – удивилась Тиэко. – Неужели вы думаете, что я ношу их по обязанности?

– Ну что же, теперь будем знать: если ты начнешь одеваться по-нарядней, значит, у тебя появился дружок, – громко рассмеялся отец, хотя смех его прозвучал несколько нарочито.

Прислуживая отцу, Тиэко невольно посматривала на его большой стол. Ничто не говорило о том, что Такитиро работал над очередным эскизом. Сбоку стояла лишь тушечница с эдоской росписью по лаку и лежали два альбома с репродукциями (или, скорее, образцами) каллиграфических прописей.

Отец поселился в храме, чтобы забыть на время о своих торговых делах, подумала Тиэко.

– Упражнения по чистописанию шестидесятилетнего старца, – смущенно пробормотал Такитиро, – однако кое-что можно использовать и для эскизов – эти, например, будто струящиеся знаки каны[48], принадлежащие кисти Фудзивара[49].

– …

– Только, к сожалению, дрожит рука.

– А вы попробуйте писать крупно.

– Все равно дрожит.

– Откуда эти старые четки на тушечнице?

– Выпросил у настоятельницы.

– Вы молитесь, перебирая четки?

– Четки иногда считают талисманом. Но временами у меня бывает такое настроение, что хочется разгрызть их зубами.

– Что вы, отец! Ведь они такие грязные! Сколько лет их перебирали немытыми руками.

– Не говори так! Это святая грязь – от двух, а может, и трех поколений монахинь.

Тиэко умолкла, почувствовав, что невольно коснулась отцовской печали, разбередила ему сердце. Она отнесла посуду и остатки тофу на кухню и вернулась к отцу.

– А где настоятельница? – спросила она.

– Ушла. Ты сейчас куда?

– Хочу прогуляться по Сага, а потом – домой. У горы Арасияма сейчас полно народу. Схожу к храму Нономия, потом в храм Нисонъин и в Адасино – я эти места очень люблю.

– Ты еще молода, и это твое увлечение меня беспокоит. Беспокоит и твое будущее. Нет, ты совсем на меня не похожа.

– Разве женщина должна быть похожа на мужчину?

Такитиро долго стоял на веранде, глядя вслед уходившей Тиэко.

Вскоре вернулась старая монахиня и занялась уборкой сада.

Такитиро сел за стол, и перед его глазами стали всплывать картины, написанные Сотацу и Корином[50]: папоротник, весенние полевые цветы и травы… Он думал о только что покинувшей его Тиэко.

Тиэко вышла на сельскую дорогу, и храм, где уединился отец, сразу отдалился, исчез за бамбуковой рощей.

Она стала подниматься по выщербленным каменным ступеням к храму Нэмбуцу в Адасино, но, поравнявшись с двумя изваяниями будд, возвышавшимися по левую руку на скале, остановилась: сверху доносились раздражающе громкие голоса.

Там было множество надгробных каменных столбиков, установленных на безымянных могилах. Последнее время среди этих могил часто стали фотографироваться иностранки в чудных, почти прозрачных платьях. Наверно, и сегодня на кладбище в Адасино происходило нечто в этом роде.

Тиэко повернулась и стала поспешно спускаться. Ей вспомнилось только что слышанное от отца предупреждение.

Она избегала публику, развлекавшуюся в весенние дни на горе Арасияма, но, по-видимому, и здесь, в Адасино и Нономия, молодой девушке бывать не пристало. Даже в большей степени, чем носить чересчур скромные кимоно, раскрашенные по эскизам Такитиро…

Кажется, отец, уединившись в этом женском монастыре, проводит дни в праздности. И о чем только он думает, грызя эти грязные, захватанные руками четки? – с грустью размышляла Тиэко.

Она видела, как дома отец нередко пытался сдержать порывы внезапного раздражения. В такие минуты он разгрыз бы эти четки на мелкие кусочки, будь они под рукой.

«Уж лучше я бы пожертвовала собственными пальцами: пусть грызет их, лишь бы это помогло умерить его гнев», – пробормотала Тиэко, горестно покачав головой. Ее мысли перенеслись на другое: вспомнилось, как они вдвоем с матерью ударяли в колокол храма Нэмбуцу.

Звонница храма была выстроена заново. У низенькой матери все не получалось ударить в колокол так, чтобы он зазвучал как следует.

– Матушка, здесь нужно умение. Давайте вместе. – Тиэко положила ладонь на руку матери, и они толкнули деревянное било. Колокол громко зазвенел.

– И правда! – радостно воскликнула мать.

– Это что! Вот когда умелой рукой ударяет монах, колокол действительно звучит громко и долго, – засмеялась Тиэко.

Охваченная воспоминаниями, она шла по тропинке к храму Нономия. Еще в не столь отдаленные времена об этой тропинке писали, будто «вступаешь под сень бамбуковой рощи». Теперь от рощи не осталось и следа. К тому же сюда отчетливо доносились зазывные голоса торговцев из лавчонок, появившихся перед храмовыми вратами.

Но сам этот скромный храм нисколько не изменился. В былые времена, о чем упоминается и в «Повести о Гэндзи», здесь находилось святилище, где невинные и непорочные дочери императора перед тем, как посвятить себя служению в храме Исэ-дзингу, в течение трех лет должны были совершать очистительные омовения.

Тории из бревен, с которых не снята кора, и необычный плетень – достопримечательности Нономия.

Если от него пройти чуть дальше по тропинке, открывается чудесный вид на гору Арасияма.

Перед мостом Лунной Переправы у сосновой аллеи Тиэко села в автобус.

Как рассказать матери об отце? Мать такая чувствительная… – раздумывала она по дороге.

Многие постройки в районе Накагё еще до революции Мэйдзи сгорели по недосмотру во время праздников огня или при жарке тэппояки[51]. Не избежал пожара и дом Такитиро.

Поэтому, хотя в округе и сохранились дома старинного киотоского стиля с покрашенными индийской охрой решетками и оконцами с частым переплетом на втором этаже, этим постройкам не более ста лет.

Изображение бога Дзидзо позади лавки Такитиро, как говорят, осталось в целости после пожара. Такитиро и теперь сохранял лавку в прежнем виде: то ли ему претила всякая перестройка, то ли не хватало денег, поскольку торговля шла не слишком успешно.

Тиэко подошла к дому и отворила решетчатую дверь. Отсюда внутренняя часть их жилища просматривалась на всю глубину.

Ее мать сидела за отцовским столом и курила. Подперев левой рукой щеку, она низко склонилась над столом, и Тиэко сначала показалось, будто она что-то пишет, но стол был пуст.

– Вот и я, – сказала Тиэко, подходя к матери.

– А-а, Тиэко, устала, наверно? Как там отец? – спросила она, очнувшись от задумчивости.

– Я купила для него тофу, – сказала девушка, стараясь выиграть время, чтобы обдумать ответ.

– В харчевне «Морика»? Ты отварила его? Отец, должно быть, обрадовался…

Тиэко кивнула.

– Как на Арасияма?

– Полно людей.

– Отец проводил тебя до Арасияма?

– Нет, настоятельница ушла, и ему не на кого было оставить храм… Отец занимается каллиграфией, – ответила наконец она на первый вопрос матери.

– Каллиграфией? – без особого удивления переспросила Сигэ. – Когда выводишь иероглифы, душа успокаивается. Знаю по себе.

Тиэко поглядела на белое, с тонкими чертами, лицо матери. Оно было неподвижно, и девушка не могла догадаться, о чем та думает.

– Тиэко, – тихо сказала Сигэ, – ты вовсе не обязана унаследовать наше торговое дело.

– …

– Если пожелаешь выйти замуж, мы мешать не станем.

– …

– Ты слушаешь меня?

– Матушка, почему вы об этом заговорили?

– В двух словах не объяснишь. Твоей матери уже за пятьдесят. Прежде чем говорить, она думает.

– Вы хотите закрыть дело?.. – На прекрасных глазах девушки выступили слезы.

– Ну, так уж сразу. – Сигэ улыбнулась. – Тиэко, ты серьезно говорила о том, что не хотела бы заниматься нашей лавкой? – В негромком голосе матери вдруг послышались суровые нотки. Тиэко подумала, что ей лишь показалось, будто она минутою раньше видела улыбку матери.

– Серьезно, – ответила она, чувствуя, как тоска пронзает ей сердце.

– Отчего такой убитый вид? Я на тебя не сержусь. Ты ведь и сама понимаешь, кому тоскливей: юной, которая говорит, или пожилой, которая слушает?

– Матушка, простите меня!

– Прощай не прощай – делу не поможешь! – На этот раз Сигэ рассмеялась от души. – Тебе, наверное, кажется, что я себе противоречу?..

– Я и сама не пойму, что наговорила.

– Человек по возможности не должен менять раз высказанное мнение. Это касается и женщин.

– Матушка!

– Отцу ты ничего не сказала?

– Нет, об этом ни слова…

– Вот как? А следовало бы! Он, как и все мужчины, вспыльчив, но в глубине души обрадовался бы твоему признанию. – Сигэ прижала ладонь ко лбу. – Я перед твоим приходом долго сидела за столом отца и думала о нем.

– Вы, матушка, так прозорливы, все наперед видите.

– Ошибаешься.

Мать и дочь помолчали. Не выдержав, Тиэко первая прервала молчание:

– Пойду на базар в Нисики – что-нибудь куплю на ужин.

– Сходи уж, пожалуйста.

Тиэко прошла в лавку и спустилась в дома́[52]. Прежде это узкое помещение пересекало весь дом и заканчивалось кухней, где между лавкой и задней стенкой находился «черный» очаг – кудо́. Теперь, понятно, на очаге не готовили пищи. На то была газовая плита, которую установили позади очага, настлав под ней дощатый пол. А прежде вокруг очага земляной пол был просто покрашен известкой, и готовить пищу, стоя на сквозняке на таком полу, было сущим наказанием в холодные киотоские зимы.

И все же очаг сохранили. Может, из веры в бога – хранителя домашнего очага (такие очаги можно и сейчас увидеть во многих до мах Киото). Позади очага висели талисманы от пожара, а на полочке выстроились фигурки бога изобилия Хотэй. Фигурок бывает до семи, каждый год в первый день Лошади покупают по одной фигурке в храме Инари[53] в Фусэми. Если кто-то в семье умирает, фигурки начинают собирать сызнова – каждый год по одной.

В доме у них стояли семь фигурок бога Хотэй. Это означало, что по меньшей мере последние семь лет никто в их семье не ушел в мир иной, – их как было, так и оставалось трое: отец, мать и Тиэко.

Сбоку от выстроившихся в ряд фигурок Хотэй – цветочная ваза из белого фарфора. Каждые два-три дня Сигэ меняет в ней воду и тщательно протирает полку.

Едва Тиэко вышла из дому, как в дверь постучал молодой человек.

«Из банка». Девушка сразу узнала его, но тот, по-видимому, ее не заметил. Именно этот банковский служащий обычно приходил к ним – значит, нет никакой причины для беспокойства, подумала Тиэко, но вдруг почувствовала, как отяжелели ноги. Она приблизилась к решетке у входа в лавку и медленно пошла вдоль нее, слегка касаясь пальцами каждой дощечки. Когда решетка окончилась, она обернулась и поглядела на второй этаж.

Там под маленьким оконцем висела старая вывеска, а над ней миниатюрная крыша – своеобразное украшение, а также признак того, что фирма старинная.

Неяркие лучи предзакатного весеннего солнца тускло отражались от облупившейся позолоты вывески. На Тиэко повеяло грустью. Узкая занавеска из плотной хлопчатобумажной ткани, что над входом, выцвела и обтрепалась, там и сям из нее вылезали толстые нити.

Такое настроение, что даже цветущие вишни в храме Хэйан-дзингу не развеют грусти, – подумала Тиэко и заспешила в сторону Нисики.

На базаре в Нисики, как всегда, было многолюдно.

На обратном пути вблизи отцовской лавки она увидала девушку-цветочницу из Сиракава.

Тиэко окликнула ее.

– Ах, это вы, барышня? Вот приятная встреча! Куда изволили ходить?

– В Нисики.

– Путь не близкий.

– У вас, как всегда, божьи цветы…

– Да-да, взгляните, пожалуйста. Я знаю – вы их любите.

Собственно, то были не цветы, а деревце сакаки[54]. И даже не деревце, а только несколько веточек с молодыми листьями.

По первым и пятнадцатым числам эта девушка приносила им цветы в дом.

– Как удачно, что я вас встретила, барышня, – сказала она.

Тиэко с душевным трепетом выбрала несколько веточек сакаки.

Сжимая их в руке, она вошла в дом.

– Матушка, вот и я! – сообщила она. Лицо ее прояснилось.

Тиэко приоткрыла решетчатую дверь и выглянула наружу. Девушка из Сиракава еще не ушла.

– Не зайдете ли передохнуть, я сейчас заварю чай, – предложила она.

– Благодарю вас, вы всегда так добры ко мне… – Девушка поклонилась. – Возьмите в подарок эти полевые цветы. Они, правда, такие непривлекательные…

– Что вы! Я очень люблю полевые цветы, спасибо вам, – сказала Тиэко, разглядывая скромный букет.

Они прошли к очагу, перед которым был старый колодец. На колодце – крышка из плетеного бамбука. Тиэко положила на крышку цветы и веточки.

– Схожу за ножницами, – сказала она, – но сначала надо обмыть листья сакаки…

– Возьмите мои. – Девушка протянула ножницы и пощелкала ими. – Очаг в вашем доме всегда чистый. Таким людям, как вы, и цветы продавать приятно.

– Это все матушка…

– Должно быть, и ваша заслуга, барышня. Последнее время во многих домах за чистотой не следят: в очагах и колодцах грязь, с цветочных ваз пыль не вытирают. В такие дома не хочется приносить цветы. У вас – другое дело: гляжу вокруг – и в душе ликование. Спасибо, что пригласили.

Тиэко не могла сказать цветочнице из Сиракава о главном, о том, что дела в их лавке с каждым месяцем идут все хуже…

Сигэ по-прежнему сидела за отцовским столом. Тиэко позвала ее на кухню показать покупки. Сигэ разглядывала скромную снедь, которую Тиэко выкладывала на стол из корзины, и думала: да, девочка стала экономной. А может, это потому, что отца сейчас нет дома…

– Дай-ка я тебе помогу, – сказала Сигэ, становясь за кухонный стол. – Это была та цветочница, которая всегда приходит?

– Да.

– Видела у отца альбомы, которые ты ему подарила?

– Не обратила внимания.

– Он только их и взял с собой.

То были альбомы репродукций с картин Пауля Кле́е, Матисса, Шагала и некоторых более поздних художников-абстракционистов. Тиэко купила их для отца, рассчитывая, что они, возможно, помогут натолкнуть его на новые идеи.

– Зачем ему рисовать? Его дело продавать то, что изготовлено другими. Так нет же… – Мать умолкла, не закончив фразу.

– А ты всегда носишь кимоно, сшитые по рисункам отца, – продолжила Сигэ после недолгого молчания. – Мне следовало бы поблагодарить тебя за это.

– Поблагодарить?! Мне они просто нравятся – вот я их и ношу.

– Отец не говорил, что кимоно и пояса, которые ты надеваешь, какие-то грустные?

– Матушка, они скромны, но если внимательно приглядеться, сразу чувствуешь, что сделаны они со вкусом. Некоторые даже очень их хвалят.

Тиэко вспомнила сегодняшний разговор с отцом.

– Что ж, красивой девушке бывают к лицу как раз скромные кимоно, хотя… – проговорила Сигэ, приподнимая с кастрюли крышку и помешивая жаркое деревянными палочками. – Твой отец почему-то перестал делать модные эскизы для нарядных кимоно.

– …

– А ведь в былые времена он очень увлекался яркими, необычными рисунками…

Тиэко кивнула.

– Матушка, а почему вы никогда не надеваете кимоно, изготовленные по эскизам отца? – спросила она.

– Твоя мать слишком стара для этого.

– Вы все говорите: стара, стара, а сколько же вам лет?

– Старуха я, – только и ответила Сигэ, не вдаваясь в подробности.

– Кимоно с тонким и скромным эдоским узором работы Комия, которого называют «сокровищем культуры» или иначе – «национальным достоянием», очень к лицу молодым. Прохожие даже оглядываются.

– Ты не сравнивай Такитиро с великим мастером Комия.

– Почему же? Наш отец выискивает в самих глубинах человеческого духа…

– Не говори так сложно, мне этого не понять, – оборвала ее Сигэ, склоняя свое белое, типичное для женщины Киото лицо. – А знаешь, Тиэко, отец к твоей свадьбе обещал изготовить совершенно замечательное кимоно… Вот и я давно жду, когда наступит этот день…

– К моей свадьбе?! – Лицо Тиэко слегка омрачилось. Потом она подняла на мать глаза и спросила: – Скажите, матушка, с вами случалось когда-нибудь в жизни такое, что потрясло ваше сердце, перевернуло душу?

– Дважды. Может, я тебе и говорила об этом – когда я вышла замуж за Такитиро и когда мы с ним похитили крошечную девочку Тиэко. Мы тебя привезли тогда на машине. С тех пор минуло двадцать лет, но и теперь, когда я вспоминаю об этом, сердце готово выпрыгнуть из груди. Вот дотронься…

– Матушка, разве меня не подкинули?

– Нет-нет, ты ошибаешься! – Сигэ чересчур решительно затрясла головой. – Человек хоть раз в жизни совершает дурной, ужасный поступок, – продолжала она. – Похищение ребенка – преступление более тяжкое, чем кража денег, чем всякое иное воровство. Я думаю, это хуже, чем убить человека.

– …

– Представляю, как горевали твои родители, – ведь от такого можно сойти с ума! Когда я задумываюсь над этим, мне начинает казаться, что даже теперь я согласилась бы вернуть тебя им… Но нет, я тебя никому не отдам. Конечно, если бы ты их отыскала и пожелала возвратиться к настоящим отцу и матери, тут уж ничего не поделаешь, но… я бы не перенесла этого. Может быть, умерла бы от горя.

– Матушка, не говорите так! На свете у меня только одна мать – это вы…

– Знаю, и это делает мою вину еще более тяжкой… Мы с отцом понимаем, что нам уготовано место в аду, но что́ нам ад, если нам посчастливилось вырастить такую прекрасную дочь.

По возбужденному лицу матери потекли слезы. Тиэко и сама заплакала.

– Скажите мне правду: я подкидыш? – с мольбой в голосе спросила она.

– Нет-нет! Я ведь тебе уже говорила… Почему ты сомневаешься в моих словах?

– Не могу поверить, что такие люди, как вы, как отец, могли похитить ребенка.

– Разве я тебе сейчас не говорила, что раз в жизни человек совершает дурной поступок?

– Скажите, где вы меня похитили?

– В Гион, – без запинки ответила Сигэ. – Мы приехали туда вечером полюбоваться на цветущие вишни и увидали лежащего на скамейке под вишневым деревом ребеночка – прекрасного, как цветочек. Мы склонились над ним – и он нам улыбнулся. Я взяла его на руки – и уж никакие силы не могли заставить меня снова положить его обратно. Я прижалась щекой к его щечке, а отец поглядел на меня и говорит: «Сигэ, украдем его! Бежим, скорее бежим отсюда!» Остальное было как во сне. Помню лишь, что мы помчались к харчевне «Хирано», знаешь, той, которая славится имобо[55] – там мы оставляли машину, – и уехали домой…

– …

– Твоя мать, наверное, куда-то отлучилась, а мы и воспользовались этой минутой.

Рассказ Сигэ был не лишен логики.

– Это судьба… Так ты стала нашей дочерью, Тиэко. С тех пор минуло двадцать лет. Хорошо ли мы поступили – не знаю, но в душе я молитвенно соединяю руки и уповаю на прощение за совершенный поступок. Наверное, и отец тоже.

– Матушка, не корите себя! Я всегда говорю себе: до чего же мне повезло! – Тиэко прижала к глазам ладони.

Похищена ли была Тиэко или подкинута, но в книге семейных записей она значилась законной наследницей семейства Сада.

Когда отец и мать впервые – она в ту пору поступила в среднюю школу – признались Тиэко, что она не родной ребенок, девочка не восприняла этого всерьез и даже подумала, будто родители так сказали, потому что она плохо себя ведет.

Наверное, они опасались, что она прежде узнает об этом от соседей. А может, верили в непоколебимость дочерней любви и решили: девочка уже достаточно взрослая и можно сказать ей правду.

Признание родителей застало Тиэко врасплох, но нельзя сказать, что она уж очень опечалилась. Она не особенно страдала и когда стала взрослой. В ее любви к Такитиро и Сигэ ничто не изменилось, не осложнились и их отношения. Словом, ничего такого не возникло в ее душе, что нужно было искусственно подавлять. Может, тому способствовал характер Тиэко.

Но если она не дочь Такитиро и Сигэ, значит, где-то живут ее настоящие родители; чего доброго, у нее даже и братья есть, и сестры. «Я с ними вряд ли свижусь, – размышляла Тиэко, – и живется им тяжко, должно быть, не то что мне».

Но главное было не это. Больше тревожило огорчение, какое она могла бы доставить нынешним отцу и матери – хозяевам дома со старинной решеткой.

Вот почему Тиэко там, на кухне, прижала ладони к своим глазам.

– Тиэко, – Сигэ положила ей руку на плечо, – не спрашивай больше о прошлом. Мир так устроен, что никому не ведомо, где и когда упадет ему в руки драгоценный камень.

– Драгоценный камень?! Не слишком ли лестное сравнение? Но я была бы счастлива, если бы он пришелся впору вашему кольцу, – прошептала Тиэко и усердно занялась приготовлением ужина.

После ужина Сигэ и Тиэко поднялись наверх в дальнюю комнату.

В фасадной части второго этажа находилась скромная комната с маленьким оконцем и низким потолком, где ночевали ученики и посыльные. В дальние же комнаты вела галерея, проходившая сбоку от внутреннего двора. Туда можно было попасть и прямо из лавки.

Самых уважаемых, давнишних покупателей обычно принимали в дальних комнатах. Там же при случае они ночевали.

С обычными покупателями переговоры велись в гостиной первого этажа, выходившей во внутренний двор. Это была большая комната – от лавки до задней части дома. Вдоль стен – полки с товарами. Здесь на полу, устланном тростниковыми циновками, раскладывали ткани и кимоно, чтобы покупатели могли свободно их разглядывать.

На втором этаже были еще две небольшие комнаты с высокими потолками – спальни родителей и Тиэко.

Тиэко села перед зеркалом и распустила длинные, изумительной красоты волосы.

– Матушка! – позвала она Сигэ, которая готовилась за фусума ко сну. И столько разных чувств соединилось в этом слове…

Город кимоно

Киото – большой город с удивительно красивыми деревьями. Нет слов, прекрасны сад вокруг императорской виллы близ храма Сюгакуин, сосновая роща у императорского дворца, множество обширных садов старинных храмов, но хороши и деревья на городских улицах, они-то прежде всего и бросаются в глаза туристам. Необыкновенны плакучие ивы в Киямати и на набережной реки Такасэ, ивовые аллеи вдоль улиц Годзё и Хорикава. Это настоящие плакучие ивы, их гибкие зеленые ветви свисают до самой земли. Восхищают и красные сосны, полукружием выстроившиеся на Северной горе.

В весеннюю пору яркой зеленью одевается Восточная гора, а в ясную погоду можно разглядеть деревья и на горе Хиэй. Красота деревьев подчеркивает красоту города, за чистотой которого постоянно следят.

В Гион, особенно в отдаленной его части, вдоль узеньких улочек стоят потемневшие от старости дома, но сами улицы чисты, нигде не увидишь следов грязи.

То же самое можно сказать и о районе Нисидзин, где изготовляют кимоно. Там идеальная чистота, несмотря на множество невзрачных лавчонок и мастерских. Деревянные решетки у домов каждый день тщательно протираются, на них не найдешь ни пылинки. Прибрано и в ботаническом саду, на земле не валяются обрывки бумаги, не увидишь мусора.

Американские оккупационные войска построили для себя в ботаническом саду коттеджи и, конечно, запретили японцам посещать его; потом американцы ушли и все стало по-прежнему.

У Сосукэ Отомо – владельца ткацкой мастерской в Нисидзин – была в ботаническом саду любимая аллея камфорных лавров. Деревья невысокие, да и сама аллея короткая, но ему нравилось гулять по ней. Особенно в весеннюю пору, когда у лавров набухают почки…

«Как там камфорные лавры? – иногда вспоминал Сосукэ, прислушиваясь к работе ткацкого станка. – Не срубили ли их оккупанты?»

Он с нетерпением ждал, когда же ботанический сад снова откроется.

Побывав в ботаническом саду, Сосукэ любил пройтись по полого поднимавшемуся вверх берегу Камогава, откуда открывался вид на Северную гору. Обычно он гулял в одиночестве.

Вся прогулка по ботаническому саду и вдоль реки занимала около часа. Вот и сегодня он вспомнил о любимой аллее и затосковал.

– Из Сага звонит господин Такитиро Сада, – прервала его воспоминания жена.

– Такитиро? Из Сага?.. – Он подошел к конторке, где стоял телефон.

Ткач Сосукэ был лет на пять моложе торговца одеждой Такитиро. С давних пор они питали расположение друг к другу, нередко развлекались вместе в «дурной компании». Но в последнее время видались не часто.

– Отомо у телефона, давненько мы не встречались…

– Здравствуй, Отомо, – голос Такитиро звучал необычно оживленно.

– Так вы, значит, в Сага?

– Ага, скрываюсь в уединенном женском монастыре.

– Вы изволите себя вести несколько странно. – Сосукэ специально употребил вежливый оборот. – Бывают ведь разные женские монастыри…

– Но этот настоящий, и живет в нем единственная старуха настоятельница.

– Ну и что? Старуха старухой, а господин Сада с молоденькой девушкой…

– Брось свои дурацкие шутки, – рассмеялся Такитиро, – у меня к тебе дело.

– Дело? Ко мне?

– Да. Я хотел бы заехать сегодня.

– Милости просим, милости просим. – Сосукэ не мог скрыть недоумения. – Я весь день дома, работаю. Наверное, и по телефону слышно, как станки стучат.

– Слышу, слышу! А знаешь, я соскучился по этому шуму.

– Может, вы и соскучились, а для меня этот шум – хлеб насущный. Если он прекратится, мне конец. Это вам не развлекаться в уединенном женском монастыре…

Не прошло и получаса, как машина, в которой сидел Такитиро, остановилась у дома Сосукэ.

Такитиро вошел в дом. Глаза его сияли. Он поспешно развязал фуросики.

– Вот хотел бы просить тебя, – сказал он, разворачивая рисунок.

– Пояс! – воскликнул Сосукэ и внимательно поглядел на Такитиро. – Такой современный, нарядный – совершенно не в вашем стиле, господин Сада. Н-да… Не иначе как для той, кто уединился вместе с вами в женском монастыре?..

– Ты опять за свое… – рассмеялся Такитиро. – Для нашей дочери.

– То-то удивится барышня, когда пояс будет готов. Ахнет, да и только. Станет ли она носить такой?

– Видишь ли, Тиэко подарила мне несколько альбомов с репродукциями Клее.

– Клее… Клее… Что за художник?

– Вроде бы абстракционист и, говорят, неплохой мастер. Картины его навевают мечтательное настроение. Они тронули и мое стариковское сердце. Я долго листал альбомы, внимательно разглядывал репродукции и изготовил эскиз – ничего похожего на рисунки на старинных японских материях.

– Это верно.

– Вот я и решил попросить тебя выткать пояс по этому рисунку. Посмотрим, что получится. – Голос Такитиро все еще дрожал от возбуждения.

Сосукэ некоторое время молча вглядывался в рисунок.

– Н-да, отличная вещь, и расцветка хороша. Есть и новизна, чего раньше не было в ваших рисунках. А узор по-прежнему изысканный, несмотря на яркость. Нелегко будет его выткать, но постараемся. На пробу изготовим один пояс. В рисунке угадывается и дочерняя почтительность, и родительская любовь.

– Спасибо тебе… Последнее время везде ищут idea, sense[56], даже цвет сверяют с западной модой.

– Да, так настоящую вещь не сработаешь.

– Терпеть не могу, когда в нашем деле употребляют иностранные слова. В Японии с древних времен существует свое, утонченное понимание цвета, какого не выразить словами.

– Верно, верно! Даже у черного есть множество оттенков, – согласно кивнул Сосукэ. – Кстати, знаете, о чем я сегодня думал? О том, кто только не занимается теперь изготовлением поясов. У таких, как Идзукура, четырехэтажные фабрики, настоящее современное производство. Они там ткут по пятьсот поясов в день, рабочие участвуют в управлении, говорят, средний возраст тамошних ткачей – двадцать лет. Этак через пару десятков лет вовсе исчезнут мастера вроде нас, привыкшие к работе на ручных станках.

– Глупости!

– А если и выживут, станут, наверное, этим самым, «национальным достоянием», «сокровищем культуры» страны.

– …

– Как, например, вы, господин Сада, или этот… Клее, кажется?

– Я говорил о Пауле Клее. Знаешь, я уединился в храме и чуть не полмесяца целыми днями, а то и ночами обдумывал узор и расцветку для этого пояса, но не уверен, насколько мне удался рисунок.

– Он сделан безупречно, в изысканном японском стиле, – поспешно возразил Сосукэ, – вполне достоин вашего имени и таланта. Постараемся выткать хороший пояс в точности по вашему рисунку. Пожалуй, Хидэо, мой старший сын, сделает его лучше меня. Вы, кажется, с ним знакомы?

– Угу.

– Хидэо ткет добротно.

– Тебе виднее. Главное, чтобы получилось. Мое дело – оптовая торговля и большей частью с провинцией, поэтому в тонкостях не разбираюсь.

– Зачем на себя наговариваете?

– Этот пояс подходит для осени. Изготовь его поскорее.

– Слушаюсь. А кимоно для пояса уже подобрали?

– Вначале пояс…

– Понимаю. У оптовика за кимоно дело не станет – выбор большой… Похоже, готовитесь выдать барышню замуж?

– Откуда ты взял?! – Такитиро вдруг почувствовал, что краснеет.

В мастерских Нисидзин, где работают на ручных станках, довольно редко случается, что ткаческое умение передается от отца к сыну на протяжении трех поколений. Ручное ткачество – своего рода искусство. И если отец был выдающимся ткачом, это вовсе не означает, что таким же мастером станет его сын. Даже если он не лентяйничает, почивая на лаврах отцовского таланта, а старается овладеть секретами мастерства.

Бывает и так: ребенка с четырех-пяти лет обучают мотать нитки. В десять-двенадцать он уже осваивает ткацкий станок и начинает самостоятельно выполнять несложные заказы. Поэтому, когда у владельца мастерской много детей, это залог процветания. Работу мотальщиц выполняют и пожилые женщины, лет шестидесяти, а то и семидесяти. И нередко в мастерских можно увидеть, как, сидя друг против друга, мотают нитки бабушка и внучка.

В доме Сосукэ только одна мотальщица – его далеко не молодая жена. Работает она, не разгибая спины, с утра и до вечера и с годами становится все более молчаливой.

У Сосукэ три сына. Каждый ткет пояса на высоком ткацком станке такабата.

Владелец мастерской с тремя станками считается зажиточным, но есть мастерские с одним станком, есть ткачи, которым приходится брать станок в аренду.

Выдающееся мастерство Хидэо, в котором он, как признался Сосукэ, превзошел отца, было известно и мануфактурщикам, и оптовым торговцам.

– Хидэо, эй, Хидэо! – крикнул Сосукэ, но тот, видимо, не слышал.

В отличие от машинных станков ручные изготовлены из дерева и не создают сильного шума, но станок Хидэо был самым дальним, и юноша, сосредоточенно ткавший двусторонний пояс – работа особой сложности, – не услышал отца.

– Мать, позови-ка Хидэо, – обратился Сосукэ к жене.

– Иду. – Она смела с колен обрывки ниток и, постукивая кулаками по пояснице, направилась по коридору с земляным полом к станку, за которым работал сын.

Хидэо остановил бёрдо и поглядел в сторону Такитиро, но поднялся не сразу – должно быть, устал. Увидев гостя, он не решился даже потянуться, чтобы расправить затекшую спину, лишь вытер лицо и, приблизившись к Такитиро, хмуро промолвил:

– Добро пожаловать в нашу грязную лачугу. – Он весь еще был там, в работе.

– Господин Сада изготовил эскиз и просит выткать по нему пояс, – сказал отец.

– Вот как? – равнодушно отозвался Хидэо.

– Это особый пояс, и думаю, лучше бы взяться за него тебе.

– Наверное, для барышни, для госпожи Тиэко? – Хидэо впервые поглядел на Сада.

– Он сегодня с раннего утра за станком, должно быть, устал, – извиняющимся тоном сказал Сосукэ, пытаясь сгладить нелюбезность сына.

Хидэо молчал.

– Если не вкладывать душу, хорошей вещи не сделаешь, – ответил Такитиро, давая понять, что не сердится.

– Ничего особенного, обыкновенный двусторонний пояс, а вот не дает покоя… Прошу прощения, что не приветствовал вас как подобает. – Хидэо слегка поклонился.

Такитиро кивнул:

– Чего уж там, настоящий мастер иначе не может.

– Когда приходится ткать заурядную вещь, работать вдвойне тяжко. – Юноша опустил голову.

– Учти, Хидэо, господин Сада принес необычный рисунок. Он уединился в женском монастыре в Сага и долго работал над ним. Это не на продажу, – строго сказал отец.

– Вот как? Значит, в Сага…

– Постарайся выткать как можно лучше.

– Слушаюсь.

Равнодушие Хидэо умерило радостное возбуждение, с каким Такитиро вошел в мастерскую Отомо.

Он развернул эскиз и положил перед Хидэо.

– …

– Не нравится? – робко спросил Такитиро.

– …

– Хидэо, – воскликнул Сосукэ, не выдержав упорного молчания сына, – отвечай, когда спрашивают. Ты ведешь себя неприлично.

– Я ткач, – произнес наконец юноша, не поднимая головы, – и мне нужно время, чтобы изучить рисунок господина Сада. Работа необычная, кое-как ее делать нельзя – ведь это пояс для госпожи Тиэко.

– Вот и я о том же толкую, – закивал Сосукэ. Его удивляло странное поведение сына.

– Значит, тебе не нравится? – На этот раз вопрос Такитиро прозвучал резко.

– Замечательный рисунок, – спокойно возразил Хидэо. – Разве я сказал, что он мне не нравится?

– На словах – нет, но в душе… Вижу по твоим глазам.

– Что вы видите?

– Что вижу?! – Такитиро резко встал и влепил Хидэо пощечину. Юноша не попытался даже уклониться.

– Бейте сколько угодно. Я и в мыслях не имел, что ваш рисунок плох, – оживился Хидэо. Должно быть, пощечина смахнула безразличие с его лица. – Нижайше прошу прощения, господин Сада. – Хидэо склонился в поклоне, коснувшись ладонями пола. Он даже не решился прикрыть рукой пылавшую от удара щеку.

– …

– Вижу – вы рассердились, но все же осмелюсь просить: дозвольте мне выткать этот пояс.

– Для того и пришел сюда, – буркнул Такитиро, стараясь успокоиться. – Ты уж извини меня, старика. Я поступил нехорошо. Так ударил, что рука болит…

– Возьмите мою. У ткачей рука крепкая, кожа толстая.

Оба рассмеялись.

Но в глубине души Такитиро еще чувствовал смущение.

– Давно не поднимал ни на кого руки, не припомню даже когда… Ну, прости меня – и забудем об этом. Лучше скажи мне, Хидэо: почему у тебя было такое странное лицо, когда ты разглядывал мой рисунок? Правду скажи!

– Хорошо. – Хидэо снова нахмурился. – Я ведь еще молод и неопытен, и мне, мастеровому, трудно высказать что-то определенное. Вы ведь изволили сказать, что изготовили этот эскиз, уединившись в монастыре?

– Да. И собираюсь сегодня же обратно. Пожалуй, еще с полмесяца там пробуду…

– Вам не следует туда возвращаться, – решительно сказал Хидэо. – Отправляйтесь-ка лучше домой.

– Дома мне неспокойно, не могу собраться с мыслями.

– Меня поразили нарядность, яркость и новизна рисунка. Я просто восхищен: как вам, господин Сада, удалось создать такой эскиз? Но когда начинаешь внимательно его разглядывать…

– …

– …вроде бы он интересный, оригинальный, но… в нем нет гармонии, душевной теплоты. От рисунка веет беспокойством, какой-то болезненностью.

Такитиро побледнел, его трясущиеся губы не могли произнести ни единого слова.

– Сдается мне, в этом уединенном храме обитают лисы-оборотни и барсуки, и они-то водили вашей рукой…

– Та-ак. – Такитиро потянул к себе рисунок, впился в него глазами. – Недурно сказано. Хоть и молод, но мудр… Спасибо тебе… еще раз все хорошенько обдумаю и попытаюсь сделать новый эскиз. – Такитиро торопливо свернул рисунок в трубку и сунул за пазуху.

– Зачем же! Рисунок превосходный, а когда я вытку пояс, краски и цветные нити придадут ему иной вид.

– Благодарю тебя, Хидэо. Значит, ты хочешь выткать пояс, вложив в него свое чувство к нашей дочери, и тем самым придать теплоту этому безжизненному эскизу, – сказал Такитиро и, поспешно простившись, покинул мастерскую.

Он сразу увидел маленькую речушку – типичную для Киото. И трава прибрежная – на старинный лад – клонится к воде. А белая стена над берегом? Не стена ли это дома Отомо?

Такитиро сунул руку за пазуху, смял эскиз и кинул его в речку.

– Не желаешь ли вместе с дочерью поехать в Омуро полюбоваться цветами?

Телефонный звонок Такитиро застал Сигэ врасплох. Что-то она не припомнит, чтобы муж приглашал ее раньше любоваться цветами.

– Тиэко, Тиэко! – закричала она, словно взывая к дочери о помощи. – Отец звонит – подойди к телефону…

Вбежала Тиэко и, положив руку на плечо матери, взяла телефонную трубку.

– Хорошо, приедем вместе с матушкой… Да, будем ждать в чайном павильоне перед храмом Ниннадзи… Нет-нет, не опоздаем…

Тиэко опустила трубку, взглянула на мать и рассмеялась:

– Отчего это вы переполошились, матушка? Нас всего лишь пригласили полюбоваться цветами.

– Странно, вдруг даже обо мне вспомнил!

– В Омуро теперь вишни в самом цвету… – уговаривала Тиэко все еще колебавшуюся мать.

Вишни в Омуро называются «луна на рассвете» и цветут позднее других в старой столице – не для того ли, чтобы Киото подольше не расставался с цветами?

Они прошли ворота Ниннадзи. Вишневая роща по левую руку цвела особенно буйно.

Но Такитиро, поглядев в ту сторону, сказал:

– Нет, я не в силах на это смотреть.

На дорожках в роще были выставлены широкие скамьи, на которых пришедшие сюда ели, пили и громко распевали песни. Кое-где пожилые крестьянки весело отплясывали, а захмелевшие мужчины разлеглись на скамьях и громко храпели; некоторые лежали на земле: должно быть, во сне свалились со скамеек.

– Что творится-то! – сокрушенно покачал головой Такитиро и пошел прочь. Сигэ и Тиэко последовали за ним, хотя издавна привыкли любоваться цветами вишни в Омуро.

В глубине рощи к небу поднимался дымок – там жгли мусор, оставленный любителями цветущих вишен.

– Пойдем куда-нибудь, где потише, а, Сигэ? – предложил Такитиро.

Они уже собирались уйти, когда напротив вишневой рощи увидели под высокой сосной кореянок в национальной одежде. Они били в корейский барабан и под его звуки исполняли национальный танец. Это выглядело куда как эстетичней, чем развлекающаяся толпа под вишнями.

Сквозь просветы между зелеными ветвями сосны виднелись в отдалении розовые цветы горных вишен.

Тиэко постояла, любуясь на кореянок, потом сказала:

– Отец, поедем в ботанический сад – там тихо.

– А что? Пожалуй… На вишни в Омуро мы поглядели – свой долг перед весной исполнили. – И Такитиро пошел к машине.

С апреля ботанический сад вновь открылся для посетителей, и туда опять стал ходить трамвай от вокзала.

– Если и в ботаническом саду такая же толчея, прогуляемся по набережной Камогава, – сказал Такитиро.

Машина мчалась по городу, утопавшему в молодой зелени деревьев. Молодая листва казалась особенно свежей на фоне старинных домов, чего не ощущаешь близ новых построек.

Со стороны аллеи, протянувшейся вдоль ограды, ботанический сад особенно просторен и светел. Слева, огибая его, катит свои воды Камогава.

Сигэ купила входные билеты и сунула их за пояс. Она дышала полной грудью, любуясь открывшейся ширью. Из квартала оптовиков, где они жили, едва видны дальние холмы, а Сигэ даже ими не доводилось любоваться: она редко выходила из лавки на улицу.

За воротами ботанического сада бил фонтан, вокруг него цвели тюльпаны.

– Какой чудной для Киото пейзаж. Наверное, их посадили американцы, когда строили здесь свои коттеджи, – сказала Сигэ.

– Кажется, американцы возвели их подальше, в глубине ботанического сада, – заметил Такитиро.

Они ощутили на лицах мелкую водяную пыль от фонтана, хотя ветра не было. Позади фонтана, по левую руку, возвышалась довольно большая оранжерея с круглой стеклянной крышей на металлическом каркасе. Они поглядели сквозь стекло на росшие там тропические растения, но внутрь заходить не стали.

Прогулка по ботаническому саду занимает немного времени.

Справа от дороги огромный гималайский кедр выгнал весенние побеги, опушенные пучками длинной хвои. Нижние ветви стелются по земле. Гималайский кедр – из породы игольчатых, но шелковистая зелень его новорожденной хвои – какие же это «иголки»? В отличие от лиственницы-карамацу он не сбрасывает старые иглы по осени, но все равно его молодые побеги создают сказочное впечатление.

– Оплошал я перед сыном Отомо, – вне всякой связи пробормотал Такитиро. – Он в работе превзошел отца, а уж глаз такой наметанный: все видит насквозь.

Само собой, Сигэ и Тиэко ничего не поняли из его слов.

– Вы встречались с Хидэо? – спросила Тиэко, а Сигэ лишь добавила: – Говорят, он хороший мастер.

Они знали, что Такитиро не любит расспросов.

Пройдя справа от фонтана и повернув налево, они увидели что-то вроде детской площадки. Оттуда доносились веселые детские голоса, а на лужайке виднелись немудреные вещи детишек, аккуратно сложенные.

Такитиро и его спутницы ступили под сень деревьев и опять свернули налево. Неожиданно их глазам открылось целое поле тюльпанов. Тиэко даже вскрикнула, завидев столько цветов: красные, желтые, белые, черные, темно-лиловые, как камелии. Цветы были крупные, каждый сорт на своей делянке.

– Пожалуй, узор из тюльпанов вполне подошел бы для кимоно в новом стиле, хотя прежде я никогда не согласился бы на такую безвкусицу… – вздохнул Такитиро.

Если распростершиеся у самой земли ветви гималайского кедра с его нежной хвоей можно уподобить распущенному хвосту павлина, то с чем сравнить это многоцветие тюльпанов? – думал Такитиро. Их цвет как бы окрашивал воздух, проникал в самые глубины его существа.

Сигэ отошла от мужа и прижалась плечом к Тиэко. Как ни странно, внимание Тиэко привлекали в эту минуту не цветы.

– Матушка, видите тех людей, что стоят перед белыми тюльпанами? Не смотрины ли это?

– Ох, и правда…

– Не глядите так откровенно в их сторону. – Девушка потянула Сигэ за рукав.

Перед тюльпановым полем был пруд с карпами.

Такитиро поднялся со скамьи и медленно пошел вдоль делянок с тюльпанами, близко наклоняясь к цветам и чуть не заглядывая в каждый венчик.

– Западные цветы слишком яркие, они надоедают, мне больше по душе бамбуковая роща, – сказал он, возвратившись к своим спутницам.

Тюльпановое поле находилось в низине, окруженной деревьями.

– Тиэко, не кажется ли тебе, что в ботаническом саду есть нечто европейское? – спросил Такитиро.

– Мне трудно судить, но чем-то он действительно напоминает западные сады, – ответила Тиэко. – Вы хотите уйти, но, может, ради матушки побудем здесь еще немного?

Такитиро обреченно двинулся было снова к цветам, но тут его окликнули:

– Никак господин Сада? Ну конечно же, это Сада-сан!

– А, Отомо. Вижу, и Хидэо вместе с тобой. Вот уж не ожидал вас здесь встретить.

– Нет, это для меня неожиданность… – воскликнул Сосукэ, склоняясь в глубоком поклоне. – Люблю гулять по здешней аллее камфорных лавров, едва дождался, когда сад снова откроют! Сегодня я с особым удовольствием прошелся по этой аллее. Здешним лаврам лет пятьдесят, а то и шестьдесят… Извините за невоспитанность моего сына – он вел себя неприлично во время вашего посещения. – Сосукэ вновь склонил голову.

– Молод еще – ему простительно.

– Вы приехали сюда из Сага?

– Я – из Сага, а Сигэ с дочерью – из дома.

Сосукэ приблизился к спутницам Такитиро и склонился в приветствии.

– Хидэо, что ты думаешь об этих тюльпанах? – Голос Такитиро прозвучал чересчур сурово.

– Они живут, – со свойственной ему прямотой ответил юноша.

– Живут?.. Разумеется, живут, но мне неприятно на них глядеть – слишком их много… – Такитиро отвернулся.

Цветы живут… Коротка их жизнь, но они, безусловно, живут. Каждый год появляются на них бутоны. И расцветают. Живут, как живет вся природа… У Такитиро было такое ощущение, словно он опять оплошал перед Хидэо.

– Не мне судить, но, думаю, узор из тюльпанов для кимоно или пояса не очень подходит. Впрочем, если его нарисует гениальный художник, то и тюльпаны, пожалуй, обретут на рисунке вечную жизнь, – бросил Такитиро через плечо. – Возьмем рисунки на старинных тканях. Иные из них будут постарше нашей древней столицы. Только кто теперь способен сотворить подобную красоту? Так, одни копии…

– …

– Или – деревья. Ведь и среди них есть такие, что старше нашего города.

– Все это для меня чересчур мудрено. Мое дело – ткать. Изо дня в день. Где уж тут рассуждать о высоких материях? – Хидэо потупился. – Но вот что я думаю: если поставить Тиэко рядом с Мироку[57] в храме Тюгудзи или Корюдзи, насколько прекрасней этих статуй будет она!

– Может, порадовать Тиэко, сказав ей об этом? Хотя подобного сравнения она не заслуживает… Эх, Хидэо! Девушка так быстро превращается в старуху. Так быстро!

– Вот я сказал: тюльпаны живут, – с силой заговорил Хидэо. – Пора цветения столь коротка, но в этом быстротечном мгновении – вся полнота жизни. Разве не так? И именно сейчас наступила эта пора.

– Согласен. – Такитиро вновь повернулся к юноше.

– Я не собираюсь ткать такие пояса, которые остались бы для наших внучек и правнучек. Я буду делать такие, чтобы девушка сказала: вот это для меня – и с радостью носила бы их сегодня, сейчас, когда она в расцвете молодости.

– Прекрасная мысль, – кивнул Такитиро.

– Вот почему я и сказал, что тюльпаны живут. Они сейчас в полном расцвете, но кое-где уже опадают лепестки.

– Н-да…

– Ведь и лепестки осыпаются по-разному. Одно дело вишня: настоящая вьюга лепестков, а вот тюльпаны…

– Ты, наверное, имеешь в виду осыпавшиеся лепестки тюльпанов? Скажу одно: мне не по душе тюльпановые поля – слишком уж много ярких цветов, теряется прелесть… Может, все потому, что надвинулась старость?

– Пойдемте отсюда, – предложил Хидэо. – Честно говоря, ко мне не раз приходили с эскизами, просили выткать пояс с узором из тюльпанов, но то были рисунки на бумаге, и я отказывался. А сегодня я воочию полюбовался на живые тюльпаны – и словно прозрел.

Впятером они покинули тюльпановое поле и стали подниматься по каменным ступеням.

Вдоль лестницы протянулась живая изгородь, даже не изгородь, а настоящая стена из кирисимских рододендронов. Рододендроны еще не цвели, но густая, свежая зелень их мелких листочков подчеркивала яркость цветущих тюльпанов.

Сверху открывался вид на сады, где росли древесные пионы – бо́тан и душистые китайские пионы. Они тоже еще не цвели. Пионовые сады казались несколько непривычными – наверное, потому, что появились недавно.

На востоке смутно проступала гора Хиэй.

Почти из любого места в ботаническом саду открывался вид на какую-нибудь гору – на Хиэй либо на Восточную или Северную. Гора Хиэй, видневшаяся за садом душистых пионов, казалась совсем близкой.

– Только вот вершина не видна – туман застилает, – сказал Сосукэ, обращаясь к Такитиро.

– Весенняя дымка скрадывает очертания… – ответил Такитиро, разглядывая гору. – Отомо, тебе не напоминает она о наступлении весны?

– Как вам сказать…

– А может, наоборот, наводит на мысль, что весна уже на исходе?

– Как вам сказать, – повторил Сосукэ. – Весна проходит быстро. Мы не успели даже как следует полюбоваться цветами вишни.

– Ничего нового ты бы для себя не открыл.

Некоторое время они шли молча.

– Отомо, не пройтись ли нам по твоей любимой аллее камфорных лавров? – предложил Такитиро.

– С удовольствием, это мне только в радость. А если и барышня с нами пойдет – тем более. – И Сосукэ оглянулся на Тиэко.

Наверху ветви лавров соединялись, образуя над головой зеленый шатер. Нежные молодые листочки были красноватого оттенка. Несмотря на безветренную погоду, они слегка колебались.

Все пятеро шли молча, лишь изредка обмениваясь короткими фразами. Здесь, под сенью лавров, каждый думал о своем.

Когда Хидэо сравнил Тиэко с самыми прекрасными в Нара и Киото статуями Мироку да еще сказал, что девушка прекрасней, чем они, Такитиро не на шутку встревожился. Неужели Хидэо настолько увлечен его дочерью? Но если девочка выйдет за него замуж, где она станет ютиться? В их мастерской? Будет с утра до ночи сучить нитки?

Он оглянулся. Хидэо что-то оживленно рассказывал Тиэко, а та время от времени согласно кивала.

Вообще-то Тиэко не обязательно идти в дом Отомо. Хидэо можно принять и в нашу семью, подумал Такитиро.

Тиэко – единственная дочь. Можно представить, как будет тосковать Сигэ, если она уйдет в дом мужа. С другой стороны, Хидэо – старший сын у Отомо, и сам Сосукэ признает, что он превзошел отца в мастерстве. Согласится ли он отпустить Хидэо? Но у него ведь есть еще два сына.

И все ж, хотя дела его последнее время пошатнулись, он, Такитиро, оптовый торговец из квартала Накагё. Разве можно сравнить его торговый дом и мастерскую, где всего три ткацких станка, где нет ни одного наемного ткача и работу всю делают вручную сами домашние? Пустяковое дело с точки зрения коммерции. Поглядеть хоть на Асако – мать Хидэо, на жалкую утварь на кухне… Так отчего бы Хидэо, пусть он и старший сын, не прийти в их семью, когда он женится на Тиэко…

– Хидэо серьезный юноша и с характером, – промолвил Такитиро, как бы продолжая вслух беседу с самим собой. – На такого вполне можно положиться, хотя и молод.

– Вы так считаете? Благодарю, – спокойно ответил Сосукэ. – Ничего не скажу: в работе он прилежен, а вот с людьми не ладит… Груб, неотесан… Просто иногда боюсь за него.

– Не это главное, хотя мне тоже на днях, как ты помнишь, от него досталось, – без обиды, скорее даже весело сказал Такитиро. – Не стоит на него сердиться, такой уж нрав… Кстати, почему вы пришли только вдвоем с Хидэо?

– Можно было позвать и младших, но тогда пришлось бы остановить станки. К тому же я подумал: вот походит среди этих лавров, полюбуется природой, может, его характер смягчится…

– Аллея в самом деле чудесная. А знаешь, Отомо, я привел сюда Сигэ и Тиэко, в общем-то, по совету Хидэо.

– Как это? – Лицо Сосукэ выразило недоумение. – Значит, он захотел поглядеть на барышню?

– Нет-нет, вовсе не в этом дело! – Такитиро испуганно замахал руками.

Сосукэ оглянулся. На некотором расстоянии от них шли Хидэо и Тиэко, а вслед за ними – Сигэ.

Когда они вышли за ворота ботанического сада, Такитиро предложил:

– Отомо, поезжайте-ка на нашей машине. Отсюда до Нисидзин рукой подать, а пока она вернется, мы еще немного погуляем вдоль реки…

Сосукэ остановился в нерешительности, но Хидэо сказал:

– Спасибо, мы воспользуемся вашей любезностью.

Сначала он усадил в машину отца.

Машина тронулась, Сосукэ приподнялся с сиденья и вежливо поклонился Такитиро и его спутницам. Хидэо же то ли слегка склонил голову, то ли нет – понять было трудно.

– Забавный юноша, – сказал Такитиро, с трудом подавляя смех: он вспомнил, как влепил ему пощечину. – Тиэко, как тебе удалось увлечь этого юношу беседой? Не иначе он питает слабость к молоденьким девушкам.

Тиэко смущенно опустила глаза:

– Говорил он, а я только слушала. Я и сама сначала подумала: отчего это он так разговорился, а потом мне стало даже интересно…

– Не влюбился ли он в тебя? Знаешь, Хидэо сказал мне, что ты прекрасней статуй Мироку в храмах Тюгудзи и Корюдзи… Представляешь, каков чудак?

Слова отца привели Тиэко в смятение. Ее лицо и даже шея порозовели.

– О чем он рассказывал? – спросил Такитиро.

– Кажется, о судьбе ручных станков в Нисидзин.

– Вот как? О судьбе? – задумчиво произнес Такитиро.

– Конечно, слово «судьба» предполагает разговор непростой, но… в общем, о судьбе, – подтвердила Тиэко.

Они шли вдоль Камогава по дамбе с сосновой аллеей. Такитиро спустился к реке. Здесь, внизу, он вдруг отчетливо услышал звук переливавшейся через плотину воды.

У самой реки на траве сидели молодые парочки; пожилые люди подкреплялись принесенной из дома едой.

На противоположном берегу, пониже шоссе, тянулась прогулочная дорожка. За редкими вишнями, ярко зеленевшими после цветения молодой листвой, виднелась гора Атаго, рядом с ней – Западная, а чуть выше по течению – Северная гора. Там был заповедный участок, где специально сохранялся естественный пейзаж.

– Присядем, – предложила Сигэ.

Неподалеку от моста Китаодзи сушились на траве ткани юдзэн.

– Хорошая нынче весна, – сказала Сигэ, оглядывая окрестности.

– Послушай, какого мнения ты о Хидэо? – обратился к ней Такитиро.

– Что вы имеете в виду?

– Если принять его в нашу семью?..

– Что?! Так сразу?..

– Человек он достойный.

– Это верно, но вы поинтересовались мнением Тиэко?

– Разве она не говорила, что готова во всем беспрекословно подчиняться родителям? Не так ли, Тиэко? – Такитиро повернулся к девушке.

– В таком деле нельзя настаивать. – Сигэ тоже поглядела на Тиэко.

Тиэко сидела на траве, опустив голову. Перед ее глазами всплыл образ Синъити Мидзуки – не нынешнего, а того мальчика, который в праздник Гион ехал на колеснице в старинной одежде храмового прислужника, с подведенными бровями, алыми от помады губами и набеленным лицом. Таким его вспомнила Тиэко. В ту пору она и сама была несмышленой девчушкой.

Криптомерии на Северной горе

Еще исстари, с Хэйанских времен, так повелось в Киото: когда говорят «гора» – это значит прежде всего гора Хиэй, а когда говорят «празднество» – в первую очередь подразумеваются праздники храма Камо.

Минул уже Праздник мальвы[58], который отмечают пятнадцатого мая.

С тысяча девятьсот пятьдесят шестого года в Праздник мальвы к торжественному шествию во главе с императорским послом добавилась процессия, возглавляемая юной принцессой, – в память о старинном ритуале, когда принцесса, прежде чем посвятить себя служению в храмах Камо, совершает омовение в реке Камогава. В церемониальном наряде из двенадцати кимоно принцесса восседает в возке, запряженном быками. За ней следуют в паланкинах придворные дамы, а также служанки, отроковицы и музыканты. Эта процессия придает празднеству особую красочность благодаря богатству нарядов и молодости принцессы, в роли которой выступает девушка, выбираемая из студенток колледжей. Иногда выбор падал и на подружек Тиэко. В этих случаях она вместе с другими девушками отправлялась на дамбу у Камогава поглядеть на процессию.

В Киото, где такое множество старинных буддистских и синтоистских храмов, чуть ли не каждый день отмечаются большие или малые храмовые празднества. Взглянуть хотя бы на майский календарь – ни одного дня без праздника!

В павильонах или на открытом воздухе устраиваются чайные церемонии, там и сям поднимается парок от котлов с горячей пищей…

Но в нынешнем году Тиэко даже Праздник мальвы и тот пропустила. Май выдался необычайно дождливым, к тому же ее с самого детства столько раз водили на этот праздник…

Тиэко особенно любила цветы, но ей нравились и молодые листочки, свежая зелень деревьев. Она любовалась молодыми листьями кленов в Такао, с удовольствием посещала и окрестности Вакаодзи.

– Матушка, нынче мы не видели даже сбора чая, – сказала Тиэко, заваривая чай нового урожая из Удзи.

– Сбор еще не кончился, – возразила Сигэ.

– Разве?

Позвонила ее подружка Масако:

– Тиэко, поедем в Такао поглядеть на клены. Сейчас там безлюдно – не то что осенью…

– Не поздно ли?

– Самое время – там ведь прохладней, чем в городе.

– Хорошо, – согласилась Тиэко, потом, будто вспомнив о чем-то, сказала: – После того как мы побывали в Хэйан-дзингу, надо было бы еще пойти к вишням на горе Сюдзан, а мы совсем позабыли о них. Помнишь ту старую вишню?.. Жаль, теперь уже поздно. Но самое время полюбоваться криптомериями на Северной горе. От Такао туда рукой подать. Знаешь, когда я гляжу на стройные, устремленные в небо криптомерии на Северной горе, душа замирает. Поедем потом туда, так захотелось вдруг поглядеть на эти удивительные деревья – больше, чем на клены в Такао.

Добравшись до Такао, Тиэко и Масако решили полюбоваться кленами не только возле храма Дзингодзи, но и близ храмов Саймёдзи в Макиноо и Кодзандзи в Тоганоо.

Подъем в Дзингодзи и Кодзандзи довольно крут, и Масако, в легком летнем платье и туфлях на низких каблуках, с беспокойством поглядывала на Тиэко, которая была в кимоно, затянутом широким поясом. Но на лице Тиэко не видно было признаков усталости.

– Чего это ты так засмотрелась? – спросила Тиэко.

– До чего же хороша! – прошептала Масако.

– Верно, удивительно красива! – воскликнула Тиэко, глядя на видневшуюся далеко внизу реку Киётаки. – А здесь прохладней, чем я думала.

– Да ведь я… – давясь от смеха, проговорила Масако, – я имела в виду тебя, а не речку.

– …

– И откуда только берутся такие красавицы?

– Перестань, прошу тебя.

– Скромное кимоно среди яркой зелени только оттеняет твою красоту. Правда, тебе и нарядное было бы к лицу…

В тот день Тиэко надела лиловое кимоно приглушенных тонов и широкий пояс из ситца, которым щедро оделил ее отец.

Тиэко не спеша поднималась по каменным ступеням. Пока Масако восхваляла ее красоту, она думала о портретах Сигэмори Тайра и Ёритомо Минамото[59] в храме Дзингодзи – тех самых портретах, которые Андре Мальро назвал мировыми шедеврами. Она вспомнила, что на лбу и на щеках Сигэмори еще сохранились следы красной краски.

Масако и прежде не раз откровенно восхищалась красотой Тиэко.

В храме Кодзандзи Тиэко любила глядеть на горы с просторной галереи святилища Исимидзуин. Ей нравилась и тамошняя картина, на которой был изображен основатель храма – святой Мёэ, предающийся медитации, сидя на дереве. Там же, в храме, была выставлена копия свитка Тёдзюгига – юмористических картинок из жизни птиц и зверей. Монахи угостили девушек чаем.

Масако не бывала дальше храма Кодзандзи. Здесь, в общем-то, кончался туристский маршрут. Тиэко же помнила, как однажды отец повез ее дальше, и они любовались вишнями на горе Сюдзан и нарвали целую охапку полевого хвоща. Стебли хвоща были сочные и длинные. Потом она и сама, когда приезжала в Такао, доходила до деревни на Северной горе, где росли криптомерии. Теперь деревня влилась в Киото и стала городским кварталом. В квартале всего сто двадцать – сто тридцать дворов, и, пожалуй, по многим признакам правильнее по-прежнему называть его деревней.

– Я стараюсь где только можно ходить пешком, – сказала Тиэко. – А здесь так хорошо, и дорога дивная.

Крутые горы вплотную подступали к реке Киётаки. Девушки прошли еще немного вперед и увидели чудесную рощу криптомерий. Деревья росли стройными рядами. С первого взгляда можно было догадаться, что за ними тщательно ухаживают. Из этого ценного дерева изготовляют бревна, и только в этой деревне умеют искусно их обрабатывать.

По-видимому, был час отдыха, и женщины, обрубавшие ветви на криптомериях, сидя в тени деревьев, отдыхали.

Масако обратила внимание на одну девушку и не сводила с нее глаз, словно завороженная.

– Погляди на нее, Тиэко. Она удивительно на тебя похожа, – прошептала Масако.

На девушке были темно-синее кимоно в белый горошек и шаровары. Рукава подвязаны тесемками, поверх кимоно – передник, на руках – перчатки, прикрывающие только тыльную часть руки. Передник круговой, с разрезами по бокам. Тесемки и узкий пояс – красных тонов. Голова повязана полотенцем. Остальные были одеты так же.

Они напоминали женщин из Охара или Сиракава, ездивших в город торговать вразнос, но одеты – по-другому. В такой одежде японки трудятся в поле или в горах.

– В самом деле, она так на тебя похожа! Удивительно! Да ты вглядись.

– Правда? – Тиэко бросила на девушку мимолетный взгляд. – До чего беспокойный ты человек, Масако!

– Пусть так, но погляди, как она хороша!

– Ну, хороша, что из этого…

– Можно подумать, будто она твое незаконное дитя.

– Ну, это уж слишком! – рассердилась Тиэко.

Масако поняла, что выразилась не слишком удачно, но, подавив рвавшийся наружу смешок, все же добавила:

– Встречаются люди, похожие друг на друга, но такое сходство!..

Девушка спокойно прошла вместе с подругами мимо них. Повязанное на голове полотенце было низко надвинуто на лоб и наполовину прикрывало щеки, поэтому трудно было как следует разглядеть ее лицо. Откуда Масако могла догадаться об их сходстве?

Тиэко часто бывала в этой деревне, не раз наблюдала, как вслед за мужчинами, которые обдирали с бревен кору, к работе приступали женщины, подчищали бревна и тщательно полировали их промытым в кипятке или в обыкновенной воде песком, который брали у водопада Бодай. Смутно она помнила этих женщин, поскольку видела, как они работают на обочине дороги, да и не так много женщин было в этой маленькой деревушке, чтобы их не запомнить, но Тиэко, само собой, каждую из них в особенности не разглядывала.

Масако проводила взглядом девушек.

– И все-таки сходство поразительное, – повторила она, слегка наклонив голову, и внимательно посмотрела на Тиэко – будто проверяла себя.

– В чем сходство? – спросила Тиэко.

– Трудно сказать, что похоже – нос, глаза? Скорее, есть что-то общее во всем облике, хотя, прости, пожалуйста, разве можно сравнивать барышню из городского квартала Накагё с девушкой из горной деревушки?

– Будет тебе!

– Хорошо бы пойти за ней следом, поглядеть, где она живет, – спохватилась Масако.

При всей своей легкомысленности Масако вовсе не собиралась следовать за девушкой до ее дома. Просто сболтнула – и все. Но Тиэко замедлила шаги, она почти остановилась, поглядывая то на росшие на горе криптомерии, то на дома с прислоненными к ним бревнами.

Равные по толщине, белые, отполированные бревна были красивы.

– Прямо произведения искусства, – сказала Тиэко.

– Я слышала, такие бревна используют при возведении павильонов для чайных церемоний, их отправляют даже в Токио и на Кюсю…

Бревна стояли аккуратными рядами, касаясь края стрехи. Лежали они и на вторых этажах, где сушилось белье. С изумлением взирая на них, Масако сказала:

– Такое впечатление, будто хозяева дома живут среди бревен.

– Зря беспокоишься, – засмеялась Тиэко. – Уверяю тебя, позади этого склада бревен есть отличное жилище.

– Ты погляди, на втором этаже они сушат выстиранное белье…

– Всему-то ты удивляешься, да к тому же вечно спешишь с выводами – то о том, как живут местные жители, то о моем удивительном сходстве с этой девушкой…

– Это разные вещи. – Масако сразу посерьезнела. – Неужели тебя огорчило, что я заметила ваше сходство?

– Нисколечко… – ответила Тиэко и в тот же миг внезапно вспомнила ее глаза. У этой здоровой, привыкшей к тяжелому труду девушки в глазах затаилась глубокая, неизбывная печаль. – Женщины этой деревни такие работящие, – промолвила Тиэко, словно пытаясь уйти от чего-то, внушавшего ей неосознанное беспокойство.

– Ничего удивительного! Многие женщины трудятся наравне с мужчинами. Возьми крестьян или хотя бы зеленщиков и торговцев рыбой, – непринужденно сказала Масако. – Барышни вроде тебя, Тиэко, чересчур близко все принимают к сердцу.

– Вроде меня? Но я тоже буду работать. А ты?

– А я не желаю, – отрезала Масако.

– Эх, показать бы тебе, как трудятся эти деревенские девушки, – сказала Тиэко, вновь обратив взор на росшие на горе криптомерии. – Наверное, там уже началась обрубка.

– А что это такое – обрубка?

– Чтобы из криптомерии получить хорошие бревна, заранее обрубаются лишние ветки. Чаще всего обрубщики пользуются лестницей, но бывает, перескакивают с одного дерева на другое, как обезьяны…

– Но это же опасно!

– Некоторые как взберутся на деревья с утра, так и не спускаются на землю до самого обеда…

Масако тоже поглядела на криптомерии. Их прямые и стройные стволы были и вправду красивы. Метелки зеленой листвы на их макушках казались отсюда игрушечными.

Горы здесь высоки, но не слишком рассечены. И ровные стволы криптомерий, возвышающихся на гребнях гор, создают необыкновенное впечатление. Их стройные ряды уже чем-то напоминают архитектуру будущих павильонов для чайных церемоний.

По обе стороны реки Киётаки горы круто обрываются, будто падают в узкое ущелье.

Обилие влаги благодаря часто выпадающим дождям и незначительное количество жарких солнечных дней способствуют тому, что из криптомерии получается отменный строительный материал.

Высокие горы – естественная преграда для ветра. А сильные ветры для криптомерии опасны. Они размягчают древесину, лишают ее упругости, и тогда стволы деревьев искривляются, теряют стройность.

Дома деревни располагались у подножия горы, вытянувшись в линию вдоль берега.

Тиэко и Масако прошли до конца деревни, потом возвратились обратно.

Близ некоторых домов женщины полировали бревна. Смоченные водой стволы тщательно обрабатывались речным песком. Мелкий песок, похожий на светло-коричневую глину, добывался со дна реки, куда низвергался водопад Бодай.

– Что вы будете делать, когда песок кончится? – спросила Масако.

– А он не кончится. Дождь смывает песок в водопад, он падает вместе с водой и оседает на дне, – ответила пожилая женщина.

До чего же они беззаботны, подумала Масако. Глядя, как споро работали женщины, Масако убеждалась в правоте Тиэко. Бревна были толщиной в пять-шесть сун и, по-видимому, предназначались для опорных столбов.

Отполированные бревна обмывали водой, сушили, затем оборачивали бумагой или соломой и отправляли заказчикам.

Кое-где криптомерии росли у самого каменистого ложа реки Киётаки.

Криптомерии в горах и бревна, выстроившиеся вдоль деревенских жилищ, напомнили Масако о тщательно ухоженных, выкрашенных индийской охрой деревянных решетках старинных домов Киото.

Девушки сели в автобус на остановке в начале деревни, откуда открывался вид на водопад Бодай. Некоторое время они ехали молча.

– Хорошо бы дочерей человеческих воспитывали столь же прямыми, как эти криптомерии, – прервала молчание Масако.

– С нами так не нянчатся, как с этими деревьями, – рассмеялась Тиэко. – Скажи, Масако, ты по-прежнему встречаешься?

– Встречаюсь… Сидим на травке на берегу Камогава.

– …

– В Киямати последнее время стало много посетителей. Туда теперь и электричество провели. Но мы сидим на бережку, спиной к харчевне, и посетители нас не замечают.

– Сегодня вечером тоже?..

– Да, у нас свидание в половине восьмого.

Тиэко, кажется, позавидовала такой свободе.

Тиэко ужинала с родителями в дальней комнате, выходившей во внутренний двор.

– Сегодня от господина Симамура прислали сасама-кидзуси[60] из харчевни «Хёмаса», поэтому я приготовила только суп, – оправдывалась Сигэ.

– Угу, – пробормотал Такитиро.

Сасама-кидзуси с кусочками морского окуня – его любимое блюдо.

– Наша главная повариха сегодня поздновато возвратилась домой: ездила с Масако поглядеть на криптомерии на Северной горе…

– Угу.

На блюде из Имари[61] горкой лежали сасама-кидзуси. Разворачивая сложенные треугольником листья бамбука, Такитиро с аппетитом поедал рисовые колобки, на которых лежали тонко нарезанные кусочки морского окуня. Суп был из высушенных пенок бобового молока с грибами сиитакэ.

В лавке Такитиро еще поддерживался дух старинных оптовых лавок Киото, как сохранялась на фасаде дома выкрашенная индийской охрой решетка, но теперь их торговое заведение преобразовано в компанию, а работники, от приказчика до посыльных, числились акционерами и ходили в лавку как на службу. Лишь два-три ученика родом из Оми жили постоянно при лавке, снимая комнату на втором этаже. Поэтому в час ужина в дальних комнатах царила тишина.

– Скажи, Тиэко, отчего ты так часто ездишь в деревню на Северной горе? – спросила Сигэ.

– Там криптомерии так красиво растут, все они прямые, стройные. Ах, хорошо бы и людские сердца были такими же.

– Но разве ты не такая? – удивилась Сигэ.

– Увы, нет во мне той прямоты…

– Послушай, Сигэ, – вмешался Такитиро, – сколь бы ни был человек прям и откровенен, он существо думающее и размышляет о самых разных вещах.

– …

– Но это и хорошо. Слов нет, прекрасны девушки, похожие на прямые и стройные криптомерии, но таких нет в природе, а если бы и были, нелегко пришлось бы им в жизни. Пусть дерево кривое, главное, чтобы оно выросло и стало большим. Так я думаю… Взять хотя бы старый клен в нашем саду. Взгляните на него…

– Зачем ты втолковываешь это нашей девочке? – недовольно сказала Сигэ.

– Знаю, знаю! Тиэко никогда не кривит душой…

Тиэко молча поглядела в сад, потом с грустью в голосе прошептала:

– Сила какая таится в этом клене… Увы, у Тиэко ее не больше, чем в фиалках, приютившихся на его стволе… Ой, глядите, а фиалки уже отцвели.

– И правда, – воскликнула Сигэ. – Но ведь будущей весной они опять расцветут…

Тиэко чуть-чуть опустила глаза, и ее взгляд остановился на христианском фонаре. При свете, падавшем из комнаты, старый фонарь со святым ликом был почти не виден, но ей вдруг захотелось помолиться.

– Матушка, скажите правду: где я родилась?

Сигэ и Такитиро переглянулись.

– Под цветущими вишнями в Гион, – решительно ответил Такитиро.

Родилась в Гион под цветущими вишнями… Похоже на Лучезарную деву Кагуя-химэ из «Повести о старике Такэ-тори»[62], которую нашли в коленце бамбука.

Значит, подобно Кагуя-химэ, следует, наверное, ожидать посланца с луны, подумала в шутку Тиэко, но промолчала.

Подкинули ее или похитили – все равно Сигэ и Такитиро не знали, где она родилась. Не знали они, наверное, и ее настоящих родителей.

Тиэко раскаивалась: зачем она затеяла столь неуместный разговор, но ей казалось, что не следует сейчас просить за это прощения у Такитиро и Сигэ. Отчего же она так внезапно спросила о себе? Она и сама не знала. Может, вспомнила девушку из деревни на Северной горе, на которую она, по словам Масако, так похожа…

Тиэко не знала куда девать глаза и уставилась на вершину старого клена. Ночное небо слабо светилось – то ли луна взошла, то ли где-то происходило большое гулянье.

– Небо как в летнюю пору… – сказала Сигэ, глядя поверх клена. – Запомни, Тиэко, ты родилась здесь. Пусть не я тебя родила, но на свет появилась ты в этом доме.

– Да, да! – согласно кивнула Тиэко.

В храме Киёмидзу она сказала правду Синъити: ее не похитили в парке Маруяма под цветущими вишнями, а подкинули у входа в лавку Такитиро. Он и подобрал ее там.

С тех пор минуло двадцать лет. Такитиро тогда было за тридцать, и он не отказывал себе в развлечениях. Поэтому Сигэ не сразу поверила его объяснению, когда он появился с младенцем на руках.

«Не пытайся изворачиваться… Ясно как белый день: это от одной из твоих знакомых гейш».

«Несусветная чушь! – Такитиро даже побагровел от возмущения. – Лучше погляди, во что закутана девочка. Ну, как? Ты и теперь будешь настаивать, что это ребенок от гейши?» Он протянул младенца жене.

Сигэ взяла девочку на руки и прижалась щекой к ее холодному личику.

«Что нам с ней делать?» – спросила она.

«Пойдем в дом, там все спокойно обсудим. Чего стоишь как истукан!»

«Она совсем еще малютка, должно быть, всего несколько дней как родилась».

Отец и мать девочки были неизвестны, и записать ее как приемную дочь Такитиро не имел права – на то требовалось согласие родителей. Тогда он зарегистрировал ее в книге посемейных записей как наследницу супругов Сада. Девочку назвали Тиэко.

В народе говорят: если в семье усыновляют ребенка, обязательно появится на свет и свой собственный. Но у Сигэ так не получилось, и супруги Сада посвятили себя воспитанию единственной дочери. Прошло много лет, и их все меньше заботило, кто настоящие родители, подкинувшие девочку. Они даже не знали, живы ли те.

В тот раз уборка после ужина много времени не потребовала, и Тиэко быстро справилась с ней одна: собрала листья бамбука, в которые были завернуты рисовые колобки с рыбой, и вымыла чашки из-под супа.

Потом она поднялась на второй этаж в свою спальню и стала разглядывать альбомы с репродукциями Пауля Клее и Шагала, которые отец брал с собою в Сага. Незаметно она задремала, но вскоре проснулась от собственного крика.

– Тиэко, Тиэко! Что с тобой? – донеслось из соседней комнаты. Тиэко еще не успела ответить, как раздвинулись фусума и вошла Сигэ. – Наверное, плохой сон приснился – ты так кричала. – Сигэ присела на постель Тиэко и включила ночник у изголовья.

Тиэко привстала – еще во власти ночного кошмара.

– Ой, да ты вся в поту. – Сигэ взяла с туалетного столика марлевое полотенце, вытерла ей лоб, потом грудь. Девушка не противилась. До чего же хороша эта юная белая грудь, подумала Сигэ.

– Вытри под мышками, – сказала она, протягивая полотенце.

– Спасибо вам, матушка.

– Страшный был сон?

– Ага. Мне приснилось, будто я падаю с высоты, медленно лечу вниз сквозь зловещий зеленый сумрак, а дна все нет.

– Такие кошмары бывают у многих: падаешь, падаешь без конца в бездонную пропасть.

– …

– Как бы ты не простудилась, Тиэко. Может, сменишь ночное кимоно?

Тиэко кивнула. Она еще не вполне очнулась и с трудом стояла на непослушных ногах.

– Не надо, не надо, я сама принесу.

Тиэко, немного стесняясь матери, быстро сменила спальное кимоно и начала складывать снятое.

– Оставь, все равно его надо выстирать. – Сигэ взяла у нее из рук кимоно и кинула на стоявшую в углу вешалку. Потом снова присела у изголовья.

– Нет ли у тебя жара? – Сигэ пощупала лоб Тиэко. Лоб был холодный. – Наверно, ты просто устала от поездки в деревню.

– …

– У тебя нездоровый вид. Пожалуй, принесу свою постель и лягу рядом.

– Спасибо, матушка, не беспокойтесь. Мне уже хорошо, идите отдыхать.

– Что-то не верится. – Сигэ отогнула одеяло и прилегла на край постели. Тиэко подвинулась, давая ей место. – Ты уже совсем взрослая, даже неловко спать с тобой в одной постели. Наверно, не усну.

Но Сигэ заснула первая. Тиэко выпростала руку из-под одеяла и осторожно, чтобы не разбудить мать, погасила свет. Ей не спалось.

Сон, который видела Тиэко, был длинный. Матери она рассказала лишь о самом его конце.

Вначале он был приятен и похож на явь. Ей снилось, как они с Масако приехали в деревню на Северной горе и любуются криптомериями. Масако ей говорит, как она похожа на ту девушку, но во сне это сходство занимает ее гораздо сильнее, чем наяву тогда в деревне.

В конце сна она стала проваливаться куда-то вниз сквозь зеленый сумрак… Откуда он? Быть может, от рощи криптомерий на Северной горе?

Такитиро нравились состязания в рубке бамбука, устраиваемые храмом Курама. То был по-настоящему мужской праздник.

Такитиро посещал эти состязания с юных лет, и они не были ему в новинку, но в нынешнем году он решил взять с собой Тиэко. Тем более что другой праздник – знаменитый Праздник огня в Курама – на этот раз не отмечали из-за нехватки денег.

Такитиро опасался ненастной погоды: состязание дровосеков обычно происходило в самый разгар цую[63].

Девятнадцатого июня был настоящий ливень – слишком сильный даже для сезона дождей.

– Такой ливень долго не продлится – завтра обязательно распогодится, – повторял Такитиро, поглядывая на небо.

– Отец, я вовсе не боюсь дождя, – успокаивала его Тиэко.

– Знаю, – ответил Такитиро, – но если не будет хорошей погоды…

Двадцатого весь день не переставая моросил дождь.

– Закройте двери и окна, – приказал Такитиро служащим в лавке. – Иначе весь товар отсыреет.

– Отец, выходит, мы не поедем? – спросила Тиэко.

– Пожалуй, отложим до будущего года. Гору Курама сейчас всю заволокло туманом…

В состязаниях обычно участвуют не монахи, а простые миряне. Подготовка к ним начинается восемнадцатого июня: отбирают по четыре ствола женского и мужского бамбука, которые закрепляются между бревнами, поставленными справа и слева от входа в главное святилище храма. У мужских деревьев оставляют листья, но обрезают корни, женские оставляют с корнями.

По традиции участники состязания, расположившиеся слева от входа в святилище – если повернуться к нему лицом, – называются командой из Тамба, а справа – командой из Оми[64].

Каждый участник надевает традиционную одежду из грубого шелка, обувает соломенные сандалии на шнурках, подвязывает рукава тесемками, опоясывается двумя мечами, голову обматывает кэса[65], сшитым из пяти лоскутьев, к пояснице прикрепляет листья нандины и берет в руки тесак в парчовых ножнах. Предводительствуемые глашатаем, расчищающим путь, участники состязания направляются к вратам храма.

Примерно в час пополудни монах в старинном одеянии гудит в раковину, возвещая начало состязания. Два юных послушника, обращаясь к настоятелю храма, нараспев провозглашают:

– Поздравляем с праздником рубки бамбука!

Затем они подходят к расположившимся слева и справа от главного святилища участникам состязания и говорят:

– Желаем успеха команде Оми!

– Желаем успеха команде Тамба!

Следует процедура выравнивания стволов бамбука, после чего послушники извещают настоятеля:

– Выравнивание окончено.

Монахи входят в святилище и читают сутры. Вокруг за неимением цветов лотоса[66] разбрасывают ранние хризантемы.

Настоятель спускается с возвышения, раскрывает веер из кипарисовика и трижды поднимает и опускает его. Это знак к началу состязаний.

С возгласами «Хо!» участники состязаний по двое подходят к стволам бамбука и разрубают их на три части.

Это состязание и хотел Такитиро показать Тиэко. Как раз в тот момент, когда он все еще колебался, ехать ли в такой дождь в Курама, пришел Хидэо. Под мышкой у него был небольшой сверток, завязанный в фуросики.

– Вот пояс для барышни. Наконец-то я его выткал.

– Пояс?.. – с недоумением спросил Такитиро. – Пояс для дочери?

Хидэо отступил на шаг и вежливо поклонился, коснувшись ладонями пола.

– С узором из тюльпанов?.. – весело спросил Такитиро.

– Нет, по эскизу, который вы создали в Сага, – серьезно ответил Хидэо. – В тот раз я по молодости нагрубил вам. Искренне прошу прощения, господин Сада.

– Напротив, Хидэо, я должен благодарить тебя. Ведь ты раскрыл мне глаза, – возразил Такитиро.

– Я принес пояс, который вы просили выткать, – повторил Хидэо.

– О чем ты? – Такитиро удивленно воззрился на юношу. – Ведь тот эскиз я выкинул в речку, что протекает у вашего дома.

– Значит, выкинули?.. – Хидэо был вызывающе спокоен. – Но вы дали мне возможность поглядеть на него, и я запомнил рисунок.

– Вот это мастер! – воскликнул Такитиро, но сразу помрачнел. – Послушай, Хидэо, с какой стати ты выткал пояс по рисунку, который я выбросил? С какой стати, я тебя спрашиваю? – Такитиро охватило странное чувство, которое не было сродни ни печали, ни гневу. Превозмогая себя, он добавил: – Разве не ты говорил, что в эскизе нет гармонии и душевной теплоты, что от него веет беспокойством и болезненностью?

– …

– Поэтому я и выкинул его, едва выйдя из вашего дома.

– Господин Сада, умоляю вас: простите великодушно, – Хидэо вновь склонился в поклоне, коснувшись руками пола, – в тот день я с утра занимался нудной работой, устал и был зол на весь свет.

– Со мной тоже творилось что-то неладное. В монастыре, где я схоронился, в самом деле мне никто не мешал. Там тихо – одна лишь пожилая настоятельница да приходящая старуха-служанка, а такая тоска, такая тоска… К тому же дела в лавке последнее время идут из рук вон плохо, и вдруг ты мне все это выкладываешь… А поделом! Какая надобность мне, оптовику, рисовать эскизы, да еще новомодные?

– И я о многом передумал. Особенно после встречи с вашей дочерью в ботаническом саду.

– …

– Извольте хотя бы взглянуть на пояс. Не понравится, возьмите ножницы и разрежьте его на куски.

– Показывай, – буркнул Такитиро. – Эй, Тиэко, поди-ка сюда.

Тиэко, сидевшая за конторкой рядом с приказчиком, сразу же откликнулась на зов.

Насупив густые брови, сжав губы, Хидэо с решительным видом положил на циновку сверток, но его пальцы, развязывавшие фуросики, слегка дрожали.

– Взгляните, барышня, это пояс по рисунку вашего отца, – обратился он к Тиэко с поклоном и замер. Тиэко отвернула край пояса.

– Ах, верно, рисунки Клее подсказали вам, отец, этот эскиз? Там, в Сага?

Она отвернула еще немного и приложила к коленям.

– Замечательно!

Такитиро молчал, состроив кислую мину, однако же в глубине души был поражен памятью Хидэо, запомнившего рисунок до последней черточки.

– Отец! Пояс в самом деле чудесный, – воскликнула Тиэко с нескрываемым восхищением.

Она пощупала пояс и, повернувшись к Хидэо, сказала:

– Добротно выткано.

– Благодарю, – ответил Хидэо, потупившись.

– А можно весь поглядеть?

Хидэо кивнул.

Тиэко встала и во всю длину развернула пояс на полу. Потом положила руку отцу на плечо и принялась разглядывать работу Хидэо.

– Ну как, отец? – спросила она.

– …

– Разве он не хорош?

– Тебе в самом деле нравится?

– Да, спасибо вам, отец.

– А ты погляди на него повнимательней.

– Рисунок новый, необычный… Пояс чудесный, нужно только подходящее кимоно… Прекрасная работа!

– Вот как? Ну, если тебе он понравился, поблагодари Хидэо.

– Спасибо вам, Хидэо. – Она поклонилась.

– Тиэко, – обратился к ней отец. – Чувствуется ли в узоре на поясе гармония, душевная теплота?

Вопрос Такитиро застал девушку врасплох.

– Гармония? – переспросила она и снова поглядела на пояс. – Вы сказали «гармония»? Ну… это зависит от кимоно и от человека, который будет пояс носить… Правда, последнее время нарочно стали придумывать одежду с дисгармоничным узором…

– Угу. – Такитиро кивнул. – Видишь ли, когда я показал свой рисунок Хидэо и спросил его мнение, он ответил, что в нем нет гармонии. И я выкинул его в речку около их мастерской.

– …

– И все же Хидэо выткал пояс в точности по моему рисунку. Разве что расцветку нитей подобрал несколько иную.

– Простите за вольность, господин Сада. – Хидэо вновь поклонился. – Барышня, не сочтите за труд, примерьте пояс, – обратился он к Тиэко.

– На это кимоно?.. – Тиэко поднялась с циновок и обернула пояс вокруг талии. И сразу же вся ее прелесть проступила необыкновенно ярко. У Такитиро просветлело лицо.

– Барышня, это произведение вашего отца! – воскликнул Хидэо. Глаза его радостно сияли.

Праздник Гион

Тиэко вышла из дому с большой корзиной для провизии. Она направилась вверх по улице Оикэ к харчевне «Юбахан» в квартале Фуя, но невольно остановилась, заглядевшись на небо. Весь небосвод от горы Хиэй до Северной горы полыхал, будто охваченный пожаром.

Летом день долог; еще слишком рано для вечерней зари, да и сам цвет неба не производил грустного впечатления, как это бывает перед закатом. Языки пламени бушевали в небе, разливаясь во всю его ширь.

Ах, да что же это такое?! Никогда не видела… – Она вынула зеркальце и поглядела на свое лицо, окруженное в зеркальце огненными облаками. – Никогда не забуду… Это надо запомнить на всю жизнь, – прошептала она.

Горы Северная и Хиэй казались темно-синими на фоне красного неба.

В харчевне «Юбахан» для Тиэко уже были приготовлены высушенные пенки бобового молока, а также ботан-юба и яватамаки.

– Добро пожаловать, барышня, – приветствовала Тиэко хозяйка харчевни. – Столько заказов по случаю праздника Гион – ни минутки свободной. Даже на старинных клиентов едва хватает времени, а остальным приходится просто отказывать.

Эта харчевня работает исключительно по заказам. В Киото есть такие заведения, кондитерские в том числе.

– Поздравляю вас с праздником, барышня, и благодарю – вот уже сколько лет нас не забываете. – Хозяйка доверху наполнила корзину Тиэко. Она положила яватамаки и ботан-юба – трубочки из высушенных пенок бобового молока: первые – с листьями лопушника, вторые – с плодами дерева гинкго.

Харчевне «Юбахан» уже более двухсот лет. Она счастливо избежала пожаров, которые прежде часто случались во время праздников огня, и сохранилась в прежнем виде – лишь кое-где немного подновили: в оконце на крыше вставили стекло да печи, в которых готовили бобовые пенки, обложили кирпичом – прежде они были похожи на обыкновенные корейские каны[67].

– Раньше, когда пользовались углем, сажа попадала на пенки, поэтому теперь мы заменили уголь опилками, – объяснила ей однажды хозяйка.

Из котлов, отгороженных друг от друга квадратными медными листами, ловко извлекали палочками из бамбука слегка затвердевшие пенки бобового молока и подвешивали на бамбуковые перекладины. По мере того как пенки высушивались, их перекидывали с нижних перекладин на верхние.

Тиэко прошла в глубину кухни, где был старинный опорный столб. Она помнила, как мать всякий раз поглаживала его, когда они приходили сюда вместе.

– Из какого он дерева? – спросила Тиэко у хозяйки.

– Из кипарисовика. Он высокий, до самой крыши, и прямой как стрела.

Тиэко ласково коснулась столба и вышла наружу. На обратном пути она услышала громкую музыку: репетировали музыканты, готовясь к празднику Гион.

Приезжие из провинции привыкли считать, что праздник Гион длится всего один день – семнадцатое июля, когда по городу движется процессия ямабоко[68]. Жители Киото обычно собираются у храма накануне – в предпраздничную ночь.

В действительности же праздник Гион длится весь июль. Первого июля в каждом квартале, который готовит свой ковчег, тянут жребий, кому восседать на ковчеге, повсюду слышится праздничная музыка.

Каждый год процессию ковчегов открывает нагината-боко[69], на котором едут мальчики в одеждах храмовых послушников. Второго и третьего июля определяется, опять-таки с помощью жребия, порядок следования остальных ковчегов. Этой церемонией руководит мэр города.

Ковчеги изготовляют в начале месяца, а десятого июля на мосту Четвертого проспекта у реки Камогава происходит церемония их «омовения». Хотя и называется это «омовением», на самом же деле настоятель храма просто опускает ветку священного деревца сакаки в воду и кропит ею ковчеги.

Одиннадцатого июля в святилище Гион собираются мальчики, которым предстоит восседать на ковчеге, открывающем процессию. Они подъезжают на лошадях в особых шелковых куртках – суйкан – и высоких головных уборах из накрахмаленного шелка – татээбоси. После богослужения они отправляются на церемонию присвоения пятого ранга, за которым следует ранг тэндзёбито – придворного, которому разрешен вход в императорский дворец.

В далекие времена верили, что в празднестве наравне участвуют синтоистские и буддистские божества, поэтому справа и слева от послушников теперь иногда усаживают их сверстников, которые олицетворяют бодхисатв Каннон и Сейси[70], хотя праздник-то синтоистский. Кроме того, поскольку послушник получал ранг от бога, считалось, будто он обручился с божеством.

– Не желаю участвовать в такой глупой церемонии, я мужчина! – сердился юный Синъити, когда ему выпало представлять послушника.

У послушников был и свой «отдельный огонь», то есть очаг, на котором им приготовляли пищу отдельно от семьи. Это своего рода очищение.

Теперь оно, правда, упростилось: в пищу послушника просто высекают несколько искр с помощью огнива и кресала. Говорят, когда родственники забывают об этом, сами послушники просят: «Мне искорку, мне искорку!»

Обязанности послушников во время праздника Гион не ограничиваются одним днем, когда они восседают на ковчеге во главе шествия. У них немало разных дел – и нелегких! Надо обойти с приветствиями каждый квартал, где мастерили ковчеги, но и это еще не все. Словом, праздник Гион – круглый месяц и у послушника хлопот весь месяц сверх головы.

Семнадцатое июля – день шествия ковчегов, но для жителя старой столицы шестнадцатое – канун праздника – таит, кажется, гораздо большую прелесть. Праздник Гион приближался.

В лавке Тиэко сняли решетку, украшавшую фасад дома, чтобы ее подновить.

Тиэко всю жизнь провела в Киото, да и лавка ее родителей – недалеко от Четвертого проспекта. Если еще учесть, что Тиэко принадлежит к общине храма Ясака – главного устроителя праздника, станет ясно: праздник Гион ей не внове.

Ей особенно приятно вспоминать о том, как наряженный послушником Синъити восседал на первом ковчеге. Тиэко всякий раз вспоминает об этом, когда начинается праздник Гион, играют музыканты и ковчеги украшаются гирляндами фонарей. В ту пору Синъити и Тиэко было лет по семи или восьми.

– Какой красивый мальчик, такой красоты и среди девочек не отыщешь, – говорили о нем.

Тиэко тогда повсюду следовала за Синъити – и когда он направлялся в святилище Гион для посвящения в пятый ранг, и когда восседал на ковчеге во время процессии. Она помнила и как Синъити в сопровождении двух коротко остриженных сверстников пришел в лавку, чтобы приветствовать ее.

– Тиэко-тян, Тиэко-тян! – звал он девочку.

Тиэко краснела и упорно не поднимала глаз. Лицо Синъити было покрыто слоем белил, губы накрашены помадой, а девочку украшал лишь легкий загар. В праздник обычно опускались скамейки, прикрепленные к решетке дома, и Тиэко в летнем кимоно, подпоясанном коротким поясом в красную крапинку, зажигала с соседскими детишками бенгальские огни.

Она и теперь, прислушиваясь к игре музыкантов и разглядывая гирлянды фонариков на ковчегах, видела перед собой мальчика Синъити в одежде послушника.

– Тиэко, не хочешь ли прогуляться в канун праздника? – спросила ее мать, когда они покончили с ужином.

– А вы, матушка?

– К сожалению, не смогу. Мы ждем гостей.

Тиэко быстро собралась и вышла из дома. На Четвертом проспекте столько людей, что не протиснуться. Но она хорошо знает, какой ковчег на каком перекрестке – все до единого обошла! Как все ярко, красиво! У каждого ковчега музыканты стараются вовсю.

На временной стоянке ковчегов она купила свечку, зажгла и поставила перед божеством. Во время праздника Гион статуи богов из храма Ясака переносят к месту временной стоянки ковчегов – это в южной части Киото, на перекрестке Синкёгоку и Четвертого проспекта.

Там-то Тиэко и заметила девушку, которая творила семикратную молитву. Тиэко видела ее сзади, но сразу поняла, зачем она здесь. Чтобы совершить семикратную молитву, надо семь раз отдалиться от статуи божества и семь раз с молитвой на устах приблизиться к нему. В эти минуты ни с кем нельзя вступать в разговор.

– Ой! – Тиэко не сдержала возгласа удивления. Ей показалось, будто эту девушку она уже встречала где-то. Тиэко тоже начала совершать семикратную молитву, не сознавая, зачем она это делает.

Девушка отходила от божества на запад, потом возвращалась. Так же поступала Тиэко, но отходила в противоположную сторону, на восток. Девушка молилась серьезней и дольше Тиэко. К тому же Тиэко и отходила не так далеко. Вот и вышло так, что семикратную молитву они окончили одновременно и лицом к лицу сошлись перед статуей божества.

– О чем вы молились? – спросила Тиэко.

– Вы за мной наблюдали? – Голос девушки дрожал. – Я молила бога поведать мне, где моя сестра… Теперь я знаю: это вы, вы моя сестрица! Ему было угодно, чтобы мы здесь встретились. – Глаза девушки наполнились слезами.

Тиэко узнала ее: это была та самая девушка из деревни на Северной горе!

От фонариков, а также свечей, которые ставили пришедшие поклониться божеству, здесь было светло, но она не стеснялась плакать. В ее слезинках мерцали отблески огней.

Тиэко вдруг захотелось обнять ее. С трудом пересиливая себя, она сказала:

– У меня нет ни старшей сестры, ни младшей. Я одна. – Ее лицо побледнело.

– Я все поняла, простите меня, барышня, простите, – прошептала девушка и горестно всхлипнула. – Я с детства надеялась, что встречусь с сестрой. И обозналась…

– …

– Мы были близнецами, и я даже не знаю, кто из нас старшая…

– Вас, наверное, подвело внешнее сходство.

Девушка кивнула, и слезинки покатились по ее щекам. Вытирая платочком лицо, она спросила:

– Барышня, а вы где родились?

– Недалеко отсюда – в квартале оптовых торговцев.

– Понимаю. А скажите: о чем вы просили в молитве?

– О счастье и здоровье для моих родителей.

– …

– А ваш отец?.. – спросила Тиэко.

– Много лет тому назад он свалился с дерева на Северной горе, когда обрубал ветки, и разбился. Потом мне рассказали об этом в деревне, а в ту пору я была еще совсем маленькой и ничего не понимала.

Тиэко ощутила, как ей сдавило сердце: может, дух умершего отца призывает меня, поэтому я люблю бывать в той деревне и любоваться криптомериями. Эта девушка говорит, что они с сестрой были близнецами. А может быть, отец, коря себя за то, что подкинул родную дочь, там, на верхушке дерева, задумался о совершенном поступке, сделал неосторожный шаг и упал. Наверное, так оно и было.

На лбу Тиэко выступил холодный пот. И шум толпы, заполнявшей Четвертый проспект, и звуки праздничной музыки будто отдалились куда-то. В глазах потемнело, казалось, она вот-вот лишится чувств.

Девушка коснулась плеча Тиэко и своим платочком стала вытирать ей пот со лба.

– Благодарю вас. – Тиэко взяла у нее из рук платочек и утерла лицо. Она даже не заметила, как сунула чужой платок себе за пазуху. – А ваша матушка?.. – тихо спросила она.

– Мать тоже… – девушка запнулась. – Наверное, я появилась на свет не на Северной горе, где растут криптомерии, а в дальней горной деревушке – на родине матери. Так вот, моя мать тоже…

Тиэко больше не решалась ее расспрашивать.

Слезы этой девушки были слезами радости. Когда они высохли, ее лицо засияло от счастья.

Что до Тиэко, то, хотя она старалась держаться уверенно, ноги ее дрожали, сердце было в смятении. Не хватало сил, чтобы сразу же взять себя в руки. Одно, кажется, ободряло ее – это спокойная красота девушки. Но Тиэко не ощущала откровенной радости, какую испытывала та. Напротив, ее все сильнее охватывало необъяснимое тревожное чувство.

Она все еще не решила, как вести себя с этой девушкой, когда та протянула ей правую руку и сказала: «Барышня…» Тиэко взяла протянутую руку. Она была обветренная, жесткая – не то что холеная ладошка Тиэко. Но девушка, по-видимому, не обратила на это внимания.

– Прощайте, барышня, – сказала она.

– Уже уходите?

– Я так счастлива…

– Но ваше имя?

– Наэко.

– Наэко? А я Тиэко.

– Я сейчас служу у людей. Деревня наша маленькая, и, если вы спросите меня, вам любой укажет, где я живу.

Тиэко кивнула.

– Барышня, а вы, видать, счастливая?

– Да.

– Я никому ни словечка не скажу про то, что мы встретились. Клянусь вам. Пусть об этом знает лишь святой Гион, которому мы сейчас молились.

«Хотя мы и двойняшки, Наэко, наверно, почувствовала разницу в нашем нынешнем положении, – подумала Тиэко и не нашлась что ответить, – но ведь подкинули-то не ее, а меня».

– Прощайте, барышня, – повторила Наэко, – пойду, пока на нас не обратили внимание…

Тиэко стеснило грудь.

– Наэко, наш дом недалеко – хотя бы мимо пройдемте.

Наэко покачала головой, но спросила:

– А кто у вас дома?

– Вы имеете в виду нашу семью? Только отец и мать…

– Я почему-то так и подумала: вас, должно быть, с самого детства любили.

Тиэко тронула девушку за рукав:

– Мы здесь уже долго стоим, не будем привлекать к себе внимание.

– Да-да.

Она обернулась к ковчегу и стала вновь самозабвенно молиться. Тиэко поспешно последовала ее примеру.

– Прощайте, – в третий раз произнесла Наэко.

– Прощайте, – ответила Тиэко.

– Я о многом хотела с вами поговорить. Наведайтесь когда-нибудь в нашу деревню. Мы пойдем в рощу, там нас никто не услышит.

– Спасибо.

Но почему-то обе пошли в одном направлении – к мосту у Четвертого проспекта.

Община храма Ясака велика. Она продолжает праздновать Гион и после процессии ковчегов семнадцатого июля. Двери всех лавок открыты настежь. На всеобщее обозрение выставляются чудесные расписные ширмы и многое другое. В прежние времена там можно было увидеть гравюры укиёэ[71] – из самых ранних! – и картины школы Кано[72], яматоэ[73], парные ширмы в стиле Сотацу[74]. Ширмы были украшены и оригинальными картинами в стиле укиёэ, на которых изображались «южные варвары»[75]. Жители Киото издавна с размахом отмечали свой любимый праздник Гион.

Отголоски этого теперь можно увидеть во время процессии ковчегов. Их украшают китайской парчой, гобеленами, камчатыми и золототкаными материями, узорчатыми вышивками. В былые времена многие известные художники участвовали в украшении ковчегов. Пышность, присущая эпохе Момояма[76], соседствует здесь с заморскими редкостями – из стран, с которыми торговала Япония.

На некоторых ковчегах даже устанавливали мачты с кораблей, имевших лицензию на торговлю с заморскими странами.

Музыка во время праздника Гион только на первый взгляд кажется примитивной. На самом же деле существует более двадцати шести способов ее исполнения. Причем в ней находят много общего с музыкальным сопровождением в пьесах мибу кёгэн[77] и с музыкой гагаку[78].

Вечером в канун праздника ковчеги украшаются гирляндами фонариков, громко играют музыканты.

Хотя процессия ковчегов не проходит через районы Киото, расположенные к востоку от моста Четвертого проспекта, но и там повсюду царит веселье, не говоря уж об окрестностях храма Ясака.

У моста толпа оттеснила Тиэко, и она немного отстала от Наэко.

Она все никак не могла решить: расстаться ли с Наэко здесь или дойти с ней до дома? И вдруг ощутила, как в душе поднимается теплое чувство к этой девушке…

– Барышня, госпожа Тиэко! – Это Хидэо у самого входа на мост окликнул Наэко. – Ходили гулять в канун праздника? Одна?..

Наэко остановилась в растерянности. Но не оглянулась, не стала искать глазами Тиэко. Тиэко поспешно юркнула в толпу.

– Прекрасная погода, не правда ли? – обратился юноша к Наэко. – Похоже, и завтра она не переменится – взгляните, какие звезды…

Наэко поглядела на небо, стараясь выиграть время. Само собой, она видела Хидэо впервые.

– Недавно я допустил ужасную бестактность в отношении вашего батюшки. Скажите, вам пояс в самом деле понравился?

– М-м…

– А ваш батюшка не сердился после моего ухода?

– М-м… – Наэко не знала, что ответить, как себя вести с этим незнакомым юношей.

И все же она не пыталась искать помощи у Тиэко.

Наэко была в растерянности. Ведь если бы Тиэко хотела встретиться с этим юношей, она бы подошла сейчас к нему.

Юноша был большеголовый, широкоплечий, глаза смотрели внимательно. Человек, кажется, неплохой, подумала Наэко. Наверное, он из Нисидзин, коли заговорил о поясе, да и спина чуть сутулая, как у ткача, привыкшего работать за станком, решила она.

– Я по молодости наговорил лишнего о рисунке вашего батюшки, ночь потом не спал и все же осмелился выткать по его рисунку пояс.

– …

– Вы хоть раз надевали его?

– Мм… – смущенно промычала она.

– Вам в самом деле понравился пояс?

Мост был освещен хуже, чем улицы, да и толпа то и дело их разделяла… И все же Наэко показалось странным, что юноша этот мог так обознаться.

Близнецов трудно различить, когда они воспитываются вместе, в одной семье, но Тиэко и Наэко жили порознь и росли в совершенно непохожих условиях. Может, он просто близорукий, подумала она.

– Барышня, разрешите мне по собственному рисунку выткать для вас пояс к вашему двадцатилетию.

– Благодарю вас, – запинаясь, ответила Наэко.

– Сами боги, позволившие нам встретиться в канун праздника Гион, помогут мне в этом.

Наэко оставалось предположить одно: Тиэко не желает, чтобы этот юноша догадался, что они двойняшки, поэтому и не подходит к нему.

– До свидания, – сказала она.

– Уже уходите? Как жаль… – Хидэо был несколько обескуражен. – А пояс я все же вытку… К осени, когда листья кленов станут красными, – настойчиво повторил он перед тем, как проститься.

Наэко поискала глазами Тиэко, но той нигде не было видно.

Собственно, ее нисколько не заинтересовал разговор юноши о поясе. Душа Наэко ликовала от встречи с Тиэко, которая, как она считала, произошла по воле богов. Склонившись к парапету моста, она некоторое время любовалась отражавшимися в воде огоньками.

Потом медленно пошла вдоль перил в сторону Четвертого проспекта, намереваясь помолиться в храме Ясака.

Дойдя до середины моста, она увидала Тиэко, беседовавшую с двумя молодыми людьми.

Она чуть не вскрикнула от неожиданности, но не подошла.

Некоторое время Наэко исподтишка наблюдала за ними.

О чем они разговаривают? – думала Тиэко, глядя на Наэко и Хидэо. Она сразу же догадалась, что Хидэо обознался, но как поведет себя эта девушка, оказавшись в столь щекотливом положении?

Может, следует подойти к ним? Но она сразу же отказалась от этой мысли. Мало того, услышав, как Хидэо обращается к девушке, произнося ее имя, Тиэко тотчас постаралась скрыться от них в толпе.

Почему она так поступила?

Душевное смятение, какое она испытала, встретившись с этой девушкой перед ликом божества у священного ковчега, оказалось более глубоким, чем волнение Наэко. Та хоть знала, что у нее есть сестра-двойняшка, и разыскивала свою сестру – младшую или старшую. А Тиэко такого и представить себе не могла. Все случилось чересчур неожиданно, и она не успела еще разобраться в себе, не успела почувствовать откровенную радость, какую испытала Наэко, отыскав сестру.

Сегодня она впервые узнала от Наэко, что ее родной отец разбился насмерть, упав с криптомерии, а мать вскоре тоже ушла вслед за ним в мир иной. Горе потери болью отозвалось в ее душе.

Иногда ей случайно удавалось услышать шепоток соседей, будто она подкидыш. Но Тиэко старалась не думать о том, кто ее настоящий отец, где он сейчас. Сколько ни думай – все равно не узнаешь. Да и стоило ли терзаться, если Такитиро и Сигэ так самозабвенно любили ее.

То, что нынче вечером в канун праздника поведала ей Наэко, не принесло Тиэко радости. Но она ощутила, как в ее душе зарождается теплое чувство к сестре.

«Она чище меня душой и простодушней, трудолюбива и крепка физически, – рассуждала про себя Тиэко. – Когда-нибудь, может статься, она будет моей опорой…»

Вот какие мысли мелькали у Тиэко в голове, когда она рассеянно брела по мосту Четвертого проспекта.

– Госпожа Тиэко, госпожа Тиэко! – неожиданно донесся до нее голос Синъити. – Куда это вы идете одна? Вы так бледны. Что-нибудь случилось?

– А, это вы, Синъити? – Тиэко не сразу отозвалась, словно была где-то далеко-далеко. – Я часто вспоминаю: вы были так милы тогда, в праздник Гион, в наряде послушника.

– Ох, это было ужасно! Но теперь остались только приятные воспоминания.

Синъити был не один.

– Мой старший брат, учится в аспирантуре, – отрекомендовал он своего спутника.

Внешностью старший брат был похож на Синъити, но его поклон показался Тиэко несколько бесцеремонным.

– Синъити в детстве был слабенький симпатичный мальчуган и такой красавчик, ну прямо девочка! К тому же и глуповат – наверное, поэтому его выбрали на роль послушника в праздник Гион. – Он громко расхохотался.

Они подошли к середине моста. Тиэко тайком поглядывала на брата Синъити.

– Тиэко, вы сегодня и вправду плохо выглядите – такая бледная и печальная, – встревожился Синъити.

– Просто здесь такой свет на мосту, – сказала Тиэко. – А потом, взгляните, сколько народу, и все веселятся, вот одинокая девушка и кажется вам печальной. Не беспокойтесь, мне хорошо.

– Нет, здесь что-то не то. – Синъити подвел Тиэко к парапету. – Обопритесь о перила.

– Благодарю вас.

– Тут посвежее, хотя ветра с реки почти нет.

Тиэко прижала ладони ко лбу и закрыла глаза.

– Синъити, а сколько вам было лет, когда в праздник Гион вас нарядили послушником и усадили на ковчег?

– Дайте подумать… Наверное, лет семь. Помнится, это было за год до того, как я в школу пошел…

Тиэко молча кивнула. Она сунула руку за пазуху, чтобы достать платок – лицо и шея у нее были в холодном поту, – и обнаружила платочек, принадлежавший Наэко.

– Ах, – не сдержала она возгласа удивления и ощутила, что он еще влажен от слез Наэко. Держа платочек в руке, Тиэко не решалась его вытащить. Потом она сжала его в комок, вытерла лоб и поспешно сунула обратно. Она чувствовала, что вот-вот расплачется.

Синъити глядел на Тиэко с недоумением. Он знал: не в ее манере грубо сминать платок и в таком виде класть его за пазуху.

– Тиэко, вам определенно нездоровится: наверное, жар или озноб. Возвращайтесь-ка поскорее домой – мы вас проводим, не так ли, брат?

Тот молча кивнул. Он все это время не спускал глаз с Тиэко.

– Стоит ли? Мой дом совсем рядом.

– Тем более нам не составит труда проводить вас, – решительно сказал брат Синъити.

Они покинули мост и направились к дому Тиэко.

– Синъити, а вы знали, что я шла за вашим ковчегом? – спросила Тиэко.

– Помню, конечно помню, – откликнулся Синъити.

– Мы тогда были совсем несмышлеными детишками.

– Да уж! Я знал: послушнику не пристало глазеть по сторонам, но все же заметил, как маленькая девчушка все время следует за ковчегом. Наверное, ног под собой не чуяли от усталости, но все же не отставали…

– Ах, детство ушло безвозвратно, – прошептала Тиэко.

– Зачем вы так говорите? – с легким укором сказал Синъити, удивленно глядя на девушку. Нынче вечером она была явно не в себе.

Они подошли к дому. Старший брат вежливо поклонился вышедшей их встретить Сигэ. Синъити скромно стоял за его спиной.

В дальней комнате Такитиро пил праздничное сакэ с гостем. Не столько пил сам, сколько потчевал гостя. Сигэ то выходила на кухню, то садилась сбоку, прислуживая им.

– Вот и я, – сказала Тиэко, входя в комнату и вежливо кланяясь гостю.

– Что-то ты сегодня рановато… – сказала Сигэ и внимательно посмотрела на дочь.

– Напротив, матушка, извините, что опоздала и не смогла вам помочь.

– Я преспокойно управилась одна, – ответила мать, незаметно делая ей знак глазами. Они вышли на кухню, где в бутылочках грелось сакэ. – Девочка, ты чем-то расстроена? Тебя не обидели провожатые?

– Нет, Синъити и его старший брат вели себя безупречно.

– У тебя нездоровый вид… Да ты вся дрожишь! – Сигэ пощупала ей лоб. – Жара вроде бы нет, но почему ты такая грустная? Гость останется у нас на ночь. Будешь спать со мною. – Сигэ легонько обняла ее за плечи.

Тиэко с трудом сдерживала слезы.

– Пойди-ка наверх и ложись в постель. Я одна управлюсь.

– Спасибо, матушка. – Тиэко была тронута ее сочувствием, у нее отлегло от сердца.

– Отец тоже загрустил: до того мало сегодня гостей пожаловало. Человек пять или шесть заглянули во время ужина, а остался только один…

И все же Тиэко взяла у матери бутылочку сакэ и внесла в комнату.

– Благодарю вас, мы уже столько выпили, – сказал гость.

Наливая гостю сакэ, Тиэко почувствовала, как дрожит ее правая рука, и поддержала ее левой. И все же сакэ лилось в чашечку неровной струей.

Этой ночью зажгли и христианский фонарь в саду. В его свете виднелись два кустика фиалок на старом клене.

Цветы на них уже облетели. Верхний и нижний кустик – а что, если это она и Наэко? Похоже, им не суждено встретиться. А может, они все же повстречались нынче вечером? Тиэко глядела на них в неясном свете фонаря, и глаза ее опять наполнились слезами.

Такитиро тоже заметил, что с Тиэко творится неладное, и время от времени осторожно на нее поглядывал.

Тиэко встала с циновок и поднялась на второй этаж. В ее спальне уже было приготовлено ложе для гостя. Она вытащила из ниши свою подушку, вышла в соседнюю комнату и упала на постель.

Боясь, что внизу услышат ее рыдания, она уткнулась лицом в подушку, обхватив ее руками.

Вошла Сигэ. Она увидела, что подушка мокра от слез, принесла новую и пошла к лестнице. У верхней ступеньки она остановилась, поглядела в сторону спальни, хотела что-то сказать, но промолчала и стала спускаться.

В спальне вполне уместились бы и три постели, но приготовлены только две. Одна из них – та, которой обычно пользовалась Тиэко. В ногах аккуратно сложены два летних льняных покрывала – ее и матери.

Значит, Сигэ не уведет ее к себе, а ляжет в постель вместе с нею. Вроде мелочь, но забота матери растрогала Тиэко.

Слезы высохли. На душе посветлело.

– Да, здесь мой дом, – прошептала она.

Собственно, это было и так ясно, но нечаянная встреча с Наэко разбередила ей душу, и она никак не могла успокоиться.

Тиэко подошла к зеркалу и стала разглядывать свое лицо. Хотела было накраситься, так, чуть-чуть, но раздумала. Взяла только флакон с одеколоном и немножко спрыснула постель. Потом туго затянула поясок на спальном кимоно.

Сон не шел.

Не слишком ли холодно я обошлась с этой Наэко, думала она.

Тиэко закрыла глаза, и перед ней всплыли красивые горы возле деревни Накагава, поросшие криптомериями.

Теперь она хоть что-то узнала о своих настоящих родителях.

Рассказать об этом отцу и матери? А может быть, не стоит, колебалась Тиэко.

Вряд ли Такитиро и Сигэ знают, где она родилась и кто ее настоящие отец и мать.

Настоящие отец и мать…

Обоих уже и на свете нет, подумала Тиэко, но глаза ее при этом оставались сухими.

Звуки праздничной музыки доносятся с улицы.

Кажется, гость этот торгует шелком в Нагахама. Говорит он очень громко – наверное, действует выпитое сакэ. Ей на втором этаже слышны обрывки разговора.

Гость сетует на то, что процессия ковчегов теперь направляется от Четвертого проспекта через ставший слишком уж современным район Кавара, затем поворачивает на улицу Оикэ и проходит мимо здания муниципалитета, где даже стулья для зрителей установлены, словом, все это превратилось в «обыкновенное зрелище для туристов».

Прежде ковчеги двигались по характерным для Киото узеньким улочкам и, бывало, даже задевали некоторые дома, но все же тогда была особая атмосфера интимности – тем более когда восседавшим на ковчегах со вторых этажей прямо в руки передавали тимаки[79]. Теперь же на широких улицах их просто кидают вниз.

Такитиро в свою очередь доказывал, что на узеньких улочках трудно было разглядеть украшения на нижней части ковчегов, и правильно, мол, теперь поступают, направляя шествие по широким улицам, – все видно.

Тиэко почудилось, будто сквозь подступавшую дрему она слышит скрип огромных деревянных колес ковчегов, поворачивающих на перекрестке за угол.

Нынешней ночью неудобно – в соседней комнате гость, – но завтра она расскажет родителям обо всем, что узнала от Наэко.

Не каждая семья в деревне на Северной горе имеет собственный участок, на котором выращивает криптомерии. Таких в деревне немного. Тиэко предполагала, что ее настоящие родители работали по найму у одного из владельцев такого участка.

Вот и Наэко говорит: «Я работаю у людей».

Дело было двадцать лет тому назад, и родители не только хотели скрыть, что у них родилась двойня[80], но и понимали: воспитать двоих им не под силу. Поэтому, наверно, и решили ее подкинуть, предположила Тиэко.

Она забыла спросить у Наэко о трех вещах. Во-первых, известно ли Наэко, почему решили подкинуть именно ее, Тиэко? Хотя как, собственно, она могла знать, будучи грудным младенцем? Затем, когда случилось несчастье с отцом? Наэко, правда, сказала, что это произошло вскоре после ее рожденья… Наконец, она говорила, что, по-видимому, появилась на свет на родине матери – в деревне, расположенной далеко в горах. Что это за деревня?

Наэко чувствует разницу в их положении и ни за что не придет в гости первой, поэтому если понадобится с ней повидаться и расспросить, то нужно поехать к ней в деревню самой, так рассуждала Тиэко.

Но Тиэко понимала, что отныне она уже не сможет ездить туда втайне от отца и матери.

Она не раз перечитывала известное произведение Дзиро Осараги[81] «Соблазны Киото». В памяти всплыла одна фраза из этой книги:

«Казалось, будто Северная гора с похожими на многослойные облака грядами зеленых вершин криптомерии и деликатно выстроившимися светлыми стволами красных сосен сливает в единую гармоническую музыку поющие голоса деревьев».

Не праздничная музыка, не праздничный гомон, а музыка этих словно набегающих друг на друга округлых гор и поющие голоса деревьев звучали сейчас в душе Тиэко. Ей казалось, будто эти голоса и музыка проникают в нее сквозь множество радуг, какие часто вспыхивают над Северной горой…

Печаль Тиэко стала легкой. А может, то была вовсе не печаль? Может, удивление, растерянность, смущение, вызванные неожиданной встречей с Наэко? Ну а слезы… Они, должно быть, девушкам на роду написаны.

Тиэко повернулась на другой бок и, закрыв глаза, прислушалась к песне гор.

«Наэко так обрадовалась, а я…» – вспоминала она.

На лестнице послышались шаги. Родители и гость поднимались на второй этаж.

– Желаю приятного отдыха, – донесся до нее голос Такитиро.

Сигэ аккуратно сложила одежду гостя, затем вошла в комнату, где лежала Тиэко, намереваясь сложить кимоно Такитиро.

– Позвольте это сделать мне, – сказала Тиэко.

– Ты еще не спишь? – удивилась Сигэ и передала ей кимоно. – Какой приятный запах. Вот что значит, когда рядом молодая девушка, – ласково пробормотала она, укладываясь в постель.

– Сигэ, – послышался голос Такитиро. – Как я понял, господин Арита хотел бы прислать нам своего сына.

– Продавцом?

– Нет, в семью, чтобы женить на Тиэко.

– Сейчас не время говорить об этом, ведь девочка еще не спит, – попыталась Сигэ остановить мужа.

– Знаю. Тиэко тоже не мешает послушать.

– …

– Арита хочет прислать второго сына. Ты его видела – он не раз бывал у нас в лавке с поручениями.

– Не очень мне по душе этот господин Арита, – решительно отрезала Сигэ.

Музыка гор, которая звучала в Тиэко, умолкла.

– Что скажешь, Тиэко? – Мать повернулась в сторону девушки. Тиэко открыла глаза, но промолчала. В комнате стало тихо. Словно защищаясь от грядущей опасности, Тиэко скрестила под одеялом ноги и замерла.

– Господин Арита зарится на мою лавку, вот что я думаю, – нарушил молчание Такитиро, – к тому же он знает, что Тиэко чудесная девушка, красавица притом… Он часто имеет с нами дело, и ему досконально известно наше положение. Кто-то из моих продавцов наверняка ему доносит.

– …

– Да, хороша наша Тиэко! Но грешно выдавать ее замуж только ради того, чтобы поправить дело. Не так ли, Сигэ?

– Само собой, – подтвердила Сигэ.

– Не лежит у меня душа к торговле.

– Отец, простите, что навязала вам тогда этот альбом Пауля Клее, – сказала Тиэко, приподнимаясь на постели.

– Зачем ты так говоришь? Наоборот, это доставило твоему отцу радость и утешение. Теперь я понял, ради чего стоит жить. Хотя мне и не даровано таланта художника…

– Отец!

– Знаешь, Тиэко, давай продадим нашу лавку, купим ма-аленький домик где-нибудь в Нисидзин или в тихом уголке близ храма Нандзэндзи либо в Окадзаки и станем вдвоем рисовать эскизы для кимоно и поясов. Бедность тебя не пугает?

– Бедность? Меня? Нисколько!

– Ну-ну, – сонно пробормотал Такитиро и замолчал. Уснул, должно быть. А Тиэко не спалось.

Но на следующее утро она поднялась рано, подмела улицу перед лавкой и смахнула пыль с решетки и скамьи.

А праздник Гион продолжался.

Восемнадцатого сооружают последние ковчеги, яма[82], двадцать третьего – канун завершения праздника и празднество расписных ширм, двадцать четвертого – процессия ковчегов яма, затем представление в храме, двадцать восьмого – «омовение» священных ковчегов и возвращение их в храм Ясака, двадцать девятого – торжественное возвещение об окончании праздника Гион.

Весь месяц, пока длился праздник, неясная тревога не покидала Тиэко.

Цвета осени

Одним из сохранившихся по сей день свидетельств «просветительской деятельности» в годы Мэйдзи был трамвай, который курсировал на линии Китано. И вот наконец решили снять с линии этот старейший в Японии трамвай.

Тысячелетняя столица очень уж быстро перенимала кое-что у Запада. У жителей Киото есть такое в характере.

Но облик старой столицы проявлялся, может быть, и в том, что по сей день по ее улицам бегал этот старенький трамвай, прозванный «Динь-динь». Трамвайчик был настолько маленький и тесный, что пассажиры на соседних скамейках упирались друг в друга коленками.

Когда было решено трамвай отправить на покой, жителями Киото овладели ностальгические чувства, и, чтобы как-то отметить расставание, его украсили искусственными цветами и назвали «памятным трамваем». В последние рейсы на трамвае отправлялись жители Киото, одетые по моде далекой эпохи Мэйдзи. Так это событие превратили в своеобразный праздник, о котором было оповещено все население города.

Несколько дней старый трамвай курсировал на линии Китано, переполненный праздной публикой. Дело было в июле, и многие ехали, раскрыв зонтики от солнца.

В Токио сейчас редко встретишь человека, который пользовался бы зонтом от солнца. Правда, считается, что в Киото летнее солнце жарче, чем в Токио.

Садясь в «памятный трамвай» у вокзала Киото, Такитиро обратил внимание на женщину средних лет, которая скромно занимала место на последней скамейке и с улыбкой поглядывала на него. Такитиро родился еще в годы Мэйдзи и с полным правом мог ехать на этом трамвае.

– А ты почему здесь оказалась? – спросил он, стараясь подавить смущение.

– Я ведь появилась на свет вскоре после Мэйдзи. К тому же всегда пользовалась линией Китано.

– Вот оно что…

– «Вот оно что», «вот оно что»… Бесчувственный вы человек! Вспомнили меня наконец?

– С тобой премиленькая девочка. Где прятала ее до сих пор?

– Нигде не прятала. Вам должно быть известно – это не мой ребенок.

– Откуда мне знать. Женщины – они такие…

– Откуда вы это взяли! Это вас, мужчин, всегда тянет на клубничку.

Лицо у девочки матово-белое. Она и впрямь очаровательна. На вид лет четырнадцать-пятнадцать. На ней было летнее кимоно, подпоясанное узким красным поясом. Ее смущали взгляды Такитиро, и она, потупившись, тихо сидела рядом с женщиной, не решаясь поднять глаза.

Такитиро легонько дернул женщину за рукав и подмигнул.

– Тий-тян, пересядь сюда, между нами, – сказала она.

Некоторое время все трое молчали. Потом женщина, перегнувшись через голову девочки, шепнула Такитиро на ухо:

– Хочу отдать ее в Гионскую школу танцев – пусть учится.

– Кто ее мать?

– Одна знакомая из соседнего с нашим чайного домика.

– Угу.

– Некоторые считают, что это наш с вами ребенок, – едва слышно шепнула она.

– Не может быть!

Женщина была хозяйкой чайного домика в Верхнем квартале семи заведений.

– Если девочка вам так понравилась, может, проводите нас к храму Китано поклониться богу Тэндзину?

Такитиро понимал, что она шутит, но все же спросил у девочки:

– Тебе сколько лет?

– Перешла в первый класс средней школы.

– Так, – пробормотал Такитиро, разглядывая девочку. – На том свете или на этом, когда рожусь заново, прошу…

Туманный намек Такитиро тем не менее был, по-видимому, понят. Недаром девочка появилась на свет в «веселом» квартале.

– Почему я должен следовать за вами к Тэндзину, влекомый этой малюткой? Она воплотилась в бога Тэндзина, что ли? – пошутил Такитиро.

– Вы угадали.

– Но ведь Тэндзин – мужчина!

– А он тем временем переродился в женщину, – парировала она. – И если девочка переродилась в мужчину, а вы имеете на нее виды, такая любовь не доведет до добра, сошлют куда подальше.

Такитиро прыснул:

– Ну, а с женщинами можно?

– Отчего же нельзя? Но я-то знаю: вам только красотки по вкусу.

– Это верно.

Девочка была бесспорно красива. Коротко подстриженные черные волосы матово блестели, глаза с двойной складкой век были прекрасны…

– Она одна у матери? – спросил Такитиро.

– Нет, у нее две старшие сестры. Самая старшая весной будущего года оканчивает среднюю школу. Потом, может быть, пойдет в танцовщицы.

– Также красива?

– Они похожи, но старшая сестра уступает ей в красоте.

В Верхнем квартале семи заведений скоро не останется ни одной танцовщицы. Да и откуда им взяться? Теперь запрещено девушкам идти в танцовщицы до окончания средней школы.

Название «Верхний квартал семи заведений», по-видимому, восходит к тому времени, когда в этом районе было всего семь чайных домиков. Кто-то сказал Такитиро, что теперь их больше двадцати, но старое название сохранилось.

В свое время, правда не столь уж отдаленное, Такитиро частенько наведывался туда в компании владельцев ткацких мастерских из Нисидзин и своих постоянных покупателей из провинции. В его памяти невольно всплывали женщины, с которыми он развлекался в ту пору. Тогда дела его лавки еще шли в гору.

– А ты любопытная, раз села в этот трамвай, – сказал Такитиро, обращаясь к женщине.

– Сожаление о безвозвратно ушедшем прошлом, наверное, самое главное в человеке. Мы никогда не забываем о наших давнишних гостях – такая уж наша профессия… – промолвила хозяйка чайного домика.

– …

– Вот и сегодня я провожала на вокзал одного из гостей, а на обратном пути воспользовалась этим трамваем. А то, что вы едете в «памятном трамвае», да к тому же один, – действительно странно.

– Ничего особенного, просто захотелось прокатиться. – Такитиро задумчиво склонил голову. – Тому виной, может быть, приятные воспоминания о прошлом и печальные мысли о сегодняшнем дне.

– В ваши ли годы печалиться? Поедемте с нами, хоть поглядите на симпатичных молоденьких гейш.

Такитиро и сам склонялся к тому, чтобы посетить Верхний квартал семи заведений.

В храме Китано хозяйка чайного домика сразу направилась к статуе Тэндзина, и Такитиро ничего не оставалось, как последовать за ней. Молилась она долго и самозабвенно. Девочка молча склонила голову перед божеством.

– Тий-тян, простись с господином, – сказала женщина, закончив молитву.

– Ага.

– Возвращайся домой, Тий-тян.

– Спасибо вам. – Девочка поклонилась и пошла. По мере того как она удалялась, ее походка становилась все более похожей на походку обычной школьницы.

– Кажется, девчонка пришлась вам по душе. Через два-три года мы ее пустим в дело. Не теряйте надежды… К тому времени она станет настоящей красавицей.

Такитиро промолчал. Уж если он здесь, неплохо бы прогуляться по обширному саду святилища, подумал он. Но было слишком жарко.

– Пожалуй, зайду к тебе передохнуть. Устал что-то.

– Буду рада, буду очень рада.

Когда они подошли к старенькому чайному домику, хозяйка поклонилась и сказала, как положено:

– Добро пожаловать, давненько вы не изволили посещать наше заведение, хотя слухи о вас доходили и до нашего скромного чайного домика.

– Хочу отдохнуть, прикажи принести подушки. И еще: пришли кого-нибудь поболтать – попокладистей! Только не из прежних знакомых.

Он стал уже задремывать, когда появилась молодая гейша. Она молча присела у изголовья, не решаясь нарушить тишину: гость был незнакомый и, судя по всему, с претензиями. Такитиро лежал тихо, не желая первым начать разговор. Чтобы привлечь внимание гостя, расшевелить его, гейша стала рассказывать, что работает здесь два года, что из всех гостей, какие у нее перебывали, ей понравились сорок семь.

– Столько же, сколько в пьесе о сорока семи самураях[83]. Среди них были и сорока-, и пятидесятилетние. Сама теперь удивляюсь. Надо мной даже подтрунивают: мол, как это можно стольких любить без взаимности?

Такитиро окончательно проснулся.

– А теперь?.. – спросил он.

– Теперь остался только один.

В комнату вошла хозяйка.

Гейше не больше двадцати, неужели она и вправду запомнила эту цифру «сорок семь» – ведь связи с гостями столь мимолетны, подумал Такитиро.

Тем временем гейша рассказала, как на третий день ее работы в заведении один малосимпатичный гость попросил проводить его в туалет и по пути стал грубо ее целовать. Она так разозлилась, что укусила его за язык.

– До крови? – спросил Такитиро.

– Да, кровь ручьем полилась. Гость разбушевался, потребовал денег на лечение. Я расплакалась. В общем, шум поднялся невообразимый. Гостя с трудом выпроводили. Теперь я даже имени его не помню.

– Так-так, – произнес Такитиро, разглядывая гейшу и представляя, как эта тоненькая, с покатыми плечами киотоская красавица впилась гостю в язык. В ту пору ей, наверное, было лет восемнадцать, не более.

– Ну-ка покажи зубы, – приказал Такитиро.

– Зубы? Мои зубы?! Разве вы их не видели, пока я говорила?

– Как следует покажи.

– Зачем? Это неприлично, – захихикала гейша. – Увольте, господин, ваши слова лишили меня дара речи.

Зубы гейши были мелкие и очень белые.

– Наверное, обломала зубы – пришлось вставлять новые? – пошутил Такитиро.

– Вот уж нет! Язык-то мягкий. Ой, что я говорю – это все вы виноваты, – воскликнула гейша и смущенно спряталась за спину хозяйки.

Поболтав с хозяйкой, Такитиро сказал:

– Уж раз я оказался в этих местах, не заглянуть ли и к Накадзато?

– И правда! Госпожа Накадзато будет рада принять такого гостя. Позвольте проводить вас. – Хозяйка вышла из комнаты. Наверное, слегка подкраситься перед зеркалом.

Внешне чайный домик Накадзато не претерпел особых перемен, но комната, где принимали гостей, была заново переоборудована и обставлена.

К их компании присоединилась еще одна гейша, и Такитиро пробыл у Накадзато до позднего вечера…

Когда Хидэо постучал в двери лавки, Такитиро еще не вернулся. Юноша сказал, что хотел бы повидать Тиэко, и та вышла к нему.

– Я принес обещанный эскиз. Помните, в праздник Гион говорил, что нарисую… – пробормотал Хидэо.

– Тиэко, – окликнула ее Сигэ, – пригласи гостя в дом.

– Сейчас.

Тиэко провела его в комнату, выходившую в сад. Хидэо развернул эскизы. Их было два. На одном – узор из цветов и листьев хризантемы. Форма листьев была изрядно стилизована, и не сразу можно было догадаться, что там изображено. На втором эскизе – красные кленовые листья.

– Чудесно! – воскликнула Тиэко, не в силах оторвать взгляд от эскизов.

– Я безмерно счастлив, что вам понравилось, – сказал Хидэо. – Какой из рисунков вам более по душе?

– Какой же выбрать? Пояс с хризантемами можно носить круглый год…

– В таком случае позвольте выткать пояс по этому рисунку?

Тиэко потупилась, лицо ее погрустнело.

– Оба рисунка хороши… – сказала она нерешительно. – А вы не могли бы выткать на поясе горы, поросшие криптомериями и красными соснами?

– Пояс с горами, поросшими криптомериями и красными соснами? Трудновато, но я подумаю. – Юноша с недоумением поглядел на Тиэко.

– Прошу прощения за мое своеволие, господин Хидэо.

– Почему, собственно, вы должны просить прощения?..

– Дело в том… – Тиэко запнулась, – дело в том, что тогда вечером в канун праздника Гион вы пообещали выткать пояс не мне. Вы приняли за меня другую.

Хидэо буквально лишился дара речи. Кровь отлила у него от лица. Он не мог поверить в услышанное. Ведь именно для Тиэко он создавал этот эскиз, вложив в него всю свою душу и умение. Может быть, Тиэко решила отвергнуть его?

Хидэо показалось совершенно невразумительным то, что ему сейчас сказала Тиэко. Не в силах сдержаться, он воскликнул:

– Неужели я повстречался с вашим призраком, барышня? Может быть, я и беседовал с призраком Тиэко? – Правда, он не решился сказать: с призраком любимой девушки. – Но на празднике Гион призракам бывать не полагается.

Тиэко побледнела.

– Я скажу вам всю правду, господин Хидэо. Вы тогда случайно встретились и разговаривали с моей сестрой.

– …

– Да, у меня есть сестра!

– …

– Но ни отец, ни мать об этом еще не знают.

– Ну и ну! – воскликнул Хидэо, все еще ничего не понимая.

– Вы знаете деревню на Северной горе, где из криптомерии изготовляют бревна? Эта девушка там работает.

– Ну?! – Все было для Хидэо столь неожиданно, что он не мог связать двух слов и изъяснялся только лишенными смысла междометиями.

– Вы бывали на Северной горе? – спросила Тиэко.

– Да, как-то проезжал на автобусе… – Наконец Хидэо обрел дар речи.

– Вытките для этой девушки пояс.

– Хорошо.

– И подарите ей.

– Слушаюсь. – Хидэо кивнул нерешительно. – Значит, это для нее вы попросили выткать горы с криптомериями и красными соснами?

Тиэко кивнула.

– Хорошо, я сделаю. Но не будет ли такой пояс вечно напоминать этой девушке о повседневной ее жизни и работе?

– Все зависит от того, как вы это сделаете.

– …

– Она будет дорожить таким поясом всю жизнь. Ее зовут Наэко. Она небогата, но работает прилежно. Это чистая душа, она сильная, она лучше меня… Да-да…

Все еще недоумевая, Хидэо проговорил:

– Раз это ваша просьба, я постараюсь выткать хороший пояс.

– Хочу, чтобы вы запомнили: ее зовут Наэко.

– Я понял, но скажите, Тиэко, отчего она так похожа на вас?

– Мы же сестры.

– Даже родные сестры не бывают так похожи…

Тиэко решила пока не открывать Хидэо, что они с Наэко близнецы, и, значит, ничего удивительного, если при тусклом вечернем освещении Хидэо принял Наэко за ее сестру.

Хидэо терялся в догадках: как могло случиться, что дочь одного из уважаемых оптовых торговцев Киото и девушка, шлифующая бревна криптомерии в деревне на Северной горе, – сестры? Но он не стал расспрашивать об этом Тиэко.

– Когда пояс будет готов, доставить его вам? – спросил он.

– А вы не могли бы вручить его Наэко? – после недолгого раздумья спросила Тиэко.

– Могу, конечно.

– В таком случае сделайте это, хотя до деревни не близко. – В просьбе Тиэко был свой затаенный смысл.

– Я знаю, что не близко.

– Ох, как она обрадуется!

– Но согласится ли она принять от меня пояс? – резонно сомневаясь, произнес Хидэо. – Девушка, несомненно, будет удивлена.

– Я заранее предупрежу Наэко.

– В таком случае я привезу ей пояс. А по какому адресу?

– Вы имеете в виду дом, где сейчас живет Наэко? – переспросила Тиэко, пытаясь выиграть время, – она ведь и сама его не знала.

– Да.

– Я сообщу вам его письмом или по телефону.

– Благодарю. Постараюсь сделать хороший пояс, как если бы я выткал его для вас, барышня.

– Спасибо вам. – Тиэко склонила голову. – И не посчитайте мою просьбу странной.

– …

– Да, господин Хидэо, сделайте для Наэко хороший пояс, как если бы вы ткали его для меня.

– Слушаюсь, барышня.

Выйдя из лавки, Хидэо еще некоторое время думал над загадкой двух сестер, но мысли его все более обращались к рисунку для пояса.

Если на рисунке изображать горы, поросшие красными соснами и криптомериями, то следует создать необычный, даже дерзкий по замыслу эскиз, иначе пояс на Тиэко будет выглядеть чересчур скромно. Хидэо все еще казалось, будто он должен выткать пояс для Тиэко. Но даже если он будет принадлежать этой девушке Наэко, надо постараться, чтобы рисунок на поясе не напоминал ей о привычной работе. Об этом он ведь уже говорил Тиэко.

Хидэо направился к мосту Четвертого проспекта, где он нежданно повстречался то ли с Тиэко, которую принял за Наэко, то ли с Наэко, которую принял за Тиэко, – он и сам теперь запутался. День был жаркий, и полуденное солнце палило нещадно.

В самом начале моста Хидэо прислонился к перилам и закрыл глаза.

Забыв о шуме толпы и грохоте электричек, он прислушивался к едва доносившемуся до него шепоту реки. В нынешнем году Тиэко не довелось увидеть и Даймондзи[84]. Даже Сигэ, что редко случалось, отправилась поглядеть на них вместе с Такитиро. Но Тиэко осталась дома.

По случаю праздника Такитиро с несколькими друзьями – оптовыми торговцами – заранее заказал отдельный кабинет в чайном домике в квартале Кия на Втором проспекте.

Костры Даймондзи – своего рода прощальные огни праздника Бон[85]. Считается, что разжигание костров на горе восходит к обычаю ночью кидать вверх горящие факелы, чтобы не сбились с пути души усопших, которые, навестив дома своих близких, возвращаются в царство мрака.

Костры на Нёигатакэ – одной из вершин Восточной горы – называются Даймондзи. Но прощальные костры разжигают еще на четырех горах, и каждый имеет свое название: на горе Окитаяма близ Золотого павильона – Левый Даймондзи, на горе Мацугасаки – Сутра священного лотоса, на горе Мёкэн близ Нисигамо – Фунагата[86], на горе Камисага – Ториигата[87]. И на целых сорок минут, когда один за другим зажигают эти костры, в городе выключаются все рекламные огни.

Цвет гор, на которых возжигаются прощальные костры, и цвет вечернего неба воспринимались Тиэко как цвета наступающей осени.

За полмесяца до прощальных костров, в ночь перед началом осени[88], в храме Симогамо празднуют проводы лета.

Тиэко нравилось вместе с подругами взбираться на насыпь у реки Камо и глядеть оттуда на костры Левого Даймондзи. Она привыкла любоваться ими с самого детства.

Но по мере того как она взрослела, этот праздник грустью отдавался в сердце: «Вот и опять уже наступил Даймондзи…»

Тиэко вышла на улицу поиграть с соседскими детишками. Праздник Даймондзи пока еще не вызывал в их юных сердечках тоскливых дум – их больше занимал фейерверк.

Летний праздник Гион принес Тиэко новую печаль: она узнала от Наэко о безвременной кончине своих настоящих родителей.

«Завтра, пожалуй, наведаюсь к Наэко. Заодно скажу ей про пояс, который заказала Хидэо», – решила она.

На следующий день Тиэко отправилась в путь, надев скромное кимоно.

Она вышла из автобуса близ водопада Бодай.

«А ведь я еще толком не видела Наэко, при свете дня», – подумала она.

На Северной горе работа была в самом разгаре. Мужчины шкурили бревна криптомерии, и вокруг громоздились целые горы коры.

Тиэко сделала несколько шагов и остановилась в нерешительности, но тут к ней, запыхавшись, подбежала Наэко.

– Барышня, как хорошо, что вы приехали! Я так рада, так рада!

– Может, я не вовремя? – спросила Тиэко, увидав, что девушка в рабочей одежде.

– Не беспокойтесь, я как только вас увидела – сразу отпросилась на сегодня. Пойдемте в рощу – там нам никто не помешает! – И она тронула Тиэко за рукав.

Наэко поспешно сняла передник и расстелила его на земле. Это был круговой хлопчатобумажный передник из Тамба – достаточно широкий, чтобы девушки свободно разместились на нем.

– Садитесь, – предложила она.

– Благодарю.

Наэко сняла с головы полотенце и руками расправила волосы.

– Как хорошо, что вы приехали, я так рада. – Глаза Наэко сияли, она не могла оторвать взгляда от Тиэко.

Сильно пахло землей и деревьями – то был запах гор, поросших криптомериями.

– Здесь нас снизу никто не увидит, – сказала Наэко.

– Мне нравится, как растут криптомерии, я иногда приезжала сюда, чтобы поглядеть на них, но в самой роще не была ни разу, – сказала Тиэко, оглядываясь. Их окружали стройные стволы деревьев – все почти одинаковой толщины.

– Это посадки, – пояснила Наэко.

– Понимаю.

– Деревьям около сорока лет. Скоро их спилят, превратят в бревна, которые пойдут на опорные столбы в домах и что-то там еще. Иногда я думаю: если их не трогать, они могут расти еще тысячу лет и станут толстые-претолстые. Мне больше по душе девственный лес, а эти деревья выращивают ну вроде бы как цветы на продажу…

– …

– Если бы в этом мире не было людей, не появился бы и Киото. Вместо него рос бы девственный лес и простирались бы дикие равнины, поросшие травами. Не человек бы здесь царствовал, а олени и дикие кабаны. И зачем только на свете появились люди? Человек – страшное существо…

– Странные мысли приходят вам в голову. – Тиэко с удивлением поглядела на девушку.

– Иногда…

– Вы не любите людей?

– Почему же? Очень люблю… Больше всего на свете. Просто, бывает, задремлешь в лесу, а потом очнешься и думаешь: как бы все было, если бы человек вовсе не существовал на этой земле?..

– Может, вы в душе пессимистка?

– Нет, пессимистов я терпеть не могу. Мне каждый день приносит радость, и работаю я с удовольствием… И все же человек – это…

Неожиданно в роще потемнело.

– Будет ливень, – сказала Наэко. И сразу сквозь листья на макушках деревьев стали падать крупные капли дождя.

Загремел гром.

– Мне страшно! – бледнея, прошептала Тиэко и схватила Наэко за руку.

– Тиэко, подогните под себя ноги и наклонитесь поближе к земле, – крикнула Наэко и прикрыла ее собственным телом.

Раскаты грома становились все сильнее, беспрерывно сверкали молнии. Грохот стоял такой, будто разваливались горы. Гроза придвинулась вплотную, теперь уже громыхало совсем рядом.

Сердито зашумели вершины криптомерии, молнии полосовали небо, вонзались в землю, освещая стволы обступивших девушек деревьев. Красивые, стройные криптомерии теперь казались грозными, зловещими.

Прямо над головой раздался оглушительный удар грома.

– Наэко, сейчас ударит молния! – закричала Тиэко, сжимаясь в комок.

– Может, и ударит… Но только не по нам. Ни в коем случае! – решительно сказала Наэко и еще плотнее прикрыла собой Тиэко. – Барышня, вам намочило прическу. – Наэко вытерла волосы Тиэко полотенцем, сложила его вдвое и накрыла ей голову. – Может, и намочит немного, но уверяю вас, барышня, ни гром, ни молния не посмеют упасть на вашу голову.

Тиэко была не из трусливых, и уверенный голос Наэко ее успокоил.

– Спасибо вам, большое спасибо! Вы уберегли меня от дождя, но сами-то промокли насквозь, – сказала она.

– Что вы, не беспокойтесь, на мне ведь рабочая одежда… Я так счастлива, – ответила Наэко.

– Что это блестит у вас на боку? – спросила Тиэко.

– А, то специальный нож, чтобы обдирать бревна. Я, как увидела вас, сразу помчалась навстречу и забыла оставить его. Вообще-то он очень острый, – забеспокоилась Наэко и откинула нож подальше. Нож был кривой, без ручки и напоминал маленький серп. – На обратном пути захвачу, но вы не подумайте, будто я тороплюсь уйти.

Гроза, по-видимому, удалялась.

Тиэко всем существом своим ощущала близость Наэко, прикрывавшей ее своим телом.

Даже в летнюю пору ливень в горах холодит, но живое тепло, исходившее от девушки, согревало Тиэко. Невыразимая ласковая теплота близкого человека наполняла Тиэко счастьем. Она закрыла глаза и замерла, всей душой отдаваясь этому ощущению.

– Я так благодарна вам, Наэко, – прошептала она. – Наверное, когда мы вдвоем были во чреве матери, вы тоже заботились обо мне.

– Скорее толкались, пинали друг друга ногами.

– Никогда не поверю, – радостно рассмеялась Тиэко. Так мог смеяться лишь близкий, родной человек. Отгремела гроза, и вместе с нею кончился дождь.

– Спасибо, Наэко… Кажется, гроза уже прошла, – сказала Тиэко, пытаясь выбраться из-под сестры.

– Немного подождите, с листьев еще капает…

Тиэко выпростала руку и дотронулась до плеча Наэко.

– Ой, насквозь промокли и замерзли, наверно, – сказала она.

– Не беспокойтесь, я привычная. Я так рада вашему приходу, что никакая простуда мне не страшна.

– Наэко, отец где-то здесь упал с дерева?

– Честно говоря, не знаю. Я ведь тогда была совсем маленькая.

– А где деревня вашей матери?.. Здоровы ли дедушка и бабушка?

– Я и о них ничего не знаю.

– Но разве вы росли не на родине матери?

– Барышня, почему вы обо всем этом спрашиваете? – неожиданно резко сказала Наэко.

– …

– Я счастлива тем, что вы признали во мне сестру, и больше мне ничего не надо. Простите, я в тот вечер наговорила вам много лишнего.

– Что вы! Я так рада была.

– Я тоже… Но к вам домой я не пойду.

– Отчего же? Отец и мать были бы так рады…

– Не говорите им обо мне, – решительно сказала Наэко. – Другое дело, если вам, барышня, придется худо – вот как сейчас, я обязательно приду на помощь, даже если бы это мне грозило смертью. Поймите меня…

У Тиэко защипало глаза.

– Наэко, в тот вечер нас один юноша перепутал.

– Вы имеете в виду господина, который говорил мне о поясе?

– Он ткач из Нисидзин… Обещал выткать для вас хороший пояс.

– Но ведь он собирался его сделать для вас.

– Недавно он приходил показать мне рисунок, и я ему призналась, что он принял за меня мою сестру.

– Так и сказали?

– И попросила, чтобы он выткал пояс для вас.

– Для меня?!

– Но ведь он вам обещал?!

– Потому что принял меня за другую.

– Он сделает два: один для меня, другой – для вас. В знак того, что сестры нашли друг друга.

– Для меня… – повторила Наэко.

– Это обещание он дал в праздник Гион! – мягко сказала Тиэко.

Она ощутила, как напряглось и замерло тело Наэко.

– Барышня, – решительно сказала Наэко, – знайте, что в трудную минуту я с радостью приду вам на помощь. Я готова сделать для вас все что угодно, если понадобится – умру за вас. Но не хочу брать то, что предназначено другому.

– И вы бы не приняли этот пояс, даже если бы я сама его вам подарила?

– …

– Считайте, что я попросила выткать пояс, чтобы подарить его вам.

– Но это не так! В тот праздничный вечер этот господин сказал, что хочет сделать пояс для Тиэко. Он влюблен в вас! Даже такая глупая девушка, как я, поняла это.

Тиэко смутилась.

– Вы наотрез отказываетесь? – спросила она.

– …

– Несмотря на то что я попросила выткать пояс для своей сестры?

– Хорошо, я приму его, барышня, – помолчав, нерешительно сказала Наэко. – И простите меня за резкость.

– Он принесет его вам сюда. Вы у кого живете?

– Хозяина дома зовут господин Мурасэ… Наверное, это будет очень нарядный пояс. Только представится ли случай надеть его?

– Разве мы знаем, что нас ждет завтра?

– Это вы верно сказали, – кивнула головой Наэко, – но я не собираюсь менять свою жизнь… Все равно: если и не надену никогда, стану беречь его, как самое дорогое сокровище.

– В нашей лавке специально поясами не торгуют, а вот кимоно к поясу подобрать можно.

– …

– Отец странный человек. Последнее время он потерял интерес к торговле. Тем более что теперь в нашей лавке продаются не только хорошие вещи. Держат всякую всячину – все больше из шерсти и синтетического волокна.

Наэко поглядела на верхушки деревьев и встала.

– Еще немного капает, но я, кажется, вас слишком стеснила.

– Напротив, вы…

– А почему бы вам, барышня, не помочь отцу в лавке?

– Мне? – Тиэко вскинула на девушку удивленные глаза. Одежда на Наэко была совсем мокрая и прилипла к телу.

Наэко решила не провожать Тиэко до остановки – не потому, что вымокла: она опасалась, как бы не заметили, что они друг на друга похожи.

Когда Тиэко вернулась домой, Сигэ стряпала полдник для работников лавки.

– Вот и я, матушка. Извините, что я так задержалась… А где отец?

– Он за занавеской – сидит за столом и о чем-то думает. – Сигэ подняла глаза на девушку. – Где ты была? Кимоно все мокрое и смялось. Пойди переоденься.

– Сейчас. – Тиэко поднялась наверх, не спеша переоделась и присела отдохнуть. Когда она снова спустилась вниз, Сигэ уже кончила кормить работников.

– Матушка, – сказала Тиэко, и голос ее дрогнул. – Мне надо кое о чем рассказать вам, вам одной…

– Хорошо, поднимемся к тебе.

Тиэко замялась, не решаясь заговорить.

– Здесь тоже был ливень? – спросила она, пытаясь собраться с мыслями.

– Ливень? Ливня не было, но ты ведь не о ливне хочешь мне рассказать.

– Матушка, я ездила в деревню на Северной горе. Там живет моя сестра – не знаю, младшая или старшая. Мы, оказывается, двойняшки. Я впервые встретилась с ней на празднике Гион. Она сказала, что наши родные отец и мать давно уже умерли.

Слова Тиэко были для Сигэ как гром среди ясного неба.

– Значит, она живет в деревне на Северной горе? – тихо переспросила она, глядя в глаза Тиэко.

– Да. Я больше не могу скрывать это от вас. Мы встречались дважды: на празднике Гион и сегодня.

– Чем она сейчас занимается?

– Работает на хозяина в деревне – шлифует бревна. Хорошая девушка. Я приглашала ее к нам, но она прийти отказалась.

– Так, – Сигэ помолчала. – Ты правильно поступила, что рассказала мне. Ну, а что ты сама об этом думаешь?

– Матушка, я ваша дочь и прошу вас по-прежнему считать меня своей дочерью, – горячо ответила Тиэко.

– Само собой, вот уже двадцать лет, как ты моя дочь.

– Матушка! – Тиэко всхлипнула и уткнулась лицом в колени Сигэ.

– Я заметила, что с самого праздника Гион ты то и дело о чем-то задумываешься. Хотела даже спросить: не влюбилась ли в кого?

– …

– Все же постарайся привести ее. Можно вечером, когда продавцы разойдутся.

Пряча лицо в коленях у матери, Тиэко помотала головой:

– Она не придет. Она называет меня барышней…

– Вот оно что. – Сигэ ласково погладила волосы Тиэко. – Скажи: она очень на тебя похожа?

В горшке из Тамба послышалось пение сверчков.

Зеленые ветви сосны

Такитиро узнал, что поблизости от храма Нандзэндзи продается подходящий дом, и предложил Сигэ и Тиэко осмотреть его. Заодно и совершить прогулку, насладиться бабьим летом.

– Хочешь купить? – спросила Сигэ.

– Сначала поглядеть надо, – сердито ответил Такитиро. – Мне нужен домик маленький и подешевле. – И добавил: – Даже если не купим, просто прогуляемся – разве плохо?

– Конечно хорошо…

Сигэ охватило беспокойство. Если они купят дом, придется каждый день ездить в лавку. Здесь, в Киото, уже многие оптовые торговцы из квартала Накагё живут в отдельных от своих лавок домах – так же, как и владельцы магазинов на Гинзе и Нихонбаси в Токио. Впрочем, это бы еще ничего. Тем более что Такитиро пока может позволить себе приобрести дом, хотя последнее время дела в лавке идут неважно. А если он намерен купить дом, чтобы продать лавку и удалиться на покой? Ну что же, он, наверное, решил приобрести дом, пока еще есть свободные деньги. Но на что он тогда станет жить? Правда, Такитиро уже далеко за пятьдесят, и он вправе поступать так, как ему заблагорассудится. За лавку дадут немалую сумму, а все-таки грустно жить на одни проценты. Можно, конечно, найти верного человека, который с выгодой поместит вырученные за лавку деньги, но никто из знакомых не приходил Сигэ на память.

Хотя Сигэ не сказала ни слова, Тиэко сразу почувствовала охватившую ее тревогу. Она ласково поглядела на мать, стараясь ее успокоить.

Такитиро же, напротив, был в отличном расположении духа.

– Отец, если мы будем поблизости от Нандзэндзи, может, заглянем и в храм Голубого лотоса – хотя бы у входа постоим, – попросила Тиэко, когда они садились в машину.

– Понимаю, хочешь поглядеть на тот камфорный лавр?

– Очень хочу! – Тиэко удивилась догадливости Такитиро.

– Что же, заглянем. Твой отец, Тиэко, в молодости частенько встречался с друзьями под сенью этого лавра. О чем только мы не беседовали! Теперь никого уже в Киото не осталось.

– …

– Там много памятных для меня мест.

Некоторое время Тиэко молчала, стараясь не мешать отцу, предавшемуся воспоминаниям, потом сказала:

– Я тоже давно не видела этого лавра – с тех пор, как окончила школу. А знаете, отец, в один из вечерних туристских маршрутов входит осмотр храма Голубого лотоса. Там туристов встречают монахи с фонариками. Однажды я ездила на таком туристском автобусе.

Дорога от автобуса до входа в храм, по которой идут туристы при свете фонариков, довольно длинная и приятная. Но этим и исчерпывается очарование от его посещения.

В путеводителе указано, что монахини из храма Голубого лотоса устраивают для туристов чайную церемонию.

– На самом же деле всех разом приводят в большую комнату, ставят огромный поднос с некрасивыми чашками, туристы быстро выпивают чай и удаляются, – рассмеялась Тиэко. – При сем, правда, присутствуют несколько монашек, но церемония, если так можно назвать подобное чаепитие, совершается с головокружительной быстротой. Я была так разочарована. К тому же чай был едва теплый.

– Ничего не поделаешь. Если бы они соблюдали все правила, на чаепитие ушла бы уйма времени.

– Это бы еще ничего, но после чаепития они включают в храмовом саду прожекторы, на середину выходит до невозможности красноречивый священник и начинает бесконечную лекцию о храме.

– …

– Потом нас проводили в храм. Откуда-то доносились звуки кото[89], но мы с подругой так и не поняли: играли ли на настоящем кото или включили проигрыватель…

– Так-так…

– Потом нас повезли поглядеть на гионских танцовщиц. Они исполнили несколько танцев, но какой у них был вид!

– Чем они тебе не понравились?

– На них были поношенные кимоно, пояса завязаны кое-как – жалкое зрелище. Из Гион туристский автобус отправился в Сумия, что в квартале Симабара, где туристам показывают куртизанок-таю. Уж они-то одеты в роскошные кимоно. При больших свечах демонстрируют ритуал обмена чашечками сакэ при свадебном обряде, затем таю, принимая различные позы, имитируют прогулку по улице. Вот и все.

– Не так уж мало, – возразил Такитиро.

– Из всего маршрута самое интересное – шествие с фонариками к храму Голубого лотоса и поездка в Симабара, – сказала Тиэко. – Но, кажется, я вам об этом уже рассказывала…

– Пригласи как-нибудь и меня. Мне ни разу не довелось побывать в Сумия и видеть таю, – попросила Сигэ.

Тем временем машина подъехала к храму Голубого лотоса.

Трудно объяснить, отчего вдруг ей захотелось взглянуть на камфорный лавр. Вспомнила ли недавнюю прогулку по лавровой аллее в ботаническом саду? Или, может быть, потому, что Наэко во время их последней встречи сказала, что криптомерии на Северной горе саженые, а она любит деревья, выросшие сами по себе?

Над каменной оградой храма возвышались четыре лавра, ближний был самый старый.

Тиэко и родители остановились перед лавром и молча глядели на него. Чем дольше вглядываешься в причудливое переплетение его ветвей, тем явственней начинает казаться, будто в этом старом дереве таится некая зловещая сила.

– Поглядели – и хватит, – сказал Такитиро и первым двинулся в сторону Нандзэндзи.

Такитиро вытащил из портмоне клочок бумаги с планом расположения интересовавшего их дома и стал его разглядывать.

– Я в точности не знаю, – сказал он, обращаясь к Тиэко, – но родина камфорного лавра – южные страны, там, где тепло. У нас много огромных лавров в Атами и на Кюсю, а здесь, в Киото, даже это старое дерево напоминает бонсай – только большой.

– А разве весь Киото не такой же? И горы вокруг, и реки, и люди… – сказала Тиэко.

– А ведь верно, – кивнул Такитиро, – но люди не все такие… Не все такие и среди ныне живущих, и среди тех, чьи имена сохранились в истории минувших лет…

– Пожалуй.

– Но если следовать твоей логике, Тиэко, то и вся страна, имя которой – Япония, напоминает бонсай.

О серьезных вещах заговорил отец, подумала Тиэко.

– И в то же время, когда внимательно вглядишься в ствол старого лавра, в причудливо переплетающиеся его длинные ветви, становится страшно и чувствуешь, какая огромная сила таится в этом дереве. Не так ли, отец?

– Согласен. Меня удивляет другое: почему ты, молоденькая девушка, задумываешься над этим? – Такитиро оглянулся на лавр, потом внимательно посмотрел на Тиэко и сказал: – Но ты права. Ведь и в тебе живет эта сила, она-то и заставляет столь быстро расти черные твои волосы… Твой отец последнее время стал плохо соображать. Спасибо, научила старого!

– Отец! – взволнованно воскликнула Тиэко.

Они остановились у ворот Нандзэндзи и заглянули в обширный храмовой двор – как всегда тихий и почти безлюдный.

Сверившись с нарисованным на бумажке планом, Такитиро свернул налево.

Дом был небольшой и стоял в глубине участка, окруженного высокой глинобитной оградой. По обе стороны дорожки, ведущей от узких ворот к дому, росли кусты белых хаги[90], они были в полном цвету.

– Какая красота! – воскликнул Такитиро, остановившись у ворот и любуясь белыми цветами. Но желание приобрести этот дом пропало. Он заметил по соседству большой современный отель с рестораном.

И все же Такитиро не мог заставить себя сразу уйти: цветущие кусты хаги были до того хороши!

С тех пор как Такитиро побывал здесь в последний раз, на проспекте близ храма Нандзэндзи понастроили множество ресторанов и гостиниц. Некоторые здания были превращены в пансионаты, в которых селились шумливые группы студентов из провинции.

– Дом вроде бы хорош, но покупать его не стану, – пробормотал Такитиро, глядя на цветущие кусты. – Пройдет немного времени, и весь Киото превратится в огромный отель с рестораном. Как в окрестностях храма Кодайдзи… Между Осака и Киото – теперь типичная индустриальная зона. Свободные участки сохранились разве что в Нисинокё, да и там уже стали появляться совершенно невообразимые дома модной архитектуры… – мрачно заключил он.

Такитиро, очарованный красотою белых цветов, вернулся к воротам продававшегося дома, чтобы еще раз полюбоваться ими.

– До чего же чудесно цветут. Наверное, хозяева знают какой-то секрет, – восхищенно сказал он, возвратившись к поджидавшим его женщинам. – Правда, могли бы поставить к кустам подпорки, иначе после дождя по такой узкой дорожке и к дому не пройдешь. Видимо, когда их сажали, у хозяев и в мыслях не было расстаться с домом, а теперь им уже не до цветов.

Сигэ и Тиэко молчали.

– Такова уж человеческая натура, – заключил Такитиро, потирая лоб.

– Отец, если вам так понравились эти цветы, позвольте мне придумать для вас эскиз с узором из хаги, – сказала Тиэко, пытаясь отвлечь Такитиро от неприятных мыслей. – В этом году, боюсь, не успею к сезону, а уж в будущем – обязательно нарисую.

– Но ведь это женский цветок, такой узор годится лишь для женского летнего кимоно.

– Я сделаю узор не для кимоно.

– Для нижнего белья, что ли? – Такитиро поглядел на Тиэко и, стараясь сдержать смех, добавил: – Чтобы отблагодарить тебя должным образом, я нарисую тебе эскиз для кимоно или накидки с узором из камфорного лавра. Хотя тогда Тиэко придется перевоплотиться в мужчину…

– …

– И все получится шиворот-навыворот: мужчина превратится в женщину, а женщина – в мужчину.

– Ничего подобного!

– Неужели ты отважишься выйти на улицу в кимоно с узором из лавра? Ведь это чисто мужской рисунок.

– Да, наряжусь и выйду – куда угодно!..

– Ну и ну! – Такитиро опустил голову и задумался. – Видишь ли, Тиэко, мне нравятся не только цветы хаги, – произнес он. – На любой цветок отзовется душа – все зависит от того, когда и при каких обстоятельствах ты его увидишь.

– Наверное, вы правы… – согласилась Тиэко. – Кстати, отец, уж раз мы приехали сюда, не заглянуть ли нам в лавку Тацумура. Это недалеко…

– В магазин для иностранцев?! Что ты об этом думаешь, Сигэ?

– Ну, если Тиэко хочет… – примирительно ответила Сигэ.

– Что же, поглядим, какими поясами для кимоно торгует Тацумура…

Войдя в магазин, Тиэко повернула направо и стала с интересом разглядывать свернутые в рулоны шелковые ткани для женщин. Они были изготовлены на фабриках Канэбо.

– Тиэко, не собираешься ли ты сшить себе европейское платье? – спросила Сигэ, подойдя к прилавку.

– Нет, матушка. Мне просто интересно, какие шелка нравятся иностранцам.

Сигэ кивнула и, встав позади Тиэко, время от времени протягивала руку и щупала шелк.

В центральном зале и на галерее были выставлены образцы, имитировавшие старинные материи из хранилища Сёсоин[91].

Такитиро бывал на выставках, устраиваемых Тацумура, помнил все названия выставлявшихся там старинных материй и эскизов, но не мог отказать себе в удовольствии еще раз поглядеть на них.

– Мы хотим продемонстрировать иностранцам, какие вещи способны создавать в Японии, – пояснил ему знакомый приказчик.

Такитиро уже слышал от него эти слова, когда был здесь в последний раз, и согласно кивнул. Глядя на образец, имитировавший материю времен Танской династии[92], он с восхищением сказал:

– Да, умели в старину работать. Ведь такие ткани изготовляли тысячу лет назад.

По-видимому, имитации старинных тканей были выставлены только для обозрения. Среди них были и ткани для женских поясов. Они понравились Такитиро. Он с удовольствием приобрел бы несколько таких поясов для Сигэ и Тиэко, но в этом магазине для иностранцев пояса не продавались. Самое большее, здесь можно было приобрести разве что вышитые дорожки, какие кладут на стол для украшения. Кроме дорожек продавались сумки, бювары, портсигары, шелковые платки и тому подобные мелкие вещицы.

Такитиро выбрал себе несколько галстуков и кошелек из жатой бумаги с изображением хризантем. Искусство изготовления вещей из жатой бумаги, по-видимому, не столь древнее. Коэцу[93] в своих «Больших хризантемах на жатой бумаге» изобразил на шелке одно из изделий, созданных в мастерских Такагаминэ[94].

– Я слышал, будто в Тохоку[95] и теперь изготовляют подобные вещицы из прочной японской бумаги, – сказал Такитиро.

– Верно, верно, – согласился приказчик, – я, конечно, не знаю, в какой степени это искусство связано с именем Коэцу, но…

На одном из прилавков в глубине магазина Такитиро с удивлением заметил портативные радиоприемники фирмы «Sony». Это было уже чересчур, даже если Тацумура принял их на комиссию ради «добывания валюты»…

Потом их провели в гостиную в дальней части магазина и угостили чаем. Приказчик пояснил, что в этой гостиной обычно принимают важных персон из-за границы.

За окном виднелись низкорослые, необычные на вид криптомерии.

– Что это за криптомерии? – спросил Такитиро.

– Я и сам в точности не знаю, – смутился приказчик. – Кажется, их называют «коёсуги»…

– Какими иероглифами они пишутся?

– Садовник этих иероглифов не знает, но, думается мне, это широколистые криптомерии. Они растут на Хонсю и южнее.

– А почему такой цвет у стволов?

– Да это же мох!

Из портативного радиоприемника послышалась музыка. Тиэко обернулась и увидала молодого человека, что-то объяснявшего группе иностранок.

– Да ведь это Рюсукэ, старший брат Синъити. – Тиэко поднялась с кресла.

Рюсукэ тоже заметил Тиэко и пошел ей навстречу. Приблизившись, он вежливо поклонился сидевшим в креслах Такитиро и Сигэ.

– Сопровождаете этих дам? – спросила Тиэко, чувствуя смущение и не зная, как начать разговор. В отличие от мягкого по характеру Синъити в его старшем брате было нечто требовательно-настойчивое, и Тиэко в его присутствии терялась, чувствовала себя скованной.

– Не то чтобы сопровождаю… Дело в том, что переводчица – младшая сестра моего друга – несколько дней тому назад неожиданно скончалась, вот меня и попросили помочь.

– Какая жалость, младшая сестра…

– Да, она была милая девушка, совсем юная – на два года моложе Синъити…

– …

– Синъити в английском языке не силен, да к тому же стесняется. Вот мне и пришлось… Правда, здесь переводчик не нужен: приказчики говорят по-английски. Эти дамы – американки. Они остановились в отеле «Мияко», а сюда зашли, чтобы купить портативные радиоприемники.

– Вот оно что.

– Отель рядом, поэтому они и решили заглянуть в магазин Тацумура. Нет чтобы поглядеть на здешнюю коллекцию тканей – сразу к приемникам. – Рюсукэ тихо рассмеялся. – Хотя какая разница…

– Я впервые сегодня узнала, что здесь продают даже радиоприемники.

– Радиоприемники ли, шелка ли – все одно. Тацумура важно, что они платят долларами.

– Понимаю.

– Мы ходили в здешний сад, а там в пруду – разноцветные карпы. Я растерялся. Думаю: начнут подробно расспрашивать, а я и объяснить не сумею. Даже не знаю, как по-английски сказать, например, «полосатый карп». К счастью, они только ахали и приговаривали: «Какие красивые!»

– …

– Не желаете ли поглядеть на карпов?

– А ваши дамы?

– Приказчик и без меня справится, да и вообще им пора в отель пить чай. Скоро к ним присоединятся мужья, и они поедут в Нара.

– Я только родителей предупрежу.

– А я – своих дам. – Рюсукэ подошел к американкам, что-то сказал им, и те разом поглядели в сторону Тиэко. Девушка залилась краской.

Рюсукэ вскоре вернулся и повел Тиэко в сад. Они сели на берегу пруда и молча любовались на скользивших в воде разноцветных карпов.

– Послушайте меня, Тиэко, – неожиданно заговорил Рюсукэ, – попытайтесь быть построже с вашим приказчиком, или кем он теперь у вас в акционерном обществе значится? Директором-распорядителем? Уверен – вы сумеете. Если хотите, я готов присутствовать при вашем разговоре…

Предложение было настолько странное, что Тиэко замерла, не в силах произнести хоть слово.

В ту ночь ей приснился сон: разноцветные карпы собрались перед сидевшей на берегу пруда Тиэко, они громоздились друг на друга, иные даже высовывали из воды голову.

Вот и весь сон. А наяву она опустила руку в воду и слегка пошевелила пальцами. К ее руке сразу подплыли карпы. Тиэко удивленно глядела на них и вдруг почувствовала к этим карпам неизъяснимую нежность.

– От ваших пальцев исходит, наверное, особый аромат, они обладают неведомой магической силой, – прошептал Рюсукэ. Он был поражен сильнее, чем сама Тиэко.

– Карпы привыкают к людям, – смущенно ответила она.

Рюсукэ не отрываясь глядел на профиль девушки.

– Смотрите, Восточная гора будто рядом, – сказала она, смутившись от внимательного взгляда Рюсукэ.

– Правда. А вы заметили, что цвет ее чуть-чуть изменился? Чувствуется осень…

Проснувшись, Тиэко не могла вспомнить: был ли с ней рядом Рюсукэ во время этого сновидения с карпами. Некоторое время она тихо лежала с открытыми глазами.

На следующий день Тиэко вспомнила о совете Рюсукэ быть с приказчиком построже, но не знала, как к этому приступить.

Перед закрытием лавки она подошла к приказчику Уэмура и села перед конторкой. Конторка была старомодная, отгороженная от торгового зала низкой деревянной решеткой. Уловив нечто необычное в выражении лица Тиэко, Уэмура спросил:

– Не угодно ли чего-нибудь барышне?

– Я хотела бы выбрать материю для кимоно.

– Вы? Разве вы шьете из наших тканей? – Уэмура облегченно вздохнул. – Сейчас есть выходные и новогодние кимоно, а также фурисодэ. Но ведь обычно вы покупаете такие вещи в магазинах самого Окадзаки или у Эримана.

– Меня интересует не новогоднее кимоно, покажите, какие есть в нашей лавке образцы набивного шелка юдзэн.

– О, его у нас предостаточно… и всевозможных расцветок… Не знаю, понравятся ли они вам. – Уэмура вышел из-за конторки, кликнул двух служащих и что-то шепнул им на ухо. Они быстро принесли несколько штук различной материи и вместе с приказчиком раскатали их посередине лавки.

– Я возьму эту, – Тиэко поспешно указала на понравившуюся ей ткань. – Надеюсь, дней через пять, в крайнем случае через неделю кимоно будет сшито? Рассчитываю на двадцатипроцентную скидку.

– Барышня! За такой короткий срок? У нас ведь торговля оптовая, кимоно мы не шьем, но я все же постараюсь.

Служащие ловко скатали материю и унесли.

– Вот размеры. – Тиэко положила на конторку клочок бумаги. Но не ушла. – Господин Уэмура, я хотела бы понемногу приобщиться к нашей торговле, надеюсь на вашу помощь, – чуть наклонив голову, мягко проговорила она.

– Вы? – воскликнул приказчик, глядя на девушку с нескрываемым удивлением. Тиэко спокойно продолжала:

– Начнем с завтрашнего дня. Заодно приготовьте бухгалтерские книги.

– Бухгалтерские книги? – Уэмура саркастически усмехнулся. – Неужели барышня собирается их проверять?

– Что вы! Для меня это слишком сложно. Просто хочу заглянуть в них, чтобы хоть примерно знать, как у нас идет торговля и с кем.

– Вот оно что! Бухгалтерских книг у нас много. К тому же существует налоговое управление.

– Вы хотите сказать, что у нас в лавке ведется двойная бухгалтерия?

– Ни в коем случае, барышня! Попробуйте-ка обмануть налоговое управление, если вы на это способны… Нет, мы трудимся здесь честно.

– И все же завтра покажите мне бухгалтерские книги, господин Уэмура, – решительно сказала Тиэко и пошла прочь.

– Барышня, я служил здесь еще до того, как вы на свет родились… – сказал Уэмура, но Тиэко даже не обернулась. – Что творится-то! – возмущенно поцокав языком, пробормотал приказчик, стараясь, правда, чтобы Тиэко его не услышала.

Когда Тиэко зашла к матери, занятой приготовлением ужина, та спросила испуганно:

– Что ты там наговорила приказчику?

– Я и сама расстроилась, матушка.

– Я вся трясусь от страха… Вот уж вправду говорят: в тихом омуте черти водятся.

– Не сама я это придумала, люди научили.

– Кто же?

– Господин Рюсукэ, когда мы встретились в лавке Тацумура… Он сказал, что отец его умело ведет торговлю, у них два надежных приказчика, и если Уэмура уйдет из лавки, они смогут одного из них прислать нам в помощь. Господин Рюсукэ сказал даже, что он и сам не прочь поступить на службу в нашу лавку, чтобы наладить дело.

– Рюсукэ сам предложил?

– Да, и сказал еще, что ради этого готов в любое время бросить аспирантуру…

– Так и сказал? – Сигэ поглядела на удивительно красивое в эту минуту лицо Тиэко. – Но Уэмура не собирается уходить.

– Он говорил, что попросит своего отца найти приличный дом поблизости от того, где растут белые хаги.

– Та-ак, – протянула Сигэ. – Значит, ему известно, что Такитиро хочет отойти от дел.

– Наверное, так для него будет лучше.

– И об этом тоже говорил Рюсукэ?

– Да.

– …

– Матушка, у меня к вам просьба: позвольте подарить одно из моих кимоно девушке из деревни на Северной горе. Помните, я вам о ней говорила.

– Конечно подари! И накидку тоже.

Тиэко отвернулась. Хотела скрыть выступившие на глазах слезы благодарности.

Почему один из видов ручного станка называют «такабата» – «высокий»? Само собой, потому что он выше обычного. Но у него есть и другая особенность: такабата ставят прямо на земле, срыв верхний слой почвы. Говорят, влага, исходящая от земли, делает нить более мягкой и эластичной. В прежние времена такабата обслуживали двое, причем один сидел на самом верху, выполняя роль противовеса. Теперь его заменила корзина с тяжелыми камнями, подвешиваемая сбоку.

В Киото есть мастерские, где используют одновременно и ручные ткацкие станки такабата, и механические.

Ткацкая мастерская Сосукэ – отца Хидэо – считалась средней в квартале Нисидзин, где было множество и совсем малюсеньких мастерских. На трех ручных станках работали Хидэо и два его младших брата. Иногда и сам Сосукэ садился за станок.

Хидэо с радостным чувством глядел на узорное тканье пояса, который заказала Тиэко. Работа близилась к концу. Он вкладывал в нее всю душу, все свое умение. В каждом движении бёрдо ему виделась Тиэко.

Нет, не Тиэко! Наэко, конечно. Ведь пояс он ткал для Наэко. Но пока он ткал, образы Тиэко и Наэко сливались в его глазах воедино.

Отец подошел к станку и некоторое время молча наблюдал.

– Хороший получается пояс, – похвалил он, – и рисунок необычный. Для кого это?

– Для дочери господина Сада.

– А эскиз?

– Его придумала Тиэко.

– Неужели Тиэко? Замечательный рисунок. – Отец пощупал край пояса, находившегося еще на станке. – Молодец, Хидэо, прочный будет пояс.

– …

– Хидэо, мы ведь в долгу перед господином Сада. Я, кажется, тебе уже говорил об этом.

– Знаю, отец.

– Значит, рассказывал, – пробормотал Сосукэ, но все же не удержался и стал повторять давнишнюю историю: – Я ведь выбился в люди из простых ткачей. Купил наполовину в долг один станок и, как изготовлю пояс, несу его господину Сада. Виданное ли дело – приносить оптовику на продажу по одному поясу. Поэтому я приходил к нему тайком, поближе к ночи, чтобы никто не заметил…

– …

– Но господин Сада ни разу даже не намекнул, что не к лицу ему покупать по одному поясу. Ну, а потом я приобрел еще два станка… и дело пошло.

– …

– И все же, Хидэо, у нас с Сада разное положение…

– Я это прекрасно понимаю, но к чему вы завели такой разговор? – Хидэо остановил станок и поглядел на отца.

– Похоже, тебе нравится Тиэко…

– Вот вы о чем. – Хидэо повернулся к станку и снова занялся работой.

Как только пояс был готов, он отправился в деревню, чтобы отдать его Наэко.

Солнце перевалило за полдень. В небе над Северной горой вспыхнула радуга.

Сунув под мышку сверток, Хидэо вышел на улицу и увидел радугу. Она была широкой, но неяркой, и дуга ее наверху прерывалась. Хидэо остановился и стал глядеть на нее. Радуга постепенно бледнела, потом исчезла вовсе.

Пока он добирался до деревни на автобусе, радуга появлялась еще дважды. И эти, как и та, были прерывистые и неяркие. Такие радуги часто можно увидеть.

«К счастью или к несчастью эти радуги?» – тревожно подумал Хидэо. Сегодня он был необычно взволнован.

Небо было ясное. Когда автобус въехал в ущелье, впереди повисла еще одна радуга, но Хидэо не успел ее разглядеть: радугу заслонили горы, вплотную подступавшие к реке Киётаки.

Хидэо вышел из автобуса в начале деревни. Наэко уже спешила ему навстречу, вытирая мокрые руки о передник. Она была в рабочей одежде.

В этот день Наэко трудилась у обочины дороги, где шлифовали бревна песком, добытым со дна водопада Бодай.

Октябрь только начинался, а вода из горной реки уже была обжигающе холодна. Бревна плавали в специально вырытой канаве. Рядом с ней стояла печь, на которой грели воду в котле, время от времени подливая ее в канаву. Над котлом поднимался легкий парок.

– Добро пожаловать к нам в горы. – Девушка низко поклонилась.

– Наэко, вот обещанный вам пояс.

– Пояс, который я должна носить вместо Тиэко? Не хочу брать то, что было обещано другому.

– Но ведь я вам обещал его выткать. А рисунок сделала Тиэко.

Наэко потупилась.

– Господин Хидэо, позавчера из лавки Тиэко мне прислали множество вещей – и кимоно, и дзори! Но когда во все это наряжаться?

– Хотя бы двадцать второго, на Праздник эпох[96]. Если вас, конечно, отпустят.

– Отчего же, отпустят… – уверенно сказала Наэко. – Господин Хидэо, здесь на нас все обращают внимание. Куда бы нам пойти? – Она на минуту задумалась. – Давайте к реке пойдем.

Само собой, она не могла повести Хидэо в рощу криптомерий, как тогда Тиэко.

– Ваш пояс я буду хранить всю жизнь, как самое дорогое сокровище, – прошептала она.

– Зачем же? Я с удовольствием вытку вам еще.

Наэко ничего не сказала в ответ.

Она могла бы пригласить Хидэо в дом, но не сделала этого. Хозяева, приютившие Наэко, знали, что подарки присланы ей из лавки Такитиро, и она боялась каким-либо неосторожным шагом навредить Тиэко. Она ведь догадывалась, какие чувства Хидэо испытывает к Тиэко. Хватит того, что она нашла сестру – осуществилась мечта, которую Наэко лелеяла с детских лет.

Кроме того, Наэко считала, что она неровня Тиэко, хотя, честно говоря, семья Мурасэ, в которой она воспитывалась, владела солидным участком леса, а девушка трудилась не покладая рук, и, значит, не могло быть и речи, будто Наэко в чем-то способна навредить престижу семейства Сада, даже если об их знакомстве узнают. Да и положение владельца участка леса, пожалуй, прочнее, чем оптового торговца средней руки.

И все же Наэко старалась не искать встреч с Тиэко. Она чувствовала, что любовь Тиэко к ней крепнет с каждым днем, и не знала, к чему это может привести…

Вот еще почему она не пригласила Хидэо в дом.

На усыпанном мелкой галькой берегу Киётаки все свободное пространство занимали посадки криптомерии.

– Простите, что привела вас в столь неподходящее место, – сказала Наэко. Как всякой девушке, ей не терпелось взглянуть на подарок.

– До чего же красивы здесь горы, поросшие криптомериями! – Хидэо не мог сдержать возгласа восхищения. Он развязал фуросики и осторожно вынул из бумажного чехла пояс.

– Этот рисунок будет на банте сзади, а этот – на поясе спереди…

– Просто чудо! – воскликнула Наэко, разглядывая пояс. – Я не заслужила такого подарка.

– Что вы?! Ведь этот пояс выткан всего лишь неопытным юнцом. Красные сосны и криптомерии, мне кажется, подходят к новогоднему кимоно: праздник ведь уже не за горами. Вначале я собирался выткать на банте одни лишь красные сосны, но Тиэко посоветовала криптомерии. И только приехав сюда, я понял, как она права. Раньше скажут – криптомерии, и я представлял себе огромные, старые деревья. А теперь… видите, я выткал их тонкими, мягкими линиями, но сбоку все же добавил несколько красных сосен, правда, немного изменил цвет.

Криптомерии тоже были изображены не совсем натуральными, но были вытканы с большой изобретательностью.

– Очень красивый, спасибо вам… Даже не представляю, когда будет случай надеть такой нарядный пояс.

– Подойдет ли он к тому кимоно, которое прислала Тиэко?

– Думаю, он будет в самый раз.

– Тиэко с юных лет научилась разбираться в хорошей одежде… Я ей даже постеснялся показать этот пояс.

– Почему? Ведь он сделан по ее рисунку… Мне бы так хотелось, чтобы она взглянула.

– А вы наденьте его на Праздник эпох, – предложил Хидэо и осторожно вложил пояс в бумажный чехол.

Завязав на чехле тесемки, Хидэо сказал:

– Примите, не отказывайтесь. Я обещал выткать его для вас по просьбе Тиэко. Я всего лишь исполнитель, обыкновенный ткач, хотя старался сделать пояс как можно лучше.

Наэко молча приняла от Хидэо сверток и положила его на колени.

– Я уже вам говорил, что Тиэко с малолетства привыкла разбираться в кимоно, и уверен, что к тому, которое она вам прислала, пояс подойдет как нельзя лучше.

– …

Они сидели на берегу, прислушиваясь к негромкому шуму воды, перекатывавшейся через отмели реки Киётаки.

– Криптомерии выстроились в ряд словно игрушечные, а листья на их вершинах напоминают простые, неяркие цветы, – сказал Хидэо.

Наэко погрустнела. Она вспомнила о погибшем отце. Наверное, он, обрубая ветки на криптомериях и перебираясь с одной вершины на другую, с болью в сердце вспоминал о подкинутой им малютке Тиэко и оступился… Наэко тогда ничего еще не понимала. Лишь много-много лет спустя, когда она выросла, в деревне ей рассказали об этом.

Как зовут сестру, жива ли она, кто из них, двойняшек, родился первой, – ничего этого она не знала. Все эти годы Наэко мечтала: если суждено им встретиться, хоть одним бы глазком поглядеть на свою сестру.

Жалкий полуразвалившийся домишко ее родителей до сих пор стоит в деревне. Жить там одной было невмоготу. И она отдала его пожилым супругам, многие годы ошкуривавшим здесь бревна. У них была девочка, ходившая в начальную школу. Никакой платы Наэко с них не требовала, а купить такую развалюху вряд ли бы кто согласился.

Та девочка очень любила цветы, иногда заходила к «сестрице Наэко» и расспрашивала, как ухаживать за чудесной душистой маслиной, которая росла у дома.

– Не обращай на нее внимания, пусть растет сама по себе, – обычно отвечала Наэко. И все же, проходя мимо дома, она еще издали ощущала запах душистой маслины, но он не радовал ее, скорее печалил…

Когда Наэко положила на колени сверток с поясом, она вдруг почувствовала, как они отяжелели. По разным причинам…

– Господин Хидэо, я наконец отыскала Тиэко – и больше мне ничего не нужно. Думаю, отныне мне с ней не следует встречаться. Кимоно и пояс я надену только один раз… Надеюсь, вы поймете меня…

– Да, – ответил Хидэо. – А на Праздник эпох все-таки приходите: я хочу увидеть вас в этом поясе. Тиэко я не позову. Буду ждать вас у Западных ворот Хамагури – там, где праздничная процессия выступает от императорского дворца.

Наэко согласно кивнула, щеки ее порозовели от смущения.

На том берегу у самой воды росло маленькое деревцо. Листья его, начавшие уже краснеть, отражались в реке.

– Как называется то деревцо с ярко-красными листьями? – спросил Хидэо, глядя на Наэко.

– Это сумах, лаковое дерево, – ответила девушка и в свой черед поглядела на Хидэо. Непослушными руками она стала поправлять волосы. А они вдруг рассыпались и черной волной упали ей на спину.

– Ой, – вскрикнула девушка и густо покраснела. Держа шпильки во рту, она стала приводить волосы в порядок, но это ей никак не удавалось: должно быть, несколько шпилек упало на землю.

Хидэо с восхищением глядел на распущенные волосы Наэко, на женственную мягкость движений ее рук, поправлявших прическу.

– Какие длинные у вас волосы, вы их нарочно отпускаете? – спросил он.

– Да. У Тиэко тоже длинные. Просто она умело их укладывает – вот мужчинам и невдомек… Извините, пожалуйста. – Наэко поспешно стала наматывать на голову полотенце[97].

– …

– Вот, на бревна навожу лоск, а себя привести в порядок некогда.

Тем не менее Хидэо заметил, что губы Наэко были слегка подкрашены. Ему вдруг захотелось, чтобы девушка сняла с головы полотенце и снова распустила свои чудные черные волосы, но попросить об этом, конечно, не решился. Наэко, должно быть, это почувствовала и туже затянула полотенце.

Горы, подступавшие с запада к узкому руслу реки, потемнели.

– Наэко, вам уже, наверное, пора, – сказал Хидэо, поднимаясь с земли.

– На сегодня моя работа закончена… Дни уже стали так коротки…

Хидэо заметил, как на вершинах гор, подступавших к реке с востока, золотисто-розовый цвет вечерней зари окрасил просветы между стройными стволами криптомерии.

– Большое, большое спасибо вам, господин Хидэо, – сказала Наэко, вставая.

– Благодарите Тиэко, – ответил Хидэо и в тот же миг почувствовал, как в его душе поднимается теплое чувство радости оттого, что он выткал пояс для этой деревенской девушки. – Простите за навязчивость, но обещайте мне прийти на Праздник эпох. Буду ждать вас у Западных ворот, у Западных ворот Хамагури.

– Непременно приду. – Наэко низко склонила голову. – Правда, неудобно как-то впервые вырядиться в новое кимоно и пояс.

В Киото, изобилующем множеством празднеств, Праздник эпох, как и Праздник мальвы, и праздник Гион, – один из трех главных праздников древней столицы. Это праздник храма Хэйан-дзингу, но сама торжественная процессия начинается от императорского дворца.

Наэко с самого утра не находила себе места и пришла к Западным воротам Хамагури за полчаса до условленного срока. Там, в тени ворот, она ожидала Хидэо. Наэко впервые в жизни ждала мужчину.

К счастью, дождя не было, и над головой простиралось безоблачное синее небо.

Храм Хэйан-дзингу воздвигнут в тысяча восемьсот девяносто пятом году в честь тысяча сотой годовщины перенесения столицы в Киото, и Праздник эпох по сравнению с двумя другими главными празднествами отмечается, в общем, с недавнего времени. Участники процессии показывают зрителям, как менялись нравы и обычаи города на протяжении тысячи с лишним лет. На них можно увидеть одежды разных эпох, многие изображают известных в народе исторических личностей и персонажей.

Здесь Кадзуномия и Рэнгэцу, куртизанка Ёсино и Окуни из Идзумо, Ёдогими и дама Токива, Ёкобуэ, дама Томоэ и дама Сидзука, Оно-но Комати, Мурасаки Сикибу, Сэй Сёнагон[98], торговки вразнос древесным углем и свежей рыбой, женщины из веселых кварталов и актеры.

Но кроме прославленных женщин в процессии можно увидеть Масасигэ Кусуноки, Нобунага Ода[99], Хидэёси Тоётоми, множество придворных аристократов и воинов.

Женщины начали участвовать в процессии с тысяча девятьсот пятидесятого года. Это придало празднеству новый блеск и очарование.

Возглавляют процессию воины императорской гвардии начала эпохи Мэйдзи и горные стрелки из Тамба, а завершают ее чиновники в одеждах эпохи Энряку[100]. По возвращении в храм Хэйан-дзингу участники процессии возглашают перед императорской колесницей с золотым фениксом норито – древние молитвенные заклинания.

На праздничную процессию лучше всего глядеть с площади перед императорским дворцом, откуда она начинается. Именно там Хидэо и назначил свидание Наэко.

Через ворота, в тени которых она ожидала Хидэо, проходило множество людей, спешивших на праздник, и никто не обращал на нее внимания. Правда, одна пожилая женщина, по-видимому владелица лавки, подошла к Наэко и сказала:

– Барышня, до чего же хорош у вас пояс и так подходит к кимоно. Где изволили приобрести его? Разрешите… – Она пощупала пояс. – Позвольте взглянуть на бант сзади. – Наэко повернулась к ней спиной. – Изумительно! – воскликнула женщина, разглядывая рисунок на банте. Наэко впервые нарядилась в новые кимоно и пояс, и это ее смущало, но расспросы и похвала почтенной женщины успокоили девушку.

Появился Хидэо.

– Извините, что заставил вас ждать.

Ближайшие к императорскому дворцу места были заняты членами храмовой общины или зарезервированы туристическим бюро. Хидэо и Наэко устроились чуть подальше – там, где сидела обыкновенная публика.

Наэко впервые наблюдала процессию с такого удобного места. Забыв и о своем новом наряде, и о стоявшем рядом Хидэо, она не отрываясь глядела на процессию.

Потом обернулась к Хидэо и вдруг заметила, что он глядит куда-то поверх голов.

– Господин Хидэо, куда это вы смотрите? – удивленно спросила она.

– На зеленые сосны. Ну и на процессию тоже. На фоне зеленых ветвей она кажется еще более красочной. Знаете, Наэко, я очень люблю эти сосны в большом дворцовом саду. Я и на вас глядел краем глаза, но вы не обратили внимания.

– Не говорите так, – прошептала Наэко, потупившись.

Поздняя осень. Сестры

Праздник огня в храме на горе Курама, посвященный изгнанию злых духов, нравился Тиэко больше, чем праздник Даймондзи. Наэко тоже бывала на Празднике огня, ведь его устраивали неподалеку от ее деревни, но с Тиэко они там ни разу не встретились, а может, они просто не обратили друг на друга внимания.

Вдоль домов по дороге в храм устраивают из веток изгороди, а крыши поливают водой во избежание пожара.

В полночь с криками «Сайря, сайрё!»[101] к храму направляется факельное шествие. Из храма выносят два священных ковчега, которые на длинных веревках тянут за собою женщины из соседней деревни (теперь она в черте города). Затем у храма зажигают главный факел, и праздник длится до рассвета.

Однако в нынешнем году Праздник огня решено было не устраивать ради экономии. Зато Праздник рубки бамбука провели как обычно.

Не было и Праздника сладкого картофеля, который устраивает храм Китано. Объясняли это неурожаем – мол, не оказалось картофельной ботвы для украшения ковчега.

Киото славится и такими праздниками, как Праздник подношения тыкв, устраиваемый храмом Анракуёдзи, и множеством других. Они связаны, по-видимому, с некоторыми обычаями Киото и его жителей.

В последние годы возродились празднества Карё-бинга[102], когда по реке близ Арасияма пускают лодки с резной головой дракона на носу, и Кёкусуй-но эн – у ручья, протекающего в саду храма Камигамо. То и другое связано с изысканными забавами вельмож далекого Хэйанского времени.

Кёкусуй-но эн означает Пиршество у извилистого ручья. Гости в старинных одеждах располагаются вдоль ручья, по которому пускают деревянные чашечки с сакэ. Пока чашечка плывет к очередному гостю, он должен сочинить стихотворение или нарисовать картинку, выпить из чашечки сакэ и пустить ее по воде к следующему гостю. Обслуживают такое пиршество юные отроки.

В минувшем году Тиэко ходила поглядеть на Пиршество у извилистого ручья. Тогда среди гостей, нарядившихся в старинные одежды придворных аристократов, был и поэт Исаму Ёсии[103] (ныне он уже покинул этот мир).

Забава эта кажется чуждой, непривычной – может, потому, что ее возродили совсем недавно.

Тиэко не пошла поглядеть на возрожденный праздник Карёбинга: в нем тоже не чувствовалось прелести старины. В Киото и без того множество чудесных старинных празднеств.

То ли Сигэ приучила Тиэко к труду, то ли у девушки это было в крови от рождения, но она всегда просыпалась рано и первым делом тщательно вытирала пыль с деревянной решетки.

В тот день не успела Тиэко убрать посуду после завтрака, как позвонил Синъити.

– Кажется, вы с неким молодым человеком весело провели время на Празднике эпох, – посмеиваясь, сказал он. Тиэко сразу поняла, что на этот раз ее с Наэко перепутал Синъити.

– Вы тоже там были? Отчего же не окликнули?

– Я-то хотел, да брат не позволил, – простодушно отозвался Синъити.

Тиэко не решилась сказать Синъити, что он принял за нее другую девушку. Значит, Наэко ходила на Праздник эпох и на ней были присланное из лавки кимоно и пояс, который выткал Хидэо.

Тиэко ни минуты не сомневалась, что с девушкой был Хидэо. Она не ожидала, что Хидэо так сразу пригласит Наэко на праздник. Но у нее потеплело на душе, и она улыбнулась.

– Тиэко, Тиэко! Почему вы молчите? – послышался в трубке голос Синъити.

– Насколько я понимаю, это вы позвонили мне – вот и говорите.

– А ведь верно! – воскликнул Синъити и рассмеялся. – Скажите, там рядом с вами нет приказчика?

– Нет, он еще не появлялся в лавке.

– Вы случайно не простудились?

– Разве у меня охрипший голос? Хотя может быть: я выходила на улицу вытереть пыль с решетки.

– Что-то опять плохо слышно… – Синъити, по-видимому, тряс трубку.

Тиэко весело рассмеялась.

– Тиэко, вы меня слышите? – Синъити понизил голос: – Дело в том, что брат попросил меня позвонить вам, передаю ему трубку…

С Рюсукэ Тиэко не могла позволить себе разговаривать в таком легкомысленном тоне.

– Тиэко, вы говорили с приказчиком? – первым делом спросил Рюсукэ.

– Да.

– Молодец! – громко сказал Рюсукэ и повторил: – Молодец!

– А он пожаловался матери.

– Само собой.

– Я сказала ему: хочу, мол, подучиться нашему делу… И попросила показать конторские книги.

– Прекрасно! Важно уже одно то, что вы сказали ему об этом.

– И еще заставила вынуть из сейфа и дать мне на просмотр сберегательные книжки, акции и ценные бумаги.

– Тиэко, вы просто молодчина! А производите впечатление такой тихой, мягкосердечной барышни.

– Но ведь это вы меня научили…

– Я посоветовал вам потому, что среди соседей-оптовиков пошли странные слухи, и я уж про себя решил: если вы постесняетесь, это сделает мой отец или я. К счастью, вы поговорили с ним сами. Как он? Переменился после вашего разговора?

– Да, почему-то стал вести себя по-другому.

– Иначе и не могло быть. – Рюсукэ помолчал, потом добавил: – Вы правильно поступили.

Тиэко почувствовала, будто там, на другом конце провода, Рюсукэ хочет сказать что-то еще, но не решается.

– Тиэко, я не помешаю, если во второй половине дня зайду в вашу лавку… вместе с Синъити?.. – произнес он наконец.

– Не в моей власти вам запретить… Зачем спрашивать разрешения?

– Но ведь в доме – молодая барышня…

– Не говорите так. Мне неприятно…

– В таком случае я приду, когда приказчик будет еще в лавке. Уверяю вас, я не доставлю вам никакого беспокойства, но все же хочу собственными глазами взглянуть на эту личность, – рассмеялся Рюсукэ.

– Вы?! – удивилась Тиэко.

Отец Рюсукэ считался крупным оптовиком в районе Муромати, и среди его друзей было немало влиятельных торговцев. Сам же Рюсукэ, хоть и занимался наукой, проявлял интерес и к торговому делу отца.

– Как вы смотрите на то, чтобы полакомиться черепахой? – переменил разговор Рюсукэ. – Давайте поужинаем в ресторане «Дайити», что в Китано. С моей стороны было бы чересчур дерзко пригласить и ваших родителей, поэтому прошу только вас составить компанию – мне и нашему «послушничку».

– Хорошо, – смогла лишь выдавить из себя оробевшая Тиэко.

Минуло уж более десяти лет, как Синъити в роли послушника восседал на ковчеге во время праздника Гион, а Рюсукэ до сих пор поддразнивал его, называя «наш послушничек». Наверное, за мягкость характера и красоту, которой позавидовали бы и женщины.

– Звонил Синъити, сказал, что сегодня днем они зайдут к нам с Рюсукэ, – сказала Тиэко матери.

– Вот как? – Для Сигэ, по-видимому, это было неожиданностью.

После полудня Тиэко поднялась к себе и слегка, но тщательно подкрасилась. Она расчесала волосы и долго их укладывала, но прическа не получилась такой, как она хотела. Затем она стала примерять кимоно и никак не могла решить, на каком остановиться.

Когда она спустилась наконец вниз, отца не было: наверно, отлучился по делам.

Тиэко поправила огонь в жаровне и оглядела гостиную. Выглянула и в сад. Мох на стволе старого клена был еще зеленым, но листья на кустиках фиалок уже начали желтеть.

На камелии возле христианского фонаря распустились алые цветы. Цветы камелии были ей милее, чем пунцовые розы.

Войдя в дом, братья первым делом вежливо поклонились матери, после чего Рюсукэ один направился к конторке, за которой сидел приказчик.

Уэмура поспешно вышел из-за конторки и долго, чересчур долго кланялся Рюсукэ. Тот вежливо ответил на приветствие, хотя лицо его было угрюмым, что Уэмура не преминул заметить.

Чего ему от меня надо, этому студентику, подумал про себя Уэмура, однако понял: следует быть настороже.

Дождавшись, когда приказчик на минуту умолк, чтобы перевести дух, Рюсукэ спокойно сказал:

– Похоже, ваша торговля процветает.

– Как говорится: вашими молитвами.

– Вот и отец мой говорил: все это благодаря тому, что у господина Сада опытный приказчик.

– Спасибо на добром слове, но разве можно нашу лавку сравнить с торговым домом Мидзуки?

– Ошибаетесь, мы за все хватаемся, а на самом деле наш магазин – обычная мелочная лавка. Мне такое ведение дела не по душе. К сожалению, солидных торговых домов, как ваш, становится все меньше…

Пока Уэмура собирался с ответом, Рюсукэ повернулся к нему спиной и направился в гостиную, где его ожидали Тиэко и Синъити. Уэмура проводил его встревоженным взглядом. Он сразу догадался, что между просьбой Тиэко показать бухгалтерские книги и сегодняшним посещением Рюсукэ существовала какая-то связь.

Когда Рюсукэ вошел в гостиную, Тиэко вопросительно поглядела на него.

– Госпожа Тиэко, с вашего позволения я чуть-чуть испортил настроение приказчику.

Тиэко молча потупилась и стала заваривать для Рюсукэ чай.

– Брат, взгляни на фиалки в саду – они устроились на стволе старого клена. Их два кустика, и Тиэко уже давно сравнивает их с несчастными влюбленными… Они совсем рядом, а соединиться никогда не смогут…

– Вижу.

– Женщины любят все трогательное.

– Как вам не стыдно, Синъити. – Она поставила перед Рюсукэ чашку свежезаваренного чая. Ее руки едва заметно дрожали.

В ресторан они поехали на машине, принадлежавшей торговому дому Мидзуки. «Дайити» был старомодным рестораном, популярным и среди приезжих. Их ввели в зал с низким потолком и обшарпанными стенами.

Сначала подали суп с черепашьим мясом, потом в оставшийся бульон добавили рис и овощи.

Тиэко ощутила, как мягкое тепло разливается по ее телу, она даже немного захмелела.

Лицо и шея Тиэко порозовели. Розовый цвет придал особую прелесть ее юной, без единого изъяна, белоснежной шее. Глаза девушки заблестели, время от времени она проводила по щеке рукою.

Тиэко, разумеется, даже не пригубила свою чашечку с сакэ, но она не знала, что черепаший бульон наполовину состоял из сакэ.

Когда они вышли на улицу, где их ждала машина, Тиэко почувствовала, что ноги не слушаются ее. Ей сделалось весело, слова с удивительной легкостью слетали с губ.

– Послушайте, Синъити! – Она повернулась к младшему брату. Перед ним она не робела. – На Празднике эпох с молодым человеком была не я. Вы, верно, глядели издалека и обознались.

– Экая вы скрытная! – Синъити рассмеялся.

– Мне нечего скрывать. – Тиэко запнулась. – Честно говоря, та девушка, которую вы приняли за меня, – это моя сестра.

– Не может быть! – Синъити недоверчиво поглядел на Тиэко.

– Да, вы видели не меня, а мою сестру. Мы… – Тиэко умолкла, потом решительно тряхнула головой и сказала: – Мы с ней двойняшки…

Об этом Синъити слышал впервые.

Некоторое время все трое молчали.

– Но из нас двоих подкинули меня, – заключила Тиэко.

Когда они ходили к храму Киёмидзу любоваться цветами вишни, Тиэко призналась Синъити, что она подкидыш. Тот, наверное, рассказал об этом Рюсукэ. Да и промолчи он, Рюсукэ без труда мог услышать об этом от соседей.

– Пусть все, что вы говорите, – правда, я был бы счастлив, если бы малютку Тиэко оставили у нашего дома… Да, лучше бы вас подкинули у нашего дома, – задумчиво повторил Рюсукэ.

– Братец! – засмеялся Синъити. – Не забывай, что Тиэко, когда ее подкинули, была не взрослой девушкой, а грудным младенцем.

– Пусть младенцем, все равно я хотел бы, чтобы ее оставили у нашего дома.

– Брат, ты говоришь это потому, что видишь Тиэко такой, какая она теперь.

– Ошибаешься.

– Господин Сада много лет с любовью растил и воспитывал малютку, пока она превратилась в нынешнюю Тиэко, – сказал Синъити. – А в то время ты и сам был несмышленым мальчуганом. Скажи, разве смог бы такой мальчишка ухаживать за грудным младенцем?

– Смог бы, – решительно ответил Рюсукэ.

– Ясно! Тебя ведь не переупрямить. Разве ты когда-нибудь признавался в своей неправоте?

– А я и не настаиваю, но все же я с радостью занялся бы воспитанием малютки Тиэко. Думаю, мать бы мне помогла.

Хмель Тиэко как рукой сняло. Она побледнела.

Осенний фестиваль танцев в Китано длится полмесяца. В канун последнего дня фестиваля Такитиро отправился в концертный зал Китано. Он пошел один, хотя ему прислали несколько входных билетов. Такитиро не хотел никого брать с собой. Раньше он после этого отправлялся с друзьями развлечься, но последнее время подобные развлечения стали ему в тягость.

Перед началом Такитиро заглянул в чайный домик. Рядом с ним присела незнакомая гейша – наверное, наступил ее черед обслуживать гостя.

Сбоку выстроились семь или восемь девочек, которые помогали разносить блюда и напитки. На девочках были одинаковые розовые кимоно с длинными рукавами. И только на одной – голубое. Такитиро остановил на ней взгляд и едва сдержал возглас удивления. Лицо девочки было тщательно подкрашено, но он сразу ее узнал: она ехала в том самом трамвае «Динь-динь» вместе с хозяйкой чайного домика. Почему только на ней голубое кимоно, может, ее черед обслуживать? – подумал Такитиро.

Девочка в голубом принесла чай и поставила перед Такитиро. На ее лице застыло серьезное выражение. Ни тени улыбки. Как и положено.

Но у Такитиро сразу посветлело на душе…

На этот раз в зале Китано исполняли «Губи-дзинсо» – танцевальную пьесу в восьми картинах. Эта пьеса, повествующая о трагической любви Сян Юй и Юй Цзи, хорошо известна. В первой картине Юй Цзи пронзает себе грудь мечом и, прислушиваясь к звукам песни о родной стороне Цу, умирает, тоскуя по родине, на руках Сян Юй. А тот находит смерть в бою. Затем место действия переносится из Китая в Японию. Главные герои этой сцены – Наодзанэ Кумагаи, Ацумори Тайра и принцесса Тамаорихимэ. Кумагаи, убивший Ацумори, приходит к мысли о бесцельности быстротечной жизни. Он покидает родной дом и отправляется к месту былого сражения, чтобы прочитать заупокойную молитву по Ацумори. Пока он произносит слова молитвы, вокруг могилы Ацумори распускаются полевые маки. Слышатся звуки флейты. Появляется дух Ацумори и просит Кумагаи отдать их семейную «Зеленую флейту» в храм Куродани. Возникает дух Тамаорихимэ и просит поднести к алтарю Будды распустившиеся на могиле красные маки.

По окончании пьесы были исполнены веселые современные танцы «в стиле Китано».

Здесь, в Верхнем квартале семи заведений, господствовала танцевальная школа Ханаяги в отличие от школы Иноуэ, которая процветала в районе Гион.

Выйдя из концертного зала, Такитиро вернулся в тот же старомодный чайный домик, куда заглянул перед представлением, и тихо сел в углу.

– Кого желаете пригласить? – сразу подошла к нему хозяйка заведения.

– Позови ту, которая укусила гостя за язык… И девочку в голубом.

– А, ту, которую вы видели в трамвае «Динь-динь»? Позову, но при условии, что вы только обменяетесь приветствиями и ничего больше.

К тому времени когда появилась гейша, Такитиро уже изрядно захмелел. Он демонстративно встал и вышел в коридор. Гейша последовала за ним.

– Прямо сейчас укусишь? – шутливо спросил он.

– Значит, запомнили? Не беспокойтесь, не укушу. Не верите? Высуньте-ка язык.

– Страшно!

– Да не бойтесь же!

Такитиро высунул язык. Гейша осторожно дотронулась до него мягкими теплыми губами и втянула в себя.

– Ты испорченная женщина. – Такитиро легонько похлопал ее по спине.

– Разве я совершила что-то плохое?

Такитиро захотелось прополоскать рот, но гейша стояла рядом, при ней это было неудобно.

Поведение гейши показалось Такитиро чересчур смелым, хотя вроде бы и не таило в себе определенного намека. Так, по крайней мере, решил он. Эта молодая гейша не была ему неприятна, и в ее озорстве он ничего непристойного не находил.

– Погодите. – Гейша остановила собиравшегося было вернуться в гостиную Такитиро.

Она вытащила носовой платок и тщательно вытерла ему губы. На платке остались следы помады. Гейша приблизилась к нему вплотную и внимательно оглядела его лицо.

– Теперь все в порядке, – сказала она.

– Спасибо… – Такитиро мягко опустил руки на ее плечи и вернулся на свое место.

Гейша задержалась перед зеркалом, чтобы привести себя в порядок.

В гостиной никого не было, и Такитиро выпил несколько чашечек остывшего сакэ, прополаскивая им рот.

И все же запах то ли самой гейши, то ли ее духов не исчезал. Такитиро смутно ощутил прилив молодых сил, какого давно уже не испытывал.

Игривая шутка гейши застала его врасплох, и он не сумел ею воспользоваться. Наверное, потому, что редко теперь развлекается с молоденькими женщинами.

А в этой двадцатилетней гейше есть какая-то изюминка, подумал Такитиро.

Вошла хозяйка. Она привела девочку в голубом кимоно.

– Вы хотели видеть ее. Не забывайте о нашем условии. Учтите, она еще малолетка.

Такитиро внимательно поглядел на девочку.

– Вы угостили меня сегодня чаем… – начал он.

– Да, – без особого смущения, как и положено девочке из чайного домика, ответила она. – Я подумала: ведь это тот самый господин – и позволила себе принести вам чаю.

– Вот оно что… Спасибо тебе… Ты, оказывается, меня не забыла?

– Нет, запомнила.

Вошла гейша.

– Господину Сада очень понравилась Тий-тян, – сказала ей хозяйка.

– Вот как? – Гейша поглядела на Такитиро. – У вас хороший вкус, господин Сада. Только придется три года подождать. К тому же на будущий год весной Тий-тян отправится в квартал Бонто.

– В Бонто? Это зачем?

– Учиться танцам. Девочка мечтает стать танцовщицей.

– Понимаю, но не лучше ли учиться танцам в Гион?

– Дело в том, что в Бонто живет ее тетушка.

Такитиро разглядывал девочку и думал: куда бы она ни пошла учиться, из нее обязательно выйдет первоклассная танцовщица.

Кооперация ткачей Нисидзин предприняла решительные, доселе неслыханные действия: предложила всем ткацким мастерским на восемь дней – с двенадцатого по девятнадцатое ноября – остановить станки. На деле работа была приостановлена только на шесть дней – двенадцатое и девятнадцатое падали на воскресенья.

Причины тут были разные, но в первую очередь – экономические. Возникло перепроизводство, на складах скопилось свыше ста тысяч тан тканей. Надо было первым делом куда-то пристроить эти излишки и заключить новые сделки на более выгодных для ткачей условиях. Кроме того, последнее время возникли сложности с кредитами.

С осени прошлого года по весну нынешнего одна за другой обанкротились многие оптовые фирмы, скупавшие ткани для кимоно, которые изготовлялись в Нисидзин.

Остановка на восемь дней ткацких станков означала сокращение производства на восемьдесят-девяносто тысяч тан. Тем не менее шаг этот принес в конце концов успех.

Даже мелкие ткачи-надомники, которых особенно много в кварталах Кия и Ёко, откликнулись на призыв кооперации.

Крошечные мастерские ютятся в тесных одноэтажных домишках, а если какие и в два этажа, то с очень низким потолком. Особенно жалкий вид у мастерских квартала Ёко, откуда с утра до поздней ночи доносится шум ткацких станков – чаще не своих, а взятых в аренду.

Только тридцать ткачей просили разрешения не прекращать работу, поскольку это грозило их семьям голодом.

В мастерской Хидэо ткали исключительно пояса для кимоно. На высоких станках-такабата приходилось и днем работать при электрическом свете, хотя помещение мастерской было сравнительно светлое. Но жилая часть дома была убога, в кухне не хватало самой необходимой утвари. Трудно даже представить, где домочадцы отдыхают после работы, где они спят.

Хидэо был упорен в ткачестве, вкладывал в него душу, обладая при этом недюжинным талантом. Но не легко и не просто целыми днями просиживать на узкой доске за станком, и Хидэо, должно быть, заработал немало синяков и мозолей.

Тогда, на Празднике эпох, он не столько глядел на красочную процессию, сколько любовался зеленым нарядом сосен в просторном дворцовом саду, наверное, потому, что это отвлекало его от повседневной жизни. Трудно сказать, поняла ли его Наэко – ведь она трудилась на природе, среди гор…

С того дня как Наэко пришла на праздник в сотканном им поясе, Хидэо с еще большим рвением отдавался работе…

С тех пор как Рюсукэ пригласил Тиэко в ресторан «Дайити», она стала часто задумываться. Нельзя сказать, что она так уж страдала, но все же ее задумчивость была вызвана какими-то переживаниями.

А в Киото уже полным ходом готовились к новогоднему празднику.

Погода стала переменчивой, как это бывает здесь с наступлением зимы. С ясного неба вдруг начинал сыпать мелкий дождик, и капли его сверкали в лучах солнца. Дождь сменялся мокрым снегом, потом снова прояснялось… и следом небо опять заволакивало тучами.

Подготовка к встрече нового года в Киото начинается с тринадцатого декабря. По давнишнему обычаю все ходят друг к другу в гости и обмениваются подарками.

Обычай этот с особой тщательностью соблюдается в веселых кварталах Гион.

Гейши и танцовщицы-маико отправляют слуг с круглыми рисовыми лепешками к хозяйкам чайных домиков, покровительством которых они пользовались в уходящем году, к учителям песен и танцев, к старшим гейшам. Затем гейши сами наносят визиты, поздравляют своих благодетелей с наступающим годом, желают здоровья и выражают надежду, что те и впредь не оставят их своим вниманием.

Красочное зрелище нарядно одетых гейш, наносящих визиты, в эти дни создает праздничную атмосферу в Гион задолго до кануна нового года.

Но в том районе, где жила семья Такитиро, праздничного настроения еще не чувствовалось.

После завтрака Тиэко поднялась к себе, чтобы заняться утренним туалетом, но руки ее не слушались. Она то и дело задумывалась о чем-то.

Слова Рюсукэ по-прежнему будоражили ее сердце. «Я был бы счастлив, если бы малютку Тиэко оставили у нашего дома», – сказал тогда он в ресторане, и смысл этих слов был слишком ясен.

Синъити дружил с Тиэко с детских лет. Эта дружба продолжалась и в школе. Тиэко знала: Синъити влюблен в нее, но она знала также, что он никогда не осмелится вести себя с нею, как его старший брат. Когда Рюсукэ заговаривал с Тиэко, у нее буквально останавливалось дыхание.

Она тщательно расчесала свои длинные волосы, откинула их на спину и сошла вниз.

Во время завтрака из деревни позвонила Наэко:

– Барышня, мне нужно с вами повидаться.

– Здравствуйте, Наэко, как приятно слышать ваш голос… Давайте встретимся завтра – вы сможете?

– Я готова в любое время…

– Приходите тогда к нам в лавку.

– Мне бы этого не хотелось.

– Я рассказала о вас матери, отец тоже знает.

– Но там, наверное, будут служащие.

– Хорошо, я приеду к вам, – сказала Тиэко после минутного раздумья.

– Я буду очень рада, хотя у нас уже холодно…

– Это ничего. Я так хочу полюбоваться криптомериями…

– Одевайтесь потеплее – может быть дождь. Правда, нетрудно развести костер, но все же… Я сейчас работаю у самой дороги и сразу увижу вас.

Зимние цветы

Тиэко впервые надела спортивные брюки и толстый свитер.

Такитиро был дома, и Тиэко присела перед ним на циновки, прежде чем отправиться к Наэко.

– Собираешься в горы? – спросил Такитиро, разглядывая ее необычный наряд.

– Да… Та девушка с Северной горы попросила с ней встретиться, хочет о чем-то со мной поговорить.

– Вот как?.. Послушай, Тиэко, – решительно сказал Такитиро. – Если с ней случилась какая-то беда, приведи ее к нам… Я готов удочерить ее.

Тиэко потупилась.

– Мне и моей старухе будет веселее, если у нас станет две дочери.

– Спасибо, отец, большое спасибо. – Тиэко низко поклонилась, теплые слезы благодарности скатились по ее щекам.

– Мы с любовью воспитывали тебя с младенческих лет и к этой девушке будем относиться так же. Наверное, она такая же хорошая, как и ты. Приведи ее обязательно. Лет двадцать тому назад к двойняшкам относились с предубеждением, но теперь уже на это смотрят иначе… Эй, Сигэ, поди-ка сюда, – позвал он жену.

– Отец, от всей души благодарю вас, но только эта девушка, Наэко, никогда не согласится у нас остаться, – сказала Тиэко.

– Это почему же?

– Она боится помешать хоть чем-то моему счастью.

– Отчего это должно помешать?

– …

– Отчего это должно помешать? – повторил Такитиро, удивленно наклонив голову.

– Я ей сказала, что отец и матушка обо всем знают, и просила прийти к нам… но она боится, что увидят служащие из лавки или соседи, – прошептала Тиэко со слезами в голосе.

– При чем тут служащие? – Такитиро сердито повысил голос.

– Вы правы, отец, но позвольте на этот раз поехать мне.

– Поезжай, – Тикитиро кивнул, – и передай этой девушке… Наэко то, о чем я тебе сказал.

– Хорошо, отец. – Тиэко пристегнула к плащу капюшон, а на ноги натянула резиновые сапожки.

Ясное с утра небо нахмурилось. Наверно, на Северной горе идет дождь, а может, и снег, подумала девушка, глядя в ту сторону.

Тиэко села в автобус, принадлежащий государственным железным дорогам.

До Северной горы ходят два автобуса: городской и государственных железных дорог. Маршрут первого оканчивается у горного перевала на северной окраине нынешнего Киото, второй же продолжается значительно дальше – до Кохама в префектуре Фукуи.

Пассажиров в автобусе было немного – наверное, потому, что наступила зима.

Двое молодых людей чересчур внимательно стали разглядывать Тиэко. Это было ей неприятно, и она накинула на голову капюшон.

– Барышня, не скрывайте от нас свое прелестное лицо. – Голос одного из них был не по возрасту хриплым.

– Как тебе не стыдно, замолчи! – одернул его сосед.

На человеке, который обратился к Тиэко, были наручники. Что за преступление он совершил? Куда везет его сосед, полицейский, должно быть? – подумала Тиэко.

Она все же откинула капюшон.

Автобус прибыл в Такао. Красные листья с кленов уже облетели, на голые ветви опустилась зима.

Наэко ожидала Тиэко на остановке у водопада Бодай. На мгновенье она растерялась, увидев необычный наряд Тиэко, но сразу узнала ее.

– Барышня, добро пожаловать в наше горное захолустье, – радостно воскликнула Наэко.

– Не такое уж захолустье, – ответила Тиэко и, не снимая перчаток, сжала руки Наэко. – Я так рада снова здесь побывать, и спасибо вам за ту встречу летом в роще криптомерии.

– За что же благодарить?.. Я ведь тогда ужасно боялась: вдруг по нам ударит молния.

– Наэко, – обратилась к ней Тиэко, идя рядом по дороге. – Я очень рада, что вы позвонили мне. О чем вы хотели со мной поговорить?

Наэко замялась, не решаясь сразу ответить. На ней была обычная рабочая одежда, голова повязана полотенцем.

– Что все-таки случилось? – настаивала Тиэко.

– Хидэо предложил мне выйти за него замуж. А я… – Девушка споткнулась и ухватилась за Тиэко, чтобы не упасть.

Тиэко обняла ее за плечи.

Она впервые ощутила, какое плотное, сильное у Наэко тело. Тогда, во время летней грозы, она была так напугана, что не обратила на это внимания.

Наэко быстро справилась с волнением, но не торопилась высвободиться: ей, должно быть, было приятно ощущать ласковую руку Тиэко на своих плечах.

Им предстоит еще не раз искать друг у друга опоры, но сейчас они шли, еще ничего об этом не ведая.

– Так что же вы ответили Хидэо?

– Я… я не могла так вот сразу дать ответ.

– …

– Хидэо познакомился со мной, приняв меня за вас, Тиэко. Правда, теперь он просит руки именно у меня, но где-то в глубине души он все еще хранит ваш образ.

– Вы ошибаетесь, Наэко!

– Нет, я все прекрасно понимаю, и хотя дело теперь уже не в путанице, которая произошла, все равно выходит так, будто я должна занять не свое место, не свое, а ваше… И Хидэо предложил выйти за него замуж потому, что во мне видит вас. Это во-первых…

Тиэко вспомнила, как нынешней весной гуляла по ботаническому саду и глядела на буйное цветение тюльпанов, а на обратном пути Такитиро предложил ей выйти за Хидэо, а Сигэ рассердилась, сказав, что сначала надо спросить у самой Тиэко: по сердцу ли он ей?

– Во-вторых, в мастерской Хидэо ткут пояса для кимоно. И у них дела с вашей лавкой, а появлюсь я – и это будет для вас не слишком удобно. А я никогда на такое не соглашусь. Лучше умереть! Сейчас впору не замуж за Хидэо мне идти, а скрыться от людских глаз куда-нибудь подальше в горы…

– Да как вы можете так думать?! – Тиэко схватила ее за плечи и встряхнула. – Я ведь и сегодня сказала отцу, что еду к вам. И матушка знает. Зачем вам от нас скрываться?!

– …

– Как вы думаете: что мне ответил на это отец? – Тиэко снова, еще сильнее встряхнула ее за плечи. – Он сказал, если с ней случилась какая-то беда, приведи ее к нам… Я ведь записана как наследница семейства Сада. Так вот он сказал, что будет относиться к вам так же, как ко мне, что в доме станет веселее, если у них появится еще одна дочь.

Наэко сняла с головы полотенце.

– Спасибо, я очень тронута предложением вашего отца. – Она закрыла руками лицо и некоторое время не могла произнести ни слова. – У меня нет на свете ни одной родной души, и никто по-настоящему не поможет мне в трудную минуту. До того тоскливо бывает порой, но я работаю, работаю изо всех сил, чтобы забыться.

– И все-таки что вы решили ответить Хидэо? – спросила Тиэко, стараясь отвлечь девушку от мрачных мыслей.

– Я не могу так сразу ему ответить, – прошептала Наэко, и на глазах ее выступили слезы.

– Дайте-ка мне. – Тиэко взяла у нее полотенце и стала вытирать слезы в уголках глаз и на щеках. – С такой заплаканной физиономией нельзя появляться в деревне.

– Не беспокойтесь! Я смелая и сильная – работаю за двоих, но… плакса.

Наэко спрятала лицо на груди у Тиэко и зарыдала в голос.

– Ну что с вами делать! – Тиэко легонько похлопала ее по спине. – Наэко, прекратите сейчас же плакать, иначе я уйду.

– Нет-нет, не уходите! – испуганно воскликнула девушка. Потом взяла у Тиэко свое полотенце и стала с силой тереть им лицо.

Зимой никто не обратит внимания на порозовевшие щеки – решат, что от холода. Только вот глаза были красные, и Наэко глубже надвинула на лоб полотенце.

Некоторое время девушки шли молча.

На криптомериях до самого верха были обрублены ветви. Лишь на макушках оставались листья, и Тиэко казалось, будто в зимнюю пору там распустились неброские зеленые цветы.

Убедившись, что Наэко немного успокоилась, Тиэко сказала:

– Хидэо – прекрасный ткач, к тому же сам рисует хорошие эскизы для поясов, и, вообще, мне кажется, он серьезный человек, на которого можно положиться.

– Да, – ответила Наэко. – Вы знаете, когда господин Хидэо пригласил меня на Праздник эпох, он больше глядел не на шествие в нарядных одеждах, а на зеленые сосны дворцового сада.

– Ничего удивительного, наверное, он много раз видел такое шествие…

– Нет, дело здесь, мне кажется, в другом, – настаивала Наэко.

– …

– После того как шествие кончилось, он пригласил меня домой.

– Домой? К себе? – удивилась Тиэко.

– Да. У него есть два младших брата. Он повел меня на пустырь позади дома и сказал: когда мы поженимся, он построит здесь маленький домик, ну лачугу какую-нибудь, и будет ткать лишь то, что ему по душе.

– Так это же прекрасно!

– Прекрасно?! Хидэо хочет жениться на мне, потому что видит во мне вас, ваш образ – во мне! Мне это ясно.

Тиэко молча шла рядом, не зная, что ответить.

В боковой долине, еще более узкой, чем та, по которой они шли, отдыхали женщины, шлифовавшие бревна. От костра, у которого они грелись, поднималась струйка дыма.

Они подошли к дому, принадлежавшему Наэко. Это был скорее не дом, а жалкая лачуга. За домом никто не следил: соломенная крыша покосилась, кое-где сквозь нее проступали ребра стропил. Но, как принято в деревне, перед домом был небольшой сад, в котором привольно росла высокая нандина, усыпанная красными плодами. Семь или восемь стволов ее причудливо переплетались между собой.

Наэко без особого волнения глядела на дом. Сказать ли о нем Тиэко или промолчать, раздумывала она. Собственно, Тиэко появилась на свет в родной деревне матери, навряд ли ее сюда привозили, и ничто ее с этим домом не связывает. Да и сама она в точности не помнит, жила ли когда-либо в этом доме.

Тиэко прошла мимо, не обратив на дом внимания. Она глядела лишь на поросшие криптомериями горы. И Наэко решила ничего ей не говорить.

Венчики листьев, оставленные на макушках криптомерий, казались Тиэко зимними цветами. Они и в самом деле были цветами зимы.

Почти у каждого дома сохли поставленные в ряд ошкуренные и отшлифованные бревна. Белые, одинаковой толщины бревна были прекрасны сами по себе – красивей, наверное, любой стены, которая будет из них построена.

Хороши были и криптомерии на горе с их стройными, вытянувшимися в струнку стволами, под которыми виднелась пожухлая трава. Между стволами проглядывало голубое небо.

– Зимой они еще красивее, правда? – сказала Тиэко.

– Может быть. Я так к ним привыкла, что мне трудно судить. Зимою листья криптомерии похожи цветом на сусуки[104].

– Они похожи на цветы.

– На цветы? – Неожиданное сравнение заставило Наэко вновь поглядеть на криптомерии.

Они прошли еще немного и остановились у большого старинного дома. По-видимому, он принадлежал владельцу крупного лесного участка. Невысокая ограда – сверху белая – снизу была обшита досками, покрашенными индийской охрой. Над оградой – двусторонний козырек из черепицы.

– Добротный дом, – сказала Тиэко.

– Барышня, в этом доме я живу. Не желаете ли заглянуть?

– …

– Не стесняйтесь, я живу здесь у хозяев скоро уж десять лет.

Наэко несколько раз повторила, что Хидэо хочет жениться на ней, поскольку хранит в душе образ Тиэко. Но при чем тут «образ», думала Тиэко, особенно когда речь идет о супружеской жизни?

– Наэко, вы вот все время говорите «образ», «образ», а что, собственно, вы имеете в виду? – строго спросила Тиэко. – Разве образ имеет форму, разве до него можно дотронуться руками? – продолжала она и вдруг почувствовала, что краснеет: она представила, как Наэко, похожая, очевидно, как две капли воды на нее не только лицом, но и всем остальным, будет принадлежать мужчине.

– Верно, образ не имеет формы, но он может храниться в сердце мужчины, в его душе и кто знает где еще.

– …

– Когда Наэко станет шестидесятилетней старухой, ваш образ, Тиэко, будет таким же молодым в сердце Хидэо, какая вы сейчас.

Эти слова застигли Тиэко врасплох.

– Вот до чего вы додумались? – сказала она.

– Красивый образ, прекрасная мечта не может состариться или надоесть.

– Не скажите, – возразила наконец Тиэко.

– Образ, мечту невозможно пинать ногами, наступать на нее. Тот, кто попытается это сделать, сам споткнется и упадет.

– Та-ак, – протянула Тиэко, почувствовав в словах Наэко ревность. – А существует ли этот «образ» на самом деле?

– Он здесь. – Наэко дотронулась до ее груди.

– Никакой я не «образ», не «мечта». Я ваша двойняшка.

– …

– Или тогда вы, Наэко, тоже бестелесный образ – сестра моему?

– Нет-нет! Именно вы! Конечно, когда речь идет о Хидэо…

– Ну, это уже чересчур. – Тиэко потупилась и несколько минут шла молча, потом поглядела Наэко в глаза и сказала: – Давайте встретимся втроем и поговорим начистоту.

– Разговор начистоту тоже бывает разный: иногда – от чистого сердца, а иногда – и нет.

– Не слишком ли вы недоверчивы, Наэко?

– Нисколько, но у меня тоже есть своя гордость…

– …

– К Северной горе идут тучи от горы Сюдзан. Поглядите туда, где криптомерии.

Тиэко подняла глаза.

– Возвращайтесь-ка побыстрее. Скоро может пойти дождь с мокрым снегом.

– Я об этом подумала еще дома и захватила плащ.

Тиэко сняла перчатку и, протянув руку Наэко, сказала:

– Отчего вы меня все время зовете барышней, разве она похожа на руку барышни-бездельницы?

Наэко обеими руками схватила руку Тиэко и крепко ее сжала.

Тиэко и не заметила, как пошел дождь. Ушедшая в свои мысли, Наэко, по-видимому, тоже не обратила на это внимания.

Тиэко поглядела на горы. Их вершины затянуло мутной пеленой. Стволы же криптомерий, которые росли у подошвы, напротив, стали более рельефными. Холмы, что пониже гор, потеряли четкость очертаний и смутно проступали сквозь туман. Туман был совсем не такой, как весенняя дымка. В Киото часто так бывает в это время года.

Земля под ногами влажнела.

Горы стали серыми, их совсем заволокло насыщенным влагой туманом.

Тяжелея, туман сползал все ниже по склонам, среди его серой пелены появились белые пятна. Начался дождь с мокрым снегом.

– Скорее возвращайтесь, – сказала Наэко, завидев белые пятна. То был еще не настоящий снег, а мокрая снежная крупа, которая то исчезала, то вновь появлялась в тумане.

Хотя был еще день, в долине словно наступили сумерки – и сразу похолодало.

Для Тиэко – жительницы Киото – такая перемена погоды на Северной горе была не внове.

– Возвращайтесь, пока не превратились в холодный призрак, – сказала Наэко.

– Снова вы о чем-то бестелесном, – рассмеялась Тиэко. – У меня с собой плащ с капюшоном, да и погода в Киото зимой быстро меняется. Не успеем оглянуться, снова выглянет солнышко.

– Все же вам лучше вернуться домой, – сказала Наэко, поглядывая на небо. Она крепко сжала руку Тиэко.

– Наэко, вы в самом деле решили выйти замуж? – спросила Тиэко.

– Я об этом еще по-настоящему не думала. – Она взяла у Тиэко перчатку и ласково и осторожно натянула ей на руку.

– Приходите к нам, – сказала Тиэко.

– …

– Прошу вас, хоть один-единственный раз. Приходите, когда в лавке не будет служащих.

– Вечером? – удивилась Наэко.

– Конечно. Переночуете у нас. Отец и мать теперь все о вас знают.

Глаза Наэко радостно заблестели, но она все еще не решила, что ответить.

– Хоть одну-единственную ночь проведем вместе.

Наэко отвернулась и поспешно смахнула слезу. Но Тиэко, должно быть, увидела…

Когда она возвратилась домой, небо и там уже заволокло тучами, но дождя еще не было.

– Как хорошо, что успела до дождя, – обрадовалась Сигэ. – Отец тебя дожидается. Он в дальней комнате.

– Добрый день, отец! Вот и я… – сказала, входя в комнату, Тиэко.

– Передала девушке мою просьбу? – Такитиро даже не выслушал до конца приветствия Тиэко.

– Да.

– Ну и что она?

– Да-а… – Тиэко тянула время, не зная, что ответить отцу. В двух словах не так просто все объяснить.

В общем, она понимала настроение Наэко, но ей и самой не все до конца было ясно. Наэко говорит, что на самом деле Хидэо хочет жениться на ней, на Тиэко, но отказался от этой мысли, решив, что он ей не пара, и предложил руку Наэко, которая на нее похожа как две капли воды. Наэко сразу поняла это своим чутким девичьим сердцем. Недаром она придумала целую теорию о «призрачном образе». На самом ли деле Хидэо, желая Тиэко, решил удовольствоваться женитьбой на Наэко? Вполне возможно, что так оно и есть, подумала Тиэко, хотя в душе не считала себя лучше Наэко.

Но может, все не так просто?

Эти мысли повергли Тиэко в смущение, и, хотя в полутьме отец не мог разглядеть ее, она почувствовала, что краснеет.

– Неужели эта девушка… Наэко просто так захотела с тобой встретиться? – спросил Такитиро.

– Да, – решительно ответила Тиэко. – Она сказала, что Хидэо из дома Отомо предложил ей выйти за него замуж. – Голос Тиэко слегка дрожал.

– Вот как? – Такитиро некоторое время молча глядел на Тиэко. Видимо, он о чем-то догадывался, но вслух говорить не стал. – Значит, за Хидэо? Что же… Хидэо из дома Отомо – неплохая партия… Пожалуй, тебе-то он не пара… Но в том, что он выбрал Наэко, наверное, есть и твоя вина.

– Отец, я думаю, она не выйдет замуж за Хидэо.

– Почему же?

– …

– Почему, я спрашиваю? На мой взгляд – это хорошая пара.

– Дело не в том, хорошая пара или плохая. Помните, тогда, в ботаническом саду, вы предложили мне выйти замуж за Хидэо? Наэко об этом догадывается.

– Каким образом?

– И потом: она считает, что между ткацкой мастерской Хидэо и нашей лавкой имеются и деловые связи.

Такитиро растерянно умолк.

– Отец, разрешите ей погостить у нас хоть один вечер. Очень прошу вас.

– Пожалуйста. И просить об этом не надо. Разве я не сказал, что готов даже удочерить ее?

– На это она никогда не согласится, но один вечер…

Такитиро с сочувствием поглядел на Тиэко.

Из соседней комнаты донесся стук закрываемых ставен.

– Пойду помогу матушке, – сказала Тиэко и вышла из комнаты.

По черепичной крыше едва слышно застучали капли.

Такитиро замер, прислушиваясь к шуму дождя.

Мидзуки – отец Рюсукэ и Синъити – пригласил Такитиро на ужин в ресторан «Саами» в парке Маруяма. Зимний день короток, и отсюда, с высоты, было видно, как в городе зажигаются вечерние огни. Небо было серое, без признака вечерней зари. И город, за исключением вспыхнувших там и сям огоньков, казался того же цвета. Цвета зимнего Киото.

Мидзуки – крупный оптовый торговец в районе Муромати – вел дело солидно и с размахом. Но сегодня этот решительный мужчина старался скрыть свое смущение за пустой болтовней.

Лишь после нескольких чашечек сакэ, когда Мидзуки чуточку захмелел, он приступил к главному, ради чего пригласил Такитиро.

Такитиро догадывался, о чем пойдет разговор.

– Дело в том… – нерешительно начал Мидзуки. – Скажите, господин Сада, дочь говорила вам о предложении моего безрассудного сына Рюсукэ?

– Да я не очень во всем разобрался, но надеюсь, у Рюсукэ добрые намерения.

– Вы так полагаете? – У Мидзуки отлегло от сердца. – Этот упрямец, впрочем, такой же, каким был я в молодости, если что вобьет себе в голову, его никакими силами не разубедить. Откровенно говоря, я в растерянности…

– Я не против.

– Ну что ж, раз вы изъявляете согласие, с меня словно тяжкий груз свалился. – Мидзуки на самом деле вздохнул с облегчением. – Нижайше прошу прощения за навязчивость. – Он вежливо поклонился.

Хотя торговля у Такитиро шла далеко не блестяще, намерение молодого человека, фактически юноши, прийти к нему из такой же лавки, чтобы наладить дело, могло показаться оскорбительным.

– Мы будем рады принять его помощь, – произнес Такитиро, – но не нанесет ли отсутствие Рюсукэ ущерба вашему торговому дому?..

– Не беспокойтесь об этом. Рюсукэ пока еще не слишком разбирается в торговле. Но как отец могу сказать: он человек настойчивый и с характером.

– Да уж! Помню, пришел в нашу лавку и уселся против приказчика с таким решительным видом… Я поражен был.

– Он неисправим! – Мидзуки выпил еще чашечку сакэ. – Господин Сада…

– Слушаю вас.

– Если вы позволите Рюсукэ – пусть не каждый день – помогать вам в лавке, мне кажется, тогда и Синъити возьмется за ум. Это мне будет большая поддержка. Синъити по натуре мягкий, добрый, а Рюсукэ часто поддразнивает его, называет «послушничком». Для Синъити это самое обидное прозвище. И все из-за того, что в детстве его однажды нарядили послушником и заставили ехать на ковчеге во время праздника Гион.

– Он красивый мальчик, Тиэко с ним еще в детстве дружила…

– Кстати, о Тиэко, – подхватил Мидзуки и запнулся. – Кстати, о Тиэко, – повторил он и почти сердито продолжал: – Как вам удалось воспитать такую замечательную девушку, к тому же настоящую красавицу?

– Это не заслуга родителей. Она стала такой сама по себе, – поспешно ответил Такитиро.

– Господин Сада, наши с вами лавки, в общем-то, одинаковые, и учиться друг у друга нам особенно нечему. Надеюсь, вы понимаете, отчего вдруг Рюсукэ так загорелся: он мечтает хоть час, хоть полчасика побыть рядом с Тиэко.

Такитиро кивнул. Мидзуки вытер лоб – такой же, как у Рюсукэ, и продолжал:

– Мне стыдно за этого мальчишку, но, уверяю вас, он будет работать прилежно. Поверьте, я ни в коем случае не хочу показаться навязчивым, но если, паче чаяния, Тиэко когда-нибудь обратит свое благосклонное внимание на такого безрассудного человека, как Рюсукэ, не согласитесь ли вы принять его в свой дом? В этом случае я готов отказаться от него как наследника. Прошу извинить меня за столь бесцеремонную просьбу. – Мидзуки склонил голову.

– Готовы отказаться от наследника? – ошеломленно воскликнул Такитиро. – От наследника, к которому должно перейти крупное торговое дело?..

– Наверное, не в богатстве счастье… Последнее время, наблюдая за Рюсукэ, я все более убеждаюсь в этом.

– Достойное намерение, но все же предоставим двум молодым сердцам решать свою судьбу, – уклончиво ответил Такитиро. – Вам известно, что Тиэко – подкидыш?

– Ну и что из того?.. Господин Сада, прошу вас сохранить наш сегодняшний разговор в тайне… Вы разрешаете Рюсукэ помогать в вашей лавке?

– Да.

– Премного вам благодарен. – У Мидзуки словно камень свалился с души, и даже сакэ, которое он теперь пил, показалось ему вкуснее.

На следующий день Рюсукэ уже с утра был в лавке Такитиро. Он вызвал приказчика и продавцов и занялся проверкой товаров. Цветные и белые ткани, узорчатые шелка, шелковые ткани хитокоси, омэси, мэйсэн; утикакэ[105], кимоно с длинными, средними и короткими рукавами; золотая парча, камчатые ткани; выходные кимоно, праздничные кимоно, штучные кимоно по заказу, пояса для кимоно, шелковые подкладки, мелкие принадлежности туалета…

Рюсукэ, не произнося ни слова, смотрел на раскладываемые товары. Приказчик лишь изредка поглядывал на помрачневшего Рюсукэ и сразу же прятал глаза.

Рюсукэ ушел перед ужином, опасаясь, что его пригласят разделить трапезу.

Вечером раздался тихий стук в решетчатую дверь. Его услышала только Тиэко. Она впустила Наэко в дом.

– Спасибо, Наэко, что пришли, хотя к вечеру сильно похолодало.

– Тиэко, можно мне поздороваться с вашими родителями?

– Обязательно! Они будут рады вас видеть. – Тиэко обняла девушку за плечи и повела в дальнюю комнату. – Ужинать будете? – спросила она.

– Спасибо, я недавно поела суси.

Наэко, поздоровавшись с Такитиро и Сигэ, замолчала. Она чувствовала себя неловко. Родители Тиэко даже не стали ее ни о чем расспрашивать – настолько они были поражены ее удивительным сходством с Тиэко.

– Тиэко, пойдите наверх. Там вы сможете спокойно говорить, никто вам не помешает, – выручила их Сигэ.

Тиэко взяла девушку за руку, через узкую галерею провела к себе в комнату и зажгла в печурке огонь.

– Наэко, подойдите сюда на минутку. – Они встали рядом перед трюмо. – Похожи! – воскликнула Тиэко, ощутив, как в ее сердце поднимается горячая волна. Они поменялись местами и снова поглядели в зеркало. – Поразительно! Похожи как две капли воды.

– Так мы ведь двойняшки, – спокойно ответила Наэко.

– А что, если бы у людей рождались только двойни?!

– Произошла бы ужасная путаница. – Наэко отступила на шаг, на глазах ее навернулись слезы. – Ах, никто не знает, кому какая судьба назначена, – прошептала она.

Тиэко подошла к девушке и ласково положила ей руки на плечи.

– Наэко, останьтесь у нас. Родители так будут рады… Одной мне здесь очень тоскливо… Я понимаю: жить в горах среди криптомерий привольней…

Наэко пошатнулась и, не удержавшись на ногах, присела. Она горестно покачала головой, по ее щекам катились слезы и падали на колени.

– Барышня, – прошептала она, – мы с вами привыкли к разной жизни. Я не смогла бы здесь, у вас. Но я решила хоть раз, единственный раз прийти в ваш дом. Хотя бы ради того, чтобы все увидели меня в кимоно, которое подарили… И потом, вы ведь ко мне в деревню приезжали дважды…

– …

– Барышня, мои родители подбросили вас, когда вы были еще младенцем. Не знаю, почему они выбрали именно вас.

– Я об этом давно уж забыла и даже не вспоминаю о том, что они у меня были, – искренне ответила Тиэко.

– Они понесли за это наказание. Так мне кажется… А я – в ту пору малютка – ничем не могла вам помочь… И все же простите меня.

– Но разве вы, Наэко, в чем-либо виноваты?

– Нет, не виновата… Но я уже вам говорила, помните? Наэко никогда не сделает такого, что хоть чуточку может повредить вашему счастью, – сказала она и едва слышно добавила: – Постараюсь, чтобы вы меня больше не видели.

– Нет-нет, я не хочу этого! – воскликнула Тиэко. – Почему вы так незаслуженно обижаете меня?.. Вы несчастливы, Наэко?

– Нет, мне просто очень грустно.

– Счастье коротко, тоска бесконечна… Давайте ляжем и поговорим еще. – Тиэко начала доставать из ниши спальные принадлежности.

– Счастье… Какое оно? – прошептала Наэко, помогая ей. Потом вдруг замерла, подняв глаза к потолку.

Тиэко тоже прислушалась.

– Дождик? Мокрый снег? Снег с дождем? – спросила она.

– Скорее всего легкий снежок, – ответила Наэко.

– Снег?..

– Снег, но еще ненастоящий. Он падает почти неслышно.

– Понимаю.

– Такой снежок иногда бывает у нас в горах. Работаешь, склонившись над бревнами, а он незаметно так белым покровом ложится на листья криптомерий. Глянешь вверх – и кажется, будто нежданно распустились белые цветы. А на деревьях, которые зимой облетают, он покрывает ветви целиком, даже самые тонкие. И такая красота кругом.

– …

– Он скоро кончится, а может, перейдет в мокрый снег с дождем или в дождик.

– Давайте откроем ставни и поглядим, – предложила Тиэко, но Наэко остановила ее, обняв за плечи:

– Не надо. Напустим в дом холода… И мечта развеется.

– Призрак, мечта. Вы так часто говорите это, Наэко.

– Мечта?.. – Наэко усмехнулась. Ее прекрасное лицо опечалилось.

Тиэко начала стелить.

– Позвольте мне хоть раз приготовить вам постель, – встрепенулась Наэко.

Они постелили рядышком, но Тиэко первая скользнула к Наэко под одеяло.

– Ой, Наэко, какая вы теплая.

– Это, наверное, оттого, что много работаю, да и живу не в городе, а в горной деревушке…

Она нежно обняла Тиэко:

– Нынче ночью похолодает, как бы вы не замерзли. – Сама Наэко, кажется, вовсе не чувствовала холода. – Мелкий снежок будет сыпать, потом перестанет, потом снова… Нынче ночью…

Послышались шаги на лестнице. Такитиро и Сигэ поднимались в соседнюю комнату. «Наверное, будут спать под электрическим одеялом: холодно старикам», – подумала Тиэко.

– Тиэко, теперь эта постель согрелась, я пойду на другую, – шепнула ей Наэко.

Позднее Сигэ слегка раздвинула фусума и заглянула в комнату, где спали девушки.

На следующее утро Наэко проснулась очень рано. Она тихонько разбудила Тиэко и сказала:

– Барышня, эта ночь была самой счастливой в моей жизни. А сейчас я пойду, пока меня здесь никто не увидел.

Наэко угадала: ночью выпал легкий снежок.

Наверное, он то сыпал, то переставал. И теперь холодно искрился в утреннем свете.

Тиэко поднялась с постели.

– Наэко, вы ничего не захватили на случай дождя. Погодите минутку. – Она выбрала свой самый лучший бархатный плащ, добавила складной зонтик и высокие гэта и вручила Наэко.

– Это мой подарок. Приходите еще!

Наэко покачала головой.

Ухватившись за решетчатую дверь, Тиэко долго провожала взглядом удалявшуюся фигуру девушки. Наэко не оглянулась. На волосы Тиэко упали снежинки и тут же растаяли. Город еще спал.

Рассказы на ладони[106]

Собирание праха

В долине было два пруда. Вода нижнего сияла, словно расплавленное серебро. Верхний же – будто вобрал в себя тень горы – отливал темной зеленью смерти.

Лицо было липким. Я обернулся и увидел, что примятые моими ступнями стебельки травы и листья низкорослого бамбука закапаны кровью. Капельки как будто шевелились. Горячая кровь сочилась из носа. Я развязал матерчатый пояс и приложил к лицу. Лег на спину. Лучи падали на деревья косо, листва была ослепительна.

Я сглатывал запекшуюся в ноздрях кровь. Стоило вдохнуть, как в носу начинало саднить.

Горный полуденный воздух стал тяжелым от пения цикад – они застрекотали разом, будто по тревоге. Минуту назад было тихо – и вдруг этот хор. Пошевелиться я не мог. Из пор сочился пот и разливался по телу. Стрекотание цикад, яркость зелени, тепло земли, барабанное биение сердца слипались в какой-то ком. Слившись – распадались. И тогда казалось, что небо всасывает меня.

«Ау! Ау! Где ты?»

Услышав голоса с кладбища, я послушно поднялся с земли.

Утром в день похорон мы пришли забрать прах деда, но в ту минуту, когда разгребали еще теплую золу, у меня вдруг пошла носом кровь. Мне не хотелось, чтобы видели мою слабость. Я приложил к носу конец пояса и скрылся с места кремации, поднявшись в гору.

Когда меня хватились и стали звать, я побежал вниз. Серебряный пруд запрыгал в моих глазах и исчез. Я скользил по прошлогодней листве.

«Что же ты пропускаешь самое интересное? Где ты был? Теперь дедушка уже к Будде поднялся. Посмотри-ка», – сказала бабка.

Пригнув стебли бамбука, я спросил: «Куда смотреть-то?»

Опасаясь, что бабушка заметит мой развязанный пояс и следы крови на лице, я все же приблизился к ней. На листке белой бумаги, который она держала на своей желтой измятой ладони, лежал небольшой уголек. Несколько человек уставились на него. Сначала мне показалось, что уголек чем-то похож на адамово яблоко, но тут же решил, что он похож на человечка.

«Вот, только что нашла. Точь-в-точь как дед. Положите-ка уголек в урну».

Вот мерзость-то! Нет, огонек радости уже не зажжется в слепых глазах деда, он не выйдет встречать меня на скрип отворяемых ворот. Так странно было смотреть на эту женщину, звать ее бабушкой – я никогда не видел ее в черном.

Стоявшая рядом урна была забита костями – ноги, руки, череп…

Ни изгороди, ни навеса – только узкая, длинная яма. Вот и весь крематорий. От прогоревших дров исходил жар.

«Пойдемте-ка к могиле. А то здесь воняет. И стоим на припеке», – сказал я. Я боялся, что у меня закружится голова и снова хлынет носом кровь.

Я обернулся – ко мне приближался мужчина с урной в руках. Он часто бывал у нас дома.

Собранный из ямы пепел, циновка, на которой сидели вчера на корточках после возжигания благовоний, – никто их не тронул. Все так же вонзался в воздух бамбук с повешенными на него серебряными бумажками.

Когда взрослые прошлой ночью бодрствовали возле покойника, он преобразился в зеленое мерцание, слетел с крыши храма, промелькнул по покойницкой и исчез в небе над деревней, издавая ужасный запах. Так говорили люди по пути к могиле.

Наша семья хоронила своих усопших в некотором отдалении от деревенского кладбища. А кремировали деда в самом дальнем его углу.

И вот мы у семейных надгробий.

Все это мне уже порядком надоело. Мне хотелось броситься на землю и вдохнуть синего неба.

Бабушка принесла большой медный чайник с водой, набранной в долине. Поставив его на землю, она сказала: «Муж составил завещание. Он велел похоронить его под самым старым надгробием». Слово «завещание» она произнесла с особой торжественностью.

Как будто желая опередить других, двое ее сыновей тут же сдвинули стоявшее на возвышении старое надгробие и стали копать. Яма получилась глубокой. Урна глухо стукнулась о дно.

Нет в смерти никакого смысла – пусть даже твой пепел возвращается к предкам. Жизнь, о которой уже ничего не помнишь.

Надгробие встало на место.

«Ну что, пора прощаться».

Бабка поливала из чайника крошечное надгробие. Тлели благовония, но под ярким солнцем дым не отбрасывал тени. Цветы тоже поникли.

Люди закрыли глаза и молитвенно сложили ладони. Я смотрел на желтые лица. Вдруг они исчезли.

Дед жил, а потом умер.

Правая рука напряглась, словно я сжал пружину. Кости захрустели. В руке – маленькая урна.

Жизнь деда не удалась. Он женился по настоянию родителей. В деревне его будут помнить. Так говорили на обратном пути. Слушать все это было тошно. Печалился о нем только я.

Деда лишился только я – те, кто остался дома, огорчались, но в то же время с любопытством заглядывали в будущее.

Глухо ударился о землю персик и скатился к моим ногам. Обратный путь проходил у подножия Персиковой горы.

Дед умер, когда мне было 16 лет. А написал я все это спустя два года, в 1916 году. Сейчас я переписал рассказ, немного поправив его. Когда тебе 51 год, переписывать то, что написал в восемнадцать, весьма поучительно. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что ты пока еще жив.

Дед умер 24 мая. Однако действие рассказа перенесено на июль. Это вроде бы понятно по ходу действия.

Как я уже писал в «Дневнике рукописей» (издательство «Синтёся»), часть рукописи пришла в ветхость и была утеряна. Между словами «От прогоревших дров исходил жар» и «Пойдемте-ка к могиле» были еще две странички из моего юношеского дневника. Но я не стал восстанавливать их.

Перед «Собиранием праха» я написал вещь под названием «Письмо в родную деревню». Там я обращаюсь к деревне деда на «ты», как если бы она была живым существом. Эта вещь представляет собой письмо юноши из интернатского общежития. Так, пустяковина – ребячьи эмоции. Приведу то место, которое имеет отношение к рассказу.

«…Хотя молился о тебе с таким жаром, на днях узнал о том, что дедов дом, его усадьба – проданы. Еще раньше ты наверняка видела, как торговец забирает сундук и шкаф из сарая. После того, как мы разлучились с тобой, мой дом стал дешевым постоялым двором для всякого сброда. Слышала ты и о том, что еще позже хозяйка умерла от ревматизма, и тогда дом превратили в кутузку. Вещи из сарая разворовали, кладбищенский холм подрыли со всех сторон и стали подбираться к Персиковой горе. Близится третья годовщина смерти деда. В алтаре Будды с поминальными табличками предков мыши устроили туалет».

Шляпа

Стояло лето. Бутоны лотосов в пруду Синобадзу, что в токийском парке Уэно, раскрывались по утрам с приятным потрескиванием.

Это случилось вечером на невысоком мостике, переброшенном через пруд. С мостика было принято любоваться луной. Люди, пришедшие вкусить вечерней прохлады, облепили его перила. Их головы были похожи на бусинки четок. Дул южный ветер.

В городе не колышутся даже легкие занавески у входа в лавку, где торгуют льдом. Здесь же по воде идет рябь, которая делает отражение луны похожим на рыбку с золотыми плавниками. Но ветерок так слаб, что ему не приподнять тяжелые листья лотоса.

Среди посетителей парка есть завсегдатаи, которые хорошо знают путь ветра. Они быстро переходят мост, перелезают через металлические перила и устраиваются на кромке моста, скинув сандалии и подложив их под себя. Потом снимают шляпы и кладут их на колени или же рядом с собой.

К югу от пруда вспыхивают огни рекламы:

«ХОТАН»

ЛЕКАРСТВО ЖИЗНИ «УЦУ»

ЗУБНАЯ ПАСТА «ЛАЙОН»

Отдыхающие, на вид люди рабочие, беседуют.

– Буквы у «Хотан» самые большие. Сразу видно, что это старая компания и дела у них идут хорошо.

– Там, где реклама, у них, наверное, самый главный магазин.

– В последнее время даже у «Хотан» дела пошли хуже.

– И все же лекарства у них самые лучшие.

– Да ну?

– Говорю тебе. А у «Дзинтана» лекарства продаются только потому, что они самые раскрученные.

– Черт! – крикнул парень. Он лежал неподалеку от беседующих. Вцепившись пальцами в край моста, он смотрел в воду. Его соломенная шляпа качалась на воде.

Все захихикали. Неудачник покраснел и хотел было убежать, но тут услышал повелительный окрик: «Эй, парень, постой!» Обладатель голоса схватил парня за рукав.

– Почему ты не хочешь достать шляпу? Это же так легко!

Парень сначала вздрогнул от такого предложения, но потом оглядел худощавого мужчину и выдавил из себя жалкую улыбку:

– Да ну ее. Я лучше новую куплю.

– Почему это? – неожиданно резко спросил тот.

– Почему-почему… Старая она уже, в прошлом году купил. Пора и поменять. Эта к тому же промокнет, от воды солома вся искорежится.

– Поэтому и нужно достать ее побыстрее, пока она воды не напилась.

– Да если б я и захотел – как ты ее достанешь? Пускай плывет.

– Не достать, говоришь? Да ты схватись за настил, тогда ногами запросто шляпу и достанешь.

Мужчина отставил свою задницу в сторону пруда, пытаясь изобразить, как он намеревается достать шляпу.

– А я тебя за руку придержу.

Увидев его в такой престранной позе, люди засмеялись. Кое-кто из гулявших приблизился к месту действия. Поднялся настоящий галдеж.

– Эй, парень, давай-ка побережливее, доставай поскорей свою шляпу!

– Правильно! Пруд такой большой, а шляпа такая маленькая. Зачем киске золотой, зачем пруду твоя шляпа? Доставай!

Оказавшись окруженным людьми со всех сторон, парень озлился.

– Незачем мне ее доставать!

– А ты сначала попробуй. Если размокла, отдашь нищему.

– Лучше бы она сразу нищему на голову угодила!

В хохочущей толпе только худышка сохранял серьезность:

– Если вы только болтать будете, шляпа уплывет. – Схватившись одной рукой за перила, он вытянул другую над водой.

– И вот этой самой рукой…

– Ну что, доставать? – спросил парень с таким видом, как будто эта шляпа принадлежала вовсе не ему.

– Доставай!

Парень снял сандалии:

– Держи меня за руку.

Вот этого-то как раз никто и не ожидал. От удивления смешки разом смолкли.

Парень схватился правой рукой за руку худощавого и, уцепившись другой за край настила, соскользнул ногами вниз по опоре моста. Ноги его коснулись воды. Ему удалось зажать тулью шляпы между ступнями. Потом он поймал пальцами ноги ленточку. Высоко вынеся вверх правое плечо, парень оперся локтем левой руки о настил и стал подтягиваться. Тут худышка неожиданно разжал ладонь, и парень плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг.

– Ух ты!

– Свалился!

Зеваки подались вперед, желая рассмотреть получше, что происходит в воде. И стали один за другим шлепаться в воду, направляемые уверенными толчками в спину. Перекрывая их визг, над ними раздавался пронзительно-высокий смех худышки. Словно черная собака, он промчался по белому мосту, и след его простыл в темном городе.

– Сбежал!

– Подлец!

– Ворюга!

– Сумасшедший!

– Полицейский!

– Черт с горы Уэно!

– Водяной!

[1924]

Цикада и сверчок

Я прошел вдоль кирпичной ограды университета и уперся в здание школы. Ее двор был окружен забором из белого штакетника. Из пожухлой травы под темной кроной отцветшей сакуры слышалось стрекотание. Я чуть замедлил шаг, стал вслушиваться. Желая продлить себе пение цикад, я пошел вдоль забора, повернул направо, потом налево. За забором была насыпь, обсаженная апельсиновыми деревьями. Дошел до конца насыпи и тут уже заторопился, глаза заблестели: у прямоугольного основания насыпи переливались-танцевали разноцветные бумажные фонарики – настоящий праздник в какой-нибудь глухой деревне. Еще не дойдя до них, я понял, что дети ловят на насыпи цикад.

Фонариков было около двух десятков. Там были и красные, и зеленые, и желтые. Один был склеен из бумаги пяти цветов. Другой, маленький ярко-красный фонарик, был явно фабричной работы. Остальные же – простенькие, прямоугольные и прелестные – ребята скорее всего смастерили сами. Для того чтобы на этой никому не нужной насыпи собралось два десятка ребятишек с их чудесными фонариками, должно было случиться что-то чудесное.

Ну вот, например… Как-то вечером один мальчик услышал, как на насыпи поют цикады. Он купил в лавке красный фонарик и на следующий вечер стал искать их. На другой день к нему присоединился еще один. У него не было денег, чтобы купить фонарик. Поэтому он взял картонную коробочку, вырезал ножницами в стенках отверстия, вклеил тонкую бумагу. Потом укрепил на дне свечку, подвесил за веревку. Фонарик был готов.

И вот детей стало уже пятеро, потом – семеро. Теперь они догадались рисовать на бумаге цветные картинки. Потом наши художники сообразили, что в стенках коробки можно прорезать кружочки, треугольнички, листики и даже иероглифы своих имен, заклеивать оконца разноцветными бумажками, которые они окрашивали то в красный, то в зеленый, то еще в какой-нибудь цвет. Получалось красиво. И вот обладатели красных фабричных фонариков выкинули их на помойку, избавились от своих простецких самоделок и другие дети. Всем казалось, что вчерашний фонарик сегодня уже никуда не годится, и тогда коробка, бумага, кисточка, ножницы, ножичек и клей снова шли в дело – ведь нужно было соорудить ни на что не похожую вещь! Самый удивительный фонарик! Самый красивый! Вот с такими фонариками и собирались дети на свою охоту…

Так я представил себе историю этих детей на насыпи.

Я замер, наблюдая за детьми. Прямоугольные фонарики были изукрашены рисунками из старых книг. Но там были не только цветы, имена ребятишек тоже красовались на фонариках. Ёсихико, Аяко… Нет, это были особые фонарики, не те, что продаются в магазине. Поскольку их стенки были сделаны из картона, а отверстия заклеены тонкой разрисованной бумагой, свечной свет пробивался только в эти окошки. Два десятка разноцветных пятен падали на землю. Дети сидели на корточках и прислушивались к цикадам, которые собрали их вместе.

«Вот цикада! Кому дать?» – вдруг закричал мальчик. Он стоял в отдалении от других детей и рыскал глазами в траве. «Дай, дай!» – сразу несколько ребятишек тут же бросились к мальчику и сгрудились вокруг него, напряженно вглядываясь в траву. Мальчик стал отпихивать протянутые к нему руки, обороняя тот участок травы, где сидела его цикада. Левой рукой он поднял фонарик над головой и снова закричал – тем ребятам, которые еще не услышали его: «Цикада, цикада! Кому дать?»

Подбежало еще несколько ребятишек. У них-то никакой цикады не было.

«Цикада, цикада! Кому дать?»

Детей стало еще больше.

«Дай мне! Дай мне!» – закричала девочка, приблизившаяся к счастливцу со спины. Мальчишка слегка повернул голову в ее сторону, переложил фонарь в левую руку и с готовностью полез правой в траву.

«Вот!»

«Ну дай, дай, пожалуйста!»

Тут мальчик поднялся во весь рост и с победоносным видом протянул сжатый кулак. Девочка накинула веревку от фонаря на левое запястье и обеими ладошками обхватила его кулак. Мальчик медленно разжал ладонь. Девочка ухватила насекомое большим и указательным пальцами.

«Ух ты?! Какая же это цикада! Это же настоящий сверчок!»

Глаза девочки засверкали при виде этой коричневой малости.

«Сверчок, сверчок!» – с завистью и разом закричали дети. «Настоящий сверчок!»

Девочка бросила быстрый взгляд своих умненьких глазок на своего благодетеля, отцепила с пояса коробочку и положила туда сверчка. «Да, настоящий сверчок», – пробурчал мальчик. Он осветил лицо девочки чудесным цветным фонариком – она с упоением разглядывала сверчка в коробочке, которую поднесла к самым глазам.

Мальчик пристально смотрел на девочку. Счастливая улыбка выдала его. Я же, наблюдавший всю сцену от начала до конца, только теперь понял его замысел и подивился собственной недогадливости. И тут мне пришлось удивиться еще раз. Вы только посмотрите! Ни мальчик, ни девочка, ни глазевшие на них ребята ничего не замечали. А ведь на груди у девочки бледно-зеленым светом было четко выведено – Фудзио. Фонарь, который поднес мальчик к самой коробочке, находился совсем близко от белого платья девочки, и тень от прорезанных в картоне иероглифов его имени – Фудзио – ясно зеленела на ее груди. Фонарь девочки болтался у нее на левом запястье. Красноватое пятно плясало у мальчика на животе, иероглифы подрагивали, но при желании можно было прочесть и имя девочки. Ее звали Киёко. Ни Фудзио, ни Киёко не видели этой зелено-красной игры света. Впрочем, была ли это игра?

Допустим даже, что эти дети навсегда запомнят, что Фудзио подарил Киёко сверчка. Но ни в каком сне Фудзио не увидит зеленые иероглифы своего имени на груди Киёко, а красные иероглифы «Киёко» – на своем животе; Киёко же не увидит на своей груди зеленых иероглифов «Фудзио», красных иероглифов своего имени на одежде мальчика…

Заклинаю тебя, мальчик: когда возмужаешь, скажи: «А вот цикада!» – и подари Киёко сверчка. И пусть девочка скажет: «Неужели!» И ты, Фудзио, увидишь ее радость, и вы улыбнетесь. И пусть ты снова скажешь: «А вот сверчок!» – и подаришь ей цикаду. И Киёко разочарованно скажет: «Неужели?» – и вы снова улыбнетесь.

И еще. Хотя ты, Фудзио, достаточно сообразителен, чтобы копаться в листве поодаль от других, сверчка тебе не найти. Но ты можешь найти себе девочку-цикаду и думать, что она – настоящий сверчок. Но только в конце концов сердце твое заволокут тучи, и в один из дней тебе станет казаться, что даже настоящий сверчок – это всего лишь цикада. Я же с сожалением подумаю, что ты не знаешь о том чудном зеленоватом сиянии своего фонарика, о том спасительном пятнышке света, затаившемся на груди у Киёко.

[1924]

Взрослые игры мальчиков и девочек на повозке

Ребята совсем позабыли, что уже сгустились сумерки – усевшись на оба края двухколесной повозки на обочине, они качались на ней, словно на настоящих качелях. Ось – скрип-скрип, ребята – вверх-вниз. Мальчишки крепко обняли плечи девчонок, девочки же хватались то за их коленки, то за край повозки. Вот ноги коснулись земли и оттолкнулись, взлетели – и снова вниз. Эту детскую забаву мягко освещали лучи летнезакатного солнца. Время, когда прохожих все меньше, время, когда путник торопит шаг.

Но детей было не угомонить. «Раз-два, сверху – принц, снизу – нищий», – слышались их крики, сообразуемые с движением качелей.

Вдруг двенадцатилетний или около того обладатель густых красивых бровей сбросил руки с плеч девчонок, которые сидели по обе стороны от него, обернулся и закричал:

– Давайте меняться местами!

– Зачем это? Чем тебе так не нравится? Лучше давайте еще быстрее качаться! – ответил кто-то из другой команды за его спиной.

– Нет, давайте поменяемся, так нечестно. У нас здесь оглобля мешается, никак вверх как следует не подпрыгнешь.

– Ври, да не завирайся! Мы одинаково подпрыгиваем! – ответила ему через спину миловидная сверстница, решительно мотнув стриженными по плечо волосами.

– А ты, Юрико, молчи. Мы спиной друг к другу сидим, так вообще не видно, кто выше, кто ниже. Только мне видно. Запомни: оглобля мешает!

– Так я тебе, Тацуо, и поверила!

– Нет, давайте меняться! Мне так не нравится!

– Оглобля никому не мешает. Замолчи, надоел. Давайте быстрее качаться!

– Нет, мне так не нравится.

– Не нравится – уходи. Я знаю, почему тебе не нравится. Хочешь рядом с Юрико посидеть – вот и все, – ехидно обронил ругавшийся с Тацуо мальчишка. Сам он при этом обнимал Юрико за плечо. Тацуо соскочил с повозки, вцепился обеими руками в оглоблю и, встретившись взглядом с обернувшейся к нему в ту же секунду Юрико, побагровел. Его красивые брови приняли откровенно угрожающий вид.

– Ты… ты… ты сам хочешь вместе с Юрико. Оттого и не хочешь меняться!

Тут уже Юрико соскочила на землю, надула губки и с чувством собственного превосходства неожиданно выпалила мальчишке, который бранился с Тацуо:

– Мне такие, как ты, Харуми, не нравятся. Все, я перехожу к Тацуо.

– Все девчонки такие, вертихвостки. Как здорово качались – а ты такую подлянку делаешь.

– Замолчи!

– Сама заткнись! Вот хозяин телеги придет, ни одна девчонка не смоется. Бить тебя надо, вот что я тебе скажу.

– Чего-чего? Бить? Да дяденька-тележник у нас из дому не вылазит.

– Как бы не так! Это меня он на своей телеге катал!

– Когда это?

Рассудительный Тацуо, однако, не обращал внимания на перебранку Харуми и Юрико. Он тихонько шепнул ребятам, которым хотелось просто-напросто продолжить игру:

– Да ну их со своими командами. Давайте еще покачаемся.

– Давайте! Только, чур, я буду вместе с Тацуо.

Харуми выглядел жалко по сравнению с настырной Юрико, она его совсем затюкала.

– Да ну этих девчонок. Я их в свою команду не возьму. Точно говорю, Тацуо? Возьмем к себе одних ребят, верно?

– Мне все равно. Давайте скорее качаться, – сказал Тацуо.

Ему хватило великодушия, чтобы не отвергнуть предложение Харуми.

– Ну, хорошо. Пусть Тацуо будет в другой команде. Кто ко мне пойдет? – спросила Юрико.

– Нет, я не согласен. Так не интересно – девчонки нас легче, – сказал Харуми.

Юрико бросила на Тацуо быстрый взгляд – ну и дурак этот Харуми! – словно бы говорили угольки ее глаз. Но глаза Тацуо ничего не ответили ей на этот счет. И тогда Юрико сказала:

– Врешь, девочки мальчишек вовсе не легче.

– Нет, говорю я тебе, легче! Бояки всегда легкие! – Харуми снова сел в лужу, и глаза его сделались еще злее.

– Нет, не легче! Давай-ка померяемся!

Тацуо холодно процедил:

– Юрико, ну что ты из себя корчишь? Ведь проиграешь.

– А ты, Тацуо, просто трус. Боишься проиграть?

Юрико огляделась. Мальчиков было пятеро, девочек – столько же. Но только все они были на два или три года младше нашей троицы.

– Нахал ты, больше никто! Ну что, Тацуо, давай-ка померяемся, ну давай же, давай!

Юрико была прелестна, ее глаза сузились, и после короткого раздумья она вдруг простодушно улыбнулась и бросилась вперед. «Давайте, давайте померяемся! Давайте скорей!» Юрико подпрыгнула и схватилась за оглоблю. Потом стала что-то шептать на ухо собравшимся вокруг нее девочкам. Все это время она продолжала смеяться.

– Только не надо жульничать, Юрико! Не за оглоблю хватайся, а за повозку! – закричал Тацуо, позабывший про свою рассудительность.

– А по-другому мы проиграем! Ты сам посмотри – у меня же одни малышки!

Тут вступил уже Харуми:

– Кончай свои девчачьи номера, тебе говорю!

– Ага, боишься! Тоже мне, слабак нашелся, а еще парнем себя называет! Все мальчишки такие!

– Мы и так выиграем! А ты – нахалка и вертихвостка!

Ноги мальчишек, уцепившихся за край телеги, легко отделились от земли, тела поднялись вверх.

– Мы выиграли, выиграли! Все глядите, все! Мальчишки – слабаки, мальчишки – слабаки!

– Нет, мы не проиграли, мы не проиграли! – зло закричал Харуми. Он что-то тихо скомандовал, и тут на счет «раз, два, три!» пятеро мальчишек разом налегли на край повозки.

Схватившиеся за оглоблю руки Юрико резко дернулись вверх, от толчка она разжала пальцы и отпустила оглоблю, а саму ее вытолкнуло вверх, подол чудесного платья задрался, словно от порыва ветра. Юрико шлепнулась на землю. Она мгновенно расправила подол и тут же свернулась калачиком, закрыв лицо широкими рукавами. Юрико плакала, лежа на земле.

К счастью, больше никто из девочек не пострадал.

Испуганные ребята подбежали к Юрико. Харуми подошел только затем, чтобы убедиться – это была действительно Юрико. Он сказал:

– Вот плакса! Все девчонки такие. Чуть что – и реветь.

Юрико тут же поднялась и, не отнимая рукава от лица, произнесла слабым прерывающимся голосом:

– Ну ты, я тебе обещаю! Я все отцу скажу. Мамочка мне говорила, с этим Харуми, у него такая семья, не смей играть с ним. А ты, Тацуо, подлец, подлец!

Сказав так, она побежала к своему дому, в котором смешались архитектурные стили Японии и Европы, уткнулась лицом в калитку. Плечи ее подрагивали.

– Что ты сказала? Да твоя семья – деревенщина. А я твоего папашу и знать-то не желаю.

После этих слов Харуми стал подбадривать ребят, предлагая покачаться или же поиграть во что-нибудь еще. Но и на Тацуо, и на других ребят подействовали слезы Юрико, и они вспомнили, что пора возвращаться домой.

Харуми состроил постную рожу. И тут ему, видно, стало жаль Юрико, которая по-прежнему стояла у калитки, не делая попытки открыть ее. Он подбежал к ней, хотел сказать ей что-то на ухо, но она крутила шеей, отворачивалась, он же приобнял ее, все хотел, чтобы она выслушала его.

Наконец Юрико кивнула ему, взглянула в глаза, робко улыбнулась, еще раз кивнула. Потом они вместе пошли к повозке. На сей раз Тацуо, Харуми, Юрико и еще одна девочка сели вместе, а на другой стороне повозки обосновалось шестеро малышей. Тацуо и Харуми обнимали Юрико за плечи. Игра продолжалась.

Минут через пять крупные капли дождя затанцевали по листьям сакуры, упали на землю, забарабанили по повозке. Дети и не заметили, как сгустились тучи.

– Ого! Ночь уже. И холодно стало. Промокнем, промокнем!

– Ну и пусть дождь, ну и пусть промокнем!

Юрико хотела было подняться, но мальчишки придавили ее за плечи, не давая уйти. Раз-два, раз-два – качались они, убыстряя темп.

– Не хочу больше играть, не хочу. Я замерзла, я рассержусь.

Темень заволакивала город.

– Промокнем, пошли домой! – закричал Харуми. Он подпрыгнул, и тут же все мальчишки разбежались в стороны.

– Так нечестно! – закричала Юрико, оставшаяся сидеть на повозке, которую поливал и поливал дождь.

[1923]

Солнечный свет

Двадцать четвертая осень моей жизни ознаменовалась тем, что в приморской гостинице я встретил девушку. Мы понравились друг другу.

Не наклоняя головы, она закрылась рукавом своего кимоно.

Видя это, я в который раз подумал, что мне следует избавиться от своей дурной привычки.

«Все равно я тебя вижу».

«Но не всю же».

Ее голос был нежен и игрив. Мне полегчало.

– Что-нибудь не так?

– Нет, все в порядке. Правда, все в порядке.

Она опустила рукав – ее напряженное лицо говорило о некотором усилии, которое понадобилось ей, чтобы встретиться со мной глазами. Я отвернулся. Передо мной был океан.

У меня была дурацкая привычка: смотреть человеку прямо в глаза. Многие ощущали от этого неудобство. Я и хотел бы избавиться от этой манеры, но мне становилось не по себе, если я не видел лицо собеседника. Но мне всякий раз делалось ужасно стыдно, когда я обнаруживал, что мое обыкновение осталось при мне. Я оправдывался тем, что эта привычка выработалась, наверное, после того, как родители умерли, и мне пришлось жить у чужих – и потому я только и делал, что пытался понять, чем грозят мне эти незнакомые лица.

Однажды я углубился в размышления о том, когда же все-таки появилась у меня эта привычка. То ли тогда, когда я еще жил у себя дома, то ли тогда, когда мне уже пришлось жить у людей. Найти ответ я не смог.

Я отвернулся от девушки. Океанский берег был освещен осенним солнцем. Этот свет пробудил во мне детские воспоминания.

После смерти родителей я прожил вместе с дедом в деревне почти десять лет. Дед был слепым. Многие годы подряд он сидел в одной и той же комнате, на одном и том же месте. Перед ним стояла жаровня с углями – он мерз. Дед сидел, обратившись лицом к востоку. Постепенно разворачивался к югу. И никогда – к северу. После того, как я обратил внимание на манеру деда поворачиваться только в одном направлении, я ощутил настоящее беспокойство. Я просиживал рядом с дедом часами, но никогда не видел, чтобы он повернулся к северу. Словно электрическая кукла, которой положено через каждые пять минут поворачиваться только направо, дед смотрел только на юг. Это было немного скучно и немного жутко. Юг – это свет. И даже слепому юг кажется чуть светлее. Так мне казалось.

Потом я забыл о деде, а сейчас вспомнил снова – как он поворачивался к солнцу.

Мне хотелось, чтобы дед хоть раз повернулся к северу, и потому – ведь он был слепым! – вышло так, что я изо всех сил вглядывался в его незрячие глаза. И заключил, что привычка смотреть в глаза брала начало с тех дней, когда я жил еще в родном доме. Я приобрел ее не в ту пору, о которой мне не хотелось вспоминать. Теперь я мог совершенно спокойно пожалеть себя – вот и все. Открытие наполнило меня радостью – я был готов пуститься в пляс. Тем более что в этот момент я так хотел преподнести себя той девушке наиболее благоприятным образом.

«Я уже привыкла, но все равно немного стесняюсь».

Эти слова прозвучали как разрешение снова посмотреть на нее. Наверное, она хотела также сказать, что мои манеры показались ей вначале несколько странными.

Теперь я мог посмотреть на нее просветленным взглядом. Девушка слегка покраснела, глаза ее были хитрыми. «Теперь с каждым днем мое лицо будет казаться тебе все менее незнакомым. Так что беспокоиться не о чем», – сказала она по-детски.

Я засмеялся. И ощутил прилив нежности. Она и дед связались в одно целое. Мне захотелось выйти на залитый солнцем океанский берег.

[1923]

Немощный сосуд

Антикварная лавка располагалась на перекрестке. Перед входной дверью на тротуаре стояла фарфоровая статуя бодхисатвы Каннон ростом с двенадцатилетнюю девочку. Когда мимо проезжали трамваи, стеклянная дверь дребезжала, вместе с нею дрожала и статуя. Каждый раз, когда я проходил мимо лавки, мне становилось не по себе – а вдруг упадет и разобьется?

Однажды мне приснился сон…

Статуя вдруг покачнулась и стала падать. Я хотел поддержать ее, но неожиданно руки Каннон отделились от туловища и обняли меня за шею. Я отскочил – было что-то жуткое в оживших вдруг руках безжизненной статуи и в холоде ее фарфоровых объятий.

Каннон беззвучно падает и разбивается на мелкие кусочки.

И тут, непонятно откуда, появляется Она и, присев на корточки, торопливо собирает разлетевшиеся во все стороны блестящие осколки фарфора. Пораженный Ее внезапным появлением, я пытаюсь что-то сказать в свое оправдание – и просыпаюсь.

Я попробовал истолковать свой сон.

«Так же и вы, мужья, обращайтесь благоразумно с женами, как с немощнейшим сосудом…»

В то время мне часто вспоминалась эта фраза из Священного Писания. Слова «немощный сосуд» всегда ассоциировались с чем-то сделанным из фарфора. И еще: таким немощным сосудом была для меня Она.

Действительно, девушка – это нечто легкобьющееся. Что для нее любовь? Саморазрушение – можно ведь и так сказать.

В моем сне – не собирала ли Она торопливо свои собственные осколки, свое собственное, вдребезги разбитое тело?

[1924]

Женщина в огне

Воды озера слабо мерцали вдали. Будто затхлая вода старого пруда с лунным отблеском на ней. На том берегу неспешно горел лес. Куда бы ни достигал взгляд, всюду был огонь. Пожар в горном лесу. Пожарная машина красиво отражалась в воде. Она была похожа на игрушечную.

Склон горы был черным – по нему поднимались и поднимались люди.

Воздух – прозрачен и словно слегка подсушен.

Полоска города под горой казалась потоком огня.

…Она отделилась от группы людей и стала спускаться. Спускалась только она одна.

Стало как-то немыслимо тихо.

Я видел, как она шла прямо в море огня. Мне стало не по себе.

И в этот момент я вдруг ясно услышал, как разговариваю с ней. Впрочем, она молчала.

– Зачем ты спускаешься? Ты хочешь сгореть?

– Нет, я не хочу умереть. Но в западной части города твой дом. Поэтому я направляюсь к востоку.

Черная точка ее фигуры будто полоснула мне по глазам, залитым пламенем. Я открыл глаза. Потекли слезы.

Мне стало понятно, почему она не хотела идти туда, где был мой дом. Пусть она думает все, что ей угодно. Меня же пронзила догадка. Мне, без всякой связи с этой женщиной, хотелось думать, что пусть ее чувства ко мне охладели и она вроде бы никакой любви не ощущает, но где-то в глубине у нее осталась капелька любви. Можно было посмеяться над моими чувствами, но мне тайно хотелось, чтобы все обстояло именно так.

Да, это было видение. Но разве я действительно полагал, что в ее сердце не было ни капельки сострадания?

Видение – это мои чувства. Ее чувства, данные мне во сне – это ее чувства, которые взрастил я. И пусть даже во сне не было страсти и торжества любви…

Мне стало одиноко и грустно.

[1924]

Пила и роды

Уж и не знаю как, но я понял, что это Италия. На вершине холма – палатка, словно сшитая из полосок парашютного шелка. Над ней развевался колеблемый майским морским ветром флаг. Внизу, под горной зеленью, было голубое море (похоже на побережье в Идзу с его горячими источниками). Внутри палатки – сооружение, похожее на телефонную будку. То ли билетная касса в порту, то ли будка таможенника. Но на самом-то деле я только что получил в окошечке огромный денежный перевод. Желтая картонная коробка оттягивает левую руку. Я чувствую, что там деньги. Рядом со мной стоит женщина в самом обычном черном платье. Она обращается ко мне с вопросом. Я знаю, что это японка, но я только смотрю на нее, поскольку с итальянским я, кажется, не в ладах.

Что было потом? Я переношусь в свою родную деревню в Японии.

В саду крестьянского дома с резными воротами собралось человек десять зрителей. Все они – мои старые деревенские знакомые, но после пробуждения я не могу вспомнить их имен. По неведомой мне причине я должен сойтись с этой женщиной в поединке.

Перед тем, как выйти сражаться, мне хочется помочиться. Но вокруг люди, я не могу достать то, что нужно. От этого мне становится неуютно. И вот я уже вижу себя с обнаженным клинком и сражаюсь с той женщиной. И вот я, видящий все это, страшно пугаюсь.

– Тот, кто увидел свой призрак, себя самого и своего двойника, должен умереть.

Тот, другой я, ощущает, что женщина вот-вот убьет его. Ее оружие похоже на пилу. Это меч, но только он напоминает пилу с широким полотном – такой валят огромные деревья.

В какой-то момент я забываю, что мне надо помочиться, соединяюсь со вторым «я», мы скрещиваем мечи. Каждый раз, когда я отражаю удар диковинного и такого экзотического оружия, мой меч вгрызается в ее. И тогда ее меч рассыпается в прах и тут же становится настоящей пилой. Ясно слышу: «Вот так пила была явлена миру!»

Странно, но этот поединок привел к изобретению пилы. Хоть на кон поставлена моя жизнь, я расслабляюсь и вижу поединок так, как будто передо мной прокручивают кино.

И вот наконец я падаю посреди сада и зажимаю ногами полотно пилы – женщина не может вырвать ее, я торжествую.

– Я только что родила и потому ослабела.

Да-да, конечно. Низ живота у нее безобразно отвис.

Я вприпрыжку лечу по прибрежной дороге, вьющейся вдоль скал (похоже на то место, где горячий источник в Юдзаки на побережье в Кии). Я бегу, чтобы увидеть ее ребенка. Младенец спит в пещере на мысу. Запах прибоя похож на зеленых светляков. С прекрасной улыбкой на устах женщина говорит: «Родить ребенка – это так просто». Светлая радость охватывает меня. Я обнимаю ее за плечи и говорю:

– Скажи ей об этом, обязательно скажи!

– Скажу! Скажу, что родить ребенка – это так просто!

Теперь раздвоилась уже женщина. Она сказала, что скажет ей же, которая находится неизвестно где.

Я открыл глаза. Я не виделся с ней уже пять лет. Не знаю, где она сейчас. Мысль о том, что она, может быть, уже стала матерью, тоже никогда не приходила мне в голову. Но сон свидетельствовал: что-то между нами осталось. Вот в этой постели я видел сон, который принес остатки нежности и счастья. Где она и от кого зачала ребенка?

[1924]

Их волосы

Одна девушка решила пойти к парикмахерше. Дело было в глухой горной деревне.

Девушка вошла в дом парикмахерши. Ее удивлению не было конца – деревенские барышни уже собрались там все до единой.

Дело в том, что в тот вечер, когда все они решили подновить свои неказистые пучки, рота солдат остановилась в деревне на постой: в связи с учениями каждый дом стал ночным прибежищем для воинов. И получилось, что в каждой семье были гости. А о гостях в этой деревне никто и слыхом раньше не слыхивал. Вот все девушки в деревне и решили разом привести себя в порядок.

Однако между девушками и солдатами ничего интересного не произошло – ведь на следующее утро рота исчезла за перевалом. Что же до смертельно уставшей парикмахерши, то она решила, что имеет право на четырехдневный отпуск. Придя после такой работенки в превосходное расположение духа, в то же самое утро, когда рота покинула деревню, она уселась в тряскую телегу и отправилась к своему дружку по той же самой горной дороге, по которой ушли солдаты. Когда она добралась до своей знакомой парикмахерши в соседней деревне, что была чуть побольше ее собственной, первое, что она услышала, было: «Вот уж радость! Как ты вовремя! Поможешь?»

И здесь тоже деревенские красавицы все до единой осадили цирюльню. До самого вечера наша парикмахерша потела над незатейливыми пучками, а потом отправилась к своему дружку на небольшой серебряный рудник неподалеку. Оглядывая работавших там мужчин, она сказала: «Будь моя воля, я бы путешествовала вслед за солдатами. Вот уж разбогатела бы!» Ее дружок отвечал: «Да ты в своем уме? Вот так бы и пристала к ним? К этим молокососам в желтых мундирах? Да ты рехнулась!» И от души врезал ей. Усталая женщина поглядела на него. В ее взоре были злоба и затаенная нежность.

В деревенских сумерках зазвучал чистый и напоенный солдатской силой звук горна. Это рота спускалась с перевала.

[1924]

Канарейки

«Дорогая! Я вынужден прервать обещанное молчание и написать тебе письмо. Всего лишь одно.

Дело в том, что я больше не в состоянии содержать канареек, которых ты подарила мне в прошлом году. Все это время за ними присматривала моя жена. Мне же оставалось только наблюдать, как она это делает. Я наблюдал и вспоминал тебя…

Помнишь, ты говорила: у тебя есть жена, а у меня муж – так что давай расстанемся. А вот если бы ты не был женат, вот тогда бы… Ну, и так далее. И подарила мне на память двух канареек. Мол, птички эти – супруги. Вот поймал птицелов одного самца и одну самку да и посадил их в одну клетку. А птички эти никогда и не думали, что вместе окажутся. Говорила: смотри на них и меня вспоминай. Хоть это так странно – птичек дарить, но пусть в них живет память о нас с тобой. Конечно, они когда-нибудь умрут. Вот так же пускай и наша память умрет, когда тому придет срок. Вот как ты говорила…

А теперь я вижу, что канарейки скоро умрут. Потому что умер человек, который за ними ухаживал. Ты ведь знаешь – я нищий и безответственный художник. С прихотливыми птичками мне не справиться. Скажу еще яснее: умерла жена, и теперь канарейкам тоже суждено умереть. Вот и получается, дорогая моя, что память о тебе сберегала моя жена.

У меня была мысль отпустить канареек на волю. Но только после смерти жены они тоже как-то ослабели. К тому же они не знают, что такое небо. Да и в ближайшем лесу канареек не водится, прибиться не к кому. А если почему-то им придется разлучиться, они погибнут поодиночке. Хоть ты и говорила, что вот поймал птицелов одного самца и одну самку да и посадил их в одну клетку…

В магазин их продать? Мне это не нравится. Ведь это твой подарок. Вернуть их тебе? Тоже нехорошо. Их кормила жена, а ты, может, про них и позабыла совсем. В тягость они тебе будут.

Повторю еще раз. Птички живы потому, что была жива жена. Хоть канарейки – это память о тебе. Поэтому, любимая, я и хочу, чтобы они последовали вслед за женой. Дело ведь не только в памяти. Почему мы имели возможность полюбить друг друга? Потому что у меня была жена. Именно она избавляла меня от каждодневных тягот быта, и я мог думать о себе. В противном случае при встрече с тобой мне пришлось бы отвести глаза.

Так что, любимая, обращаюсь к тебе с просьбой. Можно ли мне убить этих птичек и похоронить в одной могиле с женой?»

[1924]

Портовый город

Странные у них в этом городе нравы.

Семейная дама или же молоденькая девушка приходит в гостиницу. Найдет себе мужчину, живет с ним. Проснутся, покушают, отправляются на прогулку. Все время вместе. Будто молодожены в медовый месяц.

Если предложить такой женщине поехать на горный курорт, она слегка наклонит голову и задумается. Но если предложить ей снять квартиру в этом портовом городе, незамужняя женщина согласится с удовольствием: «Хочешь, чтобы я стала твоей женой? Это можно. Только чтобы не очень надолго. О полугоде или годе речи не идет».

Он уплывал с утренним кораблем и спешно паковал чемоданы. Женщина, которая помогала ему, сказала:

– Может, напишешь сейчас письмецо от моего имени?

– О чем ты? С какой стати?

– Да нет, послушай. Я теперь уже тебе не жена, так ведь? Пока ты здесь отдыхал, я была рядышком. Ничего плохого тебе не сделала. И вот теперь я тебе уже не жена.

– Ну ладно, – сказал он и написал под ее диктовку письмо, адресованное какому-то мужчине. Похоже, что он провел в этой гостинице где-то с полмесяца.

– Знаешь что? Отправь-ка когда-нибудь весточку и мне. В то утро, когда кто-нибудь будет собираться на корабль. Когда ты перестанешь быть его женой.

[1924]

Кольцо

Получив заказ на письменный перевод, бедный студент юридического факультета отправился в горы на источники.

Три заезжие городские гейши, прикрывшись веерами, спали днем в лесной беседке. Пройдя по лесу до берега, студент спустился по каменной лестнице к речке. Над водой, обтекавшей каменный островок, летали стрекозы. Посередине островка была устроена купальня. В ней стояла нагая девочка. Ей было лет одиннадцать или двенадцать. Без всякого стеснения студент сбросил одежду и опустился в купальню рядом с ней. Девочка казалась такой беззаботной, она заразительно засмеялась, притягивая его взгляд к своему розовому телу, устремленному куда-то ввысь. Студенту стало ясно, что перед ним дочь гейши. В ее теле была какая-то мучительная красота, в которой ощущалось обещание плотских наслаждений. Все его чувства открылись веером.

Тут девочка подняла левую руку и слабо вскрикнула. «Ой, совсем забыла его снять! Прямо в нем купаюсь!»

Получив неожиданное приглашение, студент посмотрел вверх. «В чем дело, малышка?» В этот момент он уже не ощущал никакого желания, только отвращение. Ах вот оно что – она, оказывается, хочет показать ему свое колечко! Он не знал, полагается ли снимать кольцо перед тем, как залезть в воду. Но твердо понимал, что выбран жертвой стратегического замысла этой малютки.

Наверное, его лицо выразило даже большую брезгливость, чем он ожидал. Девочка покраснела и стала вертеть на пальце кольцо. Тогда студент спрятал разочарование за свой жизненный опыт и, как ни в чем не бывало, сказал: «Красивое кольцо. Покажи-ка». – «Это опал!» – радостно сказала девочка и уселась на край купальни. Она протянула ему ладонь, чуть было не потеряла равновесие и схватилась правой рукой за его плечо. «Опал?» От звука ее голоса он тут же пришел в возбуждение и оттого сумел только повторить то, что она сказала. «Да, опал. Пальчики у меня тоненькие. Ювелир сделал мне золотое кольцо на заказ. Но камень, говорит, великоват».

Студент погладил маленькую ладошку. Камень был очень красив, он отливал лиловым – таким теплым и мягким. Девочка придвинулась совсем близко и заглянула ему в лицо. Она была вполне счастлива.

Если бы девочка захотела, чтобы он получше рассмотрел кольцо, она бы не испугалась оказаться в его объятиях.

[1924]

Часики

Некий весьма небогатый выпускник юридического факультета служил в адвокатской конторе. Он занимался делом о взятках в городском собрании. И тут он разом сумел обзавестись красивой подружкой и заработать немного денег.

Он пригласил девушку в театр. После представления они сели в крошечное такси. Нужно сказать, что в такси он ездил впервые. Даже когда полгода назад он отправился на горячие источники, он нанял извозчика. Автобус тоже был ему не по карману.

Машина мчалась по холодным безветренным улицам ночного города. Будучи изолирован тесной кабиной от привычного пространства, любовный жар юриста остыл до состояния ужаса, хотя рядом и находилась девушка, чувства которой эта тряска расплескать не могла. То есть он не мог объяснить таксисту, куда теперь следует ехать. Он задумчиво сказал:

– Около того театра останавливаются только дешевые такси. Чем тащиться по этому холоду до приличной стоянки, может, лучше уж здесь как-нибудь дотерпим?

– Давай, – коротко ответила девушка. Она повернулась к нему, как если бы хотела что-то спросить, и потому он быстро добавил:

– Трясет, салон маленький, оттого, наверное, так холодно.

Потом слегка ударил ладонью по жесткому кожаному сиденью без чехла, как если бы с сожалением вспомнил о чем-то.

– Ладно уж, противно, но делать нечего.

– Да, ты прав.

Девушка не знала, что ей еще сказать. Он был явно недоволен собой.

Желая указать шоферу дорогу, он небрежно вытянул руку, коснувшись при этом ее ладошки, лежавшей на коленях.

– Который час?

Она же вдруг взвизгнула:

– Эти часы ни к черту не годятся!

Он с удивлением опустил руку. Девушка покраснела.

– Ненавижу эти часы! Для узкой руки они слишком велики. К тому же – японские. Ничего толком сделать не могут. Да к тому же старые. Знаешь, сколько я их уже ношу? Отверни рукав, посмотри сам.

Он не нашелся, что ответить.

– Это память о матери. Оттого и хожу с ними, на своей коже таскаю. Я какая-то старомодная.

– Тогда ты должна слышать ее голос.

– Голос? Да, наверное. Японская работа, тикают как-то глупо.

Он впервые бережно взял ее за руку, поднес к уху.

– Ну что, слышишь? Она говорит, что нехорошо гулять с мужчинами.

Девушка рассмеялась. От ее прикосновения к щеке дрожь передалась по всему телу.

Не станем походя смеяться над уловками этой парочки. Ведь благодаря этим уловкам он, боявшийся любой женщины, все-таки поднабрался любовного мужества.

Кроме того, следует иметь в виду, что любовь не делит средства достижения искомого на высокие и низкие.

Вот так получилось, что поездка в такси разом переменила судьбу юриста, и его отношение к жизни тоже, вероятно, стало совсем другим. И все это потому, что он прикоснулся к ладони этой девушки.

Может быть, правда, кто-то скажет: «Нет уж, конец рассказа никуда не годится, пусть лучше эта прекрасная девушка нянчит младенца, а ее золотые часики следует сдать в ломбард».

[1924]

Фотография

Некий безобразный, извините уж за это слово, лицом мужчина (между прочим, именно уродливость сделала его поэтом) рассказывал мне:

«Фотографий я не люблю и сам стараюсь в кадр не попадать. Вот только лет пять назад пришлось согласиться – на собственной помолвке. Эта девушка дорога мне по-настоящему. Потому что второй такой у меня уже не будет до смерти. А сейчас – только фотографии от нее и остались. Приятно, конечно, вспомнить…

В прошлом году в одном журнале захотели поместить мой портрет. Я взял ту фотографию, где мы втроем – с невестой и ее сестрой, себя отрезал, вложил в конверт, отослал. А на днях газетчик пришел – дай, мол, твою фотографию. Я немного поколебался, но отрезал ему половинку той, где мы вдвоем с невестой стоим. Сказал ему, чтобы непременно вернул, но, похоже, не дождусь. Ну да ладно.

Ладно-то ладно, только смотреть на ту половинку, где она одна осталась, было мне странно. Она это или не она? Должен сказать, что красива она была очень. Как-никак семнадцать лет, влюблена. Но вот беру я ту половинку, где она одна осталась, смотрю и не могу поверить – что за чудище? А ведь именно на этой фотографии, где мы с ней вдвоем, она мне такой красавицей казалась. Фу… Будто из счастливого сна в кошмар провалился. Будто было сокровище – и вот нет его».

Голос поэта дрогнул.

«И вот теперь думаю: увидит она меня в газете, то же самое скажет. Вот, мол, несчастная, какого урода я тогда полюбила. А раз скажет – это уже конец.

А вот если бы она увидала в газете ту самую фотографию, где мы с ней вдвоем, может, тогда она ко мне прилетела бы на крыльях любви. Ведь тогда она поняла бы…»

[1924]

Луна

Что за обуза эта девственность! Вроде бы и не жалко этой поклажи, выкинуть эту дрянь на проселочной темной дороге, или прямо с моста в урну, или в реку – очень просто, да только на ярко освещенной улице найти подходящее место не так-то легко. И если твоя первая женщина пожелает взглянуть, что же там у тебя в твоем багаже, тебе не останется ничего другого, как покраснеть. Ты ответишь, что там, в чемоданах, упакованы твои горькие чувства, и тут уж тебе, бездомному псу, больше ничего не захочется. Но если ты преодолеешь вот такого вот себя и узнаешь многих женщин, то еще острее почувствуешь, как снег налипает на подошвы, мешает идти. Уж лучше разуться и бежать по снегу босиком…

Вот такие мысли бередили его душу.

Одна женщина стояла над его подушкой. Вдруг она бесстыдно упала на колени, прижалась, стала вдыхать запах его волос.

Другая женщина – он стоял, опершись о перила, на веранде второго этажа – сделала вид, что поскользнулась, прижалась как бы ненароком, вдруг обняла, а когда он отвел ее руку, еще раз изобразила падение, оперлась спиной о перила и ждала, ждала его, указывая взглядом на свою грудь.

А еще была другая женщина. Когда он мылся в бане, она терла ему спину. И вдруг рука на его спине задрожала.

Еще одна женщина сидела с ним в гостиной, потом неожиданно выбежала в зимний сад, упала навзничь на кресло в беседке и закрыла руками голову.

Еще одна женщина игриво обняла его сзади, но он не стал играть с ней.

Еще одна женщина, когда он лежал на матрасе и притворялся спящим, взяла его за руку, но он только сжал губы и уткнулся лицом вниз.

Еще одна женщина ночью зашла с шитьем в его комнату, когда его самого не было дома, сидела там камнем, а когда он вернулся, покраснела до ушей и хриплым от лжи голосом спросила, можно ли позаимствовать лампу.

Еще одна женщина, видя его, всегда плакала.

Женщины помоложе в разговоре с ним скатывались на скользкие темы, потом теряли дар речи и не могли подняться со своего места.

Дождавшись этой минуты, он почти всегда замолкал. Или же твердо говорил: «От той женщины, с которой я не желаю связать свою судьбу, я никаких таких чувств не принимаю».

После того, как ему исполнилось двадцать пять лет, таких женщин становилось все больше. И стена вокруг его целомудрия становилась все выше и прочнее.

Но одна женщина призналась, что ей не нравится выражение его глаз, когда он на кого-нибудь смотрит.

Шли дни, он был погружен в себя. «Если женщину не накормить, она умрет», – думал он. И ему казалось, что женщин, с которыми он не живет, женщин, с которыми он не делит постель, женщин, которых он должен накормить, становится все больше. Он смеялся: «Похоже, что я, бедняк, вскорости обречен стать полным банкротом». Ничего не менялось, единственным его сокровищем была девственность. Отправиться, что ли, попрошайничать? Пусть одежда бедна, зато его внутренний мир чувственности обогатится – ведь получаешь, не отдаешь. Вот бы усесться на этого ослика чувственности да и отправиться на нем в какую-нибудь дальнюю страну…

Так он грезил, и его грудь распирало от ее чувственного содержимого. Однако он уже не мечтал найти в этом мире женщину, с которой он хотел бы жить вместе.

Он поднял голову. Полнолуние. Оттого, что луна была такой яркой, во всем небе она была одна. Он воздел к ней руки: «Эй, луна! Все свои чувства я отдаю тебе!»

[1924]

Белый цветок

Морганатические браки были в их роду делом обычным. Все ее родные умирали от чахотки.

У нее тоже была впалая грудь. Если бы мужчина обнял ее, он бы наверняка испугался.

Одна славная женщина говорила ей так: «Захочешь замуж – выбирай со смыслом. Остерегайся высоких мужчин. Только хилый жених и вправду крепок здоровьем, а если кожа у него белая – чахотки точно не будет. Пусть сидит прямо, вина не подливает и улыбается по-доброму…»

Но сама девушка мечтала о большом и сильном. Чтобы обнял и косточки хрустнули.

Хоть взглядом была и чиста, а жила она с какой-то обреченностью. Словно с закрытыми глазами бросилась она в волны. Словно решила: пусть несет меня ветер, куда несет. Это-то и придавало ей очарование.

Пришло письмо от двоюродного брата. Он жаловался, что кашляет. «Впрочем, это говорит только о том, что настало время для предначертанного судьбой. Я спокоен. Есть только одно, о чем я сожалею. Почему это я, когда был здоров, хоть один раз не поцеловал тебя? Но пусть хоть твои губы не знают этой убийственной заразы!»

Прочтя письмо, она тут же отправилась к брату. В скором времени ее направили в туберкулезный санаторий на берегу моря. Молодой доктор ухаживал за ней так, словно она была единственным пациентом во всей лечебнице. Каждый день он доставлял на самую оконечность мыса ее каталку, похожую на детскую коляску. На заросли бамбука там всегда падал солнечный свет.

Рассвет. «Вы полностью выздоровели. Полностью. Я очень ждал этого дня», – говорит доктор и помогает ей встать с каталки, которая стоит на самой вершине скалы. «Ваша жизнь начинается снова – точь-в-точь как нынешний день. Почему же корабли не подняли свои паруса, окрашенные в счастливый персиковый цвет? Простите меня! Я ждал сегодняшнего дня, как если бы у меня было два сердца. Одно – вашего лечащего врача, второе – мое собственное. О, как я ждал этого дня! И как страдал от того, что не мог относиться к тебе просто как любящий человек. Ты выздоровела! Настолько, что уже можешь отдаться своим чувствам. Почему же все море не окрасилось в персиковый цвет?»

Она с благодарностью взглянула на врача. Потом обратила свой взор в сторону моря и стала ждать. К ее удивлению, мысль о потере девственности ничуть не беспокоила ее. С самого детства девушка ждала смерти. Поэтому она не верила в существование времени. Она не верила в продолжение времени. И поэтому никакой девственности для нее просто не было.

– Ты, наверное, заметила, с какими чувствами я смотрел на твое тело. И в то же время я должен был смотреть на него как врач. Для врача твое тело – это лаборатория.

– Что-что?

– Прекрасная лаборатория! Если бы я не был врачом, мое томление убило бы тебя!

Услышав это, она почувствовала отвращение. Она отвернулась, чтобы он не видел ее глаз.

Потом с ней заговорил писатель, который лечился в том же санатории. «Поздравим друг друга! Давай выпишемся отсюда в один и тот же день!» Выйдя за больничные ворота, они сели в автомобиль и помчались по дороге через сосновый лес.

Писатель едва прикоснулся к ее маленькому плечу, как бы намереваясь обнять ее. Она – легкая и бессильная – тут же прислонилась к нему. Они отправились путешествовать.

– Это персиковый рассвет нашей жизни. Есть мое утро, но есть и твое утро. И это так странно. И вот эти два утра встречаются. Да, именно так. Неплохо сказано. Я напишу роман и назову его «Два утра».

Она взглянула на него. Ее глаза были счастливыми.

– Вот, посмотри, я уже написал о тебе. И пусть даже мы оба умрем, мы все равно останемся жить на этих страницах. А теперь настало второе утро. Чистая, ничем не замутненная красота. Невидимая красота в твоей жизни, похожая на аромат, источаемый весенними цветами. В моем романе будет заключено именно такое понимание прекрасного. Но так трудно выразить это словами! Положи мне на ладонь свою душу! Пусть искрится – словно кристалл хрусталя. И тогда я сумею написать этот роман!

– Что-что?

– Превосходный материал! Если бы я не был писателем, я бы не сумел воскресить тебя для далекого-далекого будущего.

Услышав это, она почувствовала отвращение. И, чтобы он не мог видеть ее лица, отвернулась.

Она сидела одна в своей комнате. Брат уже умер.

«Персиковый цвет, персиковый цвет», – она вспомнила эти слова, разглядывая свою белую прозрачную кожу. Вспомнила и рассмеялась. «Стоит кому-то сказать, что я нужна ему, как я уже на все готова», – смеясь, подумала она.

[1924]

Закат

Близорукая женщина возбужденно сочиняла открытку во дворе почты. «Окно поезда, окно поезда, окно поезда», – трижды написала она и перечеркнула. «Нынешнее время, нынешнее время, нынешнее время».

Сотрудник отдела экстренной доставки почесывал карандашом в затылке.

На кухне ресторана повар завязывал тесемки передника официантки. «Сзади завязывать, что ли? Так теперь не делают. Давай спереди под грудью завяжу». – «Давай!»

А поэт покупал сахар. Приказчик воткнул огромный совок в гору сахарного песка. «Приду домой, а лепешек печь не стану. А если насыпать песку в карман, белые, светлые мысли придут в голову». Вслед встречным прохожим поэт забормотал: «Эй вы, вы идете в прошлое! А я направляюсь в будущее. Кто со мной? В будущее-то всякому хочется. Ерунда какая-то».

Мальчишка-рассыльный объехал близорукую женщину на велосипеде. «Послушай-ка. Я ведь близорукая. В лавке сахар белый-белый, а я его не вижу. Я даже подумала, что тот мужчина вместе с той женщиной вошли в поезд через окно! И он, вот меня такую… Эй, мальчик!»

Поэт и официантка весело беседовали в ресторане.

– А у тебя новенький передник. Покажись-ка сзади. Смотри-ка, а у тебя там новый бантик. И беленький какой.

– Мне так не нравится! Не заглядывайте на меня сзади.

– Договорились. Я прямо вперед в будущее направлялся, так что и ты ко мне передом встань.

И в эту минуту солнце, освещавшее крышу ломбарда, расположенного в самом западном конце улицы, берущей начало на востоке этого города, беззвучно скрылось.

Вот. И тогда пешеходы как-то разом вздохнули и перешли на прогулочный шаг. Сами они, правда, не заметили этого.

Дети, игравшие на восточном конце улицы, уставились на запад, напружинили ноги, напрягли мускулы и подпрыгнули. Они хотели увидеть зашедшее солнце.

– Вот оно!

– Вот оно!

– Вот оно!

Но только это было вранье. Никакого солнца видно не было.

[1924]

Летние туфельки

Пятеро бабок в экипаже дремали; одновременно они вели разговор о том, какой богатый урожай мандаринов выдался этой зимой. Кобыла весело бежала, подергивая хвостом – будто хотела догнать чайку в небе.

Возница Кандзо очень любил лошадей. Кроме того, во всем городке только он один владел восьмиместным экипажем. Кроме того, строй его души был таков, что экипаж его был всегда украшен лучше других. Когда дорога шла в гору, он проворно соскакивал на землю, чтобы лошади было полегче. Ему очень нравилось вот так проворно соскакивать и снова садиться на облучок. Кроме того, по тому, как тянула лошадь, он, даже сидя на своем облучке, мог мгновенно определить, что к экипажу прицепились детишки, и тогда он проворно спрыгивал на землю, и на их головы обрушивались его кулаки. А потому для детей экипаж Кандзо был самым желанным и самым страшным.

Но сегодня Кандзо отчего-то не удавалось никого поймать. Ему не удалось схватить ни одной из этих маленьких обезьянок на месте преступления. А ведь как хорошо у него всегда получалось: словно кошка соскакивает он с облучка, обегает экипаж, и на головы ничего не подозревающих ребятишек обрушиваются его кулаки. Кандзо гордился своим проворством.

«Вот я тебе!»

Кандзо пришлось уже в третий раз спрыгнуть с облучка. Девочка лет двенадцати-тринадцати шла по дороге позади экипажа. Щеки ее горели от возбуждения. Плечи ходуном ходят, дышит тяжело, глаза горят. Одета не по-нашему, а в платье персикового цвета. Но носки спадают. И при этом – без туфель. Кандзо глядел на нее с подозрением. Она же шла, повернув голову в сторону моря, пока не поравнялась с экипажем.

«Ну и дела!» – Кандзо прищелкнул языком и взобрался на облучок. Кандзо сдерживал себя, поскольку прикинул, что эта шикарная и красивая девочка приехала отдыхать на приморскую виллу. Но он был вне себя, поскольку уже в третий раз ему не удалось поймать ее. Ведь девчонка проехала на задке его экипажа уже пару километров! И Кандзо от досады подхлестнул свою любимую кобылу, чтобы она бежала побыстрее.

Экипаж въехал в небольшую деревеньку. Кандзо громко затрубил в рожок и продолжал путь еще быстрее. Он оглянулся. Девочка бежала – выпятила грудь, волосы разметались по плечам. Один носок она теперь держала в руке. Через секунду она прицепилась к экипажу. Кандзо посмотрел через заднее стекло салона и прямо-таки ощутил, как съежилось там тело девчонки. Но когда он спустился на землю уже в четвертый раз, девочка преспокойненько шла вслед.

– Эй ты, куда тебе?

Девочка потупилась и промолчала.

– Ты что, прям до порта у меня ехать хочешь?

Девочка молчала.

– До порта, спрашиваю?

Девочка кивнула.

– Ты только на ноги свои погляди! На ноги! До крови уже сбила. Ну ты и отчаянная!

Кандзо нахмурился.

– Давай-ка садись. В салон садись. А не то лошади тяжело. Прошу тебя, залазь внутрь. Не то все меня за дурака держать станут.

Кандзо открыл дверцу. Залез на облучок и через какое-то время оглянулся – девочка понуро сидела в салоне, уставившись в пол, весь ее задор куда-то пропал, она даже не пыталась выдернуть подол платья, зажатого дверцей.

Однако уже после того, как они доехали до порта, на обратном пути Кандзо снова увидел, как она тащится за экипажем. Он снова открыл дверцу.

– Дяденька, мне в салоне не нравится. Я не хочу там ехать.

– Ты только на ноги свои погляди. На ноги. У тебя весь носок в крови. Ну ты и отчаянная!

Преодолев длинный подъем, экипаж приблизился к пункту отправки.

– Дяденька, можно я здесь сойду?

Кандзо посмотрел на обочину и на пожухлой траве увидел пару белых туфелек.

– Ты что, и зимой в белых ботинках ходишь?

– Да нет, просто я сюда летом попала.

Обула туфельки и ушла-улетела, словно белая цапля, в свой исправительный дом на горе.

[1926]

Случай с мертвым лицом

«Проходите. Видите, что с ней сталось? А как она хотела еще раз увидеть вас!»

Теща торопливо провела его в комнату. Люди, находившиеся у постели его покойной жены, разом обернулись к нему.

«Посмотрите на нее», – теща стала стаскивать белое покрывало с лица покойной.

Неожиданно для самого себя он произнес: «Подождите. Можно я попрощаюсь с ней один? Можно я останусь с ней наедине?»

Ее родители и братья с сестрами восприняли его просьбу с пониманием. Они тихонько покинули комнату и закрыли дверь.

Он снял покрывало.

Лицо покойной выражало предсмертную муку. Щеки запали, из полуоткрытого рта торчали зубы. Они были какого-то мертвенного цвета. Жизнь ушла из ее век, зрачки как бы прилипли к ним. На лбу застыло смертельное страдание.

Какое-то время он сидел неподвижно, глядя на это ужасное лицо сверху вниз. Потом вытянул дрожащие руки и попытался сомкнуть ее губы. Но как только он отнял руки, насильно закрытые челюсти снова развалились. Он снова попытался сомкнуть их. Никакого толку. Он проделывал эту операцию множество раз. Единственным результатом было то, что жесткие складки вокруг рта несколько разгладились. Он ощутил, как на кончиках пальцев собирается страсть. Он гладил ее лоб – пытался стереть с лица смертельное напряжение. Ладони стали теплыми.

Теперь он снова сидел без движения и смотрел на изменившееся лицо.

Вошли мать жены и ее младшая сестра. «Вы, должно быть, устали в поезде, поешьте чего-нибудь, а потом отдохните… Что это?»

Мать вдруг заплакала. «Человеческая душа – это такая страшная загадка. Моя дочь не могла умереть полностью – до тех пор, пока вы не вернетесь. Как странно! Вы только разок посмотрели на нее – и теперь ее лицо стало таким спокойным. Все стало хорошо. Теперь ей стало хорошо».

Сестра жены посмотрела в его полубезумные зрачки своими чистыми глазами неземной красоты. И зарыдала.

[1925]

Звуки шагов

Он выписался из больницы, когда цвели павловнии.

Дверь на веранду второго этажа кофейни была открыта. Возле нее стоял бой в новехонькой белой униформе.

Левую руку, лежавшую на столике веранды, приятно холодил мрамор. Правой он подпер щеку. Локтем оперся о балюстраду. Его глаза жадно впитывали в себя прохожих. Те бодро шествовали по мостовой в энергичном свете уличных фонарей. Веранда была расположена низко. Казалось, возьми трость – и сможешь стукнуть прохожего по голове.

– В городе и в деревне все разное, даже лето по-другому чувствуется. Ты так не думаешь? Крестьянин вряд ли ощутит наступление лета только по тому, как изменилось уличное освещение. В деревне трава и деревья все время меняются. А вот здесь, в городе, только человек меняет цвет своей одежды. Посмотри, вон сколько людей идет – и все в летнем. Так вот они создают лето.

– Антропогенное лето. Неплохо.

Так он беседовал с женой и вспоминал запах павловнии, проникавший в палату. Он закрыл глаза и тут же погрузился в мир, где были одни ноги. Клетки его мозга превратились в каких-то странных насекомых в форме ног, насекомых, которые ползали по его миру.

Конфузливо смеющиеся женские ноги, переступающие через какой-то предмет. Предсмертные ноги, испуганные и как будто одеревеневшие. Ноги лошади, растущие из худой промежности. Напружиненные ноги, в которых затаилась страшная сила, – тупые и толстые, сработанные словно из жира освежеванного кита. Вытянутые ночные ноги нищего калеки. Скрюченные ноги младенца, только что вступившие на путь, начинающийся между ног матери. Усталые, как сама жизнь, ноги служащего, бредущие домой после получки. Ноги, переходящие вброд реку и омытые от ступней до бедер чистой водой. Решительные, как отутюженная складка на тонких брюках, ноги, ищущие любви. Недоуменные ноги девочки: еще вчера они косолапили своими повернутыми друг к другу ступнями, а теперь они хотят, чтобы твое лицо улыбалось им с нежностью. Ноги, по ляжкам которых бьет тяжелый кошелек в кармане. Злобно смеются ноги бывалой женщины, а на лице – приветливая улыбка. Ноги дома – босые и покрытые застывшим по́том. Соблазнительные ножки актриски – вчера они принадлежали преступнице, а сегодня – праведнице. Ноги певца на высоких каблуках поют о брошенной ими женщине. Ноги, полагающие, что грусть – тяжела, а радость – легка. Ноги спортсмена, ноги поэта, ноги ростовщика, ноги аристократки, ноги пловчихи, ноги студента. Ноги, ноги, ноги…

И вот, наконец, ноги его жены.

На переломе от зимы к весне его мучили боли в коленях. Правую ногу пришлось ампутировать. Вот почему и преследовали его на больничной койке эти видения. Вот почему и полюбил он эту кофейню, откуда он мог обозревать оживленную улицу. Веранда служила для него подобием подзорной трубы. С жадностью наблюдал он мостовую, по которой, сменяя друг друга, шествовали здоровые пары ног. Их мерная поступь завораживала его.

– Я впервые понял, что это значит – жить без ноги. Как хорошо в начале лета… Я так хочу выписаться из больницы и попасть в наше кафе именно в это время, – говорил он жене, глядя на белые цветы магнолии. – Сама подумай: лучшее время для ног – это начало лета. Именно тогда поступь городского человека – самая уверенная и мягкая. Нужно бы мне выписаться до того, как отцветет магнолия.

Сидя на веранде, он оглядывал всякого прохожего с любовной нежностью.

– И ветерок такой чудесный – будто первый раз в жизни его ощущаю.

– Сейчас как раз лето и начинается. Никто больше не надевает теплого белья, все вчерашнее – уже в кладовке.

– Это не так важно. Главное – это ноги, походка.

– Ну что ж, хочешь, я спущусь вниз и пройдусь перед тобой?

– Нет, это не то. Ты же сама сказала, когда мне отрезали ногу, что теперь из двух человек у нас получился один, но с тремя ногами.

– Ты говоришь, что начало лета – самое лучшее время. Теперь ты доволен?

– Помолчи лучше. А то не слышно шагов на улице.

Он напряг слух – пытался втянуть в себя драгоценные звуки шагов ночного города. Закрыл глаза. И тут же звуки шагов проникли, пролились в него – словно капли дождя упали в озеро. Его уставшее лицо разгладилось, просветлело, обрадовалось.

Но вскоре радость исчезла. Потом его лицо как-то позеленело, и он открыл глаза больным человеком.

– Ты не понимаешь. Все люди – калеки. По шагам слышно, что у каждого чего-то не хватает.

– Да, может быть. Может, и так. Наверное, оттого, что сердце у нас только с одной стороны.

– Звуки шагов такие болезненные не только из-за ног. Если прислушаться, поймешь – это тяжесть на душе. Тело клонится к земле и горюет, потому что обещает похороны души.

– Да, наверное, ты прав. Не только в ногах дело, здесь есть что-то еще. Как на это дело взглянуть… В общем, ты, как всегда, говоришь о нервах.

– Да послушай же! Все эти уличные шаги – медицинский диагноз. Все инвалиды – вроде меня. У меня отрезали ногу, я вернулся, чтобы насладиться звуками шагов здоровых ног, я ничуть не желал обнаружить у людей какие-то там болезни. Я совсем не хотел впасть в депрессию. Нужно во что бы то ни стало избавиться от нее. В деревню, что ли, поехать? Может, хоть там души и тела здоровы. Может, хоть там мне удастся услышать шаги пары здоровых ног.

– Ерунду какую-то говоришь. Иди лучше в зоопарк – там у каждого по две пары.

– Что ж, ты права. Лапы у зверей и крылья у птиц – это действительно здо́рово, звуки природы прекрасны.

– Да я же пошутила!

– Как только человек встал на ноги, болезни души стали одолевать его. Вот поэтому-то и звук людских шагов так нехорош.

У него было лицо человека, душа которого лишилась ноги и подпоры. Жена помогла ему сесть в машину. Шуршание шин подхватило калеку, больная душа жены отозвалась в нем. Придорожные фонари раскачивались, словно яркие цветы наступающего лета.

[1925]

Двадцать лет спустя

Славные сельские традиции стали забываться. Деревню захватила волна варварства. Дело было в небольшой деревеньке, где жили те, кто принадлежал к «касте отверженных». Там действовало «Общество всеобщего равенства», выступавшее за отмену всяческой дискриминации.

Дошло до того, что девушки из этой спецдеревеньки назначили самым обычным японским подросткам встречу возле здания начальной школы. Яркие наряды девушек привели тех в возбуждение. Особенно распаляла их воображение Сумико. Она и стала яблоком раздора.

Итак, подростки возвращались после встречи с девушками. Один из них сказал:

– Давайте-ка определимся, кому какая девчонка нравится. Сумико чур мне.

– И мне тоже!

– Я же сказал, она моя.

– Я, между прочим, буду капитаном дальнего плавания. Вот тогда узнаете. Я здесь жить не стану, все время в море буду. Все деревенские девчонки мои будут, и никто меня не достанет.

Молчавший до этого момента подросток теперь рассердился. «Это кто сказал?» Все молчали. «Ах, это ты!» С этими словами он с быстротою молнии сорвал шапку с хвастуна и бросил ее оземь – на край рисового поля.

– Да я что, я ничего, – протянул униженно тот и нагнулся, чтобы подобрать шапку. Тут подросток дал ему пинка, и обиженный нырнул головой прямо в молодую поросль. А подросток тут же дал деру.

Во время большой перемены один шестиклассник ураганом налетел на Сумико и сбил ее с ног. Она лежала на земле и заливалась слезами. Учитель помог ей подняться. Сумико безудержно рыдала. Когда учитель отпустил ее, она тут же рухнула снова. Собрались другие ребята. Сумико плакала, ее плечи и лицо сотрясались так, словно это была взрослая женщина.

Наш подросток видел это и принял решение. На следующий день он подкрался к обидчику и с криком «Сволочь!» набросился на него с кулаками. Преследуемый подростком шестиклассник бежал, пока вдруг он не столкнулся с Сумико. Он сбил ее с ног.

Сумико была младше своего защитника на год, она только окончила шестой класс. А он перешел в среднюю школу – в седьмой класс. Он купил в фотоателье карточку, сделанную по случаю окончания Сумико и ее товарищами начальной школы.

Ученики средней школы основали нечто вроде клуба и каждое воскресенье собирались в здании начальной школы. Тамошние преподаватели уже не имели сил поучать их. Еще и потому, что родители многих детей заправляли всеми местными делами. На тесной спортплощадке ребята играли в бейсбол. Бывало, что разбивали тяжелым мячом черепицу или окно. Рылись в ящиках шкафа в учительской. В кабинете кройки и шитья занимались дзюдо. Жевали дрянные сладости. Слонялись из класса в класс и писали глупости на доске.

Когда наш подросток зашел в класс, его товарищи, сгрудившиеся вокруг стола, молча подозвали его взглядом. Это был стол Сумико. Они достали оттуда ножницы, рисунки, прописи, контрольные работы. «Дай поглядеть», – сказал подросток сидевшему напротив него. Тот одним движением снял со спинки стула подушку с муслиновой наволочкой и протянул ему. «На, держи!» Подросток сказал: «Беру себе». – «Ну, ты даешь!» – товарищи враждебно уставились на него. «Кому завидно – приходите ко мне завтра. Дам посидеть».

Умэмура жил в той же спецдеревне, что и Сумико. Он был одноклассником нашего подростка. Они дружили. Когда отправлялись путешествовать, спали в обнимку. Кожа на пальцах рук и ног у Умэмура была обморожена. Подросток чувствовал, что от его тела исходил какой-то чувственный запах.

Когда они возвращались из школы, Умэмура спросил: «Тебе она нравится?» Молчание.

– Я дарю тебе Сумико. Только ты можешь сделать ее счастливой. Ты, наверное, переедешь в Токио. Ее надо увезти куда-нибудь подальше.

– Ты рассуждаешь совсем как эти взрослые.

– Сегодня я тебе покажу очень интересное место.

Они отправились через деревню Умэмура в рощу, где был расположен местный храм. Четверо девочек повесили свои ранцы на шею каменной собаки, стоявшей перед входом в храм, а сами прыгали через скакалку. Весело насвистывая, Умэмура подошел к ним.

– Сумико, вот я и привел его!

Сумико взглянула на подростка исподлобья и покраснела. А потом они ушли в лес.

Настала зима, воскресенье. Подросток взял птичью клетку, клей для ловли птиц и, скрываясь от глаз родителей, ушел в горы. Сумико и ее друзья взяли огромные плетеные корзины с лямками. Они несли их через плечо, корзины болтались на уровне колен. Они предназначались для сбора опавшей хвои.

Умэмура закричал с вершины холма: «Лови!» Подросток ответил снизу: «Давай!» Сумико забралась в корзину, поджала руки и ноги.

– Раз, два, три!

Корзина запрыгала по склону, замелькал подол платья Сумико. Подросток, стоявший с широко разведенными руками, схватился за корзину. Через пару десятков метров корзина остановилась. Вылезла раскрасневшаяся Сумико, ее ноги запутались в платье. Подросток обнял ее, она поправила растрепавшиеся волосы.

– Здорово!

– Здорово!

Их голоса разлетелись по склону, потом утонули в увядшей траве.

О дружбе подростка с неприкасаемыми стало известно в его деревне. На собрании ее жителей отец подростка сидел в последнем ряду, повинно склонив голову. «Мой недостойный сын опозорил всю деревню, и ему нет прощения. В старые времена ему бы отрубили голову. Чтобы он не осквернял ваших взоров, я принял решение отправить его в интернат. Почтительно прошу вашего снисхождения».

Сердце подростка, который учился теперь в восьмом классе, разрывалось. «Где твое воспитание? Оборотень! Нелюдь! Обычаи наши предал! Пока я жив, не будет Сумико твоей женой!»

Прошло двадцать лет. Бывший подросток отправился на прием к князю Курисима. За эти годы он успел окончить университет, поработать несколько лет в посольстве в Риме. Теперь он вернулся домой, в свой родной МИД. Поскольку он тщательно следил за официальной информацией, ему было известно и о судьбе Умэмура. Умэмура закончил Военно-морской университет, послужил на современном боевом корабле. Теперь был принят в штаб Министерства обороны и занимал неплохую должность. Когда дипломату приходилось слышать, что даже для одаренных выходцев из спецдеревень существуют определенные пределы для служебного роста, ему становилось обидно за своего друга. Он надеялся, что к тому сроку, когда для Умэмура настанет время очередного повышения, эти предрассудки уже отомрут.

Они столкнулись в пионовом саду на приеме у князя после пятнадцатилетней разлуки.

– Привет! – ощутил он на своей спине тяжелую руку офицера. Но не решился ответить ему тем же. Стоявшая рядом с Умэмура госпожа взглянула на него исподлобья. Видя его удивление, Умэмура произнес:

– Я вот все хотел тебе сказать при встрече. Насчет Сумико. В детстве она своим взглядом многих зацепила. А в моей деревне все девчонки так смотрели, модно у них так было.

– …

– А в детстве мы здорово играли! – как ни в чем не бывало сказала Сумико и засмеялась.

– Извини, тут мой друг-летчик. Ладно, пока.

И супружеская пара Умэмура спешно удалилась в сторону летнего театра.

Дипломат побагровел – краснее пионов, которые окружали его.

[1925]

Женщина по имени Осин и бодхисатва Дзидзо

Во внутреннем дворе горной гостиницы, которая стояла на горячих источниках, рос высокий каштан. В его тени стояла каменная статуя доброго бодхисатвы Дзидзо. Она была установлена в честь женщины по имени Осин.

В путеводителе было сказано, что Осин скончалась в 1872 году, 63 лет от роду. Муж ее умер, когда ей было 24 года, и всю оставшуюся жизнь она провела вдовой. Деревенские парни все до единого хотели познакомиться с ней поближе. Она же принимала всех с одинаковым радушием. Парни установили очередь на Осин. Как только подросток достигал определенного возраста, парни принимали его в ряды совладельцев Осин. Но как только парень обзаводился женой, на Осин он право терял. Благодаря радушию Осин парни перестали таскаться за пятнадцать километров в портовый город за перевалом, деревенские девушки прежде времени не теряли невинность, жены не страдали дурными болезнями. Любой парень в этой деревне стал мужчиной, с неизбежностью пройдя через Осин. Попасть в деревню можно было, только перебравшись по висячему мосту над рекой, – другого пути не было.

«Да, красивая легенда», – подумал постоялец. Он почувствовал, что готов преклониться перед Осин. Однако статуя Дзидзо не имела ничего общего с ее обликом. Ясно, что статуя буддийская – голова-то бритая, но непонятно даже, есть ли у статуи глаза и нос. Наверное, кто-то подобрал на кладбище какую-то старую статую Дзидзо да и притащил сюда. Вот и все.

За каштаном располагалось некое заведение сомнительного толка. Когда клиенты гостиницы крались к нему, то они, попав под крону каштана, непременно поглаживали голову статуи.

В один летний день несколько постояльцев собрались в номере и попросили воды со льдом. Наш герой сделал было глоток, но тут же выплюнул кусочек льда и нахмурил брови.

– Что-то не так? – спросила служанка.

Он показал пальцем на заведение за каштаном.

– Лед вы заказываете там?

– Да.

– И лед раскладывала какая-нибудь грязная проститутка?

– Да что вы говорите! Я сама туда ходила, сама хозяйка и раскладывала.

– Но ведь посуду все равно проститутки моют?

Он поставил стакан с таким видом, будто готов был выкинуть его, и сплюнул.

Когда постоялец ходил осматривать водопад, на обратном пути он остановил конный экипаж. В салоне ему стало не по себе – он увидел девушку необычайной красоты. Чем больше он наблюдал за ней, тем сильнее ощущал женщину. Горячая похоть веселых кварталов угнездилась в ее теле с самого детства. На ее округлостях не было ни единой впадинки. И кожа была нежной даже на подошвах ног. Свежее и гладкое лицо ее с широко раскрытыми черными глазами казалось навсегда отдохнувшим и лишенным забот. Одного взгляда на это лицо было достаточно, чтобы представить себе цвет гладкой кожи ее ног, мгновенно возбуждавшей желание. Она была словно мягкая подушка, на которой никогда не ночевала добродетель. Эта женщина появилась на свет, чтобы мужчина забывал о самом существовании добропорядочности.

Разогреваясь от ее коленей, он отвернулся и посмотрел на далекую Фудзияму, высившуюся над долиной. Потом посмотрел на девушку. Потом на Фудзияму. Потом на девушку. Телесная красота любви, которой он был лишен так долго, пронзила его.

Девушка сошла вместе с деревенской бабкой. Перебралась через висячий мостик. Спустилась по склону. Вошла в дом за каштаном. Он удивился. Но одновременно ощутил полное удовлетворение от того, как сложилась ее судьба. «Кого бы она ни принимала, эта продажная женщина не чувствует усталости и не распускается. В отличие от других, цвет ее глаз и кожи не становится вызывающим, шея, спина и грудь по-прежнему девственны».

Он заплакал от радости – ему удалось обнаружить святую. Ему показалось, что перед ним – сама Осин.

Дождавшись открытия осеннего сезона, он снова приехал туда – поохотиться. Гостиничный персонал был во дворе. Повар швырял палку, стараясь сбить каштаны. Спелые плоды падали на землю. Женщины подбирали их и очищали от игольчатой скорлупы.

«Давненько не брал я в руки ружья». Он достал ружье и выстрелил дробью в крону. Каштаны посыпались, потом вернулось эхо. Женщины затараторили. Услышав выстрел, хозяйская охотничья собака запрыгала от возбуждения.

Он посмотрел туда, за каштан, и увидел приближавшуюся девушку. Ту самую. Кожа ее оставалась нежной и гладкой, но вся она как-то потускнела. Он с недоумением посмотрел на стоявшую рядом горничную. «Понимаешь, болеет она, все время лежит».

Он ощутил призрачность тела. Рассердившись непонятно на что, он снова и снова нажимал на спусковой крючок. Выстрелы разрывали горный воздух осени. Каштаны сыпались градом.

Собака бросилась к каштанам. Залилась дурашливым лаем, потом легла, положив голову на передние лапы. Потом стала катать каштан. Еще раз смешно гавкнула. Потускневшая девушка сказала: «Осторожней, уколешься!»

Женщины засмеялись. Он почувствовал высоту осеннего неба. Еще один выстрел.

Капля дождя с тусклого неба. Каштан упал на голову статуи и раскололся. Женщины снова рассмеялись и загомонили.

[1925]

Женская горка

Он приехал на горный курорт вместе с женой и дочкой. Считалось, что купание в местном источнике исцеляет бесплодие. Вода в источнике была жутко горячей, что, как известно, весьма полезно для женского организма. Однако эта объективная данность обросла предрассудками: люди говорили, что вот, мол, тамошние деревья и скалы обладают целительной силой.

У брадобрея, в кресле которого он сидел, было тыквенно-круглое лицо. Он рассказывал такое, о чем вряд ли стоит писать тому, кто не хочет опорочить женскую честь.

– В юности я частенько ходил посмотреть, как одна женщина обнимается на рассвете с кедром. Она так хотела ребенка, что просто с ума сходила.

– А сейчас этот кедр где?

– Его срубили десять лет назад. Высокий был кедр, сильный, из него целых два дома построили.

– Жалко. А кто его срубил-то? Какая-нибудь «шишка» распорядилась?

– Губернатор префектуры. Сказал, чтобы людей не развращать.

Перед ужином он купался в Главном источнике вместе с женой и дочкой. Собственно говоря, это была обычная купальня, но поскольку шла слава, что тамошняя вода особенно хороша для женского организма, он считался основной достопримечательностью курорта. Люди поступали следующим образом. Сначала они как следует мылись в гостинице, а потом уже спускались по каменной лестнице к источнику. С трех сторон он, как любая купальня, был огорожен дощатыми щитами. Но зато его дно образовывала настоящая скала. С той стороны, где ограждения не было, она вздымалась вверх – огромная, как туша слона. Скала была черной, гладкой и мокрой от испарений. Поскольку бытовало поверье, что у того, кто скатился с этой скалы в воду, обязательно родится ребенок, эту скалу называли «женской горкой».

Глядя на скалу, он каждый раз удивлялся, как такие вот природные диковинки издеваются над людьми. Огромная мокрая скала смеялась и над теми, кто полагал, что обязательно следует иметь детей, и над теми, кто думал: скачусь со скалы и тогда ребеночек народится. Забравшись в воду, он горько усмехнулся в лицо огромной скале. «Эй, скала! А вот если моя старушка скатится с тебя, неужели и она воспрянет и еще сумеет удивить меня?»

Ему было чудно́ – в купальне только он, его жена и дочь. И потому он предался воспоминаниям о тех временах, когда жены еще не было рядом.

Нагая женщина с прической, которая скрывала уши, спустилась по лестнице. Она вынула шпильки, положила их на помост и сказала его дочке: «Какая симпатичная девочка!» После этого вошла в воду. Когда она поднялась из воды, ее мокрая голова была похожа на пион, у которого оборвали лепестки, оставив один пестик.

Когда он уяснил, что помимо супружеских пар здесь бывают и одинокие купальщицы, сердце его наполнилось неприятным чувством. Он стал невольно сравнивать тело жены с телами находившихся в воде молодых женщин, и это заставило его думать о себе с сожалением.

«И мне, что ли, срубить дерево и построить дом? Как странно звучат слова: моя жена, моя дочь. Какие предрассудки! Ты слышишь меня, скала?»

Жена сидела в воде. Лицо покраснело, глаза полузакрыты. По поверхности воды прошла желтая волна, поднялся белый пар.

– Эй, девочка, смотри – лампочки зажглись. Посчитай, сколько лампочек.

– Две.

– Правильно, две. Одна наверху, другая внизу, на дне. Посмотри, какие они яркие. Прямо все дно видно. Очень яркие.

Женщина со шпильками пристально смотрела на малышку. «Какая умненькая!»

Жена и дочь отправились в номер раньше него.

Из раздевалки он бросил взгляд на скалу. И тут он остолбенел. На скале тяжело дышала какая-то белая жаба. И вдруг эта лежавшая ничком женщина развела руки в стороны, подняла пятки и съехала по скале. Вода расхохоталась желтым. Женщина вскарабкалась на скалу. Отдышалась. Та самая женщина. Та самая женщина со шпильками. Только сейчас ее голова была обмотана полотенцем. Он взбежал по лестнице. Безмолвная осенняя ночь. «Сегодня она придет, чтобы убить мою дочь».

Дочь спала в объятиях жены, разметавшей волосы по подушке. «Скала! Я боюсь этой отвратительной женщины, которая поклоняется тебе! Сколько же должно содрогнуться людей, прознавших без моего ведома о моем неверии в жену и дочь!»

Он снова любил жену. Он взял ее за руку. Она сказала «Ой!» и проснулась.

[1925]

Стекло

Пятнадцатилетняя Ёко вернулась домой. Лицо ее было белым.

– У меня болит голова. Я видела ужасную вещь.

Паренек с завода, который делал бутыли для разлива сакэ, вдруг захаркал кровью, потерял сознание, упал. Ожоги были ужасны. И Ёко видела, как это было.

Жених Ёко тоже знал про стекольный завод. Работа там была горячая – год напролет окна открыты. Пара-тройка прохожих почти всегда глазела в них. За дорогой – стоячая моча вонючей реки с масляными разводами.

В самом страшном цеху, которому совсем не доставалось солнечного света, рабочие размахивали огненными шарами на длинных палках. Их майки и лица лоснились от пота и грязи. Огненные шары на палках вытягивались в бутылки. Их опускали в воду. Потом поднимали. Потом с хрустом отламывали. Спины мальчишек скрючены – как у чертей. Они хватали шары щипцами и бегом бежали к последней печи… Через десять минут от этих летающих огненных шаров и хруста стекла голова у зеваки шла кругом, глаза стекленели.

Когда Ёко смотрела в окно, тащивший бутыль подросток вдруг страшно закашлялся, захаркал кровью, зажал ладонями рот, свалился на пол. В этот момент огненный шар упал к нему на плечо. Мальчик открыл окровавленный рот и страшно закричал. Хотел вскочить, но только закружился на месте и снова упал.

– Куда ж ты смотришь, кретин!

Его облили водой, которая показалась ему кипятком. Он потерял сознание.

– У этого мальчика вряд ли есть деньги на лечение. Но мне обязательно следует его навестить.

Жених Ёко сказал:

– На заводе немало людей, кого стоило бы пожалеть. Но если тебе так хочется – иди.

– Спасибо, мне действительно так хочется.

Через двадцать дней паренек пришел к Ёко поблагодарить ее – ведь она навестила его и дала денег. Прислуге он сказал, что хочет видеть «барышню», и она вышла к нему. Паренек переминался с ноги на ногу. Увидев Ёко, он вжался в стену и опустил глаза.

– Ну как, вы уже изволили выздороветь?

– Чего-чего?

Его бледное лицо выразило предельное удивление вопросом, поставленным с такой вежливостью. Ёко чуть не заплакала.

– Я хочу спросить – ожог уже прошел?

– Ну, – утвердительно хмыкнул он и с готовностью стал расстегивать пуговицы.

– Нет же, нет, я совсем другое имела в виду…

Ёко вбежала в дом. Жених протянул горсть мелочи. «Дай ему».

– Не хочу, не хочу больше разговаривать с ним! Пускай служанка отнесет.

Прошло десять лет.

Муж Ёко читал в литературном журнале рассказ «Стекло». Действие происходило в их городе. Стоячая вода с масляными разводами. Огненные шары в аду. Харканье кровью. Ожог. Сострадательная барышня.

– Ёко, послушай-ка!

– В чем дело?

– Помнишь, когда тебе было лет пятнадцать, ты увидела на фабрике паренька, который свалился в обморок? Ты ему еще денег дала.

– Да, помню.

– Так вот, он писателем стал и написал про это.

– Неужели? Дай взглянуть.

Ёко вырвала у мужа журнал. Он украдкой наблюдал за ней и по мере того, как она перелистывала страницы, все больше раскаивался в том, что дал ей рассказ.

Автор писал, что после несчастного случая паренек поступил в мастерскую, где делали цветочные вазы. Поскольку он проявил замечательные художественные способности, ему больше не приходилось мучить свое больное тело в горячем цеху. А потом он послал лучшую из своих ваз той самой барышне. Дальше было сказано приблизительно следующее. «За последний год я сделал столько ваз. И все – ради нее. Что же заставило меня ощутить свою классовую принадлежность? Тяжелый труд? Любовь к этой буржуйке? Лучше бы я тогда изошел кровью и подох. Милость заклятого врага! Какое унижение! Давным-давно враг пощадил дочь самурая после того, как захватил их замок. Но за это дочери пришлось стать наложницей человека, который убил ее отца у нее на глазах. Милость первая: эта девушка спасла мне жизнь. Милость вторая: она дала мне возможность найти другую работу. Только для какого же класса делаю я теперь эти вазы? Я стал наложником своего врага. Я знаю, почему она пожалела меня. Я знаю, почему она помиловала меня. Мне не стать львом, не избавиться от тех чувств, которые одолевали меня тогда. Может, я хотел бы поджечь ее дом. Но тут я слышу, как с отвратительным треском лопается чудесная ваза в ее комнате… Вижу, как сгорает ее красота… И хоть я вроде бы стою на передовой линии классовой борьбы, а выходит, что я просто кусок стекла, стеклянный шарик… Есть ли среди моих товарищей хоть один, кто не тащит на себе этот стеклянный груз? Пусть враг разобьет стекло! Если я погибну под его осколками – делать нечего. Но если нет, если почувствую, что сбросил бремя – вот тогда затанцую и снова брошусь в бой!»

Ёко отложила журнал в сторону. Вид у нее был отсутствующий. «Интересно, куда та ваза подевалась?»

Он никогда не видел, чтобы его жена выглядела такой покорной.

– Какой наивной я была тогда!

Муж покраснел.

– Это так. Но только нужно твердо отдавать себе отчет в том, что, если ты борешься с другим классом или встаешь на его сторону и борешься со своим, тебе как личности приходит конец!

Происходило странное. Девушка в рассказе была так красива и обжигающе свежа. Муж никогда не думал, что его жена может быть такой.

А этот горбатый, бледный уродец – откуда вдруг в нем такая адская сила?

[1925]

Приближение зимы

Он играл в шашки с монахом из горного храма.

– Что случилось? Ты сам не свой, ничего у тебя не получается.

– Когда наступают холода, я жухну, словно травинка, все у меня из рук валится.

Он был совершенно подавлен, не мог даже взглянуть на своего соперника.

Вот и прошлым вечером он и она разговаривали в заброшенном флигеле гостиницы, разговаривали под шорох стремительно опадающих листьев.

– Каждый год, когда начинают мерзнуть ноги, я хочу обзавестись семьей. Только о том и мечтаю.

– С тех пор, как похолодало, мне стало казаться, что я тебя не стою. Ни одной женщины не стою. Я думаю об этом все больше и больше.

Теперь они уже перестали понимать друг друга. Поэтому он добавил:

– Когда зима близко, мне хочется молиться. Но это не от покорности, а от слабости. Я думаю: вот бы жить одним богом, и тогда я был бы счастлив тем, что просто ем свой рис. Мне хватило бы одной плошки.

На самом-то деле они каждый день заказывали себе шикарные блюда, чересчур шикарные. Но они не могли оставить эту гостиницу на горячих источниках. Если бы все шло, как им хотелось, они бы сняли на лето тот дом, которого она лишилась несколько лет назад. Но полгода назад они сбежали именно сюда, скрылись здесь. Уж так получилось. Хозяин полюбившейся им когда-то гостиницы, не говоря ни слова, отвел им комнату во флигеле. Денег у них не было, уехать было нельзя. За это время постоялец забыл, что такое надежда, и стал фаталистом.

– Ну что, сгоняем еще одну партию? Я разведу огонь.

Когда он уже подумал, что в этот раз наверняка выиграет, монах бесцеремонно продвинул шашку в самый угол доски. Этот маневр хорошо удавался деревенскому монаху, нужно было всегда быть начеку. Постояльцу вдруг стало неинтересно, азарт покинул его.

– Пока спал, ничего не придумал против моего приемчика? В этом ходе заключена судьба!

Но его противник только беспомощно уронил шашку на стол. Монах расхохотался.

– Ну кто же так играет? Прежде чем в атаку идти, надо руку набить.

Шашки монаха ворвались в неприятельский лагерь. Конец близился, монах был беспощаден. И тут вдруг погас свет. Монах заохал: «Ой-ой-ой! Напугал! Ты превзошел самого основателя! Ну и силища у тебя, куда основателю до тебя! Оставил меня в дураках! Ох, страшно мне, ох, страшно!»

В полной темноте монах поднялся, чтобы пойти за свечой.

Это маленькое происшествие впервые заставило постояльца рассмеяться.

Присловья вроде «Пока спал, ничего не придумал?» или «Ну кто же так играет?» были обычными для их сражений. Они перекочевали из легенды об основателе храма, легенды, которую рассказал ему монах.

Этот храм был построен в то время, когда сёгунами были Токугава. Основателем храма был некий самурай. Его сын страдал слабоумием. Местный князь издевался над ним. Самурай зарубил его, убил своего сына и покинул пределы княжества. Когда он скрывался в горах возле этих самых горячих источников, ему привиделся сон: он сидел под расположенным поблизости водопадом и медитировал. Тут появился сын князя и одним ударом меча – наискось от левого плеча – рассек самурая надвое. Самурай проснулся в холодном поту. «Какой странный сон!» – подумал он. Во-первых, он никогда и не думал сидеть под водопадом. Во-вторых, совсем не в его натуре было спокойно сидеть и ждать смерти от отточенного клинка. Ну не мог он, он, который гордился своим умением сражаться на мечах (хотя его способы ведения боя и отличались от того, чему учили в его княжестве), позволить какому-то молокососу рассечь себя одним ударом, даже если этот удар и застал его врасплох. Однако именно потому, что сон его был столь далек от действительности, самурая одолело беспокойство. А может, это судьба? Если считать, что рождение сына-идиота было предначертанием судьбы, почему бы не посчитать за таковое и собственную смерть у водопада? Может, во сне ему и открылась судьба? Может, это был вещий сон?

Вот так весьма странным образом и получилось, что этот сон приковал мысли самурая к водопаду. «Хорошо, – подумал он, – теперь я сражусь со своей судьбой. Посмотрим, чья возьмет».

И теперь самурай стал каждый день ходить к водопаду. Подставив тело под его струи, он затем важно восседал на скале и каждый день видел сны наяву. Ему продолжал грезиться матовый клинок, рассекающий его надвое. Нужно было хоть как-то уклониться от него. Нужно было отвести его от плеча и направить клинок в скалу. Целый месяц самурай готовился к этому, и вот наконец меч лишь скользнул по плечу и ударился о камень. Самурай заплясал от радости.

Само собой разумеется, что наяву случилось то же самое, что и во сне. Даже когда княжеский сын вызывал на поединок своего заклятого врага, даже когда он обзывал его скотиной, самурай спокойно сидел с прямой спиной и медитировал – его не существовало. Он растворился в грохоте водопада. Глаза его были плотно закрыты. Но он все равно увидел матовый клинок. Враг обрушил на него меч, но тот ударился о скалу. Сын князя поранил себе руку. Самурай открыл глаза.

– Ну кто же так делает! Полагаешь, что, раз научился махать мечом, ты можешь победить богов неба и земли? Я набрался у них сил, чтобы отвести твой меч. Я набрался у них сил – вот и отвел меч судьбы на самую малость.

После того, как монах рассказал эту историю, он частенько с задором повторял «Ну кто же так делает!», и живот его колыхался от смеха.

Монах принес свечу. Но его гость сказал, что пора уходить. Поставив свечу внутрь бумажного фонарика, монах проводил его до главных ворот храма. Луна обдавала их холодным сиянием. Ни на горе, ни в долине не было видно ни одного огонька. Оглядывая горы, гость произнес:

– Мы перестали понимать радость, которую приносит лунная ночь. Только когда никаких фонарей не было, люди по-настоящему умели радоваться луне.

Монах тоже посмотрел на горы:

– Да, это так.

– Сейчас в горах часто слышен призывный рев оленей. Брачный сезон настал.

«А как там моя самка? – спросил он себя, спускаясь по каменным ступенькам лестницы, ведшей к храму. – Наверное, как всегда лежит на матрасе, подложив руку под голову».

В последние дни горничная стелила рано. Но он не ложился спать. Ему не хотелось завертываться в одеяло, он растягивался прямо на матрасе, прятал ноги в длинных полах своего кимоно, лежал на локте. Эта привычка передалась и его спутнице. И вот теперь каждый вечер они растягивались – каждый на своем матрасе – в одинаковых позах и старались не смотреть друг на друга.

Выйдя из ворот храма, он подумал, что вот эта ее поза и есть его судьба. Он решил, что бороться с судьбой бесполезно.

– Поднимайся-ка! Сядь прямо! Что сказал? – закричал он ей. Потом увидел, как пляшет фонарь в его дрожащих руках. На веках был ночной холод приближающейся зимы.

[1926]

Счастливо!

Старшей сестре было двадцать лет, младшей – семнадцать. Обе работали горничными на одном и том же горном курорте, но в разных гостиницах. Обе они были очень красивы и слабы характером. Обе они редко покидали свои гостиницы и потому встречались тоже редко. Разве только на киносеансах в местном клубе.

Кино показывали приблизительно раз в два месяца. Во время буддийского праздника поминовения усопших, на Новый год, когда прекращались работы в поле, по другим большим праздникам или же во время чествования местного божества в деревню дня на три наезжали отдыхающие, и тогда кино крутили по паре дней кряду. Горничные всегда ходили смотреть кино на второй день. Поэтому-то сестры иногда и встречались в клубе, даже если они не уславливались об этом. Однако и в клубе, быстренько перебросившись парой слов на ходу, они тут же расходились в разные стороны. Уж слишком они были похожи, уж слишком они были красивы… Зрители начинали пялиться на них, и это было неприятно. Но даже поодиночке сестры вызывали повышенный интерес. «Лезь-ка на сцену. Пойди глазами похлопай. Эти артисты тебе в подметки не годятся».

Ну и так далее.

Однако с началом фильма сестры чинно усаживались рядом. Когда кино кончалось и зажигался свет, можно было увидеть их пунцовые лица и опущенные глаза.

Клиент из гостиницы старшей сестры свел знакомство с постоялицей из гостиницы младшей сестры. Клиент спросил:

– Ты откуда родом?

– Ниоткуда.

– Давно здесь?

– Уже месяц.

– И долго пробудешь?

– Не знаю. Курорты к западу отсюда я знаю неплохо, но, по правде говоря, в такой дыре очутилась впервые. Только уехать отсюда никак не выходит.

Затем женщина рассказала про пару десятков известных ей курортов и со смехом добавила: «Вообще-то родители у меня – бродячие артисты. Вот почему я и привыкла путешествовать».

Когда они повстречались в пятый или шестой раз, она сказала: «Может, ты свезешь меня куда-нибудь еще? Только отвези, мне больше ничего не надо. А наскучу тебе, так и возвращайся себе домой».

Потом женщина поделилась своей мечтой. Ее родители скитались по горным курортам юга. Но сама она хотела побывать на всех курортах Японии. Ее путешествия были печальны. Каждый раз ей приходилось искать мужчину, который отвез бы ее чуть дальше. Потом ждать следующего. И вот так передвигалась она все севернее и севернее. И получалось, что каждый новый курорт означал для нее нового мужчину. «Я здесь уже больше месяца. Должно быть, ты мною недоволен. Ведь мне грустно и печально. Но мне совсем не хочется умереть в пути к самому северному курорту Хоккайдо. А ведь до него еще далеко. А я так хотела бы добраться туда, пока еще молода!»

Мужчина задорно ответил: «Я устрою тебе это путешествие!»

Автомобиль был подан.

Сестры вышли провожать мужчину и женщину – там и встретились.

Автомобиль с двумя пассажирами тронулся. Женщина обернулась и замахала букетом. Она радостно закричала:

– Счастливо! Счастливо! Счастливо!

– До свидания!

– До свидания!

Тут одна из сестер подхватила: «Счастливо!» И тогда все вокруг тоже закричали: «Счастливо! Счастливо! Счастливо!»

Из удалявшегося автомобиля донеслось: «Счастливо! Счастливо! Счастливо!»

Сестры залились счастливым смехом. Они взялись за руки и обнялись, глаза встретились, зажглись радостью. Подняв над головой соединенные руки, они снова радостно закричали: «Счастливо! Счастливо!»

[1925]

Спасибо!

Хурма в этом году уродилась на славу. Осень в горах была прекрасна.

Портовый город на южной оконечности полуострова. Водитель автобуса – фиолетовый ворот желтого кителя – спустился из дешевого буфета на втором этаже зала ожидания к большому красному автобусу с фиолетовым флажком на радиаторе.

Держа в руках кулек со сладостями, мать девочки поднялась навстречу водителю. Уставившись в его аккуратно зашнурованные ботинки, она сказала:

– Хорошо, что в вашу смену попали. Раз вы ее повезете, значит, моей дочке счастье улыбнется. В общем, что-нибудь хорошее произойдет.

Водитель молча разглядывал девочку.

– Нельзя без конца откладывать. И зима скоро. Нехорошо в холода отсылать ее в такую даль. Все равно ей уезжать, пусть уж, думаю, едет, пока тепло. И я вместе с ней поеду.

Водитель только кивнул и направился армейским шагом к автобусу. Поправил сиденье.

– Садитесь впереди, мамаша. Там не так трясет. Дорога-то длинная.

Мать отправлялась за шесть десятков километров в городок, где была железнодорожная станция. Она собиралась продать дочь в публичный дом.

Хотя на горной дороге нещадно трясло, девочка не отрываясь смотрела в прямую спину водителя. Его желтый китель заменял ей весь мир. Его плечи разрезали горы надвое. Предстояло преодолеть два перевала.

Догнали конный экипаж. Он съехал на обочину.

– Спасибо!

Голос у водителя был чистый и ясный. Он склонил голову в благодарственном поклоне – вылитый дятел.

Догнали телегу с дровами. Она съехала на обочину.

– Спасибо!

Повозка.

– Спасибо!

Коляска рикши.

– Спасибо!

Лошадь.

– Спасибо!

За какие-то десять минут водитель обогнал три десятка экипажей, повозок, телег… И каждый раз он повторял: «Спасибо!» Сколько он ни гнал свой автобус, он не позволил своей спине расслабиться хотя бы на секунду. В его осанке было благородство высоченной ели – простота и природность.

Автобус выехал в начале четвертого. Сейчас водитель уже включил фары. Встречая лошадь, он тушил их.

– Спасибо!

– Спасибо!

– Спасибо!

На всей этой длинной дороге не было водителя, который бы пользовался среди кучеров и лошадей лучшей репутацией.

Автобус спустился с гор на темную привокзальную площадь. Девочку познабливало, ноги плохо слушались ее. Она прижалась к матери.

– Постой здесь, – сказала мать и бросилась к водителю. – Дочка говорит, что вы ей нравитесь. Я прошу вас, я вас просто умоляю. Завтра она окажется в руках мужчин, которых она в своей жизни никогда не видела. И ведь любая девушка из любого города, если бы она проехала на вашем автобусе такой путь, сочла бы…

На рассвете водитель покинул дешевенькую гостиницу и бравым солдатским шагом пересек площадь. За ним семенили мать с дочерью. Большой красный автобус с фиолетовым флажком дожидался пассажиров с первого поезда.

Дочь села в автобус первой. Сжав губы, она поглаживала черную кожу водительского сиденья. Спасаясь от утреннего холода, мать засунула руки в рукава.

«Ну что, возвращаемся обратно… Дочка ревет, мать бранится. Совсем не то, что я думал. Взять-то я ее возьму. Но только до весны. Скоро холода настанут, жалко ее. Но как тепло станет, на этом конец».

Первый поезд оставил на площади трех пассажиров.

Водитель поправил сиденье. Дочь смотрела на теплую прямую спину. Осенний утренний холодок обтекал плечи.

Автобус догнал повозку. Она съехала на обочину.

– Спасибо!

Телега.

– Спасибо!

Лошадь.

– Спасибо!

– Спасибо!

– Спасибо!

Наполнив своими благодарностями всю шестидесятикилометровую горную трассу, водитель вернулся в порт на южной оконечности полуострова.

Хурма в этом году уродилась на славу. Осень в горах была прекрасна.

[1925]

Воровка

Дует-дует ветерок,

Осень прогоняет.

Так напевала маленькая школьница, возвращаясь по горной дороге домой.

Листья на лаковом дереве уже покраснели. Окна во втором этаже обшарпанной столовой открыты, как летом. Поэтому с дороги были видны спины рабочих, которые сосредоточенно играли во что-то на деньги. На веранде сидел на корточках почтальон – он силился заправить большой палец в рваную калошу. Почтальон ждал, когда женщина, которой он доставил посылку, выйдет обратно.

– На тебе ведь то самое кимоно, что в посылке было?

– То самое.

– А я как раз подумал – отчего это тебе никак осеннюю одежду не пришлют.

– Перестань. Не притворяйся, будто ты все обо мне знаешь.

Женщина была в новом кимоно, которое минуту назад она достала из плотного пакета.

– Это потому, что я читаю все письма, которые тебе приходят. И все письма, которые ты отправляешь.

– А ты думаешь, что в моих письмах написано то, что на самом деле есть? При моих занятиях это ни к чему.

– А вот в моем деле врать ни к чему.

– Ладно, есть мне письмо?

– Нету.

– И без марки письма нету?

– Говорю – нет.

– Что ты на меня так смотришь? Ты на мне столько денег сберег! Будь ты министром, ты бы состряпал закон, что любовные письма марки не требуют. Только ты не министр. И пишешь мне письма такие противные, точно тянучка тухлая. А потом несешь их мне, потому что ты почтальон. Плати-ка штраф. За то, что не клеишь марок. А то у меня мелочи совсем нет.

– Да ты потише, потише.

– Замолчу, когда денег дашь.

– Делать нечего. – Почтальон достал из кармана серебряную монетку и бросил ее на пол. Потом подтянул к себе за ремень кожаную сумку и поднялся.

Игрок, на котором была одна рубашка, скатился вниз по лестнице. Его нос и глаза были такими, какие Бог мог сотворить только в момент полного забытья, когда смертельно устал от своей работы над человеком. Он строго сказал:

– Я слышал, как по полу покатилась монетка. Дай-ка ее мне, сестричка. За тобой должок.

– Не дам. Это мне на конфеты.

Женщина быстро нагнулась и спрятала монету под широким поясом кимоно.

Девочка вприпрыжку гнала перед собой металлический обруч. Он звенел по-осеннему.

Дочь углежога направлялась в долину с корзиной угля за спиной. На плече она несла ветку боярышника. Ягоды были чудесными – красные кораллы среди зеленых листьев. С корзиной и веткой девочка шла в деревню, чтобы отблагодарить доктора.

– Думаешь, одного угля хватит? – спросила она своего занемогшего отца.

– Скажи ему: кроме угля, у нас все равно ничего нет.

– Если бы это был уголь, который выжег ты… А то ведь это сделала я, я стесняюсь. Может, подождем, когда ты выздоровеешь?

– Ну, нарви у кого-нибудь в горах хурмы.

– Хорошо.

Однако прежде чем девочка успела залезть в чужой сад, она вышла к рисовому полю. Огненные ягоды на меже заставили ее забыть про хурму. Она потянулась к ветке. Та послушно склонилась. Потом девочка обеими руками пригнула ветку к земле. Вдруг ветка с треском обломилась, девочка упала на спину. Потом весело заспешила в деревню, бросая ягоды себе в рот. Она набила оскомину, язык стал шершавым. Ей повстречались школьницы, возвращавшиеся домой.

– Дай мне!

– Дай мне!

С молчаливой улыбкой девочка протянула им ветку с ягодами. Школьниц было пять или шесть. Каждая сорвала по красной грозди.

Девочка дошла до деревни. На веранде столовой стояла женщина.

– Какие красивые ягоды! Кому ты их несешь, девочка?

– Доктору.

– А, это вы присылали за ним паланкин. Да ведь твои ягоды краснее моих тянучек! Дай-ка мне одну!

Девочка протянула всю ветку и отдернула руку.

– Можно взять?

– Можно.

– Всю ветку?

– Берите.

Новое шелковое кимоно женщины поразило девочку до глубины души. Она покраснела и заспешила к доктору. Но еще больше была поражена женщина – гроздья были намного больше ее ладони. Она отправила одну ягодку в рот. Ягода была холодной и сочной – совсем как в ее деревне. Только матери, которая прислала кимоно, не было с ней рядом.

Девочка вприпрыжку гнала перед собой металлический обруч. Он звенел по-осеннему.

Женщина достала из-за пояса серебряную монетку, завернула ее в бумагу и стала терпеливо поджидать ту минуту, когда девочка станет возвращаться домой.

Дует-дует ветерок,

Осень прогоняет.

Так напевала маленькая школьница, возвращаясь по горной дороге домой.

[1925]

Мама

1. Дневник мужа

Этой ночью я стал мужчиной.

Обнял жену – стало мягко.

Мама моя тоже была мягкой.

Слезы текут, говорю:

«Стань хорошей мамой,

Стань хорошей мамой».

Если б знал я ее…

2. Болезнь мужа

Стало тепло, скоро ласточки прилетят. Лепестки магнолии из соседского сада перелетали через забор и ложились на землю маленькими белыми лодочками. За стеклянной дверью жена протирала тело своего мужа ваткой, смоченной спиртом. Он настолько исхудал, что катышки грязи от ночного пота лежали у него между ребрами.

– Ты… Ты похож на человека, который хочет покончить жизнь самоубийством вместе со своей любимой болезнью.

– Наверное, ты права. У меня же чахотка. А значит, внутри у меня уже ничего не осталось, одна болезнь.

– Сердце-то у тебя еще бьется. Только твоя бактерия к нему ближе, чем я. С тех пор, как ты заболел, ты только о себе и думаешь. И дверцу, через которую я к тебе приходила, захлопнул. Да еще с такой злостью. Если б ходить мог, так точно бы меня бросил и из дому ушел.

– Это потому, что тройное самоубийство совершить не так просто. Я, ты, мой микроб.

– Нет, это было бы прекрасно. Зачем я должна смотреть, как ты со своей бактерией умираешь? Что из того, что твоя мать заразилась от своего мужа? У родителей было так, у детей – все по-другому.

– Так-то оно так. Я тоже так думал, пока не заболел той же чахоткой. Умерли-то они от нее. Вот и я все-таки заболел.

– Нет уж, лучше мне от тебя заразиться. Тогда бы ты перестал меня сторониться.

– Лучше о ребенке подумай.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что у тебя мать жива, а у меня нет. Вот ты и не хочешь меня понять.

– Опять ты за свое. Когда ты так говоришь, мне так противно становится – сама бы свою мать задушила!

С этим криком она бросилась на мужа, пытаясь поцеловать его в губы.

– Дай мне твоих микробов, дай мне!

Муж схватил ее за ворот. Жена дрожала, своими костлявыми руками он бросил ее на пол. Полы ее кимоно разошлись. Перед ним была ее пышная белая грудь. Такая мягкая. Муж упал, закашлялся, капельки слюны, смешанные с кровью, попали жене на правую грудь.

– Не давай ее дочке!

3. Болезнь жены

– Мама, мамочка!

– Здесь я, здесь, еще живая.

– Мамочка!

Дочка еще раз толкнулась плечом в дверь комнаты, где лежала ее мать. Потом заплакала.

– Нельзя. Мама болеет.

– Какой ты строгий!

Жена обреченно закрыла глаза и тяжело опустила голову на подушку.

– Мне тоже не разрешали входить в комнату, где лежала мать. Я плакал под дверью.

– И у нее такая же судьба.

– Судьба? Даже когда я умру, не говори так. Не люблю это слово.

Откуда-то доносился плач дочери. Прошел со своей деревянной колотушкой ночной сторож. Было слышно, как он железным прутом сбивает лед с пущенных по поверхности земли водопроводных труб.

– Ты ведь не помнишь свою мать?

– Не помню.

– Когда она умерла, тебе сколько лет было? Три года?

– Три.

– Ей тоже три.

– Мне кажется, что я когда-нибудь вспомню ее лицо.

– Если бы ты видел ее мертвой, обязательно запомнил бы.

– Да нет, я только помню, как толкался в дверь, за которой она лежала. Если бы мне разрешали туда заходить, тогда бы точно я ее не вспомнил.

Жена прикрыла глаза. Потом сказала:

– Жалко, что мы живем тогда, когда никто ни во что не верит. Родились, когда уже никто не думает о том, что будет после смерти.

– Да, для мертвых время очень неудачное. Но я знаю, что настанет совсем другое время – мы прозреем, и покойники будут счастливы.

– Да, я тоже верю.

Ей вспомнилось, как они когда-то уезжали с мужем путешествовать. И погрузилась в счастливые видения. Потом взяла мужа за руку.

– Послушай, – тихонько сказала она. – Я так счастлива, что вышла за тебя замуж. Ты ведь веришь, что я совсем не сержусь, что заразилась от тебя?

– Верю.

– Поэтому, когда девочка вырастет, пускай выходит замуж.

– Я понял.

– Тебе ведь пришлось настрадаться до того, как мы поженились? Ты ведь все время думал о том, что вот ты заболеешь такой же чахоткой, что и родители, что жена может заразиться от тебя, что ребенок тоже заболеет. Я была с тобой счастлива. Разве этого мало? Поэтому сделай так, чтобы дочка никогда не думала, что ей нельзя иметь мужа, не заставляй ее мучиться. Пускай выходит замуж с легким сердцем. Это мое последнее желание.

4. Дневник мужа

Не спит любимая…

Обнимешь – станет мягко.

Мама моя тоже была мягкой.

Слезы текут, дочери говорю:

«Стань хорошей мамой,

Стань хорошей мамой».

Если б знал я ее…

[1926]

Сын

Его мать соображала очень неважно.

«Моя мамочка уговаривает меня выйти замуж за одного человека, но только я уже обещала другому. Что мне делать?» – спрашивала Тадзуко у его матери, но та плохо соображала. Наконец она вроде бы поняла, что речь идет о ее собственном сыне. Но и это не произвело на нее впечатления – отвечала она так: «И что ты волнуешься? Ты ведь спокойно можешь уйти из дому – вот и выйдешь замуж за своего красавца. Знай: у меня были те же самые проблемы, и я приняла неверное решение. Тридцать лет мучилась. Всю жизнь себе порушила».

Тут Тадзуко почему-то подумала, что женщина одобряет их отношения. Покраснев, она спросила: «Правильно ли я поняла, что вы разрешаете вашему Итиро жениться на той, на которой он хочет?»

«Разумеется».

Тадзуко вернулась домой в прекрасном настроении. А Итиро, который подслушивал их разговор, послал ей вдогонку письмо, в котором отказывался от намерения жениться на ней. Он написал, чтобы она выходила замуж за того, за кого ей велят. Конечно же, он не счел нужным сделать приписку: «И воспитай такого же примерного сына. Как я».

[1926]

Любовное самоубийство

Пришло письмо от мужа. Он разлюбил ее и бросил. Первое письмо за два года. Из далекого города.

«Не давай девочке резиновый мячик. Я слышу, как она стучит им об пол. От этого звука у меня стучит сердце».

Мать отобрала у дочери мячик. Ей было девять лет.

Потом от мужа пришло еще одно письмо. Оно было отправлено уже из другого города.

«Пусть девочка не носит в школу ботинки. Я слышу, как она топает ими по мостовой. Будто топчет мне сердце».

Вместо ботинок мать дала дочери мягкие матерчатые тапочки. Девочка заплакала и перестала ходить в школу.

Потом пришло еще одно письмо. Со времени предыдущего послания минул всего месяц, но почерк у мужа стал стариковский.

«Не давай девочке чашку. Когда она скребет из нее рис, у меня на душе скребут кошки».

Мать стала кормить дочь своими палочками, как если бы той было три годика. Потом она вспомнила время, когда ей действительно было три года, а муж так счастливо играл с ней.

Дочь тихонько пошла к шкафу и достала чашку. Мать выхватила ее и разбила вдребезги о камень в саду. Вот от какого звука разбивается сердце ее мужа! Она нахмурилась и швырнула свою чашку в камень. Вот от этого звука разбивается его сердце? Мать выкинула обеденный столик в сад. А как насчет этого звука? Она кинулась к стене дома и стала молотить ее кулаками. Потом бросилась плечом на бумажную перегородку – прорвала, словно копьем ударила, упала на пол. Как тебе такой звук?

– Мама, мамочка!

Девочка подбежала к матери в слезах, та стала хлестать ее по щекам. Послушай-ка эти звуки!

Эхом прикатилось новое письмо от мужа. Из другого далекого города.

«Вы не смеете издавать никаких звуков! Вы не смеете хлопать дверями! Вы не смеете открывать окон! Вы не смеете дышать! Вы не смеете заводить часы!»

«Вы, вы, вы…» – шептала жена, роняя слезы. Потом навсегда перестала издавать звуки. Даже самые тихие. Они с дочерью умерли.

Странно, но муж умер в одной постели с ней.

[1926]

Молитва девственниц

– Видел?

– Видел.

– А ты видел?

– Видел.

Крестьяне собрались на проселочной дороге. Они пришли с полей, спустились с гор. Лица были нахмурены, все говорили об одном и том же. Уже только по одному тому, что все они вдруг оторвались от своих работ в поле и лесу и собрались здесь по неведомому знаку, можно было предположить, что случилось нечто необычайное. Вид у крестьян был крайне взбудораженный.

Деревня располагалась в котловине. Посередине высился холм. Его огибала река. На вершине холма было кладбище. Крестьяне говорили о том, что каждый из них видел, как белое надгробие покатилось вниз по склону – словно какое-то привидение. Если бы его видели один или два человека, можно было бы счесть это за обман зрения и посмеяться. Однако надгробие видели все. Так что ни о каком наваждении речи идти не могло. Я смешался с толпой растревоженных крестьян, и мы отправились на кладбище.

Прежде всего мы тщательнейшим образом осмотрели подножие холма и его склоны. Надгробия нигде не было. Потом поднялись к самому кладбищу и стали проверять, все ли надгробия на месте. Ни одна из могил не была потревожена. Крестьяне разволновались еще больше.

– Ты видел?

– Видел.

– А ты видел?

– Видел.

Вот так, бесконечно повторяя один и тот же вопрос и один и тот же ответ, мы спешно сбежали вниз. Мнения крестьян совпали: это предзнаменование чего-то ужасного. Это чье-то проклятие – то ли местного бога, то ли какого-то духа, то ли покойника. И нужно устроить моление. И нужно устроить на кладбище обряд изгнания злых духов, чтобы от проклятия избавиться.

Собрали деревенских девушек. Их набралось около двух десятков. Перед наступлением темноты крестьяне окружили их плотным кольцом и отправились к холму. Разумеется, и я присоединился к ним.

В самом центре кладбища девушки построились в ряд, седовласый старец встал перед ними и торжественно произнес: «О вы, чистые девственницы, смейтесь во весь голос, чтобы животы надорвались. Смейтесь над тем, кто посылает в нашу деревню несчастье, смейтесь, смехом своим да изгоните его». И тут старик засмеялся сам: «Ха-ха-ха-ха-ха!» Во всю мочь своих здоровых легких девственницы стали вторить ему: «Ха-ха-ха!» Захваченный их громогласием, я вдруг тоже присоединился к взрывам хохота, катившегося по склону. «Ха-ха-ха-ха-ха!»

Кто-то из деревенских собрал сухой травы с ветками и запалил костер. Девушки закружились вокруг адских языков пламени, попадали на землю. Они держались руками за животы, волосы – распущены. Слезы, выступившие после первых раскатов хохота, высохли, глаза таинственно засверкали. Я подумал, что следовавшие один за другим страшные раскаты могут стереть эту землю в прах. Неистовый танец, белый оскал звериных зубов. Какая страшная дикарская пляска!

Сердца людей, которые хохотали не на жизнь, а на смерть, теперь сияли небесным светом. Вдруг я замолк. Я стоял на коленях перед могильным камнем, освещаемым языками яркого пламени.

– Боги, я чист!

Это был рыдающий от смеха голос, исходивший откуда-то – из места, названия которого я не знал. Крестьяне смеялись вместе с девушками, их хохот накрыл собой весь холм.

– Ха-ха-ха-ха-ха!

Вот девушка уронила гребень. Кто-то втоптал его в землю. С еще одной свалился пояс, другая запуталась в нем и упала. Огонь перекинулся на него.

[1926]

Катафалк

«Ну что, сестрица? Не знаю уж, зачем я это делаю, но только довожу до твоего сведения, что перестал считать тебя своей женой. Допускаю – мое обращение покажется тебе странным. Ведь, наверное, и ты знаешь, что моя настоящая сестра умерла. И хоть лично я не говорил тебе о ее смерти, но ты должна была хоть как-то почувствовать, что потеряла дорогого когда-то человека. Перед самой смертью она ездила к тебе. Вообще-то, это ты должна была поехать к ней. Она знала, что смерть близко, и известила тебя, что хочет повстречаться. Но ты не поехала. Ты знала, что она все время лежит и умрет скоро – все, не будет ее… И все равно не поехала. Это очень нехорошо с твоей стороны. Не ты к ней поехала, а она к тебе. Показывать свой характер перед тем, кто находится на пороге смерти, – это позор. Запомни это. Запомни, что покойница хотела увидеть тебя, а ты к ней не поехала. Если хочешь, чтобы тебя любили, люби и ты. А если в тебе одна злоба – злобой же и вернется.

Ты всегда была жестокосердна. Ты как будто забыла, что тебе тоже суждено умереть. Вообще-то, я хотел написать тебе о том, что случилось во время похорон. Но перед этим поведаю еще об одном любопытном деле. Когда сестра умерла, я тут же стал искать ее фотографию – чтобы поставить на алтарь. Из недавних нашел только такую, где вы с ней вдвоем. Все говорили, что нужно тебя от этой фотографии отрезать, но я настаивал, чтобы на могилу поставили фотографию, как она есть. Говорил, что, если фотографию разрезать, в рамку ее вставлять будет не с руки. В общем, решили тебя на этой фотографии траурной лентой скрыть. Сделали все аккуратно – чтобы никто не догадался, что под лентой кто-то там еще есть. Можно истолковать все это и по-хорошему. Ты ведь знала сестру такой, какая она и есть на этой фотографии. Вот и получается, что будто бы ты тоже на похороны пришла. Раз уж вы такой крепкой связью связаны. Даже родители про свою нелюбовь к тебе позабыли. Надо, говорят, чтобы вместе были. Но сам я по-другому думаю. Лучше бы по отдельности. Потому что в жизни вы порознь были. Это простое соображение, но оно самое сильное. Именно поэтому я думаю, что умереть для нее было правильно.

Ну, а теперь о том, что случилось в день похорон. Ты, наверное, помнишь, что по пути к крематорию проезжаешь под мостом. Так вот, подъезжает катафалк к мосту – тут из соседних автомобилей люди из похоронной конторы повыскакивали, к катафалку бросились – гроб под мостом не пролазит. И тут на мосту поезд загрохотал. Я вверх посмотрел, в окне поезда твое лицо увидел. Ты про похороны не знала, но что-то, видно, все равно почувствовала. И отошел твой поезд от станции N 14-го марта в 16:13.

Я сообщаю тебе все это вовсе не только потому, чтобы сказать, как я тебя ненавижу. Не хочу сказать, чтобы ты позабыла и ту фотографию на алтаре, и ту любовь, что связывала вас когда-то с сестрой. Не хочу сказать тебе, чтобы ты отправилась на могилу. Мне показалось это настолько смешным – люди льют слезы перед той самой фотографией, кланяются тебе, жгут благовония, возносят молитвы… И не знают, что под лентой – ты. Вот и получается: люди думают, что покойнику почтение оказывают, а выходит – еще живому. Думают, что с живым разговаривают, а он – уже наполовину покойник. Ты из своего поезда только автомобили и увидела. А это похоронная процессия была».

[1926]

Воробьиное сватовство

Он вдруг оценил по достоинству красоту жертвенного акта, когда преподносишь всего себя кому-то другому. И это был он, он, который уже так привык к уютному одиночеству. Он уяснил, что в жертвенности заключено благородство. Он почувствовал удовлетворение от того, что является всего лишь зернышком, предназначение которого – передать из прошлого в будущее жизнь того, кого мы называем человеком. Он был полностью согласен с тем, что принадлежность к человечеству мало в чем по своей сути отличается от принадлежности к минералам и растениям в том смысле, что ты – лишь сучок в борту корабля Жизни, который обречен на плавание в океане космоса, и твое бытие ничуть не ценнее бытия других животных и растений.

– Ну как?

Его старшая двоюродная сестра раскрутила серебряную монетку на туалетном столике. Потом прижала ладонью, серьезно взглянула на брата. Он остановил свой меланхоличный взгляд на ее белой руке. Потом радостно воскликнул:

– Пусть будет «орел»!

– «Орел»? Только мы с тобой должны сначала решить, что этот «орел» будет значить. Ну, например, что ты на ней женишься. Или, наоборот, не женишься.

– Женюсь!

– Ну вот, «решка»…

– Неужели?

– Только это и скажешь?

Брат с сестрой рассмеялись. Сестра бросила на пол фотографию его девушки и вышла из комнаты. Сестра была женщиной смешливой. Ее чистый смех доносился до него еще долго. Заслышав его, все мужчины начинали ревновать ее.

Он поднял фотографию. Хорошо было бы на ней жениться, раз они так любят друг друга. А ведь сколько еще в Японии девушек, за которых их судьбу решают отцы и старшие братья! Девушка была прекрасна. Вот только сам он был отвратителен и потерян – он открыл в себе такое, на что и смотреть было противно.

«Когда принимаешь решение, на ком тебе жениться, в любом случае это лотерея. Можно и монетку бросить». Когда сестра сказала это ему, он испытал высокую радость: монетка под ее белой ладонью решит его судьбу. Но теперь он понял, что сестра просто дурачила его. Взгляд упал на пруд возле веранды. Он решил попросить у воды показать ему лицо той, что станет его женой, если, конечно, ему не суждено взять в жены ту девушку на фотографии. Он верил: человек способен видеть сквозь пространство и время. Настолько он был одинок.

Он уставился в воду. И тут в поле его зрения упал коричневый комок, подброшенный ему Богом. Это сорвались с крыши два воробья, сцепившихся в любовном порыве. Они коснулись крылышками воды и разлетелись. Он понял это божественное откровение. «Вот оно что», – прошептал он.

Рябь успокоилась. Он продолжал смотреть на воду. Его сердце стало таким же зеркально гладким, как эта вода. В нем ясно отразился воробышек. Он чирикал. Смысл его чириканья сводился к следующему: «Ты настолько потерян, что, покажи я тебе лицо той, кому назначено быть твоей женой в этой жизни, ты вряд ли поверишь. Покажу-ка я тебе ту, которая станет твоей супругой в жизни будущей».

Он сказал птичке: «Спасибо тебе! Если мне суждено переродиться воробьем и взять тебя в жены, тогда я женюсь на этой девушке в жизни нынешней. Тот, кому довелось увидеть будущее, не должен бояться настоящего. Спасибо тебе, моя жена из будущего, что ты стала моей свахой».

Посмотрев просветлевшим взглядом на фотографию, он ощутил величие Бога.

[1926]

Бог есть!

Наступил вечер. Его поразила звезда над горой – будто с наступлением темноты зажегся газовый фонарь. Такую яркую звезду он видел впервые. Под ее светом сильнее чувствовался ночной холод. Он бежал обратно в гостиницу, ощущая себя лисой. Под его ногами стелилась дорожка, посыпанная белой галькой. Ветер не тревожил опавшие листья.

Он вбежал в баню, плюхнулся в бассейн с горячей водой. Когда провел мочалкой по щеке, ему показалось, что ледяная звезда скатилась с лица.

– Холодно стало. На Новый год тоже здесь останетесь?

Он поднял голову. Это был птичник, который захаживал в гостиницу.

– Нет, думаю теперь через горы на юг податься.

– Вот это хорошо. Несколько лет назад мы на юг ездили. В Минамияма. Когда зима настает, мне туда обратно хочется.

При разговоре птичник не смотрел на собеседника. Постоялец метнул на него вороватый взгляд. Тот был занят каким-то странным делом. Он стоял на коленях в воде, протянув руки к жене, которая сидела на бортике бассейна. Он мыл ей грудь. Она же подалась вперед – будто собиралась накормить мужа своим молоком. Болезненная и худосочная, груди маленькие, словно белые чашечки для сакэ. Тело у нее никогда не станет по-женски округлым, не потеряет девичьей угловатой чистоты. Гибкое тело – словно стебель, поддерживающий цветок.

– На юге хорошо. Вы ведь в Минамияма первый раз будете?

– Да нет. Лет пять назад уже ездил туда.

– Правда?

Поддерживая одной рукой жену за спину, птичник смывал мыльную пену с ее груди.

– Там еще дед один парализованный был. В чайном домике. Интересно, жив он еще?

Сказав так, он ощутил неловкость. Ведь и жена птичника тоже, похоже, была наполовину парализованной.

– Дед? В чайном домике? Кто бы это мог быть?

Птичник взглянул на него через плечо. Жена спокойно сказала:

– Этот дед умер года три назад.

– Вот ведь как…

Теперь он впервые увидел лицо женщины. И тут же отвел глаза, откинулся, закрыл лицо полотенцем.

Он узнал ее. Ему захотелось раствориться в клубах пара, поднимавшихся из бассейна. Ему стало стыдно за свою наготу. Пять лет назад он жестоко обидел ее. Все это время совесть мучила его. И все это время он желал ее. И вот надо же – встретить ее здесь… Жестоко. Ему стало трудно дышать, он снял полотенце с лица.

Птичник больше не обращал на него внимания. Он поднялся из воды, зашел к жене со спины. «А теперь мы с тобой окунемся разочек».

Жена чуть развела острые локти в стороны. Птичник просунул руки под мышками и легко поднял ее. Она собралась в комок, словно кошка. Волны, образовавшиеся при ее погружении в воду, ласково коснулись подбородка постояльца.

Птичник тоже опустился в бассейн, стал шумно плескать водой на свою плешивую голову. Постоялец внимательно наблюдал за женщиной. Она нахмурилась, плотно закрыла глаза, будто бы вода в бассейне жгла ей кожу. Ее волосы, которым он поразился еще пять лет назад, сами собой распустились под собственной благородной тяжестью.

Бассейн был таким большим, что в нем можно было плавать. Она же сидела в воде неподвижно и ни на кого не обращала внимания. Он безмолвно просил у нее прощения. Просил горячо – будто молился. Может быть, болезнь поразила ее в наказание за его грех? Белизна ее поникшего тела говорила ему о том, что она стала несчастной из-за него.

Постояльцы гостиницы часто судачили о том, как трогательно заботится птичник о своей жене. Ее болезнь была для него своего рода поэтическим вдохновением, которое заставляло этого сорокалетнего мужчину каждый день взваливать на себя жену и нести ее купать. Однако обычно он отправлялся не в гостиницу, а в деревенскую баню, и потому наш постоялец не имел возможности увидеть ее лицом к лицу.

Совершенно не замечая присутствия других людей, птичник поднялся из бассейна и стал расправлять одежду жены. Тщательно разложив на бортике нижнее белье и кимоно, он поднял ее из воды. Птичник обхватил ее сзади, а она снова, словно кошка, собралась в комок. Ее круглые колени заставляли вспомнить про опаловый камень в перстне. Муж усадил ее на кимоно, пальцем поднял ее подбородок, вытер шею, расчесал волосы. Потом стал одевать – словно окружая пестик лепестками.

Когда пояс был завязан, муж бережно вскинул ее на спину и двинулся в обратный путь берегом реки. Луна освещала их своим мутным светом. Он обнимал жену, некрасиво заведя руки за спину. Ее ступни были меньше закрывших их ладоней.

Когда они ушли, постоялец заплакал. Его слезы капали в горячую воду. Сами собой губы его произнесли: «Бог есть!»

Он понял, что ошибался, когда взваливал на себя вину за ее несчастье. Он понял, что переоценил свои силы. Он понял, что человек не может сделать другого несчастным. Он понял, что ему не нужно было просить у нее прощения. Он понял, какое это высокомерие – полагать, что обидчик – сильнее обиженного. Он понял, что человек не может обидеть человека.

– О Боже, я проиграл Тебе!

Он слушал, как струится река, и этот звук заставлял его течь вместе с ней.

[1926]

Счастье

«Дорогая сестра! Извини, что так долго не писал тебе. Надеюсь, у тебя все в порядке. В твоей Японии тоже, наверное, страшно холодно. У нас в Маньчжурии каждый день стоят морозы – градусов двадцать или даже больше. Окна – в ледяных узорах. Ты меня знаешь – я же здоровый, но и у меня потрескалась кожа на руках, пальцы ног обморожены. Ковыляю. Удивляться нечему. Встаю в пять, варю рис, похлебку, кипячу воду. Завтрак подаю в шесть. Потом мою посуду. Холодной водой. Уроки начинаются в девять, но до половины девятого я занимаюсь домашними делами. Самое противное – убирать дом и мыть уборную. Конечно же, холодной водой.

Уроки кончаются в полтретьего или в три. Если не успеваю вернуться через полчаса домой, за ужином меня ругают. Вернулся – снова уборка, коли́ дрова на завтра. Когда поднимается метель, ничего не видать. Руки и ноги ноют от холода. Снег задувает за воротник. Из трещин на коже сочится кровь, плачу. Потом готовлю ужин. Ужинаем в пять, потом убираю со стола. Потом смотрю за Сабуро, пока он не заснет. Учиться некогда.

По воскресеньям стираюсь в холодной воде – рубашки, брюки, иногда отцовские носки и перчатки. Если остается время, сижу с Сабуро. Вот так. Деньги на книжки и тетрадки двадцать раз просить надо. Ругаются-ругаются, потом дадут. Только все равно этого не хватает, учителя сердятся. Учиться стал плохо и как-то ослаб.

И на Новый год – одна работа. Родители ели очень вкусно, а мне дали только один мандарин. И на том спасибо. Второго января у меня подгорел рис. Отец мне влепил такую оплеуху, что у меня искры из глаз посыпались. И даже сейчас голова иногда ужасно болеть начинает.

Вот уже десять проклятых лет прошло с тех пор, как этот чертов отец забрал меня от бабушки с дедушкой и привез в эту холоднющую Маньчжурию. Мне тогда шесть лет было. Отчего я таким несчастным родился? Каждый день меня колотят, словно скотину. А что я им плохого сделал? А мать только и делает, что придирается.

Но ничего, через месяц закончу шестой класс и уйду из этого проклятого дома. Поеду в Осака, поступлю на фирму, стану учиться „на отлично“ в вечерней школе.

И ты, Катико, тоже будь здорова. Передавай привет бабушке с дедушкой. До свидания».

Катико сидела смирно, пока он читал это письмо, которое ему удалось вырвать из ее рук.

– Да они из мальчика домработницу сделали! Неужели они так над мальчишкой измываются?

– Даже взрослый такого не выдержит.

– Да, даже взрослый, – повторил он за ней, вложив в эти слова все свое сочувствие. – А тебе в Маньчжурии так же доставалось?

– Еще хуже.

Теперь он впервые по-настоящему понял, почему Катико сбежала из Маньчжурии в Японию, когда ей было всего тринадцать лет. А до этого просто удивлялся ее смелости.

– И что ты теперь собираешься делать с ним?

– Отдам в школу. Отдам в школу, чего бы это мне ни стоило.

– Тогда следует сейчас же послать ему денег на билет.

– Не годится. Его тут же снимут с поезда. А если не снимут, так на корабле уже точно поймают. Отец хочет продать его этой весной, когда кончится учебный год. Мне мачеха каждый день тоже говорила: продам тебя, обязательно продам. Когда его продадут, тогда выкуплю его.

– Как же ты узнаешь, где он? Продадут его – и все, пропал в этой Маньчжурии.

– А больше ничего не придумаешь. Если его по дороге схватят и вернут домой, они же убьют его.

Катико опустила голову.

Катико ухаживала за этим мужчиной уже год. Он был болен. Уже целый год она была с ним, заботилась. Он начинал ощущать, что не может расстаться с ней. Люди же говорили, что он, человек женатый, разрушит ей жизнь. Мол, уж слишком сильно он ее любит. Но он решил – пусть будет как будет. И вот теперь это письмо. Оно заставило его похолодеть. Как он смеет предлагать ей несчастное будущее, ей, которая сбежала от жизни еще более ужасной, чем та, о которой говорил ее брат? И здесь никакая любовь не была оправданием. Он поднялся над своей болью и принял решение. Он отправится в Маньчжурию. Он вырвет ее брата из рук мачехи. Потом устроит его учиться.

Он ощутил себя счастливым. Если он станет помогать мальчику, будет возможность время от времени видеть Катико. А сделать мальчика счастливым – в его силах. А сделать счастливым хоть одного человека – значит сделать счастливым себя.

[1926]

Ладони, сведенные воедино

1

Рокот волн нарастал. Он поднял штору. В море блистали огоньки рыбацких судов. Они казались дальше, чем когда он смотрел в окно в последний раз. На море опускался туман.

Он обвел взглядом спальню, и у него похолодело внутри. Перед ним простиралась только белоснежная простыня. Под ней покоилось тело жены, вжатое в мягкий матрас – поверхность постели была ровной, и только в изголовье вырастало ее лицо. Она спала. Он пристально посмотрел на нее, потом тихо заплакал.

Под светом луны простыня казалась упавшим с неба листом бумаги. Потом вдруг от окна стал исходить какой-то ужас. Он опустил штору и подошел к постели. Положил локти на нарядную подушку и какое-то время наблюдал за женой. Потом ладони его соскользнули к коленям. Вжался головой в круглую железную ножку кровати, лоб заломило от холода. Сложил ладони в молитвенном жесте.

– Перестань, мне так не нравится. Я еще жива!

– Не спишь?

– И не думала. Так, мечтала.

В ту секунду, когда она посмотрела на него, грудь ее выгнулась луком, а белоснежная простыня взгорбилась теплом. Он слегка коснулся простыни: «Море туманится».

– А корабли еще в море?

– Да.

– Но ведь опустился туман?

– Он не такой густой. Спокойной ночи.

Он положил руку на простыню и поцеловал ее в лоб.

– Перестань. Когда мы рядом стоим – это одно, а так – будто покойницу целуешь.

2

Складывать ладони в молитвенном жесте он привык с детства.

Он рос вдвоем с дедом в городке, окруженном горами – родители умерли рано. Дед был слепым. Он часто подводил малолетнего внука к буддийскому алтарю. Он брал в свои руки крошечные ладошки внука и сводил их вместе. Внук удивлялся, какие у деда холодные руки.

Внук рос упрямым. Говорил дерзости. Дед плакал и звал монаха из горного храма. В его присутствии внук всегда успокаивался. Когда монах усаживался с закрытыми глазами перед внуком, его руки были плотно сведены в торжественном молитвенном жесте. Когда внук видел эти ладони, холодок бежал по его коже. И когда монах уходил, внук точно так же тихонечко усаживался перед дедом. Дед не видел его – его глазницы зияли пустотой, но он знал, что сердце мальчика очистилось.

Вот так мальчик и уверовал во всемогущество сведенных воедино ладоней. Он был сиротой, и многие ему помогали. Сам же он многим сотворил зло. Были две вещи, которым он так и не выучился. Он не умел благодарить и просить прощения – оттого, что не научился смотреть в глаза. Живя по людям, он не мог дождаться минуты, когда заберется в постель. Перед сном он привык складывать ладони вместе. Он верил, что так он сумеет выразить то, что не умел сказать словами.

3

В тени павловнии зацвели огоньки граната.

Потом голуби вернулись с сосен на крышу над его кабинетом.

Потом задрожали лучи луны, возвещая конец сезона дождей.

Днем и вечером он упорно сидел у окна. Ладони его были сложены вместе. Жена оставила ему короткую записку, в которой сообщала, что она ушла к своему прежнему возлюбленному. Он молился о ее возвращении.

Слух его обострился. Теперь он слышал, как за десяток кварталов звучит свисток, возвещающий отправление поезда. Шарканье бесчисленных ног слышалось ему далеким дождем.

Через какое-то время ему привиделась жена. Он полдня смотрел на белую дорогу и потом вступил на нее. Навстречу шла жена. Он похлопал ее по спине. Она смотрела на него как ни в чем не бывало. «С возвращением. Хорошо, что ты вернулась». Жена прислонилась к нему и уткнулась лицом в плечо. Они медленно пошли вместе. Он сказал: «Ты сидела на вокзальной скамеечке и кусала ручку зонта».

– Ты меня видел?

– Я тебя видел.

– Почему не окликнул?

– Я наблюдал за тобой из окна нашего дома.

– Неужели?

– Я увидел тебя и вышел встречать.

– Ты неправ.

– Только это ты и хочешь сказать?

– Нет, не только.

– В половине восьмого я вдруг подумал, что ты должна вернуться. Я точно знал, что ты вернешься.

– Хватит, я уже умерла. Я вспомнила, как в нашу первую ночь ты сидел передо мной со сложенными ладонями, как будто перед покойницей. И я тогда умерла.

– Это случилось тогда?

– Извини, но я больше никуда не пойду.

И тогда он вдруг ощутил, что хочет ради проверки своих сил сложить ладони и помолиться за всех женщин на этом свете.

[1926]

Рыбки на крыше

В изголовье постели Тиёко стояло большое зеркало в раме из красного дерева. Распустив волосы и положив щеку на белую подушку, она каждый день смотрела в него. Через какое-то время в зеркало вплывали десятки редкостных золотых рыбок – красные искусственные цветы в аквариуме. Иногда в зеркале вместе с ними отражалась и луна.

Но это была не та луна, свет которой проникает через окошко. Тиёко видела в зеркале отражение той луны, которая освещала аквариумы на плоской крыше дома. Зеркало было для нее серебряным занавесом, который отделяет наш мир от снов и привидений. Видения были так ярки, что ее душа истиралась о них, словно игла граммофона о пластинку. Тиёко не могла расстаться со своей кроватью и некрасиво старилась на ней. И только в раскинутых по белой подушке черных волосах оставалась прежняя красота.

Однажды ночью Тиёко увидела, как тонкокрылая бабочка медленно карабкается по раме зеркала. Тиёко вскочила с постели и отчаянно забарабанила в дверь отцовской комнаты.

– Папа! Папа! Папа!

Вцепившись побелевшими пальцами в отцовский рукав, она потащила его на крышу.

Одна рыбка всплыла на поверхность. Она была мертва. Ее живот вздулся, как если бы она была беременна каким-то диковинным существом.

– Папочка, прости меня! Не сердись! Ну прости же! Я ведь и ночами не сплю, сторожу их!

Отец молчал. Он смотрел на свои аквариумы так, как если бы перед ним стояло шесть гробов.

Отец завел аквариумы и стал разводить золотых рыбок после того, как вернулся из Пекина. Долгие годы он прожил там с наложницей. Тиёко была ее дочерью. Он вернулся в Японию, когда ей было шестнадцать лет.

Была зима. В обшарпанной комнате стояли как попало стулья и столы, привезенные из Пекина. Сводная сестра Тиёко сидела на стуле. Она была старше Тиёко. Тиёко сидела перед ней на полу.

– Я скоро выйду замуж, жить здесь больше не стану. Но хочу, чтобы ты твердо запомнила: ты – не дочь моего отца. Тебя привели к нам, мать о тебе заботится. Но это все.

Тиёко смотрела в пол. Сестра положила ноги ей на плечи, носком приподняла подбородок, заставила смотреть в глаза. Тиёко обняла ее ноги и заплакала. Сестра просунула ступни ей за пазуху.

– Какая у тебя грудь горячая! Сними-ка носки, погрей меня!

Плача и не вынимая ног из-за пазухи, Тиёко разула сестру, прижала к груди холодные ступни.

Дом вскоре переделали на западный лад. Отец устроил на крыше шесть аквариумов и пропадал там с утра до вечера, ухаживая за золотыми рыбками. Он приглашал специалистов со всей страны, ездил с рыбками за сотни километров на выставки.

Через какое-то время ухаживать за рыбками стала Тиёко. Она становилась все подавленнее, одни рыбки стояли у нее перед глазами.

Мать Тиёко вернулась в Японию, жила отдельно, мучилась от жутких истерик. Когда отходила от них, вся чернела, не говорила ни слова. Красота ее ничуть не померкла с пекинских времен, но кожа как-то неприятно потемнела.

В доме бывало немало молодых людей, многие из них пытались ухаживать за Тиёко. Она отвечала им так: «Принеси-ка мотыля. Рыбки его любят».

– А где я его тебе найду?

– Поищи на болоте.

Вот так, уставившись в свое зеркало, она и старилась. Ей было уже двадцать шесть.

Отец умер, вскрыли конверт с завещанием. Там было сказано, что Тиёко ему не дочь. Она ушла плакать к себе. Взглянула в зеркало и с воплями взлетела по лестнице к рыбкам.

Откуда здесь ее мать? Она стояла возле аквариума. Лицо ее было черным, щеки оттопыривались рыбками. Изо рта высовывался порядочный хвост. Он шевелился, словно язык. Хотя мать увидела Тиёко, она продолжала сосредоточенно жевать.

– Папа! – закричала Тиёко и ударила мать. Мать упала на облицованный плиткой пол и умерла. Рыбка торчала у нее изо рта.

Теперь Тиёко была свободна от родителей. Прекрасная молодость вернулась к ней, она отправилась в путешествие за счастьем.

[1926]

Ногти

Бедная девушка сняла комнату на втором этаже такого же бедного дома. Она ждала появления своего возлюбленного для заключения брачных уз, однако каждый вечер к ней приходил не тот, кого она ждала. Дом стоял так, что другие строения заслоняли утреннее солнце. Девушка часто стирала белье на заднем дворе. На ногах у нее были потрепанные мужские сандалии.

Каждый вечер самые разные мужчины заученно произносили одну и ту же фразу: «Ну и дела! У тебя что, даже сетки от комаров нет?»

– Мне очень неловко, но только я не сплю всю ночь напролет, комаров отгоняю. Так что извините, пожалуйста.

Девушка зажгла пропитанный специальным раствором зеленый шнур, чтобы выкурить комаров. Она любила погасить лампу и смотреть, как тлеет шнур. В это время она вспоминала детство. Тогда ей часто приходилось опахивать веером мужчин. Она видела этот веер во сне.

Настала осень, какой-то старик поднялся к ней.

– Может, сетку от комаров повесишь?

– Мне очень неловко, но только я не сплю всю ночь напролет, комаров отгоняю. Так что извините, пожалуйста.

– Вот оно что. Погоди-ка минутку.

Старик встал, девушка вцепилась в него.

– До самого утра комаров гонять буду. Совсем спать не буду.

– Не беспокойся, я мигом.

Старик ушел. Не гася лампы, девушка подожгла шнур. Она была одна в ярко освещенной комнате и не могла вспомнить свое детство.

Старик вернулся через час. Девушка бросилась ему навстречу.

– Хорошо, что крюки в потолке уже забиты.

Старик повесил новенькую белую сетку в этой жалкой комнате. Девушка зашла под нее, раздвинула полы. От этого прикосновения сердце ее забилось быстрее. «Я точно знала, что вы вернетесь, оттого и лампу не погасила. Как хорошо при свете на сетку смотреть!»

В этот же миг она погрузилась в глубокий сон, которого была лишена так долго. Она даже не видела, как ушел старик. Ее разбудил голос ее любимого.

– Ну вот, завтра мы наконец-то поженимся! Ого, какая у нас чудесная сетка! Прямо сердце радуется!

Он снял сетку с крючьев, вытащил из-под нее свою невесту, положил ее поверх.

– Сядь-ка прямо. Ну, прямо святая на лотосе! И вся комната стала белой и чистой – как ты!

Девушка чувствовала кожей белизну сетки. Вот так и должна ощущать себя невеста.

«А теперь я постригу ногти на ногах».

Усевшись на сетке, закрывавшей собой всю комнату, она как ни в чем не бывало стала обрезать свои длинные запущенные ногти.

[1926]

Девушка из Суруга

Поезд подошел к перрону в Готэмба. Девушка согнула ноги кузнечиком и уселась на коленки лицом к платформе, прижавшись носом к стеклу. На платформе толпились ее школьные подружки, они по-детски подмигивали ей. «Хотела бы и я жить в Готэмба. А то подумать только – целых полтора часа ехать!» – сказала девушка так скучно, что казалось, ее скулы сейчас сведет от зевоты.

В Готэмба поезд всегда пустеет. Тот, кому доводилось путешествовать не экспрессом, а обычной электричкой с остановками на каждой станции, верно, замечал это. И только с семи до восьми утра и с двух до трех – днем – он как будто наполняется ароматом цветов: стайки девушек едут в школу или уже возвращаются домой. Несмотря на гомон, на душе сразу становится светлее. Но это отрадное время длится недолго. Через десять минут пути поезд прибывает на следующую остановку – и девушек уже нет, след простыл. За время своих путешествий мне пришлось повидать многих.

Мое нынешнее путешествие не казалось мне долгим. Мне приходилось ездить из Идзу в Токио. Я жил тогда в горах Идзу. Путь мой лежал до Мисима, где я пересаживался на ветку Токайдо. И как-то само собой получалось, что каждый раз поездка приходилась на это отрадное время. В поезде оказывались девушки из школ в Нумадзу и Мисима. Мне приходилось ездить в Токио один или два раза в месяц, и за полтора года я запомнил в лицо пару десятков этих школьниц. Мне вспомнилось время, когда и я сам ездил в школу на электричке. А теперь я более-менее знал, в каком вагоне окажется каждая из этих девушек.

И на сей раз я снова занял место во втором вагоне от хвоста. Когда девушка упомянула про полтора часа, она имела в виду путь от Нумадзу до Суруга. Она жила в Суруга. Тот, кто путешествовал дальше Хаконэ, знает это место. Суруга – это город, где из окон и двора большой ткацкой фабрики, расположенной на другом берегу реки, работницы машут поезду белыми платочками. Девушка была, наверное, дочерью главного инженера или кого-то в том же роде. Она всегда садилась во второй вагон от хвоста. Она здесь – самая красивая и живая.

Каждый день – полтора часа туда, полтора – обратно. Многовато для этого олененка. Устает. Сейчас зима. Значит, она встает, когда еще темно, возвращается, когда уже снова стемнело. Вот и этот поезд прибудет в Суруга в 17:18. Но для меня эти полтора часа слишком коротки. Слишком коротким кажется то время, когда я украдкой наблюдаю, как она достает из портфеля свои учебники, вяжет, перешучивается с подругой, которая уселась рядом с ней. И вот Готэмба – мне осталось смотреть на нее всего двадцать минут.

Вместе с ней я провожал взглядом ее подружек, уходивших по мокрой от дождя платформе. Стоял декабрь, и потому в наступающих сумерках уже зажегся влажно поблескивавший фонарь. Веселый лесной пожар в сокрытых теменью горах.

Когда моя девушка стала переговариваться со своей соклассницей, ее лицо вдруг посерьезнело. В марте она заканчивает школу. Будет поступать в женский колледж в Токио. Вот о чем они говорили.

Вот и Суруга. Здесь исчезнет и она. Ливень хлещет по окну, к которому я прильнул, провожая ее. Как только она вышла на платформу, ее окликнула подруга. Моя красавица подбежала к ней и крепко обняла.

– Я тебя ждала. Вообще-то я хотела уехать на двухчасовом поезде, но я так хотела увидеть тебя…

Две девушки стояли под одним зонтом, лица их почти соприкасались, они о чем-то оживленно болтали. Раздался свисток. Та, другая девушка впрыгнула в вагон, высунула голову из окна.

– Когда я перееду в Токио, ты можешь приходить ко мне в общежитие.

– Я не могу!

– Почему?

У обеих лица погрустнели. Девушка, похоже, работала на ткацкой фабрике. Наверное, она бросит ее и уедет в Токио. А сейчас она прождала на вокзале почти три часа, чтобы повидаться с подругой.

– Увидимся в Токио!

– Да.

– До свидания!

– До свидания!

Спина фабричной девушки была исхлестана дождем. Наверное, так же, как и спина будущей студентки.

[1927]

Женщина

У дзэнского монаха из призамкового города голова была похожа на тыкву-горлянку. Он спросил у молодого самурая, который только что вошел в храм через главные ворота:

– Когда вы шли сюда, видели пожар?

– Да, видел. Там была женщина – плакала навзрыд, причитала, что, мол, муж ее на пожаре сгорел. Так жалко ее было.

– Ха-ха-ха! Ее плач – сплошное притворство.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду то, что на самом деле эта женщина рада-радешенька, что осталась без мужа. Полагаю, тут замешан другой мужчина. Она напоила мужа до полного бесчувствия, позвала любовника, тот проломил бедняге голову, а потом они подожгли дом. Полагаю, что так оно и было.

– Да это просто сплетни!

– Вовсе нет. Ее плач…

– Что – ее плач?

– Человеческое ухо ничем ведь не отличается от уха самого Будды…

– Гм… Если вы правы, то эта женщина – настоящее чудовище!

Самурай нахмурил брови и выбежал за ворота. Вскоре он вернулся.

– Учитель…

– Что скажете?

– Я совершил возмездие – одним ударом меча.

– Ха-ха-ха! Вот оно, значит, как…

– Да, я убил ее. Но, выхватив меч, я вдруг усомнился в ваших словах. Женщина безутешно рыдала, обняв обгоревший труп. Увидев обнаженный меч, она протянула ко мне руки: «Вы ведь убьете меня? Вы ведь отправите меня к моему мужу? Спасибо, спасибо вам!» Так и умерла – с улыбкой.

– Все правильно, так и должно было быть.

– То есть как это?!

– Когда я наблюдал за ней, то́ были лживые слезы. Когда мимо проходили вы, господин, она плакала по-настоящему.

– Хоть ты и монах, да видно, любишь дурачить людей?

– Похоже, господин, ваши уши – не уши Будды.

– Из-за тебя я осквернил свой меч! Что теперь прикажешь мне делать?

– Позвольте, я смою с него скверну. Прошу вас, достаньте меч из ножен.

– Для того, чтобы снять с плеч твою пустую тыкву, монах?

– Этим вы еще больше оскверните свой меч.

– Раз так…

– Не спешите, дайте его мне.

Самурай неохотно протянул меч монаху. Тот взял его и вдруг – «Хэ!» – изо всех сил метнул его в сторону стоявшего неподалеку надгробия. Просвистев в воздухе, меч вонзился в него. Из камня закапала алая кровь.

– Что это?!

– Это кровь убитого мужа.

– Кровь мужа?

– Это кровь его жены.

– Что?! Монах, ты, видно, решил доконать меня своим колдовством!

– Нет тут никакого колдовства. Под этим надгробием испокон веков хоронил своих мертвецов род того мужчины, что сгорел сегодня в пожаре.

Самурая забила дрожь.

– Учитель! Этот славный меч испокон веков передавался в нашем роду от отца к сыну, поэтому…

– Не лучше ли будет извлечь его, да?

Самурай кивнул и взялся за рукоятку. Но когда он потянул меч к себе, надгробный камень покачнулся и рухнул на землю. Острие клинка со звоном обломилось, а рана на теле камня на глазах затянулась зеленым мхом – не осталось и царапины.

– А-а-а! Чудеса!

Ноги самурая подкосились, он где стоял, там и сел, глядя на сломанный меч.

А монах легкой походкой направился к храму, бросив мимоходом:

– Пора помолиться.

[1927]

Страшная любовь

Он страстно любил свою жену и думал, что смерть ее в расцвете лет – это наказание, ниспосланное ему небом за чрезмерную страсть к одной-единственной женщине. Он был уверен, что умерла она из-за его безумной любви – это была единственная причина смерти, ничего другого просто не приходило в голову.

С тех пор как умерла жена, он стал сторониться женщин и отказался даже от женской прислуги – стряпали и убирали в доме мужчины. Нельзя сказать, что все женщины стали ему ненавистны, нет: просто они напоминали ему покойную жену. Ведь любая женщина, стоя у плиты, так же пахнет жареной рыбой, как когда-то пахло и от его жены. Да, смерть ее – это тяжелое наказание за чрезмерную любовь; окончательно уверившись в этом, он примирился и с тем, что остаток своей жизни должен будет прожить в одиночестве.

Но одна женщина все-таки жила в его доме, и с этим ничего нельзя было поделать. Никто в целом свете не был так похож на его покойную жену, как она.

Его дочери недавно исполнилось пятнадцать лет, она только что начала посещать женскую школу.

Однажды глубокой ночью он увидел, как в ее комнате зажегся свет. Он чуть-чуть раздвинул створки перегородки и заглянул к ней. Сидя на полу скрестив ноги и опустив голову, девушка что-то резала маленькими ножницами. На следующее утро, как только дочь ушла в школу, он отыскал эти ножницы и вздрогнул от холода, прикоснувшись к острым лезвиям.

На следующую ночь в ее комнате снова зажегся свет, и он опять приник глазами к щели в раздвижной перегородке. Дочь сгребла с пола белое покрывало, взяла сверток и вышла из комнаты. Послышался звук льющейся из крана воды. Через некоторое время она внесла жаровню, раздула тлеющие угли и накрыла их покрывалом. С отрешенным видом села на пол, опустила голову и заплакала. Наплакавшись, утерла слезы и, всхлипывая, стала стричь ногти – тут же, на покрывале. Потом, когда дочь сворачивала и убирала его, обрезки ногтей, наверное, упали в жаровню – его чуть не вырвало от запаха паленой роговицы.

Ему приснился сон: покойная жена рассказала дочери о его ночном шпионстве.

Дочь перестала смотреть ему в глаза. Он понял, что не любит ее. Когда-нибудь из-за любви к этой девушке другой мужчина будет терпеть такие же муки, примет ту же кару – он содрогался при одной мысли об этом.

Наконец однажды ночью дочь нацелила нож на его горло. Он знал, что это рано или поздно случится, и примирился с мыслью, что и это – наказание за чрезмерную, невыносимую любовь к жене. Поэтому он тихо закрыл глаза. Уже твердо зная, что дочь убьет врага своей матери, он спокойно ждал прикосновения холодного лезвия.

[1927]

История

Дорога была слишком хороша для этой затерявшейся в горах деревушки. Преодолев перевал к югу от деревни, она пересекала полуостров. Как только ее проложили, по деревне поползли слухи: скоро будет война, и по дороге станут переправлять солдат и пушки на южную оконечность полуострова.

Для того чтобы добраться до горячего источника, расположенного на другом берегу реки, жители деревни, как и встарь, переходили над скалами по висячему мосту. Собственно говоря, источник бил не на берегу, а со дна, у самого берега. На бортике купальни сидели трясогузки и стучали хвостами по старой каменной кладке.

Пушек на дороге пока не видели, но машины проезжали, и однажды на одной из них приехал богатый старик. Он сказал, что чистая белизна скал по берегам горной реки тронула его сердце, и построил себе дом. Он провел себе горячую воду из основного источника, а затем дотянул трубы до центра деревни, где и построил под персиковыми деревьями общественную купальню. Ее так и назвали – «Персиковый источник». Вечерами деревенские девушки испуганно подпрыгивали в воде всякий раз, когда спелый персик с грохотом падал на оцинкованную крышу купальни.

Старик проложил вдоль берега реки дорожку, расширил старую купальню, сделал бетонные бортики. Кроме того, он купил пустующие земли по берегу реки, где росли только ромашки да бурьян. Деревенские жители нарадоваться не могли на все это.

Через десять лет старику зачем-то понадобилось взрывать землю возле старой купальни. Что ж, это была его земля. Воды сразу стало меньше, да и горячей ее уже трудно было назвать. Из развороченной земли, как из адского котла, столбом поднимался пар.

Деревенские жители переглядывались-переглядывались, а потом отправились к своему благодетелю. Старик засмеялся:

– Да не волнуйтесь вы! Это для вас я перекапываю источник. На этом месте я отстрою купальню на тысячу человек!

Как сказал, так и сделал. Новая купальня была роскошна: облицована плиткой цвета морской воды, на крыше – большая удобная раздевалка.

Старик лакомился свежими овощами и зеленью, которые приносили ему благодарные крестьяне, и слагал стихи в классическом стиле, воспевающие красоту горной реки. А меж тем опавшие листья дуба погребли под собой остатки старой купальни…

Когда старик умер, деревня установила в его честь обелиск с благодарственной надписью.

На церемонию открытия памятника приехал сын покойного. Не прошло и двух недель, как он начал строить гостиницу. Общественную купальню обнесли каменной стеной – теперь это была собственность гостиницы.

Деревня зароптала, но молодой хозяин лишь презрительно усмехался.

– Этот чертенок совсем не похож на своего отца. Разве может он понять – кем был покойный господин… – говорили деревенские.

– Чепуха! Я сын своего отца, только не так труслив, как он. Поэтому и живу как хочу – не то, что он.

– Ваш отец не заслужил таких слов… Из-за вас стало противно ходить по дороге, проложенной покойным господином!

– Эх вы, глупцы! Та тропинка годится разве что для велосипедистов! Вы удивлены, увидев, куда привела вас дорожка, проложенная моим отцом. А теперь откройте глаза пошире и представьте себе, куда стремится настоящая дорога, по которой мчатся автомобили!

[1927]

Прах божий

Касахара Сэйити, главный управляющий пригородной железнодорожной компании; Такамура Токидзюро, актер, специализирующийся на ролях в исторических фильмах; Цудзии Морио, студент частного медицинского института; Сакума Бэндзи, владелец ресторана «Кантон» – все они получили одно и то же письмо от официантки Юмико из кафе «Цапля».

«Я посылаю тебе прах. Прах бога. Младенец жил полтора дня. Он родился слабеньким. Я видела, как сестра взяла его за ножки и перевернула вниз головой. Только тогда он закричал. Вчера мне сказали, что он пару раз зевнул перед дневным сном и умер. И ребенок в соседней кроватке – конечно же он родился на два месяца недоношенным – пописал сразу после того, как появился на свет, и тоже тут же умер.

Мой мальчик не был похож ни на кого. На меня – тоже совсем не похож. Совсем как куколка, такой красивой, каких и не бывает. Никаких родинок или отметин. Щечки кругленькие, между сомкнутых губ чуть-чуть проступила кровь. Больше я ничего не помню. Все сестры говорили, какая у него красивая белая кожица.

Но если ему было суждено жить больным и несчастным, хорошо, что он умер, не отведав моего молока, не успев улыбнуться. Но я плакала взахлеб по этому мальчику, который не был похож ни на кого. Наверное, своим младенческим, нет, своим утробным сердцем он печалился потому, что ему нельзя походить ни на кого. И потому он покинул этот мир до того, как обозначится сходство.

Ты, нет все вы – давайте уж называть вещи своими именами, – любой из вас сделал бы совершенно отсутствующее лицо, узнай он, что я сплю с тысячью мужчин. Потому что для вас это так же безразлично, как количество кирпичей, из которых построен дом. Но как вы все засуетились, когда узнали, что я беременна! Каждый из вас притащился со своим мужским микроскопом, чтобы выведать мои женские тайны!

В старых книгах говорится об одном святом монахе. Его звали Хакуин. Так вот, этот Хакуин взял на руки ребенка женщины, которую он видел в первый раз, и сказал: „Это мой ребенок“. Моему ребенку тоже помог бог. Когда он был еще в утробе и тревожно думал, на кого он будет похож, бог сказал: „Дорогое дитя! Стань похожим на меня. Ибо ты – мой сын“.

И потому, что моему ребенку пришлось мучиться такими мыслями, я не назову имени того, на кого я хотела бы, чтобы он был похож. И потому каждому из вас посылаю часть его праха».

Главный управляющий Касахара воровато запрятал белый пакетик в карман и осторожно раскрыл его в автомобиле. Возвратясь в кабинет, он позвал хорошенькую секретаршу. Вместе с пачкой презервативов он достал и белый пакетик. Принюхиваясь к запаху пепла, владелец ресторана Сакума открыл сейф и положил пакетик с прахом на место вчерашней выручки, которую следовало сдать в банк. Студент Цудзии ехал в электричке. Поезд дернулся, студентка, с кожей белой, как лилия, своей крепенькой задницей прижалась к нему и раздавила пакетик. «Вот бы на ней жениться!» – как ни в чем не бывало подумал студент. Актер Такамура сунул пакетик в потайной карман, где он держал презервативы с усиками и гишпанскую мушку, и убежал на съемки.

Прошел месяц. Касахара Сэйити отправился в «Цаплю». Он сказал Юмико:

– Нужно бы тебе захоронить прах в храме.

– Мне? Я все вам отдала. Зачем он мне?

[1927]

Человек, который не умел улыбаться

Белесый цвет неба стал плотнее, его опрокинутая чаша стала походить на благородный фарфор. Из кровати я наблюдал за тем, как вода в киотоской реке Камогава окрашивается в утро.

Поскольку занятый в нашем фильме в главной роли актер должен был появиться на сцене театра всего через десять дней после начала съемок, уже неделю приходилось снимать до поздней ночи. Я был всего-навсего сценаристом, и потому моя роль сводилась к тому, чтобы вполне беззаботно глазеть на происходящее. Но губы у меня все равно обветрились, и я так уставал – глаза слипались даже при свете раскаленных юпитеров. В этот день я снова вернулся в гостиницу, когда звезды уже потухали.

Но рассветное небо развеяло усталость. Я почувствовал, что сейчас придумаю нечто замечательное.

Первое, что я вспомнил, была улица Сидзё. Вчера я обедал в европейском ресторане «Хризантема» возле Большого моста. Из зала, расположенного на третьем этаже, была видна покрытая весенней листвой гора Хигасияма к востоку от города. Надо же – горы, которые можно увидеть из самого центра Киото. Наверное, так это и должно быть, но я только что приехал из душного и плоского Токио, и эта листва как-то удивительно освежающе подействовала на меня. Потом я вспомнил витрину антикварного магазина. Там были выставлены маски. Это были старые театральные маски. Они улыбались.

– Наконец-то! Теперь я нашел то, что надо!

Пробормотав так, я настолько обрадовался, что тут же потянулся за ручкой и изложил свое прекрасное видение на бумаге. Я переделал заключительную сцену фильма. И написал для режиссера пояснительное письмо.

Пусть финальная сцена будет видением. Пусть мягко улыбающиеся маски заполнят экран. Мне все время хотелось придумать последнюю сцену в этом мрачном фильме такой, чтобы она вызвала хоть слабенькую улыбку. Но у меня ничего не получалось. Теперь же я скрою ужасную действительность под этими масками.

Я отправился с рукописью в студию. На пороге конторы лежала сегодняшняя газета. Буфетчица подметала стружки перед входом в бутафорскую.

– Отнесите это, пожалуйста, режиссеру прямо в спальню.

Фильм рассказывал про лечебницу для душевнобольных. Мне было тяжело смотреть, как каждый день перед моими глазами проходит их ужасная жизнь. Мне казалось, что фильму не хватает света. И я пришел к выводу, что отсутствие в фильме счастливого конца объясняется моим мрачным характером.

Поэтому я так обрадовался, когда на ум пришли эти маски. Мне стало легче от того, что в финальной сцене больные – все до единого – наденут улыбающиеся маски.

Стеклянная крыша павильона позеленела. Остатки ночи растворялись в исходившем с небес свете. Я успокоился, вернулся в гостиницу и крепко заснул.

Человек, которого отправили покупать маски, вернулся в студию в одиннадцать вечера.

– С самого утра мотался на машине по игрушечным магазинам, но так ничего путного и не нашел.

– Дайте посмотреть, что вы там принесли.

Открыв пакет, я тут же понял, что маски никуда не годятся.

– Вот это, что ли?

– Это. Ерунда, правда? Я думал, что этих театральных масок где угодно – навалом. Мне казалось, что раньше я их всюду видел, а теперь вышло, что их нигде нет.

– Я представлял себе приблизительно такие же маски, как в театре Но. Только если сами маски не будут произведением искусства, зрители просто засмеют нас.

Я взял в руки шероховатую маску из папье-маше и почувствовал, что готов расплакаться. «На экране эта раскрашенная маска будет смотреться как грязно-серая. Маска должна быть белой и блестящей, она должна нежно улыбаться…»

Красный язык вываливался из бурых щек… «Мы сейчас красим маску в белый цвет».

Съемки остановились. Режиссер вышел из больничной палаты и рассмеялся нам в лицо. Завтра надо снимать финальную сцену, но где найти столько масок? Пусть маски из папье-маше не годятся. Но если нельзя к завтрашнему дню найти старые, тогда он будет снимать маски из целлулоида.

– Если мы не можем найти настоящие театральные маски, тогда лучше от этой идеи отказаться совсем, – сказал человек из репертуарного отдела. Наверное, он сказал так, видя мое отчаяние.

– Может, попробуем еще разок? Еще только одиннадцать, магазины в Кёгоку еще открыты.

– Ну вот и отправляйся.

Мы поехали на автомобиле по набережной Камогава. Яркие окна университетской больницы на другом берегу отражались в воде. Я и представить себе не мог, что за бесконечными окнами мучается столько людей. Мне пришло в голову, что, если мы не раздобудем маски, тогда можно будет снять освещенные окна психушки.

Мы обходили магазины игрушек в Кёгоку. Они уже начинали закрываться. Ничего подходящего. Мы купили двадцать дурацких масок – круглые лица из папье-маше. Они были вполне симпатичными, но к искусству отношения не имели. Улица Сидзё уже засыпала.

– Давай заглянем сюда, – сказал мой спутник и свернул в проулок. – Здесь полно магазинов, которые торгуют старыми буддийскими вещами. Может, и маски у них есть.

Но ни один магазин уже не работал. Передо мной были только закрытые двери.

– Приду сюда завтра к семи. Мне все равно не заснуть.

– Я тоже пойду. Разбудите меня.

Я попросил разбудить меня, но этот человек ушел один. Когда я проснулся, сцену с масками уже начали снимать. Масок было пять. Они были старыми. По моему замыслу этих масок должно было бы быть штук двадцать или тридцать, но, глядя на мягкие улыбки этих, я все равно соприкоснулся с чем-то настоящим и пришел в себя. Мне стало казаться, что я выполнил свой долг перед душевнобольными.

– За маски запросили слишком много, мне пришлось взять их напрокат. Будьте осторожны. Если мы испачкаем их, назад уже не отдашь, придется платить.

Актеры помыли руки и, прикасаясь к этому сокровищу лишь кончиками пальцев, стали разглядывать маски.

Как это ни странно, но после окончания съемки на щеке одной из масок оказалось коричневое пятно от масляной краски.

– Если ее помыть, она вся облупится.

– Покупаю!

Мне и правда хотелось купить маску. Мне мнилось, что в чудесном будущем, когда мир станет прекрасным и гармоничным, у всех людей будут точно такие же добрые лица.

Вернувшись в Токио, я немедленно отправился в больницу навестить жену. Дети примеряли маску и счастливо смеялись. Наконец-то я был доволен хоть чем-то.

– Папа, теперь ты надень!

– Нет.

– Ну надень!

– Нет.

– Ну надень, пожалуйста!

Младший сын поднялся на ноги и попытался напялить на меня маску.

– Перестань!

Жена выручила меня.

– Давайте-ка я надену.

Дети смеялись, я побледнел: «Что вы делаете? Она же больна!»

Было жутко смотреть на смеющееся лицо, покоившееся на больничной подушке.

Когда жена сняла маску, дыхание ее было тяжелым. Но не в этом дело. Когда она сняла маску, лицо ее стало некрасивым. Я смотрел на это неприятное лицо, по коже побежали мурашки. Я впервые увидел жену такой. После того, как она на пару минут накинула на себя прекрасную, мягкую улыбку, ее настоящее лицо показалось мне ужасным. Даже не ужасным, а каким-то ужасно несчастным. Из-под прекрасной маски глядела жалкая человеческая жизнь.

– Папа, надень!

– Теперь твоя очередь!

Дети не хотели угомониться.

– Нет.

Я встал. Если я сейчас надену маску, то потом жене станет казаться, что на самом-то деле я похож на дьявола. Прекрасная маска внушала мне ужас. Я боялся того, что всегда улыбавшееся лицо жены было просто маской. Что ее милая улыбка была неким произведением искусства. Так мне стало казаться.

К черту маски! К черту искусство!

Я написал на бланке для телеграмм: «Вырежьте сцену с масками».

Потом разорвал телеграмму на мелкие кусочки.

[1929]

Улыбка ночного города

Я остановился как вкопанный. С того времени, как магазин «Хакухин» закрыл двери в положенное для переулков Уэно время, прошло уже около двух часов. Я остановился перед двумя палатками, торговавшими пиротехническими забавами и очками. «Хакухин» остался за спиной. Я слушал шуршание подошв поздневечерней толпы и остро ощущал какую-то робость перед этим разрастающимся внутренним пространством, окаймленным магазином и палатками. Растворяясь, водянистые, мутные тени припозднившихся пешеходов сливались с ночью. Обрывки бумажек на земле становились еще белее. Вот отъехала еще одна повозка со сложенной на ней палаткой. На пиротехническом прилавке – обнаженные палочки бенгальских огней. В цветных пакетах – «пионы», «цветочные повозки», «мины». В цветных коробках – «снежно-лунные цветы», «трехцветная сосна». Ряды красных упаковок. Рядом – очки для стариков и близоруких, с темными стеклами, с цветными оправами, с оправами золотыми, из серебра, меди, нержавейки и черепахового панциря. Бинокли, фланельки, очки для подводного плавания, лупы… Но все это не интересовало меня.

Пиротехническая палатка и «Оптика» располагались ровно в трех шагах друг от друга. Покупателей не было, и продавцы уселись на корточки в узком пространстве между киосками. При этом продавец «Оптики» расположился в двух шагах от своего прилавка, а юная продавщица бенгальских огней – в одном. Она взяла с собой стул, он – беззаботно оставил свой за прилавком.

Чуть раскачиваясь на широко поставленных ступнях, мужчина сидел на корточках, прочно опираясь левым локтем о колено, которое и принимало всю тяжесть верхней части его тела. Правая же его рука сновала по черной земле, быстро выводя носком женского башмачка какие-то иероглифы.

Продавщица внимательно читала его колонки. Она сидела на низеньком стуле, подошвы деревянных сандалий высоко возносили чуть расставленные коленки. Передник провисал между ними, она склонилась так низко, что ее грудки упирались в колени, охваченные руками, а повернутые вверх круглые ладошки лежали на ступнях. Ее яркое кимоно было слегка засалено, прическа сбилась набок. Из-за того, что грудь была прижата к коленям, ворот ее кимоно прилип к коже, приобнажая шею.

Собственно говоря, я остановился как вкопанный, увидев работу этого башмачка. Я видел этих людей, но написанное на земле разобрать не мог. Мужчина из «Оптики» не давал себе труда стереть написанное – он продолжал методично выводить новые иероглифы поверх старых. Это не мешало девушке вникать в их смысл. С концом каждого предложения они невольно отрывали глаза от земли и смотрели друг на друга. Но лица и губы их не успевали обменяться улыбкой или же словом – девушка снова тупила глаза, а мужчина принимался писать. Девушка была из бедной семьи – узка в поясе, пальчики тонкие, но зато она выдалась ростом против положенного ей по возрасту.

Когда на земле появилось очередное предложение, девушка вдруг заерзала и попыталась левой рукой перехватить башмачок. Мужчина отдернул руку. Глаза их встретились. Это было так странно – ни слова. И ничего нового не изобразили их лица. Рука девушки вернулась в исходное положение на ступне. Отдергивая руку, мужчина покачнулся, но потом широко расставленные пятки снова вдавились в землю. Он продолжал писать. На сей раз, не дожидаясь, пока он выведет очередной иероглиф, девушка молнией выметнула левую руку, но мужчина оказался еще проворнее. Она вернула свою руку обратно, но вдруг увидела – вверх и по диагонали – меня. Я не был готов к такому повороту взгляда. Она невольно улыбнулась мне. Я ответил ей такой же невольной улыбкой.

Ее улыбка пронзила меня. Она проникла в меня, и я ответил улыбкой. И это было хорошо.

Мужчина проследил за направлением девичьего взгляда и увидел меня. Он делано улыбнулся, но тут же его лицо приняло злобное выражение. Я побледнел. Девушка потянулась левой рукой вверх, как бы желая поправить прическу. Рукав заслонил ее лицо. И тут мгновенным выпадом она снова попыталась вырвать башмачок. Мне не понравился брошенный мне недружелюбный взгляд, я почувствовал неудобство от того, что похищаю чужие тайны. И я ушел.

О мужчина, торгующий очками! Мне понятно твое недовольство. Не знаю, видел ли ты девичью улыбку или нет. Наверное, она предназначалась именно тебе. Но я похитил ее с твоего прилавка. Ты был так увлечен своими иероглифами, что твое лицо казалось безразличным, даже когда ваши глаза встречались. Но ее улыбка предназначалась именно тебе. И если бы не мое присутствие, именно ты ответил бы ей такой же улыбкой. Но, увидев мою невинную улыбку в ответ на такую же невинную улыбку девушки, которую я успел похитить до того, как отец или старший брат проводит ее домой, ты ответил мне улыбкой недоброй. Скажу привычными тебе словами: глаза твои затуманены, взгляд твой косит. Но завтра снова настанет вечер, и послезавтра снова настанет вечер. И я желаю тебе, чтобы твой башмачок неустанно выводил иероглифы и пробурил бы землю насквозь.

О девушка, торгующая бенгальскими огнями! О моя милая левша! Может быть, тебе это и все равно, но только не смотри так пристально в глубь того колодца, который выроет своими башмачными иероглифами этот мужчина. А не то закружится голова и ты упадешь. Я не знаю, что лучше – упасть или нет. Но самое лучшее – последовать за повозкой пришедшего за тобой отца и идти по заснувшим улицам, вспоминая о мужчине, который торгует очками. А как насчет того, чтобы поджечь разом все чудесные салюты с твоего прилавка и устроить великолепный огненный праздник на улицах безлюдного города? И тогда твой торговец очками подпрыгнет от удивления и растворится в воздухе.

[1927]

Серебряная дорога

1 сентября 1924 года.

– Ну что, бабка, пошли?

Промышлявший нищенством и весьма сообразительный мужчина по имени Кэнта достал из мусорного бака рваный армейский ботинок.

– А ты знаешь, что устраивает на Рождество ихний бог? Вот ты спишь, а он тебе в ботинок подарок ложит. И так каждый год. Видала, сколько сейчас носков в магазинах?

Произнося эту речь, Кэнта переворачивал ботинок и так и сяк, выбивая из него пыль.

– Может, в этом ботинке целый клад запрятан. Ну там монеты разные – и сто иен, а может, и тыща.

Земля еще не просохла. Прислонившись к забору, бабка вертела в руках красный гребешок.

– Это, наверное, девушка.

– Чего?

– Девушка, говорю, гребешочек-то обронила.

– Это точно.

– Лет шестнадцать ей. Да я тебе этот гребешочек уже показывала.

– Хватит тебе о дочке вспоминать. Покойница она уже.

– Сегодня ровно год, как померла.

– И ты потащишься туда? Туда, где склад был?

– Пойду туда и гребешочек по речке пущу. Чтобы душа ее успокоилась.

– Чем про нее думать, лучше бы вспомнила, как сама молодая была. А я, между прочим, очень тебя вчера дожидался. Вернулся, на второй этаж поднялся. Людишек из нашего тряпья выгнал. После них там тепленько было. Лежу, бока грею, тебя дожидаюсь. А тут ты со своим гребешочком – ревешь. Мы с тобой уже почти год вместе попрошайничаем. Вот бы ты помолодела – тогда и пожениться можно. А уж потом хоть и помирай. А мне тут одна молодуха мармеладу дала. Тебе ведь еще и пятидесяти нет?

– Пятьдесят шесть мне. А мужу, покойнику, на два года меньше было. Послушай, я сон видела. Там, на вещевом складе, все на свете покойники собрались. Тьма их. По длинному-длинному мосту идут. В рай, значит, направляются.

– Я бы тоже пошел. Сегодня сладкое сакэ пить буду. А когда к складу пойдем, я тебе левый ботинок дам. А правая нога и так у тебя в порядке.

Кэнта сунул ногу в ботинок, потом отряхнул бабкину спину.

Первого сентября 1923 года в Токио случилось страшное землетрясение. Вся семья бабки погибла при пожаре на складе. Она поселилась в бараке возле парка Уэно. Жилье было предоставлено токийским муниципалитетом.

Умненький нищий Кэнта кормился в Уэно. В неразберихе, возникшей после землетрясения, он сумел доказать, что является пострадавшим от землетрясения, и стал получать одежду и пропитание от властей. Когда всех этих попрошаек выселяли из бараков, Кэнта переговорил с бабушкой, и она выдала его за младшего брата своего покойного мужа. Однако муниципалитет вовсе не собирался вечно кормить вполне трудоспособного мужчину. Да и сам Кэнта обладал от природы склонностью к кочевому образу жизни. Так что через пару месяцев он из барака ушел.

Что до бабушки, то она не смогла расстаться с Кэнта. Она как-то прикипела к нему. Они стали бродяжничать на пару. Во время землетрясения выгорела половина Токио. Они переселялись из одних руин в другие. Они и были их домами.

В этот день на место прежнего вещевого склада прибыли посланцы императора. Премьер-министр, министр внутренних дел и мэр Токио произнесли прочувствованные слова. Иностранные послы возложили венки. В 11:58 движение транспорта приостановилось. В стране была объявлена минута молчания.

Пароходы, прибывшие из Иокогама, курсировали по реке Сумидагава до вещевых складов. Таксисты выдвинулись туда же. Религиозные организации, Красный Крест, христианская женская школа прислали отряды волонтеров.

Открыточные магазины рекрутировали бродяг, чтобы они торговали фотками разрушений и обезображенных трупов. Киностудия прислала оператора с высокой треногой. Господа меняли серебро на медь, чтобы было сподручнее подавать милостыню.

Молодые люди в униформе поддерживали порядок на подъездах к складу. На соседних бараках были вывешены траурные полотнища. Вода, печенье, яйца вкрутую и лед – все это раздавалось бесплатно.

Эпилог прошлогодней трагедии: толпа из десятков тысяч людей. В том числе и Кэнта с бабушкой. Соединив руки, они поднимают их вверх. Перед высокими воротами, увитыми крепом с белыми полосами, Кэнта снял левый ботинок и отдал его бабушке. «А правый пусть на мне будет. А то совсем босому неудобно как-то».

Они стали протискиваться по огороженной дороге через стену животов и очутились перед колумбарием. Над головами стремительно сгущались сумерки.

– Бабка, гляди, гляди скорее. Это же деньги, деньги! Денежный дождь!

И вправду, когда венки и цветы увеличились с их приближением в размере, даже ноги похолодели – они шли по деньгам.

– Что это?

– Неужели?

Люди втягивали головы в плечи. Деньги. Земля была усыпана ковром из медных и серебряных монет. Они шли по нему. Перед колумбарием вырос целый холм денег. Не в силах добраться до самого колумбария, люди бросали и бросали деньги через головы. Они падали в толпу, как град.

– Бабка, поняла, что делать нужно? Смотри у меня! – Голос у Кэнта срывался. Пальцами левой ноги он схватил несколько монет и опустил их в свой просторный правый ботинок.

По мере приближения к колумбарию холодная от денег дорога превращалась в раскаленную – от трения бесконечных подошв о монеты.

Едва передвигая свои отяжелевшие ботинки, они добрели до пустынного берега широкой реки. Уселись на корточки под оцинкованной крышей какого-то навеса и удивились: пароходов на ее глади было – как днем.

– Вот теперь и умереть можно. По серебряной дорожке прошлись! Только ноги все сбил – будто в аду по гвоздям шел.

Кэнта был бледен, зато щеки бабушки алели по-молодому.

– Я так волновалась, так волновалась. Словно девочка какая. Смотрю на тебя – по серебру ступает! А меня за подошву будто мужик какой своими зубищами покусывал.

Бабушка сняла ботинок с левой ноги. Кэнта только взглянул да как закричит:

– Ну ты даешь! Одного серебра набрала!

– А чего? Медь только дураки подбирают!

Кэнта внимательно посмотрел на бабушку.

– Здорово! В этой толпе, где и своих-то ног не увидишь, серебро от меди отличить! А у меня совсем пальцы отнимаются. Десяток монет подобрал – и все, не сгибаются. А баб ничего не берет.

– Перестань, посчитай лучше.

– Пятьдесят сэн, шестьдесят, восемьдесят, девяносто, одна иена и десять сэн, двадцать одна иена и тридцать сэн. И это еще не все!

– Совсем про дочкин гребешок позабыла. Вот он у меня, за пазухой.

– Давай бросай в воду.

– Я его в ботинок положу. И по воде пущу.

Бабушка по-девичьи широко размахнулась и бросила ботинок в реку.

– Кэнта, давай завтра досчитаем. Сакэ купим. И окуньков возьмем. Нашу свадьбу отпразднуем. Решено? Чего молчишь, негодник?

Ее глаза засветились молодостью.

Ботинок нагрузился водой и пошел ко дну. Гребешок всплыл и тихо поплыл по реке.

[1930]

Слепец и девочка

Каё не понимала, зачем она водит за руку этого человека по совершенно прямой улице, которая упирается в железнодорожную станцию – ведь он был в состоянии вернуться домой сам. Понимать-то не понимала, но только в какой-то момент эти проводы сделались ее обязанностью.

Когда Тамура пришел к ним в первый раз, мать сказала: «Каё, проводи его до станции».

Они вышли из дому. Через какое-то время Тамура переложил свою длинную палку в левую руку, стал водить правой, чтобы найти Каё. Когда она увидела, как он беспомощно шарит где-то сбоку от нее, Каё покраснела, и ей пришлось взять его за руку.

«Спасибо. Ты еще такая маленькая», – сказал он тогда.

Каё тогда подумала, что ей придется сажать его в поезд, но, взяв купленный ею билет, Тамура решительно направился прямо в сторону контролера, оставив в ее ладони монетку. Подойдя к поезду, он пошел вдоль него, легко постукивая пальцами по окнам, пока не дошел до дверей. Его движения выдавали уверенность. Каё облегченно вздохнула. Когда поезд тронулся, она улыбнулась. Ей показалось таким удивительным, что его пальцы были зрячими.

А вот еще. Ее старшая сестра Тоё была освещена закатным солнцем – она сидела на постели возле окна и красилась. «Догадайся-ка, что там отражается в зеркале?» – спросила она Тамура.

Даже Каё было понятно, что она сказала глупость. Что там может отражаться, кроме ее же лица?

Тоё спросила так потому, что залюбовалась своим отражением. Ее голос обвивал мужчину. На самом-то деле она хотела сказать: посмотри, хоть я так прекрасна, а ведь как добра с тобой!

Тамура молча подошел к ней, кончиками пальцев провел по зеркалу. Потом вдруг обеими руками взялся за зеркало и чуть повернул его.

– Что ты делаешь?!

– Посмотри, в зеркале отражается лес!

– Лес?

Сестра, словно зачарованная, нагнулась к зеркалу.

– Видишь, солнце освещает лес.

Тоё подозрительно посмотрела на водившего пальцами по стеклу Тамура. Резко рассмеявшись, она вернула зеркало в прежнее положение и сосредоточенно отдалась прежнему занятию.

Но вот Каё удивилась по-настоящему. Лес в зеркале привел ее в изумление. Тамура говорил правду: верхушки деревьев плавали в дымчатом лазоревом свете, исходящем с запада. Свет падал на подвяленные осенью крупные листья снизу, и они просвечивали теплом. Тихий вечер бабьего лета. Но его отражение в зеркале было совсем другим. Из-за того, что зеркало не могло передать мягкость света, будто бы рассеиваемого тонким шелком, отражение пугало глубоко затаившимся хладом. Будто смотришься в озеро. Хотя Каё привыкла смотреть на лес из окна, она его не видела по-настоящему. Слепец открыл ей глаза. Неужели Тамура и вправду может видеть лес? Ей хотелось спросить его, видит ли он разницу между самим лесом и его отражением. Его пальцы вдруг испугали ее. А потому, когда по дороге на станцию он взял ее за руку, ей стало еще страшнее. Но потом страх забылся – ведь ей приходилось провожать Тамура всякий раз, когда он приходил к сестре.

– Где мы? Это лавка зеленщика?

– Это уже похоронная контора?

– До магазина одежды еще не дошли?

Пока они шли этой привычной дорогой, Тамура – то ли в шутку, то ли всерьез – задавал ей такие вот вопросы. Слева были: табачная лавка, стоянка рикш, обувной магазин, лавка корзинщика, столовая. А справа – пивная, магазин носков, забегаловка с горячей лапшой, заведение, где подавали суси, посудная лавка, парфюмерия, зубной врач…

Со слов Каё Тамура сумел в точности запомнить очередность этих заведений на всем их пути, проходившем через несколько кварталов. А потом они придумали такую игру – угадает ли он, мимо какого магазина они сейчас проходят. А когда открывалось что-нибудь новое – мебельный магазин или ресторан, – Каё обязательно извещала о том слепого. Каё догадывалась, что Тамура придумал эту не слишком интересную игру для того, чтобы развлечь ее во время скучной прогулки. Но все-таки ей было удивительно, что слепой может знать, где они находятся. Потом она привыкла и к этому.

И тем не менее… Это было, когда ее мать уже заболела. На обратном пути Тамура спросил:

– Это ведь похоронная контора? Скажи мне – есть ли в витрине искусственные цветы?

Каё будто кипятком ошпарили. Она пристально взглянула на Тамура.

Он же, как ни в чем не бывало, спросил:

– У твоей сестры глаза красивые?

– Да, красивые.

– Самые красивые на свете?

Каё промолчала.

– Красивее, чем у тебя?

– Почему вы спрашиваете?

– Почему? Потому что муж твоей сестры был слепым. Потому что после его смерти она имела дело только со слепыми. Потому что ваша мать – тоже слепая. Поэтому Тоё и решила, что ее глаза – самые красивые.

Почему-то Каё запомнился этот разговор.

«Проклятие слепоты падает на три колена», – частенько со вздохом повторяла Тоё так, чтобы мать могла слышать ее. Она боялась рожать от слепого. Вряд ли ее ребенок будет слепым, но она боялась того, что, если это будет девочка, она снова выйдет замуж за слепого. Сама она вышла замуж за слепого потому, что ее мать была слепой. Среди зрячих у нее знакомых не водилось. А потому она боялась, что ее зять окажется зрячим. После того, как муж Тоё умер, мужчины зачастили к ней. Но только все они были слепыми. Слух о ней передавался только между слепыми. Все в доме были почему-то уверены, что, если продать тело зрячему, это тут же станет известно в полиции. Деньги на содержание слепой матери должны были приходить только от слепых.

Один из них и привел с собой Тамура. Он был не как все – молодой богач, пожертвовал уйму денег на школу для слепоглухонемых. Так получилось, что Тоё стала принимать только его одного. Она считала его за полного идиота. Он же, пребывая во всегдашней меланхолии, любил поговорить с ее матерью.

И вот мать умерла. Тоё сказала: «Ну вот, слепых больше нет. Мы свободны».

Вскоре в доме появился повар из европейского ресторана неподалеку. Он был ужасен. Видя его, Каё сжималась от страха. Потом Тоё распрощалась с Тамура. Каё вышла провожать его в последний раз. Когда поезд стал набирать ход, Каё ощутила пустоту – будто жизнь ушла из нее. Она дождалась следующего поезда. Она не знала, где живет Тамура. Но она столько раз держала его за руку и шла вместе с ним! Ей казалось, что она знает дорогу к его дому.

[1928]

Материнское око

Я жил в горной гостинице на горячих источниках. В мой номер ворвалась трехлетняя дочка одного из постояльцев. Не говоря ни слова, она схватила со стола серебряную коробочку с карандашом и убежала.

Через какое-то время в комнату вошла горничная.

– Это ваш карандашик?

– Был мой. Да только я его подарил малютке.

– Мы обнаружили его у ее няни.

– Наверное, она отобрала у девочки карандаш. Но я подарил его ей.

Горничная рассмеялась. Выяснилось, что карандаш был обнаружен на самом дне дорожной корзины няньки. Причем все вещи в этой корзине были ворованные. Например, принадлежащая постояльцу коробка для визитных карточек, нижнее белье хозяйки, деревянный гребень и заколка горничной, несколько банкнот…

Где-то через пару недель горничная вновь обратилась ко мне: «Такого ужаса у нас никогда еще не случалось. Эта нянька опозорила всех нас!»

Клептомания няньки становилась все тяжелее. Поскольку она покупала в деревенской лавке какие-то умопомрачительные наряды, оттуда дали знать в гостиницу. Хозяйка поручила горничной допросить няньку. «Она мне и говорит – ну, если так, лучше я сама с хозяйкой поговорю. Сказала так и убежала. Она имела в виду, что, как же, буду я какой-то там горничной душу открывать!»

Согласно словам горничной, нянька сидела перед хозяйкой, вертела головой и беспечно рассказывала, как и что она похищала. Выходило, что у гостей и хозяев она похитила вещей и денег на общую сумму около 150 иен. «Говорит, нашила себе разных там кимоно, а потом погрузила свою маменьку в авто и отвезла в больницу».

Когда управляющий отвез няньку домой, родители приняли ее со спокойствием и без ругани.

Сразу после того, как исчезла прелестная нянька, съехал и я. Наш конный экипаж нагнал автомобиль – будто стрела пронзила зеленый наряд леса. Возница свернул на обочину. Машина затормозила. Из нее выскочила разнаряженная нянька. Она подбежала к экипажу и прямо закричала от радости: «Вот здорово, что я вас встретила! А я как раз мать везу к доктору в город! У нее один глаз почти ничего не видит! Перебирайтесь-ка к нам, я вас до станции подброшу».

Я спрыгнул на землю. Лицо няньки светилось от радости. Сквозь окно автомобиля белела наглазная повязка ее матери.

[1928]

Молитвы на родном языке

1

Китани читал книгу по лингвистике. Американский ученый доктор Раш сообщал следующие факты.

Был такой итальянец – профессор Скандила. Он вел занятия на итальянском, французском и английском. Умер от тропической лихорадки. В тот день, когда он заболел, он разговаривал только по-английски. В разгар болезни – только по-французски. С приближением смерти стал говорить только на родном итальянском. Температура и все такое – он делал это совершенно бессознательно.

У одной женщины наступило временное помутнение рассудка. В самом начале помешательства она говорила на ломаном итальянском. Когда ей стало совсем худо, заговорила на французском. Когда стало чуть полегче, перешла на немецкий. И только когда стала совсем выздоравливать, вернулась к родному итальянскому.

А еще в книге говорилось про пожилого лесничего. Ему пришлось жить в Польше только в детстве. После этого он переселился в Германию. В течение 34 лет он не только не разговаривал по-польски, но даже ни одного слова на родном языке не слышал. Можно сказать, что язык своего детства он полностью позабыл. Но в один прекрасный день, находясь под наркозом, он целых два часа бредил, молился и распевал песни по-польски.

Следующую историю поведал доктору Рашу его знакомец, по национальности немец, который был пастором в лютеранской церкви города Филадельфия. В южной части города проживала колония престарелых шведов. Они переселились в Америку уже пять или шесть десятков лет назад, и с тех пор им редко предоставлялась возможность поговорить на родном языке. Никто из посторонних и не думал, что они способны разговаривать по-шведски. Но когда старики стали умирать, то перед кончиной все они как один читали свои детские молитвы – будто бы память детства оживала в них.

Вот такие лингвистические данные. И о чем интересном способны они сообщить нам?

Психолог вам ответит: «Это частный случай изменений, произошедших в механизме памяти».

Однако человек, читавший эту книгу, обладал более чувствительным складом души, и ему хотелось более человеческого ответа на вопрос, почему старик перед своей кончиной обречен прочесть молитву на родном языке.

Что такое слова? Это всего лишь знаковая система. А что такое родной язык?

«Появление разных языков обусловлено тем, что одно примитивное племя желало скрыть от другого племени свои секреты».

Есть книжки, в которых утверждается именно это. И что тогда получается? Человек повязан по рукам и ногам своим древним изобретением. И он вовсе не собирается выпутываться из этих сетей. Наоборот – только благодаря этим путам и жив человек. Но своими древними предрассудками человек оказался привязанным к стволу истории настолько крепко, что от него одни косточки остались. И если распустить узел – этот, с позволения сказать, скелет рухнет на землю. И стариковская молитва служит тому подтверждением.

Когда Китани читал книгу, нет, вернее будет сказать – и даже тогда, когда он читал эту книгу, – он думал о Каёко. «Каёко для меня – это нечто вроде родного языка для других людей».

2

«Грудь у него не такая выпуклая, как у голубя, а вот размах крыльев – точно такой же». Это он о кузнечике. Открыв глаза, Китани прошептал именно так. Ему привиделся огромный кузнечик.

А что там в этом сне было раньше, вспомнить не удавалось. В общем, хлопая огромными крыльями, кузнечик подлетел к его уху. Даже не к уху – щеки коснулся. Китани было совершенно ясно, что он прилетел научить его, как следует расстаться с Каёко. И уже через секунду он шел по дороге к родной деревне. Китани знал, что это был именно он. Вдоль дороги были посажены редкие деревья. Похожий на голубя кузнечик коснулся крылом щеки Китани. При этом он не издавал никаких звуков. И, как ни странно, Китани ощутил это прикосновение как приобщение к великой мудрости. Будто бы ему удалось прикоснуться к какой-то религиозной Истине. То есть он воспринял кузнечика как посланца Истины. И с точки зрения этой Истины ему следовало попрощаться с Каёко. Именно об этом возвещал похожий на голубя кузнечик.

Поняв это, Китани устремился по молочно-белой дороге, будто кто-то преследовал его. Как только кузнечик исчез, он открыл глаза.

«Грудь у него не такая выпуклая, как у голубя, а вот размах крыльев – точно такой же».

Пахли белым стоявшие у изголовья туберозы. Июльский цветок – кузнечику стрекотать еще рано. Так отчего же ему приснился именно кузнечик? Или в прошлом произошло нечто, что связало Каёко и кузнечика?

Когда они с Каёко жили в пригороде, им, безусловно, доводилось слышать стрекотание кузнечиков. Во время прогулок они наверняка видели, как те выпрыгивают из травы. Но только все равно непонятно, почему это кузнечик должен ассоциироваться с Истиной?

Вот такой сон. Но только докопаться в своем подсознании до какого-то там кузнечика Китани не мог.

Просторная комната деревенского дома. Над оконцем – ласточкино гнездо. Китани забрался в гнездо и дрожит там. Но непонятный страх гонит его прочь из убежища. Вдруг откуда ни возьмись – длинный бамбуковый шест. Китани спускается по нему в сад. За ним гонится мужчина. Китани выбегает через заднюю калитку. Это дом его деда.

За калиткой оказался крошечный мальчонка в монашеских одеждах. Размахивая таким же крошечным веником, он преграждает ему путь в амбар.

– Сюда нельзя, нельзя, здесь не спрячешься!

– А где спрячешься?

– В баню беги, в баню!

– Почему?

– Скорее, скорее, больше нигде не спрячешься!

Мальчишка стаскивает с него одежду. Китани же боится того, что мужчина найдет одежду, но пролезает через окошко в баню. Сжимается в бочке, окутывается паром – жжет кожу. Это Каёко коснулась его. Она спряталась там еще раньше. Кожа у нее лоснится, будто маслом намазана. Но в бочке вдвоем им не поместиться.

– Нельзя, здесь нам нельзя. Если дядька найдет нас, что мы скажем? Что он скажет?

Китани проснулся, ощущая кожей прикосновение Каёко и ужас.

Вышитая золотыми нитками подушка жены искрилась. Утреннее солнце добралось до нее. Он коснулся жены. Она была в длинной спальной рубашке. Она не имела отношения к его сну.

А кто этот мужчина, который гнался за ним, чтобы убить? Это, конечно, муж Каёко или ее любовник. Но у нее до Китани не было мужчины. В таком случае это мог быть только мужчина, с которым Каёко познакомилась после него. Когда они расставались, у нее не было любовника. Поэтому Китани не мог знать его, не мог видеть. И все-таки почему этот мужчина гнался за ним?

Насколько же он любит себя – ревновать ее… И только сейчас этот несчастный кузнечик дал знать ему: прощание. «Каёко для меня – это все равно что родная речь для других людей».

3

– Можно войти?

Удивительно, что дядя Каёко пришел к нему.

– Каёко прислала такое странное письмо, вот я и пришел поговорить с ней.

Дядя подозрительно смотрел на жену Китани. Она разливала чай.

– Если она дома, может, позовете ее?

– Кого, Каёко?

– Да.

– Я понятия не имею, где она.

– Мне непонятно, что происходит. Поэтому я решил ничего не скрывать и приехал сюда.

Дядя достал из-за пазухи письмо. Оно было адресовано в префектуру Кагава. То есть из-за этого письма дядя приехал сюда, почти что в Токио, из далекого Сикоку – именно там родилась Каёко. В обратном адресе был указан дом Китани. Он взглянул на штемпель – письмо действительно было отправлено с почты в Атами, где он жил.

– Так что же она все-таки пишет?

– Взгляните.

«Дорогой дядюшка! Все заботы о себе я поручаю Китани. И себя саму, и свои похороны. Извините, что на родную деревню я не оставляю ничего. В случае необходимости встретьтесь с Китани и расспросите его. Он Вам что-нибудь да расскажет. Китани Каёко».

Абсурд какой-то. Как это Каёко удалось прознать, где он живет? Это она специально отправила это письмо, чтобы…

На второй день после визита дяди Каёко некий рыбак обнаружил в море возле мыса два трупа. Он увидел утопленников со стометровой скалы. Словно дохлые рыбины на дне аквариума. Наступало лето, вода была на удивление прозрачной.

Услышав про утопленников, Китани тут же подумал про Каёко. И оказался прав.

Каёко выбрала его Атами, чтобы покончить самоубийством именно здесь.

Лицо мужчины не выражало ровным счетом ничего. Словно рыба. Именно этот мужчина ревновал ее. Даже перед смертью.

С приближением смерти память слабеет. Разрушение начинается с памяти о недавнем. И когда некроз памяти достигает своего предела, что-то вспыхивает, чтобы сгореть навсегда. Последняя молитва. На пороге смерти Каёко вспоминала не нынешнего возлюбленного, а свою первую любовь – то есть именно лицо Китани пожар забвения пожрал последним. Наверное, так. Наверное, это и было ее последним видением. Идиотка. Раздражение смешалось со злобой. Китани захотелось пнуть ее труп. «До самой смерти она была одержима этим древним привидением. Всего-то два года мы пробыли с ней вместе, а она так и не сумела избавиться от меня. Сама себя сделала рабыней. Рабыней своей последней молитвы».

Это он сказал дяде Каёко. А может быть, и себе самому.

[1928]

Внучка самурая

В полуденной тишине, вобравшей в себя отраженное гладью купальни едва заметное трепетание июньских листьев, до художника доносились женские разговоры. Обычная болтовня мамок, похвалявшихся своими малютками, которых они прижимали к лягушачьим животикам.

– А мой-то маленькие игрушечки ну прямо ненавидит. Я мужу и говорю – вот он сейчас уже пойдет скоро, надо в дом попросторнее переезжать, а то он нам такое устроит!

– Вот молодец! Если для него дом – точно игрушка, он прямо чертенок какой-то. Таким героем станет – почище Янагава Сёхати вырастет!

– Что вы такое говорите в наш просвещенный век?

– А мой-то малыш какой странный! Он и газеты любит, и книжки с картинками. Дашь ему – так он часами смотреть готов!

– Вот чудо какое! А мой как увидит газету – тут же в рот тянет. Книжки тоже рвет и в рот пихает. И так со всем. Извелась прямо.

– А вот мой ничего в рот не берет.

– Какой красавчик! Может, он и кушать не любит?

Тут мамочки разом расхохотались – вроде бы по-свойски и дружелюбно, но на самом деле вполне картинно.

Уже одевшись, художник взглянул в сторону женской части купальни. В зеркале раздевалки он увидел трясущиеся груди – словно дохлые кальмары, головы младенцев – точно эти трясущиеся груди.

Дождь кончился – куча гравия сохла на обочине. На куче сидела белокожая девочка. На коленях она держала мольберт. Увидев художника, она прижала мольберт к груди и залилась румянцем.

«Это тот самый художник», – шепнула она, указывая подружкам в сторону его студии.

Художник не мог не оценить ее кокетства и взглянул на акварель: крытый соломой соседний дом. Впрочем, его больше заинтересовал цвет ее нежной груди, мягко приподнимавшей тонкое летнее платье. Босые ноги вырастали из гравия, словно стебли цветов.

«Ты должна показать мне свою картину», – художник коснулся рукой мольберта, который вдруг сам собою выпал из ее рук. Девочка закричала: «Мама! Мама!»

Художник вздрогнул и обернулся. У ворот дома напротив стояла та самая женщина с младенцем, которую он видел в купальне. Не поглядев в ее сторону, девочка встала на ноги – будто белый цветок пророс в его груди. Глядя на свой рисунок в руках художника, она съехала с насыпи. Мать скрылась за воротами. Подружки тоже вскочили. Они ждали, что скажет художник.

– Это ведь твоя мать была?

– Да.

– Похоже, что твой братишка стал читать газеты раньше, чем появился на свет.

Девочка стала утвердительно кивать головой – словно ласточка. Он улыбнулся и снова пошутил:

– У тебя в роду были самураи. Это так здорово!

Дело в том, что во время своих путешествий в баню рано или поздно он должен был обратить внимание на странную табличку на дверях девочкиного дома: «Окияма Канэтакэ, потомок самурая из княжества Датэ». Каждый раз он не мог сдержать горькой усмешки – вот ведь какое время настало: потомок самурая в этом скромном наемном домике под Токио… Единственное, что ему приходило в голову в связи с самураями, был фильм под названием «Янагава Сёхати», который он от скуки посмотрел во время деревенского отдыха. Поэтому, когда он понял, что слова о Янагава Сёхати, сказанные женщиной в бане, принадлежат жене потомка самурая, он рассмеялся во весь голос. Жизнь потомков самураев, эта жизнь, в которой младенец балуется газетами и книжками с картинками, стала ему слишком понятна. Жена потомка самурая вряд ли знала о предках мужа больше, чем можно было увидеть в кино. А эта девочка выпорхнула из своего родовитого дома, словно ласточка… Но ласточки таких шуток не понимают.

– С цветом ты поработала хорошо, но линия должна быть свободнее. Забудь, что у тебя в роду были самураи. – Он хотел сказать: ты только посмотри на линию своих растущих от живота персиковых ног! И на третью его шутку девочка рассмеялась – словно белый цветок.

– Если тебе нравятся картинки, приходи ко мне. У меня этих книжек с картинками – сколько хочешь.

– А сейчас можно?

Он утвердительно кивнул, и девочка решительно последовала за ним. Он шел, глядя под ноги, и, чтобы хоть как-то скрыть горькую усмешку, насвистывал какую-то песенку. Вдруг до него по-настоящему дошло, что и в этой девочке течет самурайская кровь. Все ее поведение свидетельствовало о том, что она хотела ощущать себя именно так. Собрать вокруг себя этих неопрятных девчонок и рисовать акварелью; заигрывать с художником и окликнуть мать; покинуть подружек и одной отправиться в его дом…

Художник грубо схватил ее за плечо, как будто хотел сокрушить ее самурайское прошлое.

– Я нарисую твой портрет.

– Правда? Вот здорово!

– Правда. Сегодня я нарисую тебя в этом белом наряде. Но ты, наверное, была на выставках и должна знать, что вообще-то художник не может по-настоящему хорошо нарисовать тело, если оно не нагое. И если ты не разденешься, как я смогу передать твою красоту? В следующий раз ты ведь будешь позировать мне голой?

Девочка кивнула, но лицо ее было испуганным – как у невесты. Он тоже вздрогнул – будто в него вонзили иглу. Он тоже показался себе самураем. Ведь он остался с ней вдвоем в студии, но ощутил в себе благородство воина. Хотя ему хотелось оскалиться и поглотить ее всю – начиная от стеблей ее ног. Словно тот малыш, который пожирал газеты.

[1929]

Зал ожидания третьего класса

Его присутствие в зале ожидания третьего класса на Токийском вокзале требует некоторых пояснений. Буду предельно краток и скажу лишь, что эта женщина назначила ему свидание именно там. Он возражал, заявляя, что третий класс не может иметь с ней ничего общего.

– Первый класс или даже второй – это нормально, там и специальная женская комната предусмотрена, но вот третий… Кроме того, там мы будем бросаться в глаза.

– Неужели я способна привлечь такое внимание?

Он принял ее скромность за чистую монету.

Он не принадлежал к тому сорту мужчин, которые бегут на свидание в зал ожидания третьего класса сразу по прибытии на вокзал. До пяти часов оставалось еще пятнадцать минут, и он привычно направился в зал пассажиров первого – второго классов. Там за небольшой выгородкой показывали видовой фильм об островах Мацусима. Тут он вспомнил про своего старинного приятеля из Осака и написал ему письмо. Бросив на ходу письмо в почтовый ящик, он отправился в зал третьего класса.

Никаких фильмов там не показывали. Вряд ли кто мог заподозрить здешних пассажиров в том, что они вдруг отправятся в Мацусима. Всюду стояли стайки провинциальных школьниц, которые, судя по всему, приезжали в столицу на экскурсию. Чтобы оставаться незамеченным, он уселся на скамейку за ними. На скамейке перед ним лежала островерхая соломенная шляпа с широкими полями – такие шляпы носят паломники. На шляпе были обозначены те семь мест, которые предполагал посетить паломник.

От этих уложенных в семь строчек иероглифов еще пахло тушью. Из-под черных одежд паломника высовывалось белое белье. На коленях провожавшего его монаха была развернута цветная карта святых мест острова Сикоку. Поглядывая в нее, паломник кивал в ответ на пояснения монаха. Огромные – скрывавшие даже брови – темные очки паломника как-то не вязались с его старческим обликом.

Глядя на новехонькую шляпу, наш герой думал о том, что она имеет мало общего с тем древним маршрутом, по которому путешествуют паломники не одну сотню лет. Неизвестно, какое дело паломнику до святых мест, но старик был, безусловно, счастлив, отправляясь в долгожданное путешествие. К пониманию счастья влюбленного радость старика вряд ли имела отношение; хотя, если вспомнить, разве его собственные дед с бабкой не совершили точно такого же паломничества? И в его собственных ушах разве до сих пор не звучит тот давний детский звук колокольчика в руке проходивших через их деревню паломников?

Он настолько разволновался в ожидании появления женщины, что никак не мог сосредоточиться.

Она же, похоже, является дамой весьма опытной в любовных делах – недаром решила, что в третьем классе они будут незаметнее…

Наверное, она делит мужчин на тех, кому следует назначать свидание в первом классе, и тех, кому – в третьем. И смеется над ними.

Далее ему в голову пришла идиотская фантазия, что вот сейчас она собралась встретиться с мужчиной второго разряда – и он прошел в зал ожидания первого – второго классов. Успокоившись, он отправился обратно, и тут его чуть не смяла толпа.

Полицейские вели паломника с монахом – они были арестованы.

«Вы полагаете, что я женщина, которая путешествует вторым классом. И в этом нет ничего удивительного, потому что я давным-давно изображаю из себя женщину именно второго класса. А вчера я по нечаянности проговорилась и назначила встречу в третьем. Я вернулась домой и призадумалась. И пришла к заключению, что те мужчины, которые держат меня за даму второго класса, мне больше не милы».

Он получил это письмо, когда, измученный бесплодным ожиданием, вернулся с Токийского вокзала домой.

Она делает вид, что презирает себя, но на самом деле зло смеется над ним. В любом случае, сам он не имеет никакого отношения к этой третьестепенной жизни. Именно поэтому от паломника с монахом у него и осталось такое романтическое впечатление.

И он никак не хотел поверить в то, что эти люди – просто переодетые преступники. Точно так же, как и в то, что эта женщина принадлежит к третьему классу.

[1929]

Родная сторона

При виде хозяина сдаваемого в аренду дома – мальчишки лет двенадцати или тринадцати – адвокат не мог удержаться от смеха.

– Ты что, серьезно, хозяин дома? Тебе же нужно будет писать мамочке и просить разрешения.

– Если вы будете заводить разговоры о моей матери, я вам немедленно откажу. Вы снимаете дом именно у меня.

– Ну хорошо, и сколько же ты хочешь?

– Пять иен вас устроит?

– Смотри, конъюнктуру знает. – Лицо адвоката несколько посерьезнело. – Пять иен – это дороговато. Может быть, сойдемся на трех?

– Нет так нет, – отрезал мальчик. И вид у него был такой, что он готов тут же развернуться и убежать играть в поле за этим самым домом. Адвокат понял, что проиграл мальчишке без всякого сопротивления. Дело в том, что этот дом возле уездной управы был ему нужен.

– Плату за этот месяц попрошу внести вперед.

– Платить тебе?

– Мне. – Мальчишка важно кивнул – настоящий владелец недвижимости. На его губах было заиграла довольная улыбка, но он решительно стер ее. Деньги были для него делом новым, и вся эта коммерция страшно интересовала мальчишку. Адвокат был вторым в его жизни деловым партнером.

В связи с родами старшей дочери мать уехала в Токио. Она отсутствовала уже три месяца. Она велела сыночку приехать в Токио, но денег на дорогу не слала. Поэтому за парнем смотрели соседи. К ним приходил старьевщик. Мальчишка затащил его к себе и продал ему старые журналы и тряпье. После того, как он продал ему и котелок, игра увлекла его. Он облазил нищий дом и продал даже выходной костюм покойного отца. Если он скопит пять иен, ему хватит на дорогу до Токио и обратно. Мальчишке такая странная жизнь была по душе – коммерция делала его мужчиной, который зарабатывает себе на рис. Кроме добытых денег, опыт общения со старьевщиком и адвокатом привел его к однозначному выводу, что эти люди измотаны и устали от жизни. Первые шаги во взрослом мире вселили в него уверенность победителя. Он понял, что сможет прокормиться и не пропадет.

Оставив за спиной освежающий запах яблок своего Аомори, мальчик прибыл на вокзал Уэно в Токио. Мать была настолько подавлена, что даже не стала ругать его. Теперь ей даже некуда вернуться – будто волна накрыла ее. Ее старший сын тоже жил в Токио. Уже в течение нескольких лет она подумывала о том, чтобы продать дом в Аомори и помочь ему. Она распродала весь свой гардероб, но хранила костюм отца. А мальчишка продал его, как какое-то барахло.

Мальчик пришел в сестринский дом и сказал: «А теперь я буду отсыпаться три дня». И тут же погрузился в глубокий сон.

Сестра жила в пригороде Токио. Там был большой пруд. На следующее утро мальчик отправился туда рыбачить. На обратном пути он привел за собой соседских мальчишек и роздал им свой десяток карасей – так, чтобы домашние видели.

Мать с дочерью плакали. Муж сестры решил отдать его за харчи в подмастерья знакомому штукатуру. Этим вечером он должен был забрать его. Мать сказала, что чем отдавать его в люди, лучше они вдвоем уедут обратно. Мальчишка решительно поднялся. Вид у него был такой, будто он одним прыжком собирается перемахнуть через какой-нибудь ручеек. «Хватит вам ссориться да реветь. Я где хочешь работать могу».

Мать замолкла и принялась чинить ему носки. Наступало лето, но мальчик уложил в дорожную корзину не только летнюю одежду – матери и свою собственную. Он привез с собой и зимние носки.

[1928]

В поисках мужа

Сквозь окна электрички доносился запах весенних листьев. Стоявшая в проходе женщина чихнула несколько раз подряд. При этом рукой она держалась за поручень, ноги: пятки вместе, носки – врозь. Со всех сторон хорошо укрепилась. На той руке, которой она держалась за поручень, болтался на шнурке еще и оранжевый солнечный зонтик, так что нет ничего удивительного в том, что рукав сильно задрался. Волосы, заброшенные небрежной рукой наверх, обнажали выбритую до синевы шею – вид сзади тоже производил впечатление издевательское. Накидка ее – голубые полосы на темно-синем фоне – нуждалась в утюге. Сама же она клонилась вслед за зонтиком, так что оттопыривался крестец. И Асада очень хотелось заехать кулаком по этой выпуклости.

И вот в такой-то позе, прикрываясь сжатой ладонью только для видимости, она продолжала чихать. Иногда широко зевала. Асада рассмеялся. Ему показалось, что женщина попала в майскую электричку прямиком из своей постели. В таком состоянии она вполне могла принять весеннюю листву из окна вагона за вид из своей спальни. Май месяц. И хотя мышцы ее были дряблыми, в голове все равно гуляет весенний ветерок…

Мысленно посмеиваясь над ее синей шеей, Асада сидел в своей аккуратной университетской тужурке прямо за ней. Он признал в женщине жену Андо, который учился курсом старше, но у него не было уверенности, что она помнит его. К тому же он опасался того, что, если уступить ей место, она может сказать какую-нибудь глупость, и тогда ему придется краснеть.

На следующем перегоне жена Андо уже сидела напротив Асада. Он совсем было собрался поздороваться, но она вертела своими круглыми глазами, как сумасшедшая, и явно не замечала его. Теперь она поставила зонтик на колено, положив его другим концом на плечо – точь-в-точь как мальчишка с игрушечным ружьем. Потом, не обращая никакого внимания на окружающих, широко зевнула. То ли губы у нее были такие мягкие, но только зевок у нее вышел каким-то замечательно круглым. Зубы – исключительно ровные, так что зевок, возможно, был задуман, чтобы продемонстрировать их. Но нет, мнение окружающих не интересовало ее. Захлопав ресницами с такой силой, что, казалось, можно было даже услышать некоторый шум, она впитала веками выступившие слезы. Но и после этого продолжала смешно вращать глазами.

Асада чуть не расхохотался. Ему захотелось сделать что-нибудь такое, чтобы привлечь внимание этой женщины, которая совсем забыла, что она здесь не одна. Когда она сошла, он увязался за ней.

– Я не ошибся, вы ведь госпожа Андо? Это я, Асада.

– Неужели?

– Я вас увидел в поезде…

– Извините, я вас не заметила.

– Нет, это вы меня извините. Мы мельком виделись на Гинзе, вы были вместе с мужем. Я вас сразу узнал.

– Неужели?

– Так странно, что вы – вылитая копия Синкити, младшего брата Андо.

– Да ну?

В глубине души Асада чуть улыбнулся – ему удалось заинтересовать ее.

– И вы все больше становитесь похожи на него.

– Я, разумеется, знаю, что у мужа есть брат, но я его никогда в жизни не видела. Чудно как-то. А вы сами-то встречались с ним в последнее время?

– Да, мы иногда видимся.

Это была откровенная ложь. Асада не видел Синкити уже три или четыре года.

На рабочем столе кабинета Андо стоял огромный букет сирени – словно павлиний хвост. Утопленный в стену книжный стеллаж несколько напоминал полки для белья. Возле дверей лежала раковина с осенними листьями. В этом был какой-то чисто японский изыск. Сад пылал азалиями.

Хозяйка внесла чай. Вид у нее был ничуть не лучше прежнего. Улыбка исчезла с лица Асада.

– Так вы говорите, что я все больше становлюсь похожа на Синкити?

– Да.

Тут сам Андо стал зеленее листьев сирени. С совершенно отсутствующим видом женщина вышла. От ее острого взгляда лоб Асада запылал.

Когда Асада пришел к ним в следующий раз, в вазе стояла одна-единственная желтая роза. Азалии пожухли – они были как кровь нечисти.

Когда муж вышел из комнаты, появилась она.

– В прошлый раз вы сказали ужасную вещь. С тех пор в нашем доме стало тихо как перед бурей.

– Перед бурей?

– Именно.

– Это просто смешно.

– Если б это было смешно, мы бы, наверное, смеялись.

– Но у меня тогда просто какая-то чушь с языка сорвалась.

– Вы меня обманываете.

– Мне показалось, что вы не хотите меня замечать, вот я и решил хоть как-то привлечь ваше внимание.

– Врать нехорошо. Мой муж поверил в то, что вы сказали, поэтому и мне приходится верить. Все равно я его брата никогда не видела. Вот, посмотрите-ка, в прошлый раз на этом самом месте, – она указала на картину с маками, – висел портрет его отца. После того, как вы ушли, муж снял его. Он как-то сказал, что брат больше похож на отца, чем он сам. Портрет снял, а на его место повесил пейзаж – сад, а за ним – море. В этом саду возле клумбы стоит белая скамеечка. Когда я смотрела на эту картину, мне все время казалось, что я в этом саду уже была и сидела на скамеечке. Мне чудилось, что это, может, сад Синкити. Мне хотелось бы показать вам эту картину. Там клумба, вокруг нее – газон, какие-то красные цветочки… Муж, наверное, все понял, поэтому и повесил теперь эти маки. И вот теперь я думаю, что в саду Синкити цветут маки.

– Но я никогда не был у него дома! И не видел его самого уже четыре года. Я совершенно не мог представить, что мои глупости могут иметь такие последствия. Все это иллюзии, расцветшие в саду праздности. Вам следует как-то отдохнуть, что ли…

– Но это какая-то новая мистика!

Асада был школьным приятелем Синкити. Синкити же покинул родительский дом, женившись на какой-то своей деревенской родственнице, которую они в свое время у себя приютили. И его жена никак не была связана со старшим братом Синкити. Кроме этого, Асада не было известно ничего.

Наступила прозрачная осень. Мать Асада целый день приводила в порядок сад. С лампочки посыпалась пыль крылышек какого-то древнего москита. В ту минуту, когда Асада собирался выкинуть из комнаты цветы хаги, откуда ни возьмись у порога появилась жена Андо. Она пришла вместе с нянькой. На руках у няньки был младенец.

Когда они прошли в комнату Асада, мать взяла ребенка к себе на руки. Он спал, укутанный в белую шелковую пеленку.

– Я хочу, чтобы вы посмотрели на моего ребенка и сказали, похож ли он на Синкити.

– Не понимаю, – удивленно посмотрел на нее Асада. Щеки у нее слегка запали, но цвет лица стал здоровее. Кожа возле уголков глаз была какой-то бугристой. Взгляд прикован к младенцу.

– Не глядите так на меня, смотрите на ребенка.

– Но я не видел Синкити уже очень давно!

– Вы снова лжете!

– Чушь какая-то.

– Я же вам говорила про бурю! Как только родился ребенок, муж выгнал нас из дому. Он думает, что я тайно встречаюсь с Синкити и прижила ребенка от него. А я его и не видела никогда. Но все равно в его словах есть доля правды. Ведь ребенок действительно похож на Синкити. Наверное, я в него влюблена.

– Ваш ребенок на Синкити не похож! Если бы вы с ним жили, тогда действительно была бы возможность сходства…

– Как надоели вы мне со своим здравомыслием!

Она пристально посмотрела на Асада широко распахнутыми глазами. Младенец проснулся и заверещал.

– Баю-бай, – стала она было укачивать его, но тут вдруг расплакалась сама. – Мамочка найдет, кто твой настоящий отец! Мы с тобой обязательно его найдем! А вы, Асада, возьмите меня под руку и отведите к Синкити. Немедленно!

Под ее немигающим взором Асада вспомнил лицо Синкити. И тут он впервые понял, насколько эта женщина и ее ребенок похожи на него.

[1928]

Любовница нищих

Самой большой роскошью, которую она могла себе позволить, был лимон. Поэтому кожа ее была всегда свежей, белой и гладкой. Она разрезала лимон на четвертушки. Из одной выдавливала сок – свою ежедневную порцию. Остальные три бережно заворачивала в тонкую бумагу. Холодный лимонный сок на коже – без этого она не могла ощутить прелесть утра. Минуя мужские глаза, лимонный сок проникал ей в грудь и ляжки.

Поцеловав ее, мужчина сказал:

– Ты приплыла ко мне по лимонной реке. Но, отведав лимон, я захотел апельсина.

– Сейчас, – ответила она и отправилась с пятисэновой монеткой за маленьким апельсином. Теперь она должна была распрощаться с мечтой о лимоне после горячей ванны – в их доме не было ничего, кроме аромата лимона и этой никелевой монетки. Потом мужчина решил очистить низенький столик от старых журналов, но никто не купил их. Потом от нечего делать он засел за многоактную пьесу.

– В первом акте я устрою тебе лимонную рощу. Никогда не видел лимонной рощи, но зато в Кии я видел целую гору в мандариновых деревьях. Ты только представь себе: осенней лунной ночью полюбоваться мандаринами съезжаются толпы народа. Даже из Осака едут. При свете луны эти самые мандарины – точь-в-точь, как блуждающие огоньки. Целое море светлячков. Сказка! А лимон к тому же ярче мандарина. Поэтому лимоны будут светиться еще ярче. Если только на сцене удастся достичь такого эффекта…

– Да-да.

– Что, не нравится? Да, с этими южными романтическими делами меня здесь никто не поймет. Надо сначала в люди выбиться, известность приобрести.

– И почему это всем надо в люди выбиваться?

– А потому, что иначе подохнешь. Впрочем, мне карьера не светит.

– Да не надо никакой карьеры! Что в ней хорошего?

– Вот это у тебя интересная мысль. Возьмем, например, нынешнего студента. Он даже не знает, любит он среду, в которой живет, или нет. А я знаю, что необходимо порушить все основы, и я знаю, что их можно порушить. А эти ничтожества, которые делают карьеру, они тоже знают, что все их основы стоят на песке, но они продолжают карабкаться по своей лестнице. А ведь чем выше забрался, тем больнее падать. И они знают про это, но среда их подталкивает, да и сами они тоже не прочь. Те, кому теперь удается сделать карьеру, – это все сплошь подлецы. Это историческая закономерность. Такой, как я, – нищий пессимист – это тоже устаревший тип. А вот такая, как ты, – бедная, но со светом в глазах – это что-то новенькое.

– А что я? Я просто любовница нищего. Мужчине надо делать карьеру, вот все вы о ней и думаете. А женщины – женщины делятся всего на два типа: любовница нищего и любовница богача. Вот и все.

– Ну, это уж чересчур.

– Но сам-то ты точно карьеру сделаешь. Не веришь? У меня глаз наметанный, я как бог все наперед вижу, никогда в мужчинах не ошибаюсь. Точно сделаешь.

– И тогда тебя брошу?

– Так и будет.

– Тогда ты не должна хотеть, чтобы у меня все сложилось.

– А вот здесь ты не прав. Я чужим удачам радуюсь. У меня такое гнездышко, что из него только удачники вылетают.

– Перестань издеваться. Мне неприятно слышать, как ты своих прежних дружков вспоминаешь. Ты – аристократка только в том смысле, что лимонным соком мажешься.

– Вот ты о чем? Давай посчитаем. Лимон стоит десять сэн. Мне его хватает на четыре дня. Сколько получается? Правильно, два сэна с половинкой. Я – штучка за два с половиной сэна в сутки.

– Ладно, когда ты умрешь, я посажу на твоей могиле лимонное дерево.

– Да, есть у меня такая мечта. Никакого памятника мне не надо, дешевеньким надгробием обойдусь. Только пусть к моей могиле подъезжают шикарные мужчины во фраках. Это – да.

– Ладно, хватит. Не будем о шикарной жизни и о шикарных мужчинах.

– Увидишь – ты сам скоро попадешь в их число.

Для того чтобы говорить о себе как о провидице, у нее были самые серьезные основания. Относительно предсказания мужских судеб сбоев у нее не случалось. Поэтому-то у нее никогда не было мужчины, который бы не имел данных для того, чтобы выбиться в люди.

Ее первый любовник приходился ей двоюродным братом. Но он был обручен со своей другой, весьма богатой, кузиной. Он бросил кузину ради нее. Они снимали комнату на втором этаже и жили беднее бедного. После окончания университета на конкурсных экзаменах в МИД он прошел третьим и получил должность в посольстве в Риме. Отец его богатой невесты пришел просить взять его дочь в жены. Она же – увидевшая его будущее, уступила ей место. Ее второй любовник был бедным студентом-медиком. Он бросил ее и женился на деньгах преуспевающего строителя больниц. Ее третий любовник повторял, что она отталкивает деньги, но на самом деле в скором времени ему удалось перевести свой радиомагазин с задворок в приличное место. Это был район публичных домов. Она же осталась вместе с их прежней нищетой на прежних задворках. Ее четвертый любовник… Ее пятый любовник…

И вот нынешний драматург… К нему вдруг стали валом валить какие-то радикальные социологи, и он наконец-то написал свою многоактную пьесу. Как он и обещал, там была и лимонная роща. Но отыскать в нынешнем обществе что-то подобное этому лимонному свету ему не удалось. Поэтому лимонная роща появлялась только в эпилоге. На репетициях драматург свел знакомство со звездой труппы и влюбился в нее. Она же, провидица, снова оказалась ни с чем. Но предсказание ее сбылось, он начал восхождение.

Среди прежних посетителей ее драматурга был и рабочий парень. На их сходках он кричал очень мужественно. Он и стал ее следующим любовником. Но, похоже, к этому времени она утеряла свой божественный дар прорицательницы. Потому что с этим трудягой ничего хорошего не произошло. За подстрекательские речи его уволили – ее чутье улетучилось. А она всегда жила чутьем. Поэтому ее больше не стало. Она устала от своей карьеры. Наверное, она просчиталась в чем-то главном.

В день ее похорон состоялась премьера пьесы. Когда исполнявшая главную роль новая любовница драматурга заговорила о лимонной роще, он почувствовал привкус своей лимонной женщины. Когда представление, имевшее бурный успех, было окончено, он собрал со сцены те лимоны, которые фигурировали в эпилоге, погрузил их в авто и помчался на кладбище. Он остановился перед могилой. На ней лежали лимоны, от которых исходил яркий полнолунный свет.

«И вот здесь вот когда-то росла лимонная роща?»

[1929]

Осенний гром

Вернувшиеся с морских курортов девушки плыли по городу, словно свечки каштанов. Мы справляли свадьбу в гостиничном зале, флейта играла старинную музыку. И вдруг сверкнула молния, раздался удар грома – да такой страшный, что грозил разрушить нашу семейную жизнь. Лицо моей семнадцатилетней невесты побледнело. Она закрыла глаза и съежилась, словно промокший флаг. «Закрой окно, задерни занавески!»

Когда церемония закончилась, тесть сказал: «Она действительно боится грозы. Может быть, это связано с древним проклятием». И тут он поведал историю о верном сыне из земли Тамба.

«Человек по имени Асида Ситидзаэмон проживал в деревне Хадзи, что в уезде Амада провинции Тамба. Он обладал таким глубоким чувством сыновнего долга, что местный князь освободил его от уплаты налогов и велел установить у ворот дома табличку, извещающую о его достоинствах.

Мать Ситидзаэмона ужасно боялась грозы. Она могла свалиться без сознания даже от звука барабанного боя. Поэтому, едва заслышав раскаты грома, Ситидзаэмон тут же бросал дела и опрометью кидался домой. Летом же, когда грозы особенно часты, он не отлучался даже в соседнюю деревню. После того, как мать умерла, он продолжал охранять ее. С началом грозы он бежал на кладбище и заключал в объятия могильный камень – до тех пор, пока не минует угроза.

И вот однажды в грозовую ночь он в очередной раз проводил время на ее могиле. Тут ударила молния и поразила его насмерть. Следующее утро выдалось погожим и солнечным. Когда один из крестьян попытался оторвать руку Ситидзаэмона от могильного камня, она рассыпалась в прах. Всякая часть обугленного тела превращалась в пепел при любой попытке дотронуться до него. Тут все поняли, что верного сына не может разлучить с матерью даже смерть. Одна старуха подобрала с земли отвалившийся палец и засунула его в рукав кимоно. „Я накормлю им своего непутевого сына“, – пообещала она. Остальные крестьяне тоже стали подбирать с земли останки верного сына.

Этот пепел передавался в моей семье в течение многих поколений. Я помню, как мать давала мне его вместе с водой. Наверное, поэтому мы с моей девочкой так боимся грома», – заключил тесть.

«И вы давали снадобье девочке тоже?» – спросил я, называя вслед за ним свою жену «девочкой».

«Нет, про нее я совершенно забыл. Но если твой отец сочтет нужным, я немедленно пришлю ему бандерольку с пеплом».

И вот мы переселились в наш новехонький загородный дом. И тут из-за такого же новехонького и еще покрытого белым покрывалом шкафа один за другим выскочили четыре верещащих сверчка… Моя жена выглядела свежей, как лилия в начале лета. Потом раздался страшный удар грома – будто лето задумало покончить жизнь самоубийством. И вот я уже заключил жену в объятия. Через ее кожу я ощутил в ней материнство. И кто посмел бы сказать, что я не превращусь в пепел, обнимая этот мягкий и теплый могильный камень?

Сверкнула молния. Над крышей раздался удар грома, грозивший превратить наше брачное ложе в усыпальницу.

«Задерни занавеску!»

[1928]

Дом

Слепота, о которой я повествую, совсем не обязательно означает, что человек был слеп глазами…

Он держал свою слепую жену за руку. Они поднимались на гору, чтобы посмотреть дом, который собирались снять.

– Какой странный звук…

– Это ветер раскачивает бамбук.

– Да, я так давно не выходила из дому. Совсем забыла, как это бывает. Лестница на второй этаж у нас такая узкая. Когда мы туда только переехали, я никак не могла к ней привыкнуть. Только я успела запомнить, как там все устроено, как ты сказал, что надо идти смотреть новый дом. Слепой знает свой дом на ощупь, он становится частью тела, срастается с ним. Для зрячего дом – это склеп, а слепой знает его тепло. А теперь я снова должна стукаться о стены и цепляться за пороги?

Он отпустил руку жены и открыл белые ворота.

– Здесь темно. Похоже, что деревья заслоняют солнце. Зимой здесь будет холодно.

– Да, это европейский дом. И стены, и окна здесь какие-то мрачноватые. Здесь, наверное, жил немец. Вот и табличка. «Лидерман».

Открыв входную дверь, он отшатнулся – будто нестерпимый свет ударил его по глазам.

– Ух, как здесь светло! Замечательно! Когда на дворе настанет ночь, здесь все равно будет светло.

Они были окружены лимонными и охряными полосами плотных обоев, такими же яркими, что и красно-белые куски драпировки, которыми окружают место синтоистского богослужения. Занавески на окнах были густо-малиновыми – они били в глаза, словно лампы.

– Здесь стоит диван, здесь – камин, стол со стульями, комод, лампа… Полная меблировка! Ты только посмотри!

Он взволнованно и неловко усадил жену на диван. Она едва не упала. При этом жена неуклюже взмахнула руками – словно человек, который в первый раз встал на коньки. Тело ее закачалось на пружинах.

– Даже пианино есть!

Он снова схватил ее за руку. Она села за небольшое пианино, стоявшее возле камина. Робко тронула клавиши.

– Играет!

Жена стала наигрывать детскую песенку. Наверное, она заучила ее, еще когда была маленькой и зрячей.

Муж прошел в кабинет с огромным столом. Рядом оказалась спальня с широкой кроватью. Соломенный матрас был покрыт грубым одеялом в красных и белых продольных полосах. Он вспрыгнул на кровать и закачался на мягких пружинах. Жена заиграла что-то повеселее. Из-за слепоты она иногда фальшивила, и тогда он слышал ее смех.

– Иди скорее сюда! Здесь такая широкая постель!

Как странно! Жена весело пробежала в спальню по этому незнакомому дому – словно зрячая девочка. Они сели на кровать и обнялись. Они раскачивались на пружинах, словно заводные игрушки. Жена стала тихонечко насвистывать. Время куда-то исчезло.

– Где мы?

– Ты спрашиваешь где?

– Правда, скажи.

– В любом случае, это не наш дом.

– Хотела бы я, чтобы таких домов было побольше.

[1928]

Дождь на станции

Жены, жены, жены… О женщины, скольких из вас называют этим именем! В том, что некая девушка становится чьей-то женой, нет ничего необычного. Но, друзья, видел ли кто-нибудь из вас толпу, состоящую исключительно из жен? Зрелище не для слабонервных – сравнимо с лицезрением толпы преступников.

Видевший толпу студенточек или же фабричных работниц вряд ли себе представит, что это такое – толпа жен. Дело в том, что и студенток, и работниц что-то объединяет. И вот это что-то заставило их покинуть свой дом и собраться вместе. Но каждая жена – это законченная индивидуальность, она соединяется с толпой, имея пунктом отправки больничный изолятор своего дома. На благотворительном базаре или же на пикнике бывших однокурсниц вполне представима ситуация, когда каждая из присутствующих жен на некоторое время снова становится школьницей. Но когда сбиваются вместе жены, каждая из них любит по отдельности именно своего мужа. Впрочем, мы говорим совсем не о базарах…

Вот, например, железнодорожная станция под Токио. Пусть это будет станция Омори. Пусть утро было солнечным, но пусть к вечеру стал накрапывать дождик.

К великому сожалению, жена писателя Нэнами не обитала в больничном изоляторе – она была танцовщицей в театре Сигэно. Этим все сказано: она никогда не встречала его на станции. Поэтому, когда в грудь писателя уткнулось нечто твердое и когда он услышал, как соседская жена говорит ему: «Здравствуйте, вот вам, пожалуйста, зонтик», – он ощутил скорее не некий предмет, но концепт жены. Его соседка Тиёко покрылась краской и улыбнулась. Это было так естественно – многослойная толпа жен, у каждой – по два зонтика, каждая жадно вглядывается в толпу мужчин, выходящих со станции.

«Спасибо, спасибо. Я вижу, вы здесь как на первомайской демонстрации», – небрежно сказал писатель, хотя на самом деле он был взволнован еще больше, чем она. Словно только что закончивший свою речь оратор, он поспешно сбежал по ступеням каменной лестницы. Выбравшись из толпы, раскрыл зонтик. Он оказался женским – ирисы в зеленой воде. То ли она дала ему не тот зонтик, то ли принесла свой… Не важно. Только эта добрая женщина пришла на станцию под осенним дождем и будто обволокла его. Из своего кабинета на втором этаже Нэнами часто наблюдал, как Тиёко качает насосом воду из колодца – привстав на цыпочки, между разошедшимися полами белеют коленки. Когда их глаза однажды встретились, она засмеялась – будто осенний ветерок погладил созревшее яблоко. Вот, кажется, и все. Идя под ее зонтом с ирисами, он вспомнил о жене – ее безумный танец в мужских объятиях. Вспомнил – и ему стало по-прежнему одиноко.

Писателя атаковала армия жен, сосредоточившихся на всех трех улицах, что вели к станции. Армия, положившая все свои ресурсы чрезмерной семейной любви на то, чтобы вооружиться зонтами. Торопливая походка жен, не приученные к солнечному свету землистые лица, незатейливость чувств заставляли вспомнить о заключенных и солдатах.

«Толпа жен на первомайской демонстрации – неплохая метафора», – подумал Нэнами, направляясь против нескончаемого потока женщин с мужскими зонтиками в руках. «Они вышли ненакрашенными со своих кухонь – слепок со своих ненакрашенных семей. Выставка семей мелких служащих».

Писатель слабо улыбнулся – под стать этому моросящему дождю. Но женщины не улыбались. Наоборот – некоторые из них, обессилевшие от напряженного ожидания, были готовы расплакаться. И Тиёко тоже еще не успела вручить своему мужу причитавшийся ему зонт.

Читателю уже, наверное, стало ясно, что станция расположена в пригороде – будь то в Омори или где-нибудь еще, что мужья служат в фирмах и не разъезжают в автомобилях, что жены в хлопковых кимоно не имеют служанок, что живут в этом пригороде молодые супруги. Это, разумеется, вовсе не означает, что в этом Омори невозможно увидеть мать с младенцем на закорках и с бумажным зонтиком в руках, или старуху с широким мужниным зонтом, который она использует как посох, или же только что выскочившую замуж девушку в зимнем темно-красном пальто вместо положенного дождевика…

После того, как каждая жена уже высмотрела на станции своего возвращающегося с работы мужа, они мирно бредут – зонтик к зонтику или же под одним общим зонтом, покрытые медовомесячной радостью возвращения домой. Жены все подходят и подходят, склоняя вас к мысли о женском рынке, где каждая из них дожидается мужа, выискивает себе хозяина. И рынок этот лишен косметических прикрас и романтики.

Однако соседка Нэнами хотела совсем другого – она надеялась, что останется единственной, кто не дождется хозяина. Она боялась той минуты, когда появится ее жалкий муж. После того, как Тиёко отдала зонт писателю, она увидела, как ее давняя соперница поднимается по каменным ступеням.

– Привет! Давненько тебя не встречала. А я и не знала, что ты живешь в Омори.

– А, это ты!

Университетские подруги улыбнулись друг другу так, как если бы только что увидели друг друга.

– Это ведь был Нэнами, писатель?

– Да.

– Вот ведь как. Я ревную. И когда ты вышла за него замуж?

– Я…

– Противная! Не помнит даже, когда замуж вышла. Тебе такое счастье привалило, что про время забыла?

– Я вышла замуж в прошлом июле, – выпалила Тиёко. Она пришла сюда вовсе не затем, чтобы встретить Нэнами. Но как только она заметила свою прежнюю соперницу, ей захотелось раззадорить ее – вот она и сунула зонт в руки модного писателя.

– То есть прошло уже больше года! Что же ты краснеешь, словно школьница?

– Как хорошо, что мы встретились!

– Я тоже рада. В самое ближайшее время ты должна пригласить меня к себе. Я ведь поклонница таланта Нэнами. Газетки сплетничают, что он очень хорош собою, но он оказался еще красивее, чем я думала. Я тебе завидую. Должна признаться, я давно наблюдаю за тобой, Тиёко. Может быть, лучше было бы оставить тебя в покое. Я никак не могла решить – подойти к тебе или нет. Но когда я поняла, что Нэнами – это твой муж, я абсолютно успокоилась. Ведь именно тебе достался счастливый билетик. И это произошло только благодаря тому, что мне выпало тянуть первой, но только мне достался несчастливый. Поэтому не смотри на меня с ненавистью, лучше скажи спасибо. Забудем про то, что было – это вода, она ушла в песок. Это было наваждение, про которое счастливые люди тут же забывают. Так что давай возьмемся за руки и подружимся снова. Ты облегчила мне душу, я приношу тебе свои поздравления, я счастлива. Потому и подошла к тебе.

«Нет, ты лжешь, я – выиграла», – подумала Тиёко, захмелев от счастья.

– Ты кого-нибудь еще ждешь?

– Да, я послала за покупками в универмаг «Мацуя» его ученицу.

Голос Тиёко звучал теперь уверенно.

Прибегнем теперь снова к столь любимой Нэнами метафоре и вспомним, что станция – это тюрьма, ворота огромной тюрьмы, где томится мужская часть общества, которая после отбытия ею трудовой повинности выходит через ворота и попадает в объятия больных женщин. Соединившись, они разбредаются – каждая пара отправляется в семейный изолятор. Но только две женщины боялись выхода своих мужей из тюрьмы. С прибытием каждого поезда каждая из них содрогалась от ужаса – а вдруг ее муж выйдет первым?

Тиёко любила своего мужа – поэтому она не могла вернуться домой в качестве жены Нэнами. Как совершенно верно заметила ее соперница, за новой любовью она совершенно позабыла свою прежнюю. Но увидеть, как ее подруга встретит человека, которого Тиёко когда-то любила, было так же мучительно, как и сорвать с себя маску жены писателя. Или, может быть, вернее было бы сказать, что цепи ежедневного ритуала вечерней встречи накрепко приковывали Тиёко к этой станции под моросящим дождем. А ее соученица совсем не хотела, чтобы Тиёко увидела ее мужа, который из розовощекого студента, которого они обе любили и который именно таким остался в памяти Тиёко, превратился в потертого жизнью служащего с жалким окладом. В карманах его костюма, который он носил четыре года кряду со дня свадьбы, не было денег даже на такси, промокший пиджак липнет к телу – отвратительно. Но его жена не желала вернуться домой и признать свое поражение.

– Да, правду говорят: осеннее небо – женины слезки. Сегодня-то это не так, но обычно здесь и такси не поймаешь – все разъехались. А мы – словно соревнуемся на конкурсе верности мужьям. Все это похоже на вещевой рынок.

Поняв, что она проиграла по мужской части, соперница Тиёко перенесла свой боевой задор на женщин.

– Ты только посмотри! Пусть мы ходим в старой одежде, но ведь мы могли бы хоть немного подкраситься – совсем другое дело. А так мы похожи на каких-то партизанок…

– Муж сказал, что мы напоминаем ему первомайское шествие.

– Точно сказано, именно так. Мужья должны нас стыдиться. В глазах мужчин мы должны выглядеть просто ужасно!

На подруге Тиёко были желтые сандалии, одежда тоже радовала глаз яркостью, на лице – свежая пудра. Тиёко же пришла прямо с кухни. Ее соперница прихорашивалась, даже когда она выходила с зонтиком встретить мужа – в этом и состояла ее сила, отнявшая у Тиёко ее любовь. Но сейчас Тиёко нарумянила щеки супружеской причастностью к писателю. Эти румяна сделали ее счастливой, она победила.

– У меня нрав робкий, я боюсь привлекать внимание.

– В этом твое счастье. Мало кто знает, что Нэнами – это твой муж. Если хочешь, я раззвоню о тебе по всему свету, – сказала подруга, превосходя пределы того, что хотела услышать Тиёко. Следуя своей стратегии, она стала подкрашивать губы. Она должна была соответствовать званию знатока музыки и театра.

И вот в этот момент над шляпами служащих поплыл белоснежный лоб проживавшего в Омори знаменитого актера Накано Такахико – он шествовал по пешеходному мосту, перекинутому через железнодорожные пути. Тиёко знала его, поскольку видела раньше, как он возвращается поздно вечером, держа под руку настоящую жену Нэнами. Про соученицу же ее поговаривали, что она состоит с этим Накано более чем в дружеских отношениях.

– Смотри-ка, это Накано! – воскликнула Тиёко.

И тогда накрашенная подруга бросилась ему навстречу.

– Ну вот, наконец-то, я тебя заждалась. Забирайтесь ко мне под зонтик, будто бы мы любовники, – игриво зашептала она.

Накано видел эту женщину первый раз в жизни. Но на ее счастье он привык играть роли любовников. Небрежно раскрыв зонтик, она укрыла им спину актера и оглянулась. «Позвольте нам пройти», – сказала она, победоносно врезаясь в море зонтов. И зонты на привокзальной площади довольно злобно заколыхались в ответ – словно полевые цветы под порывом ветра. В мгновение ока они превратились в армию крестоносцев, армию добропорядочных жен. Однако Тиёко была слишком упоена своей косметической победой, чтобы влиться в ее ряды. Может быть, Накано и вправду – любовник подруги, но ведь не муж же он ей! А я, Тиёко, – жена писателя Нэнами. И потому белая пудра со щек любовницы непременно осыпется, а вот моя – настоящего, как и положено верным женам, телесного цвета – так нет. Разумеется, Тиёко никогда не изменит мужу. Зато она может рассказать ему под зонтом о сегодняшней схватке на станции. Сегодня можно будет признаться ему в своей прошлой любви, можно и поплакать. И хотя она опьянела от победы, это ничего не значило. Теперь, когда ее соперница была уже так далеко, Тиёко могла дожидаться мужа со спокойной душой.

Напоминала ли косметическая победа Тиёко яблоко на дереве? В отличие от подруги Тиёко не была акробаткой, привыкшей карабкаться по косметическим деревьям. Хотя она и вкусила от плода и вроде бы даже уселась погонщицей на спину соперницы, присвоив себе звание жены знаменитого писателя, та вдруг взмахнула крыльями супружеской неверности и взмыла с ветки в высокое небо. И теперь, если никто не протянет ей спасительной руки, она окажется не в состоянии спуститься на землю и присоединиться к армии верных жен. Она ждала, но муж не шел к ней на помощь. Другие жены дожидались своих мужей и исчезали, стены станции белели руинами. Мелкий дождь падал на ресницы, сжимал глаза холодом. Никакого грима не осталось, только страшно хотелось есть. У Тиёко не было сил покинуть станцию, нервы взвинчены, она ощущала себя изгнанной на остров чудовищ. Ей оставалось только ждать.

Настало девять – пять часов ожидания. И вот из выхода со станции, которая буквально всасывала Тиёко, словно невесомую тень, показался вовсе не ее муж, но тот самый давний ее любовник, то есть муж, но только муж не Тиёко, а ее подруги. У Тиёко не было сил, чтобы возвратиться к самой себе, – кипящая досада обжигала ее. И тогда она, не говоря ни слова, протянула ему свой зонтик – этому мужчине, который выглядел на этой лестнице таким усталым и жалким, как если бы он только что вернулся из тюрьмы, и лихорадочно выискивал глазами жену. У нее полились слезы. Но он ничего не понял.

А наш писатель со второго этажа своего особняка, в который еще не вернулась его артистка, до самой ночи подозрительно поглядывал в сторону темных окон соседского дома. Моросило. И вот слова сурового предупреждения всем мужам мира пришли ему на ум. «Мужчины! Когда вечером идет дождь, особенно если дело происходит под мелким осенним дождиком, вам следует поторопиться на ту станцию, где жены дожидаются вас. Ибо я не могу дать вам никаких гарантий, что их сердца, подобно их зонтикам, не будут вручены другому».

[1928]

Лошадиная Красавица

«Во всем мире добрее меня никого нет. Я даже своего мужа людям отдала. Ха-ха-ха».

Мамаша была весела, как весеннее небо, и живот ее, более всего походивший на бочку, сотрясался от смеха. Ее живот не знал, что такое грусть. Внутри него будто бы плавали славные парусные кораблики, на сердце у нее было всегда легко.

«Во всем мире добрее меня нет никого. Я отдал жене дочку, лошадь и дом».

Возможно, что именно так и надлежало думать ее мужу. Он поселился вместе с любовницей в маленьком домике за околицей.

Дом мамаши возвышался над полем. На его задах в зарослях бамбука переливались солнечные волны. На застрехах висели початки кукурузы, подсвечивая старый дом желтыми огоньками. В саду цвели космеи. Белые петухи расхаживали среди них, приминая слабые стебли взмахами крыльев. А поверх цветов торчала морда лошади. Муж отдал жене даже лошадь. Поэтому деревенские парни окрестили ее дочку «Лошадиной Красавицей». Вот так вот.

Лошадиная Красавица потеряла девственность, когда ей было шестнадцать лет.

Во всей деревне было только два таких живых глаза. И оба принадлежали Лошадиной Красавице. Оба глаза были абсолютно черны. Голос же красавицы был по-мужски низким. Он был хриплым, как у простуженного борца. И с годами становился только грубее. Но для Лошадиной Красавицы это равнялось приумножению женственности. Она ощущала это по щипкам деревенских парней.

В мае Лошадиная Красавица отправилась с матерью на поле. За плугом шла мать. Плуг не забирал глубоко, вспашка получалась мелкой. Дочь бросилась к матери, словно взбесившаяся кобыла, разбрызгивая грязь по спине.

«Дура, дура! – закричала она и влепила матери пощечину. – Что ты делаешь! Ты же плугом по воде плаваешь! А надо землю переворачивать!» Мать схватилась за щеку, а потом, пошатываясь, продолжила свой путь за плугом. Пузо ее сотрясалось, но смех был несколько более грустен, чем в то время, когда муж оставил ее. Она сказала соседу по полю: «У моей дочки женихов пруд пруди, но за жену она держит меня одну».

Мать сказала, что уходит к отцу. Он не мог расплатиться с долгами, а потому дом с лошадью было решено продать. После этого муж расстался со своей любовницей.

С шумом пролился лунный свет и похоронил на своем бледном дне дом над полем. Живот матери больше не колыхался – мечта о завтрашнем переселении в мужнин дом обездвижила его. Дочь поднялась с постели и злобно плюнула в материнский живот. Потом вскочила на неоседланную лошадь и погнала ее топтать цветы, с шумом разбрасывая в стороны лунный свет. И, промелькнув черной кометой по белой дороге, исчезла за горами на юге.

Один человек из той деревни говорил: «В порту она продала лошадь и уплыла на корабле вместе с мужчиной».

Мать говорила: «Я повиновалась дочке во всем, как мужу, а она погналась за мужчиной и исчезла».

Муж говорил: «Ее называли Лошадиной Красавицей. А потому она вскочила на лошадь, которую я уже продал, и исчезла».

Деревенский парень говорил: «Я все сам видел. С вершины горы она вместе с лошадью взлетела в небо – прямо к луне».

[1927]

Черный Пион

«Кличка – Черный Пион. Отец – Телий. Мать – Тин. Место рождения – город Токио, район Акасака-Аояма, квартал № 5, дом № 15, Ватанабэ Юкико».

– Почему это белую собаку назвали Черным Пионом?

– Из-за ушей. Посмотри внимательно. Видишь? У него левое ухо похоже на черный пион.

– Ну-ка?

Художник приподнял собачью мордочку. Щенок стал карабкаться по груди. И вдруг стал лизать его в губы.

– Смотри-ка, какая умненькая. Первым делом до мужских губ добралась. Да ты прямо развратница какая-то.

– Это мальчик.

– Мальчик?

Юкико зарделась. Он вспомнил, как она целовала его. И теперь щенок, который своим шершавым языком прикоснулся к его губам, показался ему симпатичным.

– Я специально не стала писать, что это мальчик! – сказала она, вновь доставая свидетельство о рождении из пакетика, привязанного к ошейнику. – У него прекрасная родословная, – сказала она и осеклась. Потому что у сына, которого она родила от этого мужчины, такой родословной не было. – Какая разница – мальчик это или девочка? Пусть это будет просто счастливая собака. Поэтому я не стала указывать пол. Понимаешь, Пиончик?

– Ухо у него, может, и правда на пион смахивает. Только у твоего Пиона всего один лепесток.

– Что же, тогда у него ушко на пион и не похоже вовсе?

– Да, имя у него славное. Только одним махом его не выговоришь. Черный Пион, Черный Пион… Не выговаривается. «Черный» здесь как-то ни к чему. Может, просто Пион?

– Пиончик, Пиончик!

– Да не Пиончик, а Пион-Пион!

– Ну что, возмешь его?

– Возьму, что поделаешь. Мы ведь уже подобрали двух дворняг. Сейчас спят, наверное, под верандой. Недавно жена пошла в табачную лавку, ее еще такая чистенькая старушка держит. А собаки за женой тоже увязались. Старушка ей и скажи: какие симпатичные, вы уж, мол, обращайтесь с ними по-людски. А жена и говорит: я их каждый день кормлю. Старушка тогда ей поклонилась, спасибо, говорит. Тут и другая бабушка из-за прилавка вышла, стоят обе и кланяются. Оказывается, хозяин собак этих бросил, когда в Камакура переезжал. А они тут по помойкам слонялись. Грязные, худые, глаза злыми стали и жалкими. Их отовсюду гоняли. И другие бездомные собаки тоже их не жаловали. У них ведь в стае свои порядки. И все они на наших собак скалились. А когда мы их к себе взяли, то им на улицу уже и не выйти стало. Мальчишки стали в них камнями бросаться. С самыми отпетыми жена чуть не подралась. А та старушка из табачной лавки тоже жалела их, вот потому и растрогалась.

– Ладно, про тебя я знаю, что ты собак любишь. А жена-то твоя как?

– Да и она вроде тоже любит, только у нас дворняги, а не аристократы.

– А она поздно вернется?

– Кто, жена? Она сейчас должна в дансинге быть. Уговаривает одного старого клиента мою картину купить. Я ей сказал, что вы в Китай работать уезжаете, она и всполошилась – надо, говорит, долг отдать. Вообще-то, и я целый день бегал, перед тобой вернулся.

– Она что, совсем не понимает, что происходит? Конечно, я к тебе сегодня в первый раз за два года пришла, когда ее дома нет. Причем ведь без всякого приглашения. Вот мы с тобой в мастерской и порисовали…

– Да ты знаешь, она ведь тогда и деньги на нашу свадьбу от тебя с радостью взяла. Хвалила тебя. Хоть и знала, что ты моей любовницей была. С тех пор ничего не изменилось.

– В любом случае времени забрать долг у меня уже нет. Я же завтра утром уезжаю. Если она щеночка возьмет – и на том спасибо.

Щенок спал у него на коленях. Он погладил его по голове. Щенок приоткрыл щелочки глаз, взглянул на него и недовольно тявкнул – не мешайте, мол, мне спать. От прикосновения к длинной шелковистой шерсти сердце его дрогнуло – любовь большого к маленькому. Наверное, Юкико принесла этого щенка, чтобы он помнил об их ребенке.

– Ладно, пошли в дансинг. Может, ей удалось хоть сколько-то денег раздобыть.

– Я совсем не против увидеть ее. Только мне о деньгах говорить не хочется.

– Понимаешь, она же сейчас себя ощущает бездомной собакой, которая к кухне подошла и хвостом виляет. Пойдем уж.

Художник поднялся. Достал из кармана целый ворох каких-то ненужных бумажек и положил их на птичью клетку. «На Новый год обязательно куплю мусорную корзину».

Сброшенный с коленей щенок спросонья пошатывался. Потом вдруг подпрыгнул и уцепился ему за рукав.

– А что с этим делать? Одного жалко оставить, а в электричку не пустят. Может, раскошелишься на такси?

В машине щенок занялся тем, что стал грызть сумку Юкико.

– Ты должен твердо сказать жене, что вы расстаетесь. И все будет хорошо. Такой исход все теперь считают за самый лучший.

– Все? И что значит «теперь»?

– Она же все время чувствует свою уязвимость, вот что я имею в виду. Когда мы с тобой жили, ты работал, а я дома сидела. Вот поэтому мы с тобой и расстались.

– Ты хочешь сказать, что лучше было бы, чтобы не работал я?

– Да нет. Мне с тобой хорошо было. Просто я чувствовала себя чересчур зависимой, потому и злилась. Я ведь собак в постель беру. Каждый вечер. И Пиончика, и его мать. Вот и я была как собаки, которых в постель берут.

– А как они у тебя на горшок ходят?

– Когда этому писать надо, Тин меня будит, за ночную рубашку зубами дергает.

– А с сыном нашим ты тоже навсегда рассталась?

– Нет.

– А мужу о нем рассказала?

– Нет. Он все обо мне знает, кроме этого.

– Да, у меня от жены тоже только этот секрет остался.

– Да, может, даже лучше, что он в деревне растет. Может, сильным станет. Давай мы с тобой уговоримся. Если кто-то из нас – ты или я – все-таки признается и его простят, тогда ты или я – не важно кто – усыновит его.

– Давай лучше пообещаем, что, если один из нас не усыновит его, тогда другой не будет в обиде.

– А если ребенок станет потом упрекать меня? Если я сама себя стану упрекать? Что мне тогда делать?

К счастью, они уже подъехали к артистическому входу. Распахнули стеклянную дверь зала. Джаз-банд оглушил его. Он почувствовал робость перед бешеным танцем – различал только бьющий в глаза водоворот. Они уселись где-то сзади. Он сразу увидел жену – в яркой толпе танцовщиц она одна была в белом. На ее юных партнершах были красные юбочки. Волосы были забраны в пучок на уровне худых плеч. Впрочем, он вскоре перестал ощущать неловкость, и какой-то покой лег ему на сердце.

Музыка смолкла. Танцовщицы и зрители разделились по двум проходам – красное и черное. И только его жена оказалась в черном потоке. Увидев мужа и Юкико, она покраснела до шеи.

– Ну что, испугались? А мне снова танцевать захотелось – прямо как раньше. А партнерша-то моя все меня за руку ухватить норовила – уймись, мол. Юкико, у тебя все в порядке? Что-то вид у тебя какой-то несчастный.

– Юкико подарила нам щенка.

Он достал Пиона из рукава кимоно.

– Симпатичный какой!

Жена взяла щенка на руки и, не обращая внимания на окружающих, стала тереться о него щекой. Тут заиграли вальс. Жена радостно предложила:

– Ну что, Юкико, станцуем?

Ответ Юкико удивил его:

– Я вообще-то не танцую. Но я уезжаю, так что давай. Когда в следующий раз встретимся, может, уже бабками станем, тогда уж не до танцев будет.

Юкико охотно встала. Жена приобняла Юкико за плечи и воскликнула: «Ох, и горячая я!» Потом передала щенка мужу и бросилась к танцорам, которые уже разбирали партнерш.

И в этот самый миг щенок спрыгнул с рук и вбежал в круг танцующих пар. Муж опустился на четвереньки и попытался схватить его, но запутался в чужих ногах и никак не мог добраться до Пиона. И тут, находясь в плотной толпе, Пион присел на задние лапы и сделал лужу. От неожиданности ближние к нему девушки заверещали и отпрянули. Мужчины же разразились хохотом. Щенок от испуга забрался на диван. В зале было четыре десятка пар. Почти все они остановились. Музыканты вытянули шеи, но продолжали играть. Жена опрометью бросилась к луже и стала вытирать ее рукавом платья. Смех стих. Танцовщицы окружили щенка венком своих нарядов. Жена выбежала через боковую дверь. Принесли воду и тряпки. Танцы продолжались. Покинули зал только трое – муж, жена и Юкико.

Когда они сели в машину, он рассмеялся.

– Извините, я поставила всех в такое неловкое положение. А ты, Пиончик, должен чувствовать свою вину. – Юкико тыкала щенка носом в испачканный рукав.

– Перестань, платье от этого только красивее стало, – ответила жена, беря щенка на руки. – Но только из-за тебя мы ничего сегодня не заработали. Мне обещали некоторую сумму по окончании.

Когда они высадили Юкико, жена стала тискать щенка уже без всякого стеснения. Она подставила ему шею.

– Даже щенки – и то вон какие милые. А что уж про детей говорить. И почему мы с тобой ребеночка не родили? Все боялись чего-то.

– Сравнила – собака и ребенок. Ответственность-то какая!

– Держу на руках щенка, а думаю-то про ребеночка.

– И Юкико подарила щенка, потому что о ребенке вспоминала.

– Хотела, чтобы мы с тобой тоже ребеночка сделали?

– Нет. Я давно хотел тебе сказать – у нас с ней есть сын. Мы его в деревню отправили. Четыре годика исполнилось.

– Ничего себе! Я готова его хоть сейчас усыновить. Правду говорю. И у меня, между прочим, тоже дочка есть.

– Ну, ты даешь!

Они рассмеялись.

– Тогда с твоей и начнем. Твою дочку сначала взять – это даже как-то приятнее. Чужой ребенок дороже своего будет. Все равно что вот этого щенка взяли.

– Ты скажешь! А как Юкико его назвала?

– Пиончик. Цветок такой есть, знаешь? Черный пион называется.

[1929]

Анна японская

У брата с сестрой был один кошелек на двоих. Если быть более точным, старший брат иногда одалживал кошелек у сестры. Это был черный кожаный кошелек, но красная окантовка выдавала его женскую принадлежность. Брата ничуть не заботило то, что у Анны был точно такой же кошелек. Ничего удивительного в том, что и Анна, эта милая русская девушка, не смогла воспротивиться поветрию, которое распространилось среди школьных подруг сестры.

А купили они кошелек так. Как-то по предложению сестры они отправились в универмаг. Остановившись перед прилавком с косметикой, они обнаружили на его стеклянной поверхности корзинку, на которую кивком указала ему сестра – любой предмет в ней стоил ровно пятьдесят сэн. «У нас все девчонки купили себе по такому кошельку». Вот тогда они его и купили.

И у Анны был точно такой же кошелек. Он увидел его, когда она, разметав по прилавку свою черную шаль, столь походившую на летучую мышь, достала его, чтобы расплатиться за соленый горох. И, увидев у нее точно такой же кошелек, он сделал шаг вперед и окликнул ее. Своими черными крыльями Анна укрывала младшего брата – Израэля. Несмотря на холод, пальто на нем не было. Даниэль, который был еще меньше, непокрытой головой терся о карман какого-то старика.

Из крошечных театриков парка Асакуса на улицу вываливались артисты и билетерши, в этот час бродяги становились приметнее. Русские музыканты тащились поступью нищих по замерзшим теням облетевших деревьев. То перегоняя их, а то отставая, брат выследил их до дешевенькой гостиницы на задворках парка. Прислонившись к белому забору расположенной через дорогу желудочной клиники, он окаменело смотрел, как Анна идет по открытому коридору второго этажа.

И тут он увидел, как, вытягиваясь на цыпочках у белого забора, некий подросток, словно чересчур подозрительный домохозяин, ведет наблюдение за вторым этажом. Этот подросток тоже выследил Анну.

Наш старшеклассник и этот подросток стояли у белого забора, переминаясь на озябших ногах и старательно избегая своими посерьезневшими и готовыми заплакать глазами лицо соперника. Так прошло минут десять. Потом вдруг подросток пригнулся и бросился наутек – словно побитая собака. Тогда старшеклассник вошел в гостиницу и попросил комнату, расположенную рядом с номером Анны. На что дежурный сказал: «Прошу прощения, но у нас принято платить за номер вперед». – «Сколько там? Одна иена и тридцать сэн?»

Старшеклассник полез в пиджак за деньгами, но кошелька там не оказалось. Он стал лихорадочно ощупывать все свои семь карманов – нигде нет.

Анна своровала его.

Старшеклассник стал припоминать: Анна с родственниками вышли из кинотеатра. Все они стояли перед балаганом, затеревшись в толпу желающих посмотреть представление артистов на роликовых коньках. Он встал позади Анны. И тут же почувствовал, как ее шаль коснулась рукава его пальто. Анна отшатнулась, повернулась назад и наступила ему на ногу.

Но не она, а он сказал: «Прошу прощения». Анна покраснела и захихикала. У нее были тонкие черты. Кончики бровей и уголки губ чуть вздернуты. Улыбка – как у хищной птицы. Она посмотрела на него со злостью. Вот тогда он и решил выследить ее.

Тогда он еще не знал, что она украла его кошелек.

Держась за косяк, дежурный презрительно смотрел на него.

– Я где-то обронил кошелек. Могу я завтра утром послать за сестрой, чтобы она принесла деньги? Вот неудача. Можно позвонить в общежитие, но сестра прийти уже вряд ли успеет.

– В смысле оплаты у нас не делается исключений.

– Получается, что я не могу здесь переночевать?

– Мне очень жаль. Последняя электричка еще не ушла. А до станции Хонго здесь недалеко.

Он шел по коридору, уставившись в пол. Он заметил туфельки Анны перед дверью ее комнаты. Напевая по-английски русскую песню, он отправился на станцию.

«Добро пожаловать!» – как ни в чем не бывало сказал ему дежурный на следующий вечер.

И вот теперь сквозь щель между раздвижными перегородками он наблюдал за тем, что творится в комнате Анны. Неглаженое белье Анны и ее братьев, два обшарпанных чемодана, поверх них – кулек с горохом, старенькая гармоника, возле вешалки – запылившийся венок, детская деревянная лошадка… И больше ничего. На шее свалившейся набок лошадки – российский орден.

Вползла горничная.

– Я постелю вам постель, господин. – В первый раз в жизни его назвали господином. – Если вам понравилась эта русская девушка, я могу вам помочь.

– Каким образом?

– Это будет стоить двадцать иен.

– Но ведь ей всего тринадцать лет.

– Тринадцать, говорите?

Когда Анна с братьями вернулись в номер, они перекинулись несколькими словами. Потом заснули. Он же дрожал от возбуждения на своем жестком матрасе.

На третий вечер он явился с двадцатью иенами, которые он занял у друга. В комнату вползла другая горничная.

После того, как отец с братьями заснули, Анна стала негромко напевать. Он посмотрел в щель. Она сидела на постели, закрыв ноги одеялом. Юбка была аккуратно положена на циновки. На коленях у нее был целый ворох белья. Она штопала его своей японской иголкой.

Послышался гудок автомобиля. Он снова взглянул в щель. Анна спала в обнимку с братом. Были видны только ее волосы. На другом матрасе спали отец с Даниэлем. Он приоткрыл перегородку, подполз к Анне и положил около подушки кошелек. Это был черный кожаный кошелек с красной окантовкой – сегодня он купил в универмаге точно такой же, как и в прошлый раз.

Когда он открыл опухшие от слез глаза, у перегородки лежало два одинаковых кошелька. В новом лежало двадцать иен. В старом – шестнадцать с небольшим. Анна вернула ему в точности ту сумму, которую она похитила у него. В соседней комнате валялся только запылившийся венок. Анна испарилась. Она испугалась его невинности. Он отломил от венка искусственную хризантему, положил ее в кошелек и бросился в кинотеатр. Там показывали уже другой фильм. И имени Анны в программке не значилось.

Луповские были аристократами, революция выгнала их из России, и они превратились в бродяг. В перерывах между сеансами тринадцатилетняя Анна играла на пианино, девятилетний Израэль пиликал на виолончели, а Даниэль – ему было семь – пел колыбельные.

Старшеклассник пришел в общежитие и сказал сестре:

– Кошелек вернули. Я обратился в полицию. Они сказали, что его принесла какая-то бедная русская девочка.

– Это удача. Мы должны ее отблагодарить.

– Она бродяжка. Теперь ее уже не сыщешь – бесполезно. Но мы можем это дело как-то отметить. Давай купим какую-нибудь русскую вещь.

– После революции ничего русского в магазинах нет. Разве только что-то из кожи.

– И все-таки давай купим что-нибудь хорошее. Чтобы надолго осталось.

И в том же самом универмаге они купили сестре красную косметичку из тонкой ягнячьей кожи. Выходя через несколько лет замуж, сестра взяла ее с собой в свадебное путешествие.

Мартовским вечером по тротуару Гинзы шла стайка подростков весьма подозрительного вида. Он уступил им дорогу возле одного из деревьев, посаженных вдоль улицы. Стайку замыкала красивая девушка – ее лицо было белым, как у восковой куклы. Платье в горошек, старая черная шляпа надвинута на глаза, студенческое пальтецо, ноги в сандалиях – ноги, в которые хочется впиться…

Она чуть коснулась его плечом. Он крикнул ей вслед: «Анна, Анна!»

«Не Анна я, а японка», – отчетливо выговорила она и исчезла – будто ветром сдуло.

Бубня про себя «Не Анна я», он вдруг спохватился и полез в карман пиджака. Кошелька не было.

[1928]

Внебрачный сын

1

И он и она были писателями. И уже одно это могло послужить достаточной причиной для заключения брака. Точно так же, как и для его расторжения.

Брак их был прекрасен. Поскольку у нее было достаточно сил для развода.

Их развод был тоже прекрасен. Потому что у нее было достаточно сил, чтобы они оставались друзьями.

А кроме того, и мальчик, рожденный ими, тоже был прекрасен.

И спора о том, кому он достанется, тоже не возникало.

2

Его повесть и ее повесть появились в одном и том же месяце. Но в разных журналах. Он писал о любви к ней, она писала о любви к нему. Ровно то, что и требуется под этим необъятным небом.

Она прочла обе повести подряд. Передернула плечами, подавила смешок. Она кружилась по комнате и пела. Взяв сына за руку, вышла из дому.

На его столе лежали два тех же самых журнала.

– Ну что, давай отпразднуем это дело? Замечательно, правда ведь?

Избегая любопытствующих глаз, они отправились по темной улочке – точь-в-точь как много лет назад.

– После того, как мы простимся, ты ведь отправишься в ту же самую квартиру, где жил до встречи со мной. Грустно тебе станет. Может быть, ты хочешь, чтобы я переехала куда-нибудь подальше?

– Да уж, развестись-то мы развелись, но ты так близко – только руку протяни.

– Давай так устроимся, чтобы и мысли о встрече не возникало.

– Не все так просто. Мы ведь пишем друг о друге. И пишем неплохо.

Они хорошо провели время в ресторане. На обратном пути сын заснул в такси.

– Жалко его будить. Давай уж доедем до тебя – пускай там и останется.

3

Оставшись с сыном вдвоем, отец на следующее утро мучился от того, что не знал, чем его накормить. Даже на привокзальной улице не мог найти ничего подходящего. Он спрашивал мальчика, но внятного ответа не получал. Поэтому решил отвести шестилетнего сына в кафе – он всегда поступал так, когда к нему приходили его молодые друзья.

Так он впервые обрел сына. Рожденный писателем и писательницей, сын был всегда предоставлен попечению няньки. Теперь отец впервые почувствовал, что любит его. Но вот что странно – отец не мог даже выбранить сына за его проказы. Мальчишка все время открывал дверь в коридор и наблюдал, что там делается. Увидев кого-нибудь, он захлопывал дверь и прятался. Потом снова открывал. Понаблюдав за ним минут двадцать, отец сказал:

– Послушай, Кэн, а ты неплохо устроился. У тебя ведь целых два дома есть.

– А ты здесь всегда живешь?

– Да, и ты здесь со мной побудешь несколько дней.

– Несколько – это сколько?

Кэн забрался к отцу на колени и наклонил голову.

На третий день они сошли на остановке возле дома матери. Кэн схватил отца за руку и потащил за собой. На новых шторах лежала огромная тень, отбрасываемая букетом цветов. Похоже, она вспомнила, как украшала дом в их медовый месяц.

– Приходи еще, ладно?

Он отпустил руку сына, и тот побежал не оглядываясь. И не попрощавшись с отцом.

4

«Я расспросила Кэна о том, как ты живешь. Но ты его обо мне не расспрашивай. И не подумай, пожалуйста, что на самом-то деле я хочу, чтобы ты поинтересовался у ребенка моей жизнью».

Вот с таким письмом и отправился в очередной раз Кэн к отцу. Он страшно гордился, что путешествует в электричке один. И мать, похоже, до станции его тоже не провожала. «Я иду к папе», – говорил Кэн через каждые неделю-две. И мать не использовала эти поездки для того, чтобы повидаться со своим прежним мужем.

Кэн стал оставаться у отца по нескольку дней. Он полюбил жить сразу в двух домах.

Как-то после разговора со своим другом отец решил навестить мать.

– Мы свою семью потеряли, но у Кэна она есть.

– Ты ошибаешься. Рано или поздно он станет как все эти уличные подростки, которые растут без отцов.

– В общем, беспризорником.

– Просто мы осуществили свой идеал семейной жизни. Наш с тобой дом – это небо над головой.

5

Он вернулся из театра. Сын спал. Отец забрался к нему под одеяло. Кэн не шелохнулся. Не проснулся он и в десять утра. Наверное, заигрался на улице, пришел поздно.

– Мамочка уехала путешествовать с другим папой.

Он пристально смотрел на сына, жадно уплетавшего завтрак, и почувствовал неизъяснимую печаль.

– Путешествовать?

– Угу. И дом заперла.

– Может, и мы с тобой отправимся путешествовать?

– А мне можно будет вернуться к маме?

Озабоченное лицо сына рассмешило его.

6

– Когда в своей прозе ты преодолеешь мое влияние, тогда, может быть, мы снова сумеем жить вместе?

– Такая постановка вопроса мне не нравится. Я стану твоей возлюбленной, когда ты того пожелаешь.

Вот так они порознь и жили.

Однако он заметил, что постепенное расхождение их писательских манер и восприятия жизни стало сильно сказываться на сыне. Конечно, сам мальчик не подозревал об этом, но его челночные перемещения между родителями были направлены на то, чтобы сузить пропасть, разделявшую их. Было видно, как сильно он повзрослел. Он боролся, поскольку хотел, чтобы у него были отец с матерью. И родителям это нравилось.

Однако временами отец переставал ощущать Кэна своим сыном.

Она боролась с отцом, который проявлялся в ребенке, пытаясь заронить в его душу как можно больше своего.

Когда они встретились снова, мать со слезами сказала:

– А ведь Кэн у нас – сирота.

– Да, сирота. Но только не простой. Он – звереныш. А может, он – сын бога.

7

Он снова угодил в ловушку, то есть женился.

Вряд ли можно было назвать их брак прекрасным. Ибо у его новой жены не было сил для развода. А потому у этой слабосильной женщины не было шансов, чтобы стать ему другом.

Когда сын впервые появился в доме новой жены, он повел себя совершенно естественно и называл ее мамой. Они подружились сразу. Отец же снова почувствовал какую-то безотчетную печаль. Пробыв пару-тройку дней, сын возвращался к матери.

Каждый раз, когда он птичкой перелетал в материнский дом, жена недоумевала: «Что это он? Я что-нибудь не так сделала?»

Она казалась отцу глупее его семилетнего сына.

– Я хочу воспитать малыша и жить с ним вместе.

– Понимаю.

– А мать у него – писательница. И я ее боюсь. Я хочу воспитывать его сама. Поэтому сделай так, чтобы он к ней больше не ездил.

– Идиотка!

Он ударил ее. Она упала и заплакала в голос.

– Этого мальчишку она зачала на той постели, где она спала со своим любовником! И потому он летает сам по себе! И он не повинуется правилам ваших бандитских браков!

Он выбежал из дома. Над ним было бескрайнее небо.

[1931]

Подзорная труба и телефон

1

Два ножных протеза месье Поля являются, в сущности, ненужными для моего повествования. Но они были очень нужны его ученикам.

Прежде всего потому, что, в какое бы неурочное время мы ни заявлялись к нему, месье Поль был всегда дома. И по причине своего неподвижного образа жизни он всегда радовался приходу гостей.

«Он стал преподавать французский потому, что ему было грустно все время оставаться дома».

Всякий так думал, хотя на поверку это оказалось вздорным слухом.

Сам же месье Поль частенько говорил: «От красивых людей исходит запах французской парфюмерии. Поэтому я и держусь французского языка здесь, в этой загадочной Японии». Говорил будто пел.

«Французский – это все равно что загадочная Япония», – подпевали и мы. Это была красивая песня. Особенно красиво она звучала для меня, его бедного ученика.

В те времена, когда месье Поль еще не лишился ног, он был секретарем французского посольства. И потому никто не удивлялся тому, что среди его учеников было столь много прекрасных дам и хорошеньких девушек. Они создавали вокруг него какой-то праздничный ореол – иностранной миссии, Рождества, набережной портового города Иокогама… Когда у месье Поля выдавалась свободная минутка, а она у него выдавалась достаточно часто, он любил напевать вот эти слова из японской песни:

Платье новое, поясочек новый…

Отчего невеста опечалилась?

Он выводил песню на какой-то чудесный французский манер, отчего она теряла свою вековую печаль. Грустная песня получалась по-французски светлой. И тогда я думал, что этот калека, которого судьба закинула в далекую Японию, больше напоминает какую-то добрую и любящую женщину.

Одна из его учениц, Б., хоть ей и было всего пятнадцать, однажды сказала мне: «Учитель Поль остался жить в Японии, потому что у здешних девушек глаза всегда на мокром месте. И они его жалеют. Я так полагаю, что, когда он попал в катастрофу, кто-то так заливался слезами, что это заставило его позабыть обо всем на свете».

2

Странный звук… Это голубь прогуливается по балкону номера, где живет обнищавший немецкий музыкант. И вот голубь поднимается в вольное городское небо – вылетел из-за сохнущей на балконе куртки. А за городом уже пал предвечерний туман. И если бы не пароход, подернутое дымкой море слилось бы до неразличимости с далекими горами. Шестеро гостиничных голубей поднимаются в сероватое городское небо, вдыхая полной грудью июльскую жару.

Месье Поль сидит в кожаном кресле на японский манер. То есть он отстегнул свои протезы – будто бы коленки поджал. Я хочу сказать, что ему ничего не остается другого сделать, как усесться по-японски. И вот, будучи помещенным на кресло как на подставку, он говорит мне: «Подвинь кресло поближе к окну».

Возле окна стоит символ его жилья – огромная подзорная труба. Когда Поль потерял ноги и переместился в отель на вершине горы, друзья и знакомые подарили ему эту полезную штуку. Учитель любит прибор без памяти – он не разрешает нам даже слегка коснуться его. Смотреть в подзорную трубу было для учеников своего рода ритуалом, посредством которого ты проникался видениями учителя, открывал для себя закоулки его сердца… Словом, будто бы подсматривал за ним.

Сегодня учитель говорит мне:

– А ты знаешь, какой представляется человеческая жизнь, если взглянуть на нее через подзорную трубу?

– Что вы имеете в виду? Я, конечно, наблюдал в театральный бинокль за танцовщицами на сцене. Это было на представлении, приуроченном к цветению вишен. В театре «Синбаси». Но это, пожалуй, и все.

Мне стоит больших усилий, чтобы сказать это по-французски.

– Ну и что, обнаружил ли ты что-нибудь интересное?

– Меня поразило, что теперь я стал видеть только танцовщиц. Они вдруг стали больше себя раза в полтора – будто их на меня волной бросило.

– А что видели вы, госпожа С.?

– А я с башни видела город.

– Ну и каковы были ваши впечатления?

– Это давно было. Как это? Птицы полетели в небо, а я все думала, отчего они быстрее не полетят.

– Птицы? Ты имеешь в виду голубей?

– Ну да, голуби. Я просто забыла, как по-французски «голубь». И еще мне казалось, что это они внутри бинокля крыльями машут.

– Ну ладно, сейчас посмотрим. – Наведя на резкость, Поль приблизил ко мне свой острый нос и сказал: – Смотри!

Я отпрянул. Потому что перед моими глазами стояла целующаяся парочка. Я снова взглянул – точно, целуются.

Женщина была не накрашена. И вдруг к ее до неприятности белым щекам прилила кровь. Наверное, она нездорова. Мужчина целовал ее, а она вся дрожала. Ее волосы упали на спину. Она смотрела на мужчину снизу вверх. Наверное, она болела, а сегодня первый раз помыла голову. А причесалась неаккуратно. Вот волосы у нее и рассыпались.

Увидев мое побледневшее лицо, С. тоже захотела приобщиться к людским тайнам. «Дай теперь мне!» Я преградил ей путь к подзорной трубе. Если бы ее здесь не было, я бы сказал учителю: «Страсть, словно волна, бросилась с разбегу в мое сердце».

Оставаясь устрашающе серьезным, учитель улыбнулся:

– Когда Бог давал вещам имена, он смотрел на мир несколько по-иному, чем это делает человек.

– Да-да, вот и художник тоже…

– В общем, приходите ко мне завтра в это же самое время, то есть в три часа дня. А я разыграю перед вами некую пьеску. И вы почувствуете себя богами.

3

На следующий день С. явилась на пять минут раньше меня. На ней было новое платье из светло-голубого крепа. От нее пахло другими духами. Над морем встали облака, яркие паруса яхт… Газгольдер на берегу сиял металлом. Во всем городе белыми были лишь дым над новой баней да стена огромной больницы.

Поль придвинул к С. стоявший на столе телефон.

– Набери пятьдесят семь. Это номер больницы. Позови пациентку из третьей палаты, скажи, что это из дома звонят.

Я же в это время смотрел в подзорную трубу. И снова перед моими глазами выросла вчерашняя парочка. Они снова целовались. К ним на плоскую крышу больницы, где был устроен сад, поднялась медсестра. Она слегка поклонилась женщине. Потом они стали спускаться вниз.

В изумлении С. отняла трубку от уха и произнесла по-японски:

– Сказали, что она на минутку вышла.

Учитель повернулся ко мне:

– Бери трубку. Будешь говорить ей то, что я тебе скажу. А ее слова передавать мне.

Женский голос:

– Кто это? Кто? Это ты, что ли?

Учитель:

– Да, это я. И я знаю, что ты целовалась на крыше с сыном директора больницы.

Я:

– Да, это твой муж. И я знаю, что ты целовалась на крыше с сыном директора больницы.

Молчание.

– Ты с ним в первый раз поцеловалась позавчера. А вчера и сегодня ровно в три часа вы являлись к одной и той же скамеечке.

– Ты с ним целовалась в первый раз позавчера…

– Это и вправду ты, что ли? Пожалуйста, не пугай меня. Ты где, на работе? Дома? Что-то у тебя голос какой-то не такой. Где ты находишься?

– Она отпирается. Похоже, не верит, что это и правда муж.

– Ты что ж, меня не узнаешь, мужа своего? Я все знаю, потому что после того, как я приходил к тебе в палату утром, вернулся домой и обнаружил, что забыл там свою трость…

– Что же ты хочешь? Чтобы у меня после таких дел голос нормальный был? А я, между прочим, трость свою сегодня у тебя в палате забыл.

– Трость, трость… И за тростью сюда вернулся? Где ты сейчас?

(Слова, сказанные по-французски, далее опускаются.)

– Мне ни в какую больницу и возвращаться не надо. Я все и так вижу. Ты забыла, что жена принадлежит мужу, ты оскорбила меня. И я видел, как после моего ухода ты сидела на кровати, стригла ногти, кушала апельсин, примеряла носки, на свои ноги все глядела, а потом губы накрасила и перед зеркалом вертелась.

– Подожди, подожди…

– Знай – у меня глаза, как у самого Бога!

– Да подожди ты, не о тебе разговариваем!

– Тогда знай, что этот самый мужчина на той же самой скамеечке целовался с девчонкой, которая находилась в той же самой палате до тебя. И с молоденькой медсестричкой тоже целовался. Ей, бедняге, пришлось из больницы потом уволиться. Я все знаю, я все видел! И вот ты, дура, на ту же самую скамейку уселась.

– Ох, ах, прости меня!

Голос в трубке задрожал. Месье Поль чуть сместил подзорную трубу, и я увидел, как эта мертвенно-бледная женщина бежит к больничным воротам, будто сам дьявол гонится за ней. Потом она стала оглядываться по сторонам и грохнулась наземь.

Учитель зло рассмеялся.

– Первый акт разыгран успешно. Мы сделали из нее супругу такую добродетельную, какой еще не видывал мир.

4

Из подзорной трубы месье Поля можно было в подробностях наблюдать, что творится у больничных ворот, в аптеке, ординаторской, на кухне, в палатах северного крыла, в саду на крыше. Из соседних с больницей домов ничего этого видно не было. Никто, разумеется, и не мог подумать, что творящееся в больнице можно наблюдать с вершины горы.

– Ног у меня нет, но я видел столько секретов, сколько не достается на долю обычного человека. У меня две жизни – вы, мои ученики, и те люди в больнице. Ученики до сих пор почитают меня за дипломата. А потому радоваться и плакать мне пришлось больше с моими больничными друзьями. Через этот прибор их добродетели и грехи являются в преувеличенном размере. Ты знаешь все – как Бог, но ты и одинок, как Бог. Но с вашей помощью я теперь могу выносить и вердикты. Переходим ко второму акту.

Второй акт не имел с трагедией ничего общего. В ординаторской находился врач, который был всегда занят тем, что рассматривал что-то в микроскоп.

– Микроскоп – это ведь тоже орудие не человеческое, но божественное. В нем тоже заключена любовь к трансформациям, – сказал месье Поль, и щеки его заалели.

А на лице у этого врача между тем красовался шрам – от правого уха до щеки. Результат какого-то неудачного опыта. Одна из сестер была в него влюблена. Однако он считал себя уродом и потому не обращал на нее никакого внимания.

План учителя заключался в том, чтобы С. вызвала по телефону этого доктора влюбленным голосом медсестры.

– Дело в том, что я здесь на работе недавно, а потому… – только и смогла выжать из себя С.

– Ну что ж, продолжение второго акта назначается на завтра.

Выпив в кафе гостиницы чаю, мы снова поднялись к учителю. Он жестко приказал С.:

– Убедительная просьба. Скажи по телефону, что ты намереваешься выйти замуж за студента.

С. покраснела, но выражение лица у учителя было самое решительное.

– У меня важное сообщение. Дело в том, что я решила выйти замуж за одного студента.

Потом С. вдруг сделала шаг назад и сказала во весь голос – так что ее собеседника на том конце провода перестало быть слышно:

– Это мама!

На том конце провода была мать С. Учитель соединил ее не с больницей, а с домом. Месье Поль сузил глаза и рассмеялся:

– Завтра тебе предстоит играть роль влюбленной женщины. Поэтому я решил, что тебе нужно влюбиться уже сегодня.

Мы тут же ушли. Камфорные деревья горели под закатным солнцем. Откуда-то сверху доносилась песенка месье Поля:

Платье новое, поясочек новый…

Отчего невеста опечалилась?

– Что мне делать? Как я домой вернусь?

– Пошли к морю.

По широкой мостовой мимо нас пронесся автомобиль. В автомобиле была та самая женщина со скамеечки на больничной крыше. Она сидела, тесно прижавшись к своему любовнику. Выходило, что учитель просчитался. Видно, они поверили, что мужу стало все известно. И им стало все равно. Интересно, видит ли сейчас их и нас наш безногий француз? Я чуть прижался к С. Страсть, исходившая от пронесшегося автомобиля, передалась и мне. И здесь подзорная труба с телефоном осечки не дали. Теперь и у меня появилась любовь. Я обернулся. Над гостиницей кружила тройка голубей.

[1930]

Петушок и танцовщица

Будущей танцовщице, разумеется, не нравилось таскать петушков под мышкой. Даже когда было уже темно. Девушка отнюдь не была птичницей. Зато ее мать выращивала курочек. Если девушка станет великой артисткой, возможно, и ее мать бросит это занятие.

«Выделываете физкультуру прямо на крыше! Совершенно голые!» Мать была возмущена. «Не одна или две, вас там пятьдесят человек было! Словно школьницы какие! Ну не совершенно голые, но ноги-то все равно голые!»

Плоская бетонная крыша была залита весенним солнцем. Юная танцовщица ощущала, как вытягиваются руки и ноги – словно ростки бамбука. «Как школьницы, говоришь… Да сейчас на открытом воздухе никто никакой физкультурой уже не занимается».

Мать пришла встретить дочь к дверям раздевалки. «Петух ночью закукарекал. Я подумала, может, что с тобой стряслось».

Мать ждала, пока не кончится репетиция.

«Завтра мне предстоит выступать голой», – хотела признаться дочь. Но вместо этого сказала: «Сюда приходил какой-то странный человек. Там, где ты меня ждала – душевая рядом. Мне сказали, что он там стоял целый час, все что-то высматривал. Окно там матовое и расположено высоко – даже никаких теней не видно. Так, только капли по стеклу текут. На них, говорят, и смотрел».

«Вот потому петух и волновался», – сказала мать.

Есть такой обычай – относить петуха, который закукарекал ночью, в буддийский храм в районе Асакуса. Храм посвящен богине милосердия Каннон. Считается, что таким образом можно отвадить несчастье. Вот и получается, что все те петухи, которые бродят возле храма в компании с голубями, оказались там по этой причине.

Юной танцовщице пришлось вечером следующего дня зайти домой, забрать петуха и отправиться в храм. Она шла через район Хондзё, потом перешла по мосту Кототои через реку Сумидагава и попала в Асакуса. Петуха, завернутого в платок, она держала под мышкой.

Когда девушка, стоя перед храмом, развернула платок, петух вывалился на землю, растопырил крылья и поспешно умчался неведомо куда. «Идиот!» Ей стало жалко петуха – наверняка забился под какой-нибудь куст. Она стала искать его, но не нашла. Тут танцовщица вспомнила, что ей было велено помолиться. «Дорогая Каннон! Может, ты была танцовщицей в прошлом рождении?» Девушка склонила голову. Когда же подняла глаза, ей пришлось удивиться: несколько петухов мирно спали на ветках высокого дерева.

«Что там с моим петушком?» – танцовщица остановилась перед храмом Каннон. Она шла в театр. Вдруг она увидела, как ее петух приближается к ней. Она покраснела и бросилась наутек. Петух побежал ей вдогонку. Люди, гулявшие по парку, остолбенели при виде этой странной сцены.

Шли дни, петушок, гуляя среди людей, одичал. Он даже выучился немного летать. Его крылья посветлели от налипшей на них пыли. Вместе с голубями он выискивал в земле зернышки с видом вполне независимым – словно юные бродяги, шатавшиеся по Асакуса. Бывало, что бодро запрыгивал и на ящик для пожертвований, стоявший перед статуей Каннон.

Танцовщица же к Каннон больше не захаживала. Что толку – все равно петух уже забыл ее.

У матери в доме вылупилось два десятка цыплят. Они-то могли пищать даже ночью – в этом не было ничего предосудительного. «Вот и человеческие детки ночью плачут. Ну и что такого? А вот если взрослый ночью заплачет, тогда дело плохо».

Девушка произносила эти смешные слова, которые теперь стали что-то значить и для нее самой.

Танцовщица часто гуляла с мальчиками. Если ты не выдающаяся балерина, то тебе приходится гулять со школьниками.

Когда она однажды вернулась домой, мать сказала: «Что-то не так. Снова петух ночью закукарекал. Отправляйся-ка в храм».

Девушка похолодела. Улыбнувшись, ответила: «У нас вылупилось ровно двадцать цыплят. Так что, наверное, мне такое разрешение вышло – с двадцатью мальчиками гулять. Мне этого до самой смерти хватит».

Однако она ошиблась. Крик петуха означал совсем другое.

Когда девушка несла под мышкой завернутого в платок петушка, за ней пошел какой-то странный человек. Девушке было не столько страшно, сколько она стеснялась своего нелепого вида. А потому, вообще-то говоря, нам следует погромче закричать, чтобы предупредить ее. Вид у нее был весьма растерянный, так что незнакомец выбрал самый подходящий момент.

«Послушайте-ка, уважаемая, не согласитесь ли вы поучаствовать в одном мероприятии, которое принесет нам кучу денег? Должен признаться, что я каждый день роюсь в мусорных ящиках вашего театра. Нет-нет, я и не думаю найти там что-нибудь материальное. Мне нужны всего лишь бумажки – те клочки адресованных танцовщицам любовных записочек, которые выбрасываются туда в достаточном изобилии».

«О чем это вы?»

«Понимаешь, мы могли бы шантажировать идиотов, которые шлют такие письма. А если бы у меня была помощница в театре, задача сильно бы облегчилась».

Наша знакомая попыталась убежать. Но мужчина крепко схватил ее за локоть. Она попыталась отмахнуться той самой левой рукой, под мышкой которой находился петушок. В общем, в лицо мужчины полетел платок со всем его крылатым содержимым. Мужчина убежал. Он не знал, что это был обычный петух.

И теперь уже нетрудно вообразить, как на следующее утро девушка проходит мимо храма, а к ней со всех ног бросается ее вчерашний спаситель. Но на сей раз она не убегает. Она улыбается и с достоинством покидает место действия. Дойдя до театра, она говорит в раздевалке: «Дорогие коллеги! Берегите любовные записочки, не выбрасывайте их в мусорные корзины! И давайте передадим это важное с точки зрения общественной морали сообщение в другие театры».

Что ж, ее поведение заслуживает того, чтобы ее признали за великую балерину.

[1930]

Пудра и бензин

1

Запах пудры бьет в ноздри… Завороженные лица у сцены. Но пудра – это не только запах. Пять десятков танцовщиц роняют со своих обнаженных тел какую-то цветочную пыльцу. Юпитеры. В их свете танцует пыль. Неужели это и вправду пудра?

Харуёси задирает голову, чтобы оглядеть танцовщиц – от пояса до лиц. Его ноздри и легкие забиты пудрой. Клубы пудры по пути к его легким превращаются в голубоватую бензиновую дымку.

Харуёси – молоденький водитель такси. Проезд в нем в любой конец стоит одну иену. Он никогда не ездит по улицам в поисках пассажиров. Его машина слишком обшарпана для того, чтобы хоть кто-то из случайных прохожих пожелал бы сесть в нее. Поэтому-то он всегда поджидает клиентов здесь, перед кинотеатром, в котором показывают ревю.

В зале – тысяча двести человек. Мало кто из них знает, что это такое – запах пудры. Только тот, кто мостится – словно ящерица – перед самой сценой. Харуёси здесь уже в сотый раз. И оттого ему становится тошно уже в сотый раз.

2

Клиенты Харуёси – это сплошь его знакомые артисты из квартала Асакуса. Дикторы немых фильмов, комики, рассказчики, флейтисты… Харуёси берет с них меньше положенной иены.

В Асакуса таких такси – пять или шесть.

Вот комик показывает фокус – достает одну за другой салфетки из котелка. И тут оказывается, что в маленьком кошелечке, где они на самом деле и должны быть, этих салфеток не оказывается. «Извиняюсь, уважаемая публика».

Большинство клиентов Харуёси именно таковы.

Таксист Харуёси – большой любитель комиков. «Тут у меня одна подружка есть. Вот мы с ней и выступаем. Хочу с ней на стареньком „фордике“ по стране покуролесить. Ну там, на праздниках разных выступать станем. Успех будет оглушительный. И в газетах про нас напишут. Годик поездим и сюда вернемся. Свой театр сделаем».

Харуёси денежки зарабатывал еще и тем, что состоял при актерах посыльным. Ну и шпионил еще. Ну там, о заезжих гастролерах подноготную выведывал.

3

Весенний дождичек. Асфальт блестит.

Вот идет дочка исполнителя народных песен. Сандалии сняла, легкое пальтецо в горошек. Она идет по противоположной стороне улицы. В некотором отдалении шествует женщина с ребенком на руках.

Автомобиль догоняет девушку. Харуёси выпрыгивает на мостовую.

– Госпожа Коматиё! Зонтика у меня нет, но может, в машину пожалуете?

– Ну что ж, пожалуй.

Она садится, но такси не трогается с места.

– Почему не едем?

– Ждать не будем?

Девушка заливается краской. Харуёси рвет с места.

– Я вас с другой стороны улицы приметил.

– Неужели?

– Думаю, замочит младенца, вот и подъехал.

– Давай я слезу.

– О чем это вы?

– Понимаешь, приходится младенца прятать. Артистам дети не положены. Я всегда сначала чуть подальше от парка отойду, а потом мы вместе возвращаемся.

– С кем, с нянькой? Ей, наверное, уже за сорок будет.

– У нее такое условие было – только на полный день. А у меня денег столько ей платить нет. Мне нужна нянька только на время выступления. Нет ли у тебя кого-нибудь на примете?

– Чтобы сдавать ей ребенка на это время, так?

– Знаешь, как тяжело. Я как голосом повыше возьму, молоко так и закапает. Конечно, напряжешься там внутри вся. От молока вся мокрая. И одежда пачкается.

– Ладно, поищу няньку. Здесь вокруг по саду столько дамочек целый день болтается. Все равно им делать нечего.

– Да уж постарайся, пожалуйста.

4

Киоски и прилавки. Толпятся люди. Главная аллея парка. На лужайке, окруженной задами киосков – пятеро мужчин. С ними – две девочки. Или девушки?

Если встать на цыпочки и окинуть взглядом пространство за киосками, увидишь их жизнь. Впрочем, что там увидишь? Кто-то прислонился к дереву, кто-то сидит на земле. Слоняются по закусочным театриков, выпрашивают объедки. Других занятий у них нет.

А покупатели этих киосков… Нет, это не зрители зала на 1200 мест. Но это и не те «ящерицы», что лежат возле сцены и знают про жизнь, что идет за киосками.

Им становятся известны запахи и позанятнее, чем аромат пудры.

Вот от этой девочки исходит запах вовсе не театральной пудры. Она не роняет благоуханной цветочной пыльцы, подобно танцовщице. Она пахнет землей. Эта земля еще не превратилась в грязь – девочка стала бродяжкой слишком недавно. Рукава ее вполне приличного кимоно только-только тронуты ночными росами. Пояс еще не потерял первоначальной желтизны. Коса до плеч.

В толпе нет людей более одиноких, чем эти мужчины и девочки.

5

Вот с одной из таких девочек и отправился Харуёси, чтобы надышаться пудрой, сыпящейся с юных танцовщиц. Посреди воплей джаза девочка заснула.

– Что, так спать хочется?

– Угу.

– Хочешь, я отведу тебя в такое место, где ты сможешь как следует выспаться?

– Неужели в гостиницу отведешь?

Харуёси положил ее спать в своем автомобиле.

– И почему ты отсюда не сбежишь?

– А как я, по-твоему, это сделаю?

– А чем ты занимаешься?

– Днем ничего не делаю. А твоя машина всегда здесь стоит? Можно я к тебе буду спать приходить?

– А ты хотела бы стать такой же, как эти танцовщицы?

– А чем это лучше?

Эту-то девочку Харуёси и определил в няньки к Коматиё.

6

Коматиё отправилась на гастроли. Девочка, на которую был оставлен ребенок, пришла к Харуёси в слезах. Она вспомнила, что умеет плакать. Она уже так привыкла быть одной, а тут ребенок заставил ее вернуться к жизни.

Что мог предложить ей в утешение Харуёси? Только посадить в свой автомобиль и покружить по улицам. Но ему вскоре пришлось вспомнить, что бензин на исходе. Он остановился у заправки возле железнодорожного моста. Она была похожа на желтый ящик. Продавщица была накрашена. Позади ящика был каменный забор, а за забором – плоское пространство асфальта, под которым хранился бензин.

– У тебя деньги-то есть? – шепотом спросил он девочку. Она мотнула головой. Тогда он почесал в затылке и зашел на заправку.

– Слышь, сестричка, может, отольешь в долг немного?

– О чем ты? Если б я тебя знала, тогда другое дело. А ты даже не взрослый. И вообще, у нас здесь как в телефонной будке: опустил монетку, тогда и разговаривай.

– Ну и что мне теперь делать?

– Есть здесь один нехороший человек. Вот у него и попроси.

– Ну что, пойдем попросим? – спросил Харуёси.

По возвращении на бензоколонку девочка заплатила за бензин.

Огни парка Уэно уже погасли, они были вдвоем в машине с потушенными фарами. Именно тогда их и застукал полицейский.

7

Старенький «фордик» Харуёси рассыпался на части. А ту девушку, что гнездилась в парке, у него отобрали. Так случается в мире мужчин.

Девушка очутилась в колонии для малолетних. Водитель стал учеником у комика.

Между парком и колонией существовала постоянная связь. Стало известно, что девушка родила ребенка. Говорили, что, как только где-то пахло бензином, она всегда вспоминала Харуёси. А куда потом подевался он сам, то неизвестно.

Вот и окончен рассказ о том, как покрывались белым головы зрителей… Падала, падала вниз пудреная пыльца…

[1930]

Привязанный муж

Нет никакого сомнения в том факте, что мужья привязаны к своим женам. Кроме того, зарегистрированы случаи, когда жена привязывает к себе мужа в буквальном смысле этого слова – какой-нибудь бечевой или чем там еще. Бывает, что за руку. Бывает, что и за ногу. Ну вот, например, вообразите себе, что жена обездвижена тяжкой болезнью. Муж исполняет роль сиделки. Больной жене весьма утомительно каждый раз подавать голос, чтобы разбудить мужа. А ведь бывает еще хуже: парализованная жена почивает в спальне, а вот ее муж расположился в другой комнате. И как тогда ей разбудить своего муженька? Мне кажется, что лучше всего было бы привязать к его руке настоящую веревку и подергать за нее.

Больной жене всегда весьма грустно. И потому непременно находится какой-нибудь важный повод, чтобы разбудить мужа. Вон облетают под осенним ветром листья, вот сон нехороший привиделся. Да и вообще – мыши скребутся. Словом, есть о чем поговорить. Потому что как-то нехорошо выходит – она тут бодрствует, а он, видите ли, почивать изволит.

«В последнее время вы ведете себя весьма странно. Я дергаю-дергаю, а вы все спите и спите. Нужно бы к веревочке колокольчик привязать. Такой ма-аленький колокольчик из чистого серебра». Вот такие затеи приходят ей в голову. А теперь вообразите себе осеннюю ночь и звон этого серебряного колокольчика, поднимающего мужа с постели. Очень грустная эта музыка получается.

Ранко практиковала привязывание мужа за ногу. В то же время она была поклонницей совсем другой музыки – весьма далекой от дребезжания колокольчика, приводимого в движение дрожащей и болезненной рукой. Ранко танцевала в кафе-шантане. И хотя с наступлением осени становилось все холоднее, а ее раскрашенное тело на пути от гримерной к сцене успевало покрыться гусиной кожей, под звуки джаза довольно скоро ее пудра промокала от пота. И тот, кто чересчур внимательно наблюдал за движениями ее ног, будто бы живших своей отдельной и беззаботной жизнью, вряд ли мог представить себе, что бечева соединяла их с одним-единственным мужчиной. Я говорю «соединяла бечева», но на самом-то деле это именно Ранко привязывала мужа за ногу.

Было уже десять вечера, когда Ранко залезла в ванну при гримерной. Только четыре дня из десяти она могла позволить себе такое. В остальные шесть репетиции заканчивались в два, в три, а то и на рассвете. И хотя в ее доме возле парка Асакуса проживало немало людей из театрального мира, все равно в час ночи парадную дверь запирали на «собачку», так что открыть ее можно было только изнутри.

В гримерной Ранко как-то нечаянно обмолвилась:

– Мы живем на третьем этаже и делаем так: спускаем из окна веревку. А веревку он привязывает к ноге. Я снизу подергаю – он проснется и откроет мне дверь.

– То есть ты живешь с настоящим канатом?

(«Канатом» в театральном мире называют мужчину, который живет за счет женщины.)

– Ранко, ты говоришь ужасные вещи. Ты только вообрази себе. Вот я подергаю за веревку, а он подумает, что это ты, и откроет дверь. Он ведь со сна ничего не соображает. До самой постели меня доведет. Надо будет попробовать. Неплохая идея.

Ладно бы над ее секретом подсмеивались только в гримерной. Но – вот ведь неудача! – о нем стало известно и неким юным хулиганам. Они получали контрамарки за то, чтобы со своей галерки хором выкрикивать имена соответствующих актрис. Такое у них было занятие. И вот они-то и решили подергать Ранко за ее секрет.

– Слушай-ка внимательно. Какие-то наглецы вознамерились подергать сегодня за нашу с тобой веревочку, – сообщила мужу Ранко по телефону из гримерной.

Муж сонно промямлил:

– Вот как… Ну что ж, поднимаю ее наверх.

– Нет, подожди, у меня есть идея, – засмеялась Ранко. – Ты только пойми, это, конечно, юные разбойники. Но они ведь вызывают на бис и меня. Так что они работают на мою славу. И я хочу их отблагодарить по-умному. Ты им на свой конец веревки привяжи чего-нибудь вкусненького. Ну, например, булочку. Эти ребята, наверное, ничего с утра и не ели. Доставим им удовольствие. Пусть говорят, какая я добрая – моей славе это не повредит.

– Хорошо. – Нищий поэт на другом конце провода утвердительно зевнул, хотя у него не было денег даже на то, чтобы купить простого хлеба. Он осмотрелся. В комнате не было ничего подходящего, кроме букета цветов, который достался Ранко в театре. Ну что ж, посмотрим, обрадуются ли озорники цветам, а не булке.

Когда один из этих веселых хулиганов со всей силы дернул за веревку, она подалась на удивление легко, и к ним спустилось нечто завернутое в газету. Они задрали головы – окно на третьем этаже было затворено. Они развернули газету – там были цветы. Это были искусственные цветы, надерганные мужем Ранко из букета. Мальчишки обрадованно закричали:

– Шикарно, ну ты даешь, Ранко! Здорово придумала, уважаем!

– Нужно завтра эти цветы бросить ей на сцену!

Каждый мальчишка засунул себе по цветку за отворот кимоно, рукава отвисали под тяжестью искусственных цветов.

– Ребята, а с чего это мы взяли, что это фокусы Ранко?

– И вправду. Она ведь еще в гримерной.

– Тогда это проделки ее мужа.

– Еще лучше!

– Он ведь как-никак поэт!

Как бы то ни было, но на следующий день цветы были брошены к ногам Ранко.

Однако Ранко не была бы актрисой в Асакуса, если бы она возвращалась домой так поздно только из-за ночных репетиций.

Со своими коллегами она частенько заходила в одну закусочную в веселом квартале Ёсивара, где сакэ подавали до трех ночи. Бывало, что клиент приглашал ее и в какое-нибудь более освещенное заведение. Про все это было прекрасно известно нашим озорникам. После того, как они получили в подарок цветы, их симпатии были на стороне мужа.

– Давайте-ка проучим ее. Кто-то из нас пойдет прогуляться с ее мужем. Другой в это время поднимется к ним в комнату, соберет сверток с ее одеждой и косметикой и привяжет его. Когда она пьяная вернется домой и дернет за веревочку, к ее ногам упадут ее пожитки. Вместе с записочкой: «Хватит, мне надоело, убирайся!»

Приготовления были закончены. Ранко прогуливалась вместе со своим клиентом. И вдруг откуда ни возьмись – мальчишка.

– Послушай, Ранко, а ты не боишься, что за твои номера муж тебя выгонит из дому?

– Брось! Он у меня там привязанным спит.

[1930]

Лилия

Это было, когда девочка по имени Юрико, что значит Лилия, только-только пошла в школу. Была у нее любимая подруга, Умэко.

«Бедняжка Умэко! И карандаш у нее совсем коротенький – с пальчик, и учебники она носит в старом портфеле своего старшего брата».

И вот, чтобы ничем не отличаться от своей лучшей подруги, Юрико пилочкой перочинного ножа отпилила от своего длинного карандаша маленький кусочек и со слезами настояла на том, чтобы родители купили ей мальчишечий ранец – у нее ведь не было старшего брата.

Когда Юрико подросла и училась уже в старшем классе, ее лучшей подругой стала Мацуко – «Сосенка».

«Мацуко такая красивая! Но ей всегда зябко, уши и пальцы у нее красные от холода. Бедная, бедная Мацуко!»

И вот, чтобы ничем не отличаться от своей лучшей подруги, Юрико подолгу держала руки в ледяной воде, обжигала лицо и уши холодной водой из умывальника и как была, мокрая, бежала в школу, дрожа под пронизывающим утренним ветром.

Пришло время, и Юрико вышла замуж. Нечего и говорить, что она без памяти полюбила своего мужа. И чтобы во всем походить на самого любимого человека, чтобы все делать так, как делает он, Юрико решила остричь волосы, нацепить на нос очки с толстыми стеклами и даже вознамерилась отрастить усы. Она пробовала курить матросскую трубку, говорила мужу «Эй, ты!» и в довершение всего собралась записаться в армию. Однако, как ни странно, ничего из задуманного муж ей выполнить не позволил. Он даже отчитал жену за то, что та стала носить такую же, как у него, нижнюю рубашку, недовольно хмурился оттого, что жена совершенно не пользовалась ни помадой, ни пудрой – так же, впрочем, как и он сам. А посему любовь Юрико, лишенная свободы в самых лучших проявлениях, увядала, словно сорванный цветок.

«Какой бездушный человек! Ну почему, почему он не позволяет мне быть такой же, как он?! Ведь так больно чувствовать, что ты хоть чем-то отличаешься от любимого!»

И возлюбила тогда Юрико Господа Бога. «Господи, прошу Тебя, яви мне Свой прекрасный лик! Позволь мне взглянуть на Тебя хотя бы краешком глаза. Я так хочу, чтобы Твой облик стал и моим обликом, я так хочу во всем следовать Твоим делам!» – так молилась Юрико.

И небеса вняли ее молитве. Донесся с высот божественный глас: «Женщина по имени Юрико! Повелеваю тебе стать лилией. Будь как лилия – не люби никого. Будь как лилия – возлюби каждого!»

«Повинуюсь, мой господин», – послушно ответила Юрико и превратилась в белоснежную лилию.

[1927]

Сортирный Будда

Давным-давно, Арасияма, Киото, весна…

Дамы из знатных домов, их дочери, гейши из веселых кварталов и проститутки прибыли полюбоваться пышным цветением сакуры.

– Прошу прощения, но не могли бы мы воспользоваться вашей уборной? – с поклоном спросили зардевшиеся женщины возле обшарпанного деревенского дома. Они зашли внутрь и – о ужас! – обнаружили это, занавешенное старыми циновками. При каждом порыве весеннего ветерка циновки колебались, отчего по коже столичных дам пробегал холодок. Слышался детский плач.

Видя то неудобство, которое испытывают столичные штучки, крестьянин построил небольшую уборную и повесил вывеску с надписью тушью: «Платный туалет. Вход – три монеты». Во время цветения сакуры эта уборная пользовалась невероятным успехом, и хозяин сколотил приличное состояние.

Один деревенский завистник сказал своей жене так:

– Хатихэй разбогател на своей уборной. Этой весной я тоже отгрохаю уборную и переплюну его.

Жена отвечала:

– Твой план никуда не годится. Ты, конечно, можешь открыть новое заведение, но преимущество соседа в том, что у него есть старая клиентура. А потому мы станем только еще беднее.

– Нет, это ты неправа. Ведь наша уборная – это не то, что его грязный сортир. Ты же знаешь, что у них там в столице все с ума сходят от чайной церемонии. Вот я возведу уборную в архитектурном стиле чайного павильона. Столбы закажем не в Ёсино – они слишком дрянные, а в Китаяма. Гвоздочки – фигурные, к потолку чайник на цепке подвесим. Здорово придумано, а? Окошки понизу пустим, половые досточки – струганые. Дерево на стены из Сацума завезем, «очко» с инкрустацией сделаем. Дверь – из кипариса, крыша – из кедровой дранки, ступенечки – гранит из Курама. Вокруг – забор из бамбука, около умывальника сосну посажу. И тогда и Сэнкэ, и Энсю, и Ураку, и Хаями – всех чайных мастеров переплюнем.

Жена слушала с тягостным видом. Потом спросила:

– А сколько за вход брать будем?

Крестьянин расстарался и ко времени цветения сакуры воздвиг свой дворец. Одного монаха он попросил начертать на вывеске образцовым почерком: «Платный туалет. Вход – восемь монет».

Но даже столичные дамы не решались за эти деньги посетить уборную, хотя и говорили, что она изумительна.

Жена от злости застучала кулаками по полу:

– Что я тебе говорила? Ты сюда вбухал все наши деньги! Как теперь жить будем?

– Ты только не кипятись! Завтра я все устрою как надо – они у меня муравьями в очередь встанут! Ты тоже поднимайся пораньше, собери мне в дорогу поесть. А когда я в свое паломничество отправлюсь, людей набежит, как на ярмарку.

Хозяин был доволен своей придумкой. Следующим утром он поднялся позже обычного – около восьми. Повесил на шею коробочку с едой, грустно посмотрел на жену.

– Послушай, дорогая, ты всю жизнь мне талдычила, что я круглый идиот и планы у меня дурацкие. Сегодня я тебе покажу – я уйду, а от клиентов отбоя не будет. Когда яма заполнится, повесь табличку, чтобы подождали, а сама скажи соседушке Дзирохэю, чтобы вычерпал.

Жена была несказанно удивлена. Куда это он уйдет? В город, что ли? Будет там по улицам ходить и вопить: «Платный туалет! Посетите мой туалет!»

Пока она так размышляла, пришла девица и, бросив восемь монет в ящик для денег, прошла в уборную. А потом народ повалил валом, так что жена только глаза на деньги таращила. Вскоре ей пришлось закрыть уборную и вызвать на подмогу соседа. За день она получила восемьсот монет, а соседа ей пришлось призывать аж пять раз.

«Ну и дела! В первый раз по задуманному вышло. У меня не муж, а Будда чудотворный!»

Обрадованная женщина купила сакэ и стала дожидаться мужа. И тут – о несчастье! – на носилках доставили его бездыханное тело.

– Его нашли в платном туалете Хатихэя. Он умер от подагры.

Оказалось, что покойник отправился утром со своими тремя монетами прямиком в соседское заведение и закрылся там. Когда кто-то подходил к двери, он начинал покашливать. За целый день такого покашливания он совершенно охрип, а на закате не смог разогнуться.

Прознавшие про случившееся столичные жители переговаривались:

– Как жаль, что жизнь столь изысканного человека прервалась так рано!

– Такого мастера по части чайных чудес больше не сыщешь!

– О таком красивом самоубийстве в Японии еще не слыхали!

– Он достиг просветления в сортире!

И не было никого, кто бы не присоединился к гимнам в его честь.

[1929]

В ломбарде

В игравшей яркими снежными бликами стеклянной двери отражались ветки новогодней сосны, стоявшей у входа. В магазине сидел сын хозяина ломбарда. Новая белая рубашка топорщилась на груди. Губы юноши были словно накрашены красной помадой, мягкие складки на шее лоснились по-девичьи. Его стол отделяла от помещения для посетителей некрашеная деревянная решетка, которую, похоже, поставили накануне нового года, и она придавала лавке несколько театральный вид.

Возле решетки стоял посетитель. Он поздравлял юношу с Новым годом. Вежливо улыбаясь, они беседовали о деньгах. Если отдать деньги под десять процентов месячных, с трехсот иен набежит тридцать…

– Вот и получается, дорогой, что, если у тебя есть полторы или две тысячи, ты можешь преспокойненько кушать на эти проценты. Вот я и удивляюсь, отчего это ростовщиков так мало.

– Я вам скажу, что нужно всеми силами стараться избегать долгов. Проценты набегают ужасные, комиссионные, вычеты на проверку твоей кредитоспособности, то да се. Получаешь намного меньше, чем кажется. И чтобы тебе вот так вот, без рекомендации, дали деньги – такого не бывает.

– Скажу честно, я попал в затруднительное положение. И я был бы признателен, если бы у вашей семьи нашелся знакомый человек, который одолжил бы мне деньги.

– Ну, я подумаю…

Хотя юноша улыбнулся по-девичьи приветливо, в голосе его ощущалась деловая жесткость.

Человек решил, что, если они поговорят еще, может быть, этот подросток сам даст ему денег. Но на его лице не отразилось даже слабенькой надежды. Он думал о женщине, которая ждет его на заснеженной улице. Он вздрогнул – дверь открылась. Но это была вовсе не его жена. Это был мужчина. У него был вид человека, который свалился на дороге, но дополз до своего дома только затем, чтобы умереть. После его появления стеклянная дверь задрожала в такт его неуверенной поступи, а сам он, скользнув по стене плечом, схватился за решетку.

– Я здесь в первый раз, дайте денег.

Он принес муслиновую комбинацию. Поскольку она была весьма грязна, первый посетитель отвел глаза. Из-под рукавов кимоно выглядывала застиранная фланель исподнего. Подошвы сандалий – в грязном снегу, шнурки болтаются.

– Поскольку вы у нас в первый раз, мы будем вынуждены для начала осмотреть ваш дом.

– Знаю. Я уже был у вас в конце года. Но тогда жена застеснялась соседей. Теперь все в порядке, она больше не стесняется, милости просим. Мы провалялись с ноября. Наш дом за станцией, я пришел вот так вот прямо оттуда. Не знаю, как дойду обратно, еле ползаю. Если вы придете к нам, дадите полторы иены?

– Сейчас Новый год, у меня нет посыльного.

– Я вас прошу. Я болен, плелся пару несчастных кварталов целый час.

Мужчина закашлялся в обрывок газеты. Он сидел прямо, плотно сдвинув колени, но его грязные пальцы, зажавшие газету, дрожали. Срывающимся голосом он снова забубнил про свои страдания, но юноша молчал, словно робкая девушка.

– Вот как, – наконец сказал мужчина, завертывая комбинацию в газету. Увидев на ней пятно крови, он стал комкать бумагу.

– А у тебя-то кровь есть? Нормальная кровь?

– Сожалею, но у меня ее не настолько много, чтобы харкать ею.

– Подонок! – вскрикнул мужчина и жестоко закашлялся – так что капельки слюны повисли на решетке. – Вот тебе человеческая кровь! Запомни, как она выглядит! – На лбу вздулись синие вены, глаза закатились – вот-вот свалится.

Первый посетитель сказал:

– Извините, что вмешиваюсь, но если вас удовлетворит сумма в полторы иены, то я готов одолжить ее вам.

Мужчина посмотрел на него с откровенным изумлением. Потом вдруг обмяк. Он заколебался, и в эту минуту снова открылась дверь. Посетитель вложил мужчине деньги в ладонь: «Возьмите, пожалуйста». Мужчина хотел было отдать ему комбинацию, но посетитель с улыбкой отвел его руку. Склонив голову так низко, что нестриженые волосы упали ему на лицо, мужчина выскочил на улицу, что-то бормоча себе под нос. Юноша принес банку с дезинфицирующим раствором и стер с решетки кровь.

– Как будто черт из ада выпрыгнул. Вымогатель несчастный, – сказал посетитель.

– Как я мог дать ему денег за его чахоточные тряпки? Такое представление здесь устроил и говорит так заносчиво. Наверняка социалист.

У нового просителя был такой вид, как будто он только что ушел от преследования. Он стоял в углу и вроде бы даже не прислушивался к разговору. Но как только юноша занял свое место, он тут же приблизился к нему и достал из-за пазухи небольшой сверток. Юноша развернул его. Там были деньги. «Сколько здесь?» Чтобы не было видно, сколько там, посетитель схватился за решетку, скрыв юношу за рукавами кимоно, распростертыми, словно крылья летучей мыши. Он держался за ту самую решетку, на которой несколько минут назад была кровь. Вид этой летучей мыши был жалок и страшен. Получив квитанцию, он мрачно вышел – страдающая тень.

– Он ведь принес больше ста иен. Больше ста иен одних процентов. Что он умудрился заложить за такие деньги?

– Это не проценты, – ответил юноша, к которому вернулась его девичья улыбка. – Не говорите никому, но он закладывает деньги.

– Он ворует? Кто кому платит проценты?

– Платит он. Точно так же, как если бы он заложил обычную вещь. Все из-за соседей. Похоже, он хочет убедить их, что он очень нуждается – потому и ходит сюда. Вспомните этого чахоточного – совсем другой случай.

– Если ему надо выглядеть таким уж бедным, дело здесь нечистое. Чем он занимается?

– Если все думают, что ты беден, никаких выплат от тебя не требуют. И люди не требуют, чтобы ты вернул им их деньги.

– Но я как раз и пришел за деньгами. Может, вы мне одолжите эти диковинные деньги?

– Хорошо, я спрошу.

Юноша исчез в глубине дома. Потом вприпрыжку вернулся – словно какая-нибудь добрая девочка.

– Отец разрешил. Здесь ровно половина от тех трехсот иен, о которых вы упомянули.

С чувством облегчения посетитель выскочил на залитую солнцем улицу. Его жена, окруженная детишками, что лепили снежную бабу на опушке леса, улыбнулась ему. Радостно и светло.

[1929]

Зонтик

Весенний дождичек, больше похожий на туман… Он не промочит тебя насквозь, но кожа от него все равно становится влажной.

Увидев юношу, девушка выбежала из лавки на улицу. Юноша держал над собой раскрытый зонтик. «Что, дождик идет?»

Юноша стоял под зонтом не потому, что боялся промокнуть. Просто он стеснялся того, что их увидят из лавки, где работала девушка.

Юноша молча держал зонтик над девушкой. Но все равно одним плечом она шла под дождем. Юноша начинал промокать, но никак не мог отважиться сказать ей: «Прижмись ко мне». Ей же хотелось взяться за ручку зонта вместе с ним, но она отодвигалась от нее все дальше.

Они зашли в фотостудию. Отца юноши перевели на работу в другой город. Так что юноша с девушкой решили сфотографироваться на прощанье.

«Садитесь сюда», – сказал фотограф, указывая на диван. Но юноша слишком стеснялся. Поэтому он встал позади девушки, но чтобы их тела стали хоть чуть ближе, слегка оттопыренным пальцем той руки, которой он держался за спинку дивана, он коснулся ее платья. Теперь он впервые дотронулся до нее. Слабое тепло, которое передалось его пальцам, заставило подумать о жаре ее нагого тела. Глядя на фотографию, он до самой смерти будет вспоминать это тепло.

«Хотите, еще один кадр сделаю? Крупным планом? Только тогда вам нужно встать поближе».

Юноша кивнул.

«Что с твоей прической?» – шепнул он девушке. Она посмотрела на него и покраснела. Глаза ее засветились радостью. По-детски послушно она побежала к зеркалу. Дело в том, что, когда она увидела юношу из окна лавки, она тут же выскочила к нему, не успев причесаться. Всю дорогу она корила себя, поскольку выглядела так, будто только что сняла купальную шапочку. Но девушка была столь застенчивой, что никогда не позволяла себе в присутствии мужчин даже подправить упавшую прядку. Мальчик же не чувствовал себя вправе сказать ей, чтобы она привела себя в порядок.

Когда девушка бросилась к зеркалу, у нее был такой радостный вид, что и юноша тоже просветлел. Теперь они спокойно уселись на диван, как если бы это было для них делом привычным.

Покидая студию, юноша стал искать глазами свой зонт. И тут он увидел, что девушка стоит с ним на улице. Она поймала его взгляд и поняла, что вышла на улицу с его зонтом. Она удивилась тому, что, сама того не желая, повела себя так, как если бы уже принадлежала ему.

Юноша не просил отдать ему зонт обратно. Она же не решалась вернуть его. Что-то случилось с тех пор, как они отправились к фотографу. Они уже стали взрослыми, и обратный путь был дорогой супругов.

А вы говорите – зонтик, зонтик…

[1932]

Посмертная маска

Неизвестно, каким по счету любовником он у нее был, но совершенно ясно, что последним: смерть уже приблизилась к ней.

– Если уж мне суждено умереть такой молодой, лучше бы меня убил кто-нибудь из моих прежних любовников.

Даже сейчас, когда он обнимал ее, эта женщина силилась улыбнуться так, будто вспоминала всех мужчин, любивших ее когда-то. Хотя жизнь подходила к концу, она не могла забыть свою былую красоту. Не могла забыть и своих многочисленных возлюбленных. И не подозревала, как жалко она сейчас выглядит.

– Все мои мужчины хотели убить меня! Конечно, они этого не говорили вслух, но я-то знаю…

Ее бывшие любовники с горечью думали, что единственный способ удержать эту женщину – это убить ее. По сравнению с ними ее последний мужчина, вероятно, оказался счастливцем – ведь она избрала именно его, чтобы умереть у него на руках, и потому он не боялся соперников.

Его любовный порыв уже угас. А вот эта женщина, всю свою жизнь гнавшаяся за страстной любовью… Даже в объятиях смертельной болезни она не могла заснуть, если не чувствовала на своей груди руку мужчины. Но вот остыла и она.

– Возьми мои ноги. А то им как-то одиноко стало.

Она так из-за этого горевала, словно чувствовала, как смерть подкрадывается к ней снизу, от самых пальцев. Присев на край постели, он крепко сжал ее ступни. Они были холоднее смерти. Вдруг пальцы его задрожали – он ощутил, что в этих крошечных ступнях жива женщина. Эти маленькие холодные ноги волновали его так же, как если бы он касался влажной от пота, горячей женской кожи. Ему стало стыдно – как будто он осквернил чистоту ее близкой смерти. С другой стороны, слова «Возьми мои ноги…» – разве не выдавали они любовную изощренность этой женщины, разве не были последней в ее жизни любовной уловкой? Ему стало жутко от ее бесстыдной женственности.

– Мне кажется, тебе чего-то не хватает, поскольку в этой жизни уже не осталось места для ревности. Но зато когда я умру, здесь появятся те, к кому ты будешь меня ревновать. Непременно придут… – С этими словами она испустила дух.

Вышло так, как она обещала.

На церемонию ночного бдения у гроба пришел театральный актер и наложил на лицо покойной грим. Он воскресил ее былую красоту – она стала такой же, как в те времена, когда они любили друг друга.

Потом к гробу подошел художник и наложил на лицо покойной гипс. Искусный грим так оживил ее, что казалось, этот человек решил задушить женщину из ревности к актеру. Художник наложил маску потому, что хотел сохранить ее лицо в своей памяти.

Когда стало ясно, что соперничество любовников отнюдь не прекратилось с ее смертью, что смерть любимой у него на руках вовсе не победа, а иллюзия победы, – он отправился к художнику с твердым намерением завладеть посмертной маской.

Однако маска оказалась странной: он видел в ней и женщину, и мужчину, и девочку, и старуху. Огонь ревности в его груди внезапно угас.

– Это и она, и не она. Я даже не понимаю – мужчина это или женщина, – сказал он упавшим голосом.

– Да, верно, – художник хмуро кивнул. – Все посмертные маски одинаковы. Если посмотреть на маску, не зная, с кого она снята, невозможно определить – мужчина это или женщина. Вот, например, лицо Бетховена – внушительное, властное лицо. Но если всмотреться в его посмертную маску, то увидишь, как в ней проступают и женские черты. Она была самой женственной из всех женщин, и я надеялся, что маска сохранит ее естество. Но нет, смерть непобедима, для нее нет разницы между мужчиной и женщиной.

– Для нее радость жизни была в том, что она – женщина, и в этом заключена ее трагедия. Она оставалась женщиной до самой смерти. И если теперь ей удалось освободиться…

Он почувствовал облегчение – будто пробудился после ночного кошмара. Он протянул художнику руку и добавил:

– …то и мы можем обменяться рукопожатием перед этой странной – то ли мужской, то ли женской маской. Перед этой маской смерти.

[1932]

Лица

С семи до пятнадцати лет плакать на сцене было ее театральным амплуа. Зрители тоже частенько плакали. И ее первое открытие относительно того, как устроена жизнь, заключалось в следующем: заплачу я – другие тоже заплачут. И зрителей она рассматривала только в этом аспекте – они должны заплакать в ту минуту, когда я разрыдаюсь на сцене. И потому все люди казались ей на одно лицо. В общем, лик мира не представлял для нее никакой загадки. Во всей труппе не было такой актрисы, которая столь успешно доводила бы до слез аудиторию.

Когда ей исполнилось шестнадцать лет, она родила. Отец ребенка сказал ей:

– Девочка на меня не похожа. Этот ребенок – не мой. Знать ничего не знаю.

– Он и на меня ничуть не похож. И все-таки я – его мать.

Лицо дочери стало для актрисы первым, о котором она не могла сказать, что понимает его. С рождением ребенка пришел конец и ее травестийной карьере. Теперь ей стало ясно, что между реальной жизнью и театральным миром, в котором она заставляла зрителей рыдать, лежит пропасть. Она взглянула вниз – кромешная темень. Потом она увидела множество лиц – таких же непонятных, как и лицо ее собственной дочери.

На каком-то перепутье театральных дорог она рассталась с отцом своего ребенка. С годами отцовские черты стали проявляться на лице дочери. Потом дочь научилась доводить зрителей до слез – точно так же, как умела это делать ее мать, когда была в ее возрасте. На каком-то перепутье театральных дорог она рассталась и с дочерью.

После того, как они расстались, матери стало казаться, что ее дочь похожа на нее.

Через десять лет актриса повстречалась со своим отцом, бродячим артистом. Он сказал ей, как найти мать. Увидев мать, она обняла ее и тут же разрыдалась. Она впервые видела мать, впервые плакала по-настоящему. Потому что лицо брошенной дочери было точной копией бабушки. Сама же она не имела ничего общего со своей матерью – точно так же, как и ее собственная дочь ничуть не походила на нее. Но бабушка с внучкой были на одно лицо.

Рыдая на материнской груди, она поняла, что ее детские слезы на сцене были настоящими. Она снова стала бродячей актрисой. Она должна была найти свою дочь и ее отца, чтобы рассказать им про загадку лиц.

[1932]

Зеркальце

Из окна моей уборной виден туалет похоронной конторы Янака. Их разделял только узкий проход между домами, который использовался конторой под помойку. Там валялись засохшие цветы и пожухлые венки.

Середина сентября, крики цикад с кладбища стали заметно громче. Обняв за плечи жену с ее сестрой, я с заговорщическим видом провел их к своей уборной. Ночь. В коридоре было прохладно. Уборная располагалась в самом его конце. Когда я открыл дверь, в нос ударил резкий запах хризантем. Мои женщины в удивлении высунули головы в окно над умывальником. И увидели эти хризантемы. Там стояло два десятка венков. Они остались после сегодняшних похорон. Жена протянула к ним руки, будто бы собираясь забрать их с собой. И сказала, что давным-давно не видела столько хризантем сразу. Я включил свет. Серебристая упаковка венков засияла. Когда я работал ночами, то частенько путешествовал в уборную и каждый раз, вдыхая аромат цветов, чувствовал, как проходит усталость.

Когда наступило утро, хризантемы стали еще белее, засверкали серебристые обертки. Занимаясь своими делами, я обратил внимание, что среди цветов угнездилась канарейка. Наверное, ее купили, чтобы отпустить на вчерашних похоронах на волю, а она с усталости забыла дорогу в свой зоомагазин.

Смотреть на цветы из окна уборной было, безусловно, приятно. Но мне приходилось наблюдать, как они вянут. И вот сейчас, в начале марта, когда я пишу эти строки, уже несколько дней я вижу, как на одном из венков блекнут розы и колокольчики.

Ладно, с одними цветами я бы как-нибудь смирился. Но мне приходилось смотреть и на людей. Чаще всего это были молоденькие девушки. Мужчины захаживали в туалет реже. А у бабушек редко возникало желание подолгу вертеться перед зеркалом в туалете похоронной конторы. Они уже и на женщин-то больше похожи не были. Но почти все девушки останавливались перед зеркалом, чтобы привести себя в порядок. Меня это пугало. У них делались такие отчаянно красные губы – будто бы они только что из покойника всю кровь выпили. Даром что в траурных платьях. И при этом такие спокойные. Они думают, что их никто не видит. Но вид у них все равно такой, будто они что-то нехорошее делают.

Мне совсем не хочется наблюдать эти отвратительные сцены. Но что поделать – из окна моей уборной виден туалет похоронной конторы. И потому эти неприятные встречи случаются довольно часто. Я всегда поспешно отвожу глаза. Было бы неплохо разослать приятным мне женщинам письма, предупреждающие их о том, что никогда не следует заходить в туалет в похоронной конторе. Чтобы не превратиться в таких же кровопийц.

Но вот вчера я наблюдал за девушкой лет восемнадцати. Она вытирала слезы белым платочком. Она все утиралась и утиралась, а они все текли и текли. Ее плечи сотрясались от плача. Потом горе заставило ее прислониться к стене, и она зарыдала, уже не заботясь о том, чтобы вытереть слезы.

Я подумал: вот она, та единственная женщина, которая скрылась в туалете вовсе не для того, чтобы накрасить губы. Она спряталась, чтобы выплакаться. Я вдруг ощутил, что своим платочком она стерла из моего сердца недоброжелательство по отношению к женщинам – чувство, вскормленное наблюдениями из окна уборной. Но тут девушка вытащила из сумочки зеркальце, улыбнулась в него и тут же вышла. На меня будто ушат воды вылили – я чуть не закричал.

И чего это она улыбалась?

[1930]

Образ жизни и образ сна

Несколько раз она просыпалась – будто кто-то пытался вырвать ей волосы. Потом она увидела, что ее черная коса обмоталась вокруг шеи возлюбленного. «Похоже, что волосы у меня выросли. Это оттого, что мы спим вместе», – придумала она те нежные слова, которые скажет ему утром. И спокойно заснула.

– Мне спать не нравится. Почему мы должны спать? Мы любим друг друга, зачем нам засыпать? – загадочно сказала она, когда стало понятно, что они уже не расстанутся.

– Здесь уж ничего не поделаешь – есть время для сна, есть время для любви. Даже подумать страшно – любиться без остановки и никогда не спать. В этом есть что-то лукавое.

– Не говори глупостей. В самом начале мы только и делали, что любились, совсем заснуть не могли. А спать – очень эгоистическое занятие.

Она говорила правду. Когда он засыпал, у него делалось какое-то нахмуренное лицо, и он вытаскивал руку из-под ее спины. Да и она тоже: даже когда она обнимала его во сне, при пробуждении обнаруживалось, что мускулы ее руки обмякли.

– Ладно, тогда я обмотаю волосы вокруг твоей руки так, чтобы ты никуда не делся.

Потом она придумала обворачивать длинным рукавом его спального халата свою ладонь и крепко сжимать кулак. Но и из этого ничего не вышло – сон разнимал пальцы.

– Хорошо, поступим по пословице: «женский волос – для мужчины канат».

Заплетя косу, она намотала ее вокруг его шеи. Но утром он только посмеялся над ней:

– Волосы выросли, говоришь? Да они у тебя так свалялись – гребешком не возьмешь!

Время заставило их забыть и об этом. Теперь она спала так крепко, что не ощущала его присутствия. Но если она пробуждалась посреди ночи, обнаруживала, что касается его рукой. А его рука касалась ее. Так сделалось, когда они уже перестали рассуждать о том, как им удобнее спать.

[1932]

Подруга осеннего ветра

Он проводил женщину до выхода из отеля. Полы коридоров и холла были начищены до зеркального блеска. В них отражались бледные осенние облака. Было так покойно, что ему не захотелось подниматься в свой номер на втором этаже. Из утопленной в стену книжной полки он вытащил наудачу крайнюю справа книгу. За ней обнаружился сверчок, который чуть не спрыгнул на пол. Книга оказалась энциклопедическим словарем. На странице, которая открылась перед ним, была помещена статья «Акикадзэ-но нёбо» – «Подруга осеннего ветра»: «Поэтесса эпохи Эдо, сочинявшая комические стихи. Племянница Даймодзия Фумиро из Ёсивара, жена Каботя Мотонори. Прозвище „Подруга осеннего ветра“ берет свое начало от ее стихотворения: „Осенний ветер сам собою / Срывает печати с седьмой луны, / Швыряет листочек павловнии“. Занималась также сочинением серьезных стихов».

«Ерунда какая-то», – подумал он. Смысл стихотворения был ему непонятен. Когда путешествуешь, всегда узнаешь какую-нибудь ерунду. Он поднялся в номер. Пахло косметикой. В корзинке для мусора возле туалетного столика он увидел скрученные колечком волосы. «Как много. Жаль ее». Он достал волосы из корзинки. Наверное, она сама удивилась, что волос так много. Наверное, она глядела на них и задумалась, намотала на палец. Вот и получилось колечко.

Он вышел на веранду. По прямой белой дороге мчался ее автомобиль. Он закрыл левый глаз, поднеся к правому колечко ее волос. Прищурившись, он стал смотреть сквозь колечко, словно в лорнет, на удалявшийся автомобиль. Он был похож на металлический цветок или на игрушку. Ему стало смешно, словно мальчишке. От волос исходил ее запах. Наверное, она давно не мыла голову. Это был запах невзгод. Уже осень – дотронься до ее волос и вздрогни от их прохлады.

Она приходила к нему всего на полчаса. Ее муж мучился от чахотки, он приехал сюда сменить климат. Он гордился силой своего характера и все время говорил о том, что исцелится одной верой в выздоровление. Но не отпускал от себя жену ни на минуту. Было ясно, что он умрет очень скоро. Поэтому жена должна была съездить в Токио, чтобы сделать кое-какие приготовления: деньги и другие неприятные хлопоты. Она держала у него в номере смену одежды. Приведя себя в порядок, она уехала.

Она всегда носила белую накидку и путешествовала по коридорам отеля с самым печальным видом. В этой первоклассной гостинице, круглый год ломившейся от европейцев, она поражала его своей домашней красотой. Она-то действительно была «женой осеннего ветра». Автомобиль скрылся за мысом.

Взывая своим чистым пятилетним голосом «Мамочка, мамочка!», на лужайку выбежал английский мальчуган. За ним последовала мать, ведшая на поводке двух пекинесов. Наблюдая за сладким и чистым личиком мальчика, он решил, что все эти ангелы на старых европейских картинах взялись не с неба. На увядшем газоне кое-где еще проглядывали остатки зелени. Это заставило его подумать о чистоте монастыря, оставленного монахами. Собаки и ребенок скрылись в сосновой роще. Над верхушками деревьев должна была бы находиться синяя ленточка моря, но теперь ее видно не было: два года прошло с тех пор, как он не был здесь, и сосны подросли. Со стороны этого невидимого моря с пугающей быстротой надвигались тучи.

Он хотел было уже вернуться в комнату, но тут послышалась танцевальная музыка. Настало время чая, но ни один из постояльцев не покинул свой номер. В холле уже зажгли электричество. Через окно он увидел одну-единственную вальсирующую пару. Управляющий гостиницей и старшая горничная… Платье было узко этой полноватой женщине. Танцевали они плохо.

Он покинул веранду, лег, подложив локоть под голову, и заснул. Открыв глаза, он услышал, как ветер метет по саду опавшие листья. Стеклянные двери скрипели. Приближался осенний тайфун.

«Как там этот чахоточный? Успела ли вернуться его жена?» – подумал он с беспокойством. Он хотел было уже позвонить им, но почувствовал, как откуда-то из самой глубины осени на него смотрят глаза. Он ощутил, как страстно и жарко он любит ее.

[1933]

Благополучные роды

С давних времен будущие роженицы надевают бандаж в «день собаки». Дело в том, что собачьи роды проходят намного легче, чем у людей. Сам я не раз помогал принимать собачьи роды. Новая жизнь – вещь хорошая. Каждый собачник прекрасно знает, что рождение щенят и первые месяцы их жизни доставляют истинное наслаждение. Но в прошлом году у меня было два трудных случая – пришлось изрядно помучиться. Речь идет о короткошерстном терьере и колли. В обоих случаях это были первые роды.

Третий щенок терьерихи задохнулся, так что ветеринару пришлось доставать четвертого щенка щипцами. Двух первых щенков и мать удалось спасти. С колли возникли еще более серьезные проблемы. Дело в том, что роды задерживались. Прошла неделя, десять дней – ничего. У собак это случается довольно редко. Я никак не мог заснуть, ожидая схваток каждую ночь. Я позвал двух ветеринаров и даже своего приятеля – акушера. Они устроили консилиум: есть ли надежда, что щенки родятся живыми, стоит ли делать операцию. Ну и так далее. В конце концов решили делать кесарево сечение. Мать перенесла операцию вроде бы хорошо, но умерла в ту же ночь. Семь щенков в ее утробе уже наполовину разложились.

Мой ущерб от неудачных родов составил более тысячи иен. Но это даже и не так важно. Колли была словно избалованная дочка. Она не отходила от меня, даже когда мне приходилось засиживаться за полночь за письменным столом – клала морду мне на колени. Она не оставляла меня в одиночестве даже в туалете. Поэтому с ее смертью мне сделалось как-то не по себе, и я съехал из своего дома в Сакураги. Это заставило меня подумать о том, что, несмотря на столь значительные достижения в акушерстве, с собачьими родами дело обстоит не так уж и хорошо.

Теперь предстояли вторые роды у терьерихи. Когда около одиннадцати вечера она стала разгребать солому в своем ящике, я сразу понял, что она разрешится от бремени нынешней ночью. Я как следует накормил ее овсянкой с яичным желтком и приготовил все необходмое: гигроскопическая вата, ножницы, струна, спирт… Ее ящик стоял рядом с моим рабочим столом. В эту ночь жена постелила себе рядом с ящиком и легла прямо в верхней одежде. Собака так привыкла, что жена всегда находится в поле ее зрения, что все равно не смогла бы успокоиться, если бы ее не было рядом.

Но вот наконец она вылезла из ящика и решительно подошла к жене. Стала крутиться вокруг, наступала на концы одеяла. Похоже, она решила рожать здесь. Жена спала и не замечала, что творится вокруг нее. Дыхание собаки становилось учащенней, постанывая, она крутилась на месте. Временами позевывала. На морде ее читалось удивление: уже поздно, пора спать, отчего же у меня так болит живот? Я пока что ничего не предпринимал, продолжая читать первый рассказ Тамба Фумио под названием «Форель».

Около трех ночи начались схватки. Я ощупал живот и решил, что пора отнести ее в ящик. Собака напряженно смотрела на меня снизу вверх. Тут у нее отошли воды, и она стала лизать дно ящика. Не прошло и нескольких минут, как первый щенок появился на свет. Было ровно четыре часа.

«Эй! Вставай скорее! Она рожает!»

Жена вскочила на ноги, при виде крови руки у нее задрожали. Щенок лежал в оболочке, похожей на сдавленную кишку или воздушный шарик. Такое зрелище мне было уже привычно. Я разрезал ножницами послед. Собака стала ожесточенно лизать его, потом попыталась разорвать зубами. Щенок был похож на вымокшего крысенка. Он открыл рот, зашевелился. Я отрезал ножницами пуповину. Вообще-то я намеревался использовать струну, но сейчас это показалось мне чересчур хлопотным. Главное здесь – не перепутать последовательность: сначала послед, потом пуповина. Потом завернул все это в гигроскопическую вату и выбросил. Считается, что иначе мать сожрет послед. На этот счет есть два мнения. Одни утверждают, что от этого портится желудок, другие – что прибывает молоко. Поскольку каждому щенку полагается послед, я решил, что дам матери съесть только один или два. Щенок между тем заметно оживился и даже попробовал ползать, как если бы какая-то мистическая сила исходила от языка матери, вылизывавшего его. Щенок стал искать сосок. Мать была занята тем, что ликвидировала языком последствия родов. Я стал помогать ей – обтер ватой щенка и ее саму.

«Ну что ж, по крайней мере, хоть один живой. И шерстка симпатичная. Только уж больно маленький», – сказал я с облегчением и отер кровь с рук. Жена склонилась над ящиком. Она сказала: «Хорошо, что маленький. Помнишь, как мы в прошлый раз с большими намучились? Наверное, щенков будет много. Я что-то боюсь его потрогать. По-моему, он никак не может найти, где молоко». Я перевернул щенка. Это была девочка.

Второй щенок родился чуть позже, без двадцати пять. Это был мальчик, он шел труднее и был больше. Щенок выглядел здоровым, шерсть на головке была белой, что сообщало ему какую-то невинность. Жена положила щенка за пазуху, согрела и обтерла. «Вот уже двое живых, не хуже, чем в прошлый раз», – ласково говорила она собаке.

Не прошло и десяти минут, как родился третий. Это был тоже мальчик, с черной маской на мордочке. Я дал послед матери. Обтер щенка, но он пополз в сторону матери и измазался снова. Головка у него была в крови. Жена засунула его погреться за пазуху. Ее страх прошел. «Он меня сосет! Больно!»

Хотя собака полностью доверяла моей жене, но все-таки ей показалось странным, что из ее кимоно доносится хныканье щенка, и она недоуменно вертела мордой.

«Фьють-фьють!» – это наша совка подала голос. Роды и щенячий визг привели птицу в волнение – она вытянула голову, ходила кругами, все пыталась рассмотреть, что там творится в ящике.

«Совсем про тебя забыл!» – я поднялся на ноги и дал ей червячка.

Четвертый щенок, и это снова был мальчик, родился в двадцать минут шестого. Жена сказала, что это еще не все, но около шести я поднял собаку на ноги и ощупал живот – больше никого. Роды завершились благополучно. Мать жадно ела овсянку с желтком. Потом попила. Лапки и рты щенят были ярко-кровавого цвета начинающейся жизни. Их носы покрывали черноватые крапинки. Моя работа была закончена. Вытерев липкие руки, я уселся за утреннюю газету. Мне захотелось куда-нибудь уехать. Жена все время повторяла: «Вот хорошо-то! Как славно детишки спят!» Поглаживая терьериху, я вспоминал, у кого из моих старинных приятелей уже есть дети: Исихама Кинсаку, Судзуки Хикодзиро, Суга Тадао, Одзаки Сиро, Такэда Ринтаро… Жена еще не была знакома с ними, и я сказал, что мы должны навестить каждого из них. Я встал, чтобы сменить собаке подстилку. Открыл ставни, и в комнату ворвался теплый солнечный сноп утра.

[1935]

Родная деревня

Когда Кинуко приехала навестить родителей, она вспомнила, как когда-то ее невестка, жена старшего брата, отправлялась отсюда в свою горную деревню. Там был такой обычай: в последний день января все женщины, которые вышли замуж и покинули деревню, съезжались обратно. Там их угощали бобовой похлебкой с клецками. Эта еда издавна считалась праздничной.

«И куда ты в такой снег?» – недовольно пробормотала на прощание мать Кинуко, когда невестка взгромоздила на спину ребенка. Когда она ушла, мать сказала: «Неужели и впрямь так ей домой хочется? Ишь, обрадовалась, словно дитя. Уже и у самой ребенок… Пора бы ей наш дом за свой держать». – «Что ты говоришь, мама! Вот когда я выйду замуж и перееду к мужу, мне ведь тоже обратно захочется. А если нет, тебе же первой обидно будет», – ответила Кинуко.

Все мужчины ушли на фронт, и невестке пришлось работать в передвижной бригаде коневодов – они переходили из деревни в деревню и вспахивали поля. Кинуко же вышла замуж в город, тяжелой работы она не делала, но все равно ей чего-то не хватало. Даже сейчас, когда она вспоминала, как через занесенные снегом горы невестка поспешает к себе в деревню, ей хотелось крикнуть: «Держись!»

Через четыре года после свадьбы Кинуко приехала домой. Она проснулась от кухонной возни невестки. Горы теснили белые стены соседского дома. Воспоминания захлестнули Кинуко. Встав перед домашним алтарем, Кинуко сказала покойному отцу: «Все хорошо, я счастлива». Потом разбудила мужа. Еще не проснувшись, он поводил глазами по обшарпанной комнате и сказал: «Это мы у тебя дома, значит…»

Мать Кинуко с самого утра чистила яблоки и груши. Когда зять сказал, что уже, наверное, хватит, она ответила: «Ешь до отвала». Прикрикнула на детишек, которые требовали немедленного угощения. Вокруг мужа Кинуко копошились трое его крошечных племянников. Эта картина привела Кинуко в радостное умиление, что редко случалось с ней.

Держа на руках младенца Кинуко, мать вышла на улицу. «Посмотри, внучок-то у меня какой толстенький», – сказала она с гордостью кому-то из соседей.

Кинуко смотрела в спину невестке – она хотела показать письмо с фронта, которое прислал старший брат. Кинуко почувствовала на ее плечах тяжесть времени и тот груз жизни, который сделал ее своей в этом доме. Кинуко вздохнула с облегчением.

Вода

После того, как она приехала из Японии в Маньчжурию к своему будущему мужу, его сразу перевели на метеорологическую станцию в горах Синъань. Больше всего ее удивляло то, что им приходилось платить по семь сэн за канистру воды. Вода была мутной и грязной. С содроганием она думала о том, что вот этой водой нужно будет полоскать рот и мыть рис. Через полгода простыни и нижнее белье стали желтыми. А в декабре колодец промерз до дна. Кули откуда-то притащил глыбу льда. Временами она использовала ее, чтобы помыться. Времени это занимало много. Сейчас было не до излишеств. Она вспоминала о том, какое оно было, это деревенское счастье – отогреть окоченевшее тело в горячей воде. Просто какая-то несбыточная мечта! Она забиралась в воду по шею, руки и ноги чудесно белели в воде.

– Извините, водички не найдется, может, дадите немного…

Пришла соседка. В руке у нее была глиняная бутыль.

– Решила наконец свои кастрюли отмыть, не заметила, как вода и кончилась.

Сырой воды не было, но она отлила соседке из чайника.

– Скорей бы весна настала, постираться хочу. Так, чтобы не экономить. Выльешь воду на землю – и то сердце обрадуется, – сказала соседка. Так может мечтать только женщина, которая привыкла, что на ее родине сколько угодно чистой воды. Она ждала весеннего таяния снега, мечтала о том, как выплеснутая из ее таза вода весело уйдет в землю. А из земли покажутся одуванчики.

В тот день, когда она пригласила соседку принять ванну, поезд с юга прибыл к ним в горы. Настало время новостей. Новостей с южного фронта.

– Ох, большая! – раздался из ванны отмякший голос соседки.

И вправду, такая она и была, тогдашняя Япония – от метеорологической станции ее мужа в горах Синъань и до самого неба над южными морями.

Когда она вышла из своего казенного дома на улицу, то увидела, как с ветвей лиственницы падают на землю снежинки – словно облетающая сакура у нее дома. Она подняла молодые глаза к синему морозному небу, похожему на море в Японии.

[1944]

Морская капуста

В больнице ночь и тишина наступают рано – в половине десятого. Девушка почувствовала, что даже лекарства стали пахнуть чем-то весенним. Сегодня у нее ночное дежурство, и потому днем ей удалось выбраться в город. Расслабилась в одиночестве, вспомнила, как ехала в электричке, улыбнулась…

Какой-то мужчина держал на коленях бумажный пакет, на котором было написано: «Школьные фуражки». В поезде ехали родители с детьми. Вот в вагон вошла мамаша. Ее смущенный сын в новехонькой форме остался в тамбуре. Начинался новый учебный год.

А еще в вагоне ехала женщина, которая сосредоточенно распутывала клубок шелковых ниток. Там перепутались красная нитка и другая – то ли голубоватая, то ли серая – не разглядеть. Женщина перебирала пальцами по клубку и, найдя конец нити, тащила его к себе. Потом наматывала нитку на свернутую трубочкой старую открытку, насаженную на мизинец левой руки. Смотреть на нее было весело – так ловко она распутывала узлы. При этом красная нить сноровисто бежала к основанию мизинца, а голубая – чуть повыше. Распутает – намотает, намотает – распутает. Споро работала, клубок плясал на ее коленях. Бывало, что вытаскиваемая нитка оказывалась слишком короткой, клубок падал. Но все равно женщина сосредоточенно продолжала свое занятие – нить будто бы прирастала к пальцам. Для удобства работы женщина вытянула ноги. В какой-то момент девушка уселась точно так же – смотреть на женщину было удовольствием.

Наверное, женщина достала этот старый клубок, потому что сейчас даже ниток не купишь. Скорее всего, она и раньше рукодельничала. Довоенная женщина. Уголки глаз чуть вздернуты. Сходя с поезда, сложила нитки в широкий рукав кимоно. На лице – легкая усталость. Обычная женщина. Крепко за сорок.

Было как-то странно, что на ночном дежурстве девушка вспоминала об этой женщине с таким удовольствием. Сейчас она села писать обстоятельное письмо родителям в деревню.

– Извините, но там ребенок что-то нехорошее проглотил. Откройте, пожалуйста, рентгеновский кабинет. Техника я уже вызвала, – сказала с некоторым вызовом сестра из отделения отоларингологии.

– Сейчас.

– Будьте добры.

Теперь сестра подошла ближе, говорила тише.

Девушка взяла ключи. Лампы в коридоре едва светились.

Она открыла тяжеленную дверь рентгеновского кабинета. Из темноты на нее надвинулся аппарат. Она стала шарить по стене, включила свет. Тут же послышались звуки приближающихся шагов. Вошли техник, врач и сестра с трехгодовалым ребенком на руках. Вот он, наверное, и есть пациент. Родители мальчика были тут же.

– Сделаем снимочек, – сказал молоденький дежурный врач в спину технику, обогнал его, надел свинцовый фартук.

Техник подошел к аппарату:

– Что-то проглотил?

– Говорят, шашку, – ответил врач.

– Ничего себе!

Техник повернулся к ребенку, оценивая его возраст:

– Что, перепутал с конфеткой?

Никто и не подумал улыбнуться. Мать растерянно сказала:

– Да нет, конфеты здесь ни при чем. А с шашками он чуть не каждый день играет. Почему ты мне не сказал, что это опасно?

Муж виновато потупился. Ребенок тоже молчал. Сестра стала его раздевать, приговаривая: «Нельзя шашечки кушать, нельзя!» Мальчик вытягивал руки, будто собираясь поплыть к матери. Теперь он был уже голеньким.

– Готово! – сказала сестра, и в комнате стало темно. Под легкое потрескивание на экране появилось изображение. Сестра прижимала обеими руками рыдающего малыша к холодной поверхности аппарата. Доктор вперился в экран, стараясь настроить его порезче.

– Смотри-ка! – Сестра взглянула на экран.

В пищеводе застряла шашка.

Врач сделал снимок и тут же прошел в операционную. Приложил к лицу мальчика маску. Свет слепил, тело мальчика обмякло, кожа его стала приятно податливой. Оглядев зонд в своей руке, врач пробормотал: «Ну-ка, откроем наш ротик». Он полез этой штукой в горло, но достать шашку не смог. Вторая попытка, третья. Сестры заволновались.

– Никак не зацепишь. – Доктор ввел зонд еще раз. Снова неудача.

– Если тебе так уж приспичило в шашки поиграть, скорее будет их из ординаторской принести. Вот будет фокус, – пошутил молоденький ассистент, но лицо у него было чересчур серьезным.

– Лучше покажи мне такой фокус, чтобы он кушать мог, – сердито ответила ему пожилая сестра.

– Для такого фокуса нужно позвать кого-нибудь другого, – тихонечко пересмеивались сестры. Им было неспокойно.

Доктор снова взялся за зонд. «А вот и она». Сестры сжались – сами собой разинулись рты. На кусок марли выпала эта злополучная шашка. «Наконец-то!» Сестры оторвались от мальчишки и уставились на мокрую и грязную шашку.

– Ничего себе!

– Да, дела…

– Убрать маску! – скомандовал врач.

– Сейчас, сейчас, – заторопилась медсестра, и тут же откуда-то сбоку выросли ее руки. Она подняла мальчика. – Вот шустрый какой! Уже проснулся!

Вид у мальчишки был обалделый. Он состроил рожицу и явно собирался зареветь.

– Не надо, не надо, все уже хорошо! – вбежала на подгибающихся от счастья ногах мать и взяла ребенка на руки. – Спасибо, огромное спасибо! Тебе не было больно? Все уже хорошо! Больше не больно?

– Вот ваша шашка, – сказал доктор. Отец протянул руку, но доктор, видно, забыл, что нужно отдать ее владельцу. Поэтому отец просто уставился на нее.

– Вот эта «дамка» прямо тебе в животик попала…

– Помыть, – скомандовал доктор сестре.

– Не надо, не надо, мы сами дома помоем. Хорошо, что он хоть черную проглотил. Белая-то некрашеная, скользкая – ее еще трудней было бы достать.

Эта реплика заставила доктора рассердиться:

– В общем, папаша, вы, похоже, играли черными?

– Нет-нет, это ошибочный диагноз. Это мой друг совсем из берегов вышел, в «дамки» прошел. Вот что, сыночек. От этой штуки животик заболит. Я тебе больше не разрешаю к шашкам притрагиваться. Понял меня? – сказал отец строго и показал на шашку.

Может, ему следовало обратить свое предупреждение самому себе – ведь хоть он и считал себя образцовым отцом, но только в пылу игры ему и в голову не приходило, что ребенок может проглотить шашку.

Возвращаясь из операционной, сестры щебетали о чем-то своем. Девушка же вернулась на свой стул в «дежурке». Перед тем, как дописать письмо в деревню, прикрыла глаза, чтобы немного успокоиться. Отец мальчика помянул про берега. Море… Прилив… Она вспомнила свою деревню на берегу такого чистого моря. Там уже скоро будут сушить морскую капусту. Пройдешь задним двором через грядки с картошкой, откроешь калитку в высоком заборе из бамбука, и вот оно – темно-синее море. Бледное рассветное небо. Дойдешь до песка – вязнут ноги. Чтобы не пораниться о колючки, обмотаешь ноги тряпицей. Войдешь под навес, расстелешь циновку. Болтаешь там, пока не причалит первая лодка с морской капустой. Тогда берешь корзину и идешь к лодке. И сегодня листья тоже такие сочные, бурые. Отрываешь большим пальцем стебель и разворачиваешь.

Надо будет на это время в деревню съездить. И отослать посылку в военный госпиталь. Газеты писали, что солдатики морской капусте очень даже радуются. Пусть они там на фронте хоть что-то домашнее скушают, про весну на родине вспомнят. Пошлю им, раненым, посылочку.

Сегодняшний день тоже выдался очень удачным.

[1944]

Девочка семнадцати лет

Сестренка сказала, что деревья гинкго уже облетают, и старшая сестра согласилась прогуляться с ней в прихрамовый сад. Этот храм, посвященный охранителю детей Дзидзо, был окружен деревьями, на которых уже почти не осталось листьев. На стене храма была приклеена бумажка: «Играть запрещается». Приглядевшись, старшая увидела рядом с этими выведенными тушью жирными знаками карандашную приписку: «Я так не играю!» В подписи угадывался детский почерк, младшая сестра созналась, что это дело ее рук. Старшая возмутилась, они вернулись домой. Устроеннная ей выволочка так напугала девочку, что она больше не ходила гулять к храму Дзидзо.

Но с тех пор слова «Я так не играю!» вошли в семейный обиход. Если что-то не нравилось младшей сестре и на лице ее появлялась кислая мина, старшая непременно поддразнивала ее: «Я так не играю!» Младшая обижалась, но даже мать нередко дразнилась точно так же. Мать повторяла «Я так не играю!», напуская на себя слегка недовольный вид. Со временем из этого выражения выросло прозвище «Девочка-игрушка», которое в устах старшей сестры сократилось до просто – «Игрушка».

Вспомнив об этом случае десять лет спустя, младшая сестра именно так и решила подписать письмо, отправляемое ею из больницы старшей: «Твоя Игрушка». Эта мысль показалась ей забавной, она стала чинить карандаш. Но грифель сломался, она сдула его с ладони. Очинила карандаш снова. Тут в глаз у нее точно соринка попала, она попробовала проморгаться. Но это была вовсе не соринка. По белой простыне двигалось нечто темное – размером с рисовое зернышко.

«Я так не играю!»

Муравей, который был намного меньше обломка грифеля, тащил его за собой. Девушка хлопнула рукой по простыне – муравья подбросило, но он свалился туда же. И с грифелем не расстался. Ей показалось это смешным. Она снова хлопнула по простыне. Муравья подбросило еще выше. Но грифель он все равно не бросил. Она с удивлением стала разглядывать муравья. Он был рыжеватого цвета.

Неизвестно, куда муравей собирался доставить свою ношу, но только он тащил грифель с самым серьезным видом. При этом перебирал ножками с такой скоростью, что глаза не успевали различить их по отдельности. Временами муравей останавливался, но тут же продолжал движение – будто бы кто-то завел его ключиком. Глядя на муравья, девушка увидела мир его глазами: он – такой маленький, а перед ним – бескрайняя простыня. Эта простыня была словно заснеженное промерзшее поле. Ей стало немножко грустно.

С тех пор, как она заболела, глаза у нее всегда были на мокром месте. Это была какая-то детская сверхчувствительность. Мало того: чувствительность эта приводила к тому, что она стала предаваться детским воспоминаниям. Каждый раз, когда она замечала, что вспоминает детство, она испытывала беспокойство по поводу того, что утратила чувство времени и, в сущности, не отдает себе отчета, сколько ей сейчас лет. Между тем ей исполнилось уже семнадцать, но раньше она никогда не задумывалась о своем возрасте. Когда же впервые задумалась, ужаснулась: ей стало казаться, что она никогда не станет взрослой. Ночами ей чудилось, что она существует помимо времени.

Как-то раз мать пришла проведать ее и завела самый обыкновенный разговор. «Вчера вечером вышла в сад, у меня там сливы сушатся. И – представляешь себе – на них уже роса села!» Эти слова крепко запали девушке в память. Мать рассказала, что, когда в саду она произнесла «Уже роса села!», ее самая младшая дочка, сидевшая на корточках возле курильницы, которая была приспособлена для отпугивания комаров, резко поднялась и опрокинула курильницу. Теперь она снова уселась на корточки и тщательно собирала в кулачок рассыпавшийся под ее руками пепел.

Мать хотела сказать, что вот и эта кроха уже подросла… Больная вспоминала рассказ матери, и перед ее глазами вставали и сама кроха, и сливы с капельками выступившей на них росы. Она ощутила, как сгущается ночь и люди покойно засыпают в своих постелях. Она чуть развела для объятия руки и сказала: «Все уже спят, и я всех люблю. Спокойной ночи». На глаза навернулись слезы.

Это было большой привилегией – спать спокойно во время войны. Ее тело было немощным, но она простодушно утешала себя тем, что зато она стала доброй.

После того, как ее ребяческая забава с муравьем была закончена, ей стало немного грустно. Она снова забыла про возраст и собралась спать. Сначала ей хотелось поболтать с этим трудолюбивым муравьем, но потом ей стало слишком печально. В этот момент ее пришла проведать старшая сестра. Младшая решительно стряхнула сон:

– А я как раз писала тебе письмо.

– Дай мне его. – Сестра протянула было руку, но младшая замотала головой и спрятала письмо под подушку. – Эх ты, ребенок! Что из того, что ты болеешь?

На глазах старшей сестры вдруг проступила усталость беременной женщины. Проступила и тут же прошла. Она положила на постель свою сумочку и открыла ее.

– Смотри, фотография мужа. Называется: от мамочки пришло письмо.

Фотография была нечеткой. Муж сестры стоял навытяжку около забора какого-то дома в Китае. Внизу была подпись: «От мамочки пришло письмо».

Старшая сестра приблизила лицо к фотографии.

– Мамочка – это я. Меня еще рано так называть, но все солдаты такие, – говорила старшая сестра, не отводя глаз от фотографии. Потом чуть коснулась ее плеча. Младшая разволновалась – они давно не виделись. Вот сейчас пришла, а что с ней будет потом?

Вдруг старшая сестра поднялась с постели и села на стул рядом. Вид у нее был такой, будто она собиралась сообщить нечто важное. Тут младшая сестра опустила глаза, дышать стало тяжело. Ей явно было нужно передохнуть. Подождав, когда она поднимет глаза, старшая водрузила на колени какой-то узелок.

– Смотри, что дала мне мама. Я ей сказала, что до родов мы уже вряд ли с ней увидимся. Вот я и попросила. – Старшая сестра неспешно развязала узелок. – Помнишь?

– Помню.

Это были вещи первой дочери их матери. Она умерла, когда ей было четыре года.

– Я хотела забрать вещички, когда переселялась к мужу, но не стала, побоялась. А теперь уж и роды близко, так что я попросила как бы для ребенка. Тебе это трудно понять.

Там были халатик в журавликах, красная безрукавка с тиснеными золотыми хризантемами, фиолетовая курточка с изображением белых пионов, шелковое кимоно. Эти вещи были знакомы младшей сестре уже давно.

Сестры долгое время не подозревали, что у их матери была еще одна дочь. Видя, как мать просушивает эти вещи, старшая сестра думала, что она носила их сама, когда была маленькой. Старшей сестре рассказала об умершей тетка. По мнению тетки, сестра стала достаточно взрослой – не станет подавать виду, что знает о горе, постигшем родителей. Рассказ тетки привел сестру в шок, и хотя она обещала никому о том не рассказывать, она посвятила в тайну и младшую сестру, сделав ее своим товарищем по родительскому несчастью.

Разумеется, наступило и такое время, когда вся эта история перестала быть секретом, но для обеих дочерей смерть их сестры всегда оставалась темой полузапретной. Поэтому и ее одежда имела для них особый смысл.

– Но ты же не знаешь, кто у тебя будет.

– Думаю, что девочка, – решительно отрезала старшая. – Мама сказала, что у меня такой вид, что должна девочка родиться. И потом, у нас в семье всегда девочек больше было.

– А ты не побоишься одевать ее в эту одежду?

– Да ну! Кто сейчас об этом думать станет? А люди пусть говорят что хотят.

– Да, теперь таких чудесных вещей уже не делают, – сказала младшая и почувствовала зависть. Ей было жалко, что эти вещи достались не ей. – Ты и рожать домой не придешь?

– Вряд ли. Муж на войне, я должна у нас дома быть.

Старшая сестра счастливо засмеялась, но тут же посерьезнела.

– Послушай, мы же не знаем даже имени нашей сестренки. Помнишь, я даже когда-то думала назвать дочь ее именем. Сделав вид, что мне ничего такого не известно. Вот бы родители удивились! Но это даже хорошо, что мы не знаем, как ее звали. Имя не выбирают из жалости. Это как-то по-детски. Пусть уж лучше он там на фронте сам решает. А я что – я женщина, мне лучше этого не касаться.

Младшая сестра утвердительно кивнула.

– Когда в следующий раз придем к тебе, надену дочке что-нибудь из этого. Давай поправляйся. Мать сказала, что если внучка станет носить эти вещички, то и ты тоже поправишься. Может, она что и не так говорит, но она у нас добрая.

У младшей сестры потоком полились слезы. Она закрыла руками лицо. Старшая сестра бросилась ее утешать, потом стала сетовать на ее болезнь. Странным образом это успокоило младшую сестру. Кроме любви, она больше ничего не чувствовала. И было ей светло.

Однако по мере просветления она ощущала, как печаль заполняет ее. Это были страдания любви – оттого, что ни она сама, ни мать, ни сестра не понимают ничего. И пусть даже она сама обнимет их, сил у нее мало – и она разожмет объятия. А мечтает она только о том, чтобы обнимали ее. И даже ее крошечная старшая сестра не понимает этого.

Но – все равно – ее любовь достигала Неба, а сама она высоко простирала ладони, моля о том, чтобы оно защитило и мужа сестры, и их будущего ребенка, и всех, всех, всех…

[1944]

Лоскутки

Мияко никак не думала, что станет перешивать кимоно, которое она носила, когда ей было четырнадцать лет. На днях она стала перебирать зимние вещи и достала его со дна старого сундука. Ей помнилось, что ворот был узковат, но Мияко все же постирала кимоно. Вчера она погладила его, примерила – оказалось, что кимоно ей почти впору. Только рукава коротковаты. Но с этим можно справиться.

Рукава были чуть длиннее подкладки. Разложив кимоно, Мияко пробормотала: «Все правильно, так оно и должно быть». Кимоно сшили, когда они уже переехали в Токио. Много позже мать объяснила, что есть два способа сажать рукава на подкладку. В Киото подкладку делают чуть длиннее рукава – они не так ветшают. А в Токио их делают вровень или же рукав делают длиннее. Конечно, вещи нужно беречь, но молоденькой девушке следует думать о другом. Так сказала мать.

С тех пор Мияко стала замечать, что сама мать во всем придерживается обычаев Киото. В ней жила женщина прежних времен, от нее веяло теплом и домом.

Красная подкладка из шерстяной фланели потеряла первоначальный цвет, но этот цвет был ей все равно так дорог. «Лицо» рукавов было точно из такого же материала, но с ярким цветочным рисунком. Рисунок самого кимоно представлял собой сочетание лиловых и желтых полос. Кимоно было порядком поношенным, от стирок шерсть местами скаталась, но ткань оставалась все еще крепкой. В этом кимоно зима не страшна, а рукава можно и подправить. Мияко достала ящик, в котором хранились лоскутки тканей. Вообще-то, ящик предназначался для хранения мужской одежды, но еще в школе Мияко обклеила его цветными бумажками и стала считать своей собственностью.

И вот из этого ящика Мияко выложила на колени обрезки материи. Лоскутов европейских тканей там было больше, чем японских. Мияко не нашла ничего подходящего, чем можно было бы надставить рукава. Потом решила, что следует посмотреть повнимательнее. Уселась поудобнее, чтобы можно было рассматривать эти лоскутки без спешки.

С каждым из них было связано какое-то воспоминание. Ей было покойно думать о прошлом, хотя она прожила не так долго, чтобы этих воспоминаний было много. Мияко воскрешала прошлое, и оттого на душе становилось светлее.

Мияко вспомнила свою подружку из Киото. У нее был альбом, в который были вклеены лоскутки от каждого кимоно, которые она когда-либо носила. Начиная с самого детства. И под каждым лоскутом было написано, сколько ей было в то время лет. Когда подруга показала альбом Мияко, та ей позавидовала. Эта красивая девочка показалась Мияко еще симпатичнее. Ее мать придумала такой альбом потому, что сама она увлекалась историей одежды и коллекционировала старые кимоно. Когда Мияко рассказала об альбоме матери, та удивилась и сказала, что, пожалуй, такой альбом хранит воспоминания лучше, чем любые фотографии, и, когда девочка вырастет, ей будет так умилительно рассматривать его.

– Мне такая мысль никогда не приходила в голову. А теперь уже поздно. Нужно было мне и для тебя такой альбом завести.

– Так давай все-таки сделаем его. Пусть там хоть новые платья будут. Да и старые лоскуты у нас, наверное, тоже сохранились.

Отец слышал их разговор.

– Да ну вас! Никто так не делает! – выпалил он. Мать молча взглянула на отца. – Что вы там придумали! Эта девчонка и так никак не повзрослеет.

Мияко тогда не понимала, за что отец рассердился на них. Но теперь ей казалось, что она догадывается. Нельзя, чтобы воспоминания поглощали тебя целиком. Нельзя, чтобы прошлое хватало тебя за руку. А еще важнее то, что в беспорядочных лоскутах Мияко не было и намека на что-нибудь темное, каждый из них напоминал только о счастье и свете. И не важно, что это были радости самого обычного человека. А красивый альбом подруги Мияко свидетельствовал о каком-то глубоко затаившемся несчастье и обделенности. То есть в каком-то смысле он являлся сокровищницей печали.

В комнату заглянула мать. Мияко чуть покраснела.

– Перешиваешь? Ты у меня мастерицей стала! Рукава надставить нечем? Что-нибудь придумаем. Поройся-ка в моих тряпках.

Мияко принесла корзинку и поставила ее перед матерью. Та подняла крышку и стала ловко перебирать лоскуты – будто ассигнации считала.

– Вот тебе на рукава, вот тебе на подкладку, – сказала она, доставая фланельку в мелких хризантемах и кусок красной хлопковой ткани. Мияко взяла их и рассмеялась. – Тебе не нравится?

– Нет-нет. Просто я смотрела на тебя и думала, что в твоих тряпках что хочешь найти можно.

– Это потому, что я уже такая старая.

Мать смотрела на Мияко – та замеряла рукава. Потом спросила с самым невинным видом:

– А ты Таяма до сих пор пишешь?

– Пишу. Раз в месяц, – ответила дочь, уменьшив количество посылаемых ею писем ровно в три раза.

– Давно это у вас?

– Да уже четыре года.

Мияко глубоко вздохнула, будто хотела что-то спросить, но потом уставилась в пол.

– Вот ведь как: едва ты перестала носить это кимоно, началась война.

– Да.

– Ты стала взрослой в эту войну.

– Я чувствую себя беззащитной.

– Да, сейчас столько всего происходит, о чем мы в нашей молодости и помыслить не могли.

Сказав так, мать вышла.

«Ты стала взрослой в эту войну». Сейчас до Мияко дошел смысл этих слов, и все внутри у нее напряглось. Она подняла глаза к небу. Она думала о тех девочках, на юность которых пришлась война.

Мияко опять взялась за шитье и почувствовала какую-то новую любовь к этим лоскутам. У нее возникло странное ощущение, что все эти военные годы они дожидались ее. Когда она разделалась с одним рукавом, пришла тетка Мияко. Поскольку в передней послышался также звук тяжелых мужских ботинок, Мияко встала. Мать вышла встретить гостей.

Мать провела гостей в дом. Они молча прошли мимо комнаты Мияко. Мияко удивилась. Тут мать чуть приоткрыла дверь.

– Не знаю, что и делать. Тетушка Симамура пришла не одна, – озадаченно сказала она. – Завари чай, а я подам, – нервно закончила она и вернулась в гостиную.

«Уж не свататься ли пришли?» – с беспокойством подумала Мияко. Заварив чай, она заглянула в прихожую. Там стояли высокие офицерские ботинки. Увидела она и брошенную на пол офицерскую фуражку. Мияко протянула руку и, несколько поколебавшись, решительно повесила фуражку. Она вернулась к шитью, но пальцы у нее дрожали.

– Мияко, пойди поздоровайся с тетушкой, – позвала из коридора мать.

Тетушка представила Мияко лейтенанта Одзава. Она вела разговор, пристально поглядывая на Мияко. Потом сказала строго:

– Господину Одзава уже пора. А ты, Мияко, уж будь так добра, проводи лейтенанта до станции.

– Хорошо.

Мияко было привстала, но тут же села снова. Поманив ее одними глазами, мать вышла в коридор.

– Я им рассказала про Таяма. Так что будь вежлива с лейтенантом, – прошептала она.

У Мияко стало жарко в глазах – произошло что-то важное.

Когда они прошли всего несколько шагов, лейтенант сказал:

– Теперь я сам дойду. Спасибо.

– Не за что, – ответила Мияко и впервые взглянула в лицо лейтенанту. Вид у него был задумчивый.

– Нет, все-таки проводите меня.

По дороге он рассказал, что прибыл в Японию по служебным делам, но через две недели возвращается на фронт. Одзава непременно хотел за это время жениться и попросил тетушку с кем-нибудь познакомить его.

– Поэтому мы к вам и пришли. Извините, я допустил бестактность. Ваша тетушка так и говорила, что вы очень достойный человек. Она оказалась права.

Мияко молчала. Она чувствовала легкую грусть и светлый покой. Она вспоминала Таяма.

– Спасибо, что проводили меня.

У станции лейтенант решительно откозырял ей. «Будьте здоровы». Она поймала его взгляд. И растерялась. Навернулись слезы. У него были такие же глаза, как у Таяма. Наверное, у всех уходящих мужчин одинаковые глаза.

Таяма ничего не обещал ей. Но его прощальный взгляд жил в ней все эти четыре года. Под этим взглядом она стала взрослой, и потому в ней уже не оставалось места для других глаз. И потому она хотела стереть из своей памяти взгляд этого лейтенанта. Каждую минуту она будет молиться о том, чтобы забыть.

[1944]

Гранат

Зимней ветреной ночью листья гранатового дерева облетели, образовав вокруг ствола правильный круг. Кимико распахнула ставни. Было так странно видеть внезапно оголившиеся ветви. Удивительно, что опавшие листья улеглись кру́гом, ибо ветер должен был разогнать их по земле. На ветках краснели гранаты. «Мама, посмотри!» – закричала Кимико.

«Смотри-ка, я совсем про них забыла», – ответила мать. Едва взглянув на дерево, она вернулась в кухню.

Ее рассеянность напомнила Кимико, как скучно они живут. Они влачили свои дни, не обращая внимания даже на зреющие гранаты под самыми окнами. Вот когда пару недель назад к ним приходил семилетний сын ее двоюродной сестры, он сразу же обрадовался дереву. Наблюдая, как он бесстрашно карабкается по стволу, Кимико ощущала биение жизни. «Смотри выше, вон там какой большой висит!» – сказала она ему с веранды. «Вижу. Только с ним мне уже обратно не слезть».

Все правильно. С полными руками с дерева не слезешь. Кимико засмеялась. Чудесный мальчишка.

До его прихода они с матерью не вспоминали о гранатах. Когда он ушел, забыли снова. Когда мальчишка был здесь, листья скрывали плоды. Сегодняшним утром только небо нависало над ними. От ночного холода гранаты и листья стали на вид какими-то жесткими. Кимико вышла в сад и сбила самый высокий гранат. Он перезрел. Кожура покрылась трещинами от рвущейся наружу жизненной силы. Кимико положила гранат на пол веранды. Зернышки светились, солнце пронзало их насквозь. Кимико чувствовала вину перед этим гранатом.

Кимико поднялась на второй этаж, села за шитье. Около десяти часов она услышала голос Кэйкити. Калитка, наверное, была открыта, и он тут же прошел в сад, откуда теперь доносилась его скороговорка.

«Кимико! Спускайся, к нам Кэйкити пришел!» – позвала мать. Кимико поспешно вытащила нитку из иголки и воткнула иглу в подушечку.

«Вот и Кимико все говорила: надо повидаться, надо повидаться перед тем, как ты на фронт уедешь, но ей самой неудобно к тебе пойти было, а ты все не приходил и не приходил. Ну, наконец-то», – тараторила мать. Она хотела предложить Кэйкити остаться пообедать, но он спешил. «Жалко, ну тогда хоть гранат попробуй», – сказала мать и снова позвала Кимико.

Пока Кимико спускалась по лестнице, Кэйкити так жадно смотрел на нее, и столько было в его глазах нетерпения, что у нее подкашивались ноги. Потом глаза его стали такими добрыми, что гранат выпал у него из рук. Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Тут щеки Кимико залились жаром. И тогда Кэйкити вдруг засобирался: «Береги себя». – «И ты тоже береги себя…»

Когда Кимико произносила эти слова, Кэйкити уже отвернулся от нее и прощался с матерью. Когда он скрылся из виду, Кимико какое-то время смотрела на закрытую калитку. Мать сказала: «Он тоже разволновался. Надо же, и гранат не попробовал…» Она легла грудью на край веранды и подобрала с земли гранат. Когда глаза Кэйкити стали такими добрыми, пальцы его сами собой попытались разломить гранат надвое. Гранат упал на землю.

Мать помыла гранат. «На, съешь», – протянула она его Кимико.

«Не буду, он грязный», – скривилась и отпрянула Кимико, но тут же ощутила жар и нерешительно взяла гранат. Слегка надкусила верхние зернышки. Мать стояла рядом – не попробовать было нельзя. С безразличным видом Кимико вонзила зубы в гранат. Едкий сок полился в рот. Тут она ощутила какую-то всепроникающую радость, которая разлилась по телу. Мать ничего не заметила и оставила ее. Проходя мимо зеркала, она вдруг сказала: «Ну и вид у меня! И вот с такой головой я встречала Кэйкити! Нехорошо». Кимико слышала, как она уселась перед зеркалом – гребень забегал по волосам. С расстановкой мать сказала: «Когда твой отец умер, я боялась причесываться. Только возьму гребешок, так сразу думать стану – будто отец ждет, когда я причесываться закончу. Мне прямо нехорошо делалось».

Кимико вспомнила, что мать всегда доедала за отцом. Это было такое щемящее воспоминание – горестное счастье.

Мать была бережливой, поэтому, наверное, и подступилась с этим гранатом к дочери. Не привыкла еду выкидывать, вот и сунула его Кимико.

Кимико стало неудобно перед матерью за свое тайное счастье. И Кэйкити она тоже ничего не сказала. Но все равно прощание с ним наполнило Кимико счастьем – она знала, что будет ждать его.

Кимико посмотрела в сторону матери – солнце просвечивало сквозь бумажную перегородку, за которой стояло зеркало. Гранат лежал у нее на коленях. Теперь она боялась взять его в рот.

[1943]

Цвели камелии…

На вторую осень после окончания войны сразу в четырех семьях нашей десятидворки родились дети. Самая старшая из матерей родила двойню. Одна из ее девочек прожила только две недели. Молока у матери было много, она подкармливала им соседских детишек. В этой семье уже было двое сыновей, а теперь у них родилась и девочка. По моей просьбе ее назвали Кадзуко – «Дитя мира».

А вообще-то, среди пяти новорожденных оказалось четыре девочки. Люди смеялись: война закончилась – вот и солдаты больше не нужны. Нет, столько девочек родилось, конечно, случайно, но целых пять младенцев на десять семей… Этой осенью, куда ни посмотри, очень много детей народилось. Так что мы шли в ногу со страной. Мирное время настало. В войну рожали мало. А теперь совсем другое дело – солдаты к своим женам вернулись. Дело понятное. Но только дети рождались во всех семьях, не только там, куда мужья с фронта вернулись. Не все же мужчины воевали. У людей в годах тоже вдруг дети стали рождаться. Мир, да и только.

Вот и получается, что дети – это и вправду мир. И люди не обращали внимания на то, что Япония проиграла войну, что жить трудно, что лишние рты еды требуют. Здесь инстинкт размножения заработал. Самый сильный инстинкт. Будто вдруг источник забил. Или будто высохшая трава зазеленела и в рост пошла. Словом, общее оживление жизни произошло. И освобождение. Счастье, да и только. Человек ведь – не просто скотина, он еще и человек тоже.

Ну и еще, конечно, дети – они родителей от мыслей о войне отвлекают.

Мне – пятьдесят лет. И хоть война закончилась, а детей у меня не народилось. Пожилые семьи во время войны вкус к жизни совсем потеряли. И тут уж ничего не исправишь. Вот война кончилась, а нам всем конец пришел. Вроде и не должно так быть, а то, что войну проиграли, – очень на нас сказалось. И страна, и время, в котором мы жили, – все прахом пошло. Я чувствовал себя таким одиноким, что соседские дети казались мне светлячками из какого-то другого мира.

Из всех младенцев мальчик народился последним. Мать его была толстушкой, но таз у нее оказался узковат. Трудные были роды. Потом у нее случился какой-то спазм, даже помочиться не могла. Потом на второй день помочилась – мы тут все и обрадовались. Первые роды у нее были. Раньше, правда, выкидыш у нее случился.

Моей дочке шестнадцать лет. Очень она малышом заинтересовалась, запросто к соседям заходила. Все об этом знали. Сидит себе сидит, да вдруг с места сорвется, к соседям бежит на младенца посмотреть. Как накатывало на нее.

И вот как-то пришла с улицы, села передо мной и говорит:

– Папа, а правда, что к Симамура их прежний ребеночек вернулся?

– Не может быть! – выпалил я.

– Ты так думаешь?

Ее глаза как-то потускнели. Но она еще не отчаялась. Запыхалась, бежала во весь дух. Я не знал, что ей и сказать. Может, и не нужно было так ее охолаживать?

– Что, снова к Симамура ходила на ребеночка поглядеть? – ласково спросил я. Дочь кивнула. – И что, он правда такой красивенький?

– Пока непонятно. Родился ведь только.

– Ну и что ты там интересного услышала?

– Да вот смотрю-смотрю я на мальчика, а тут тетенька Симамура и говорит – а ты знаешь, Ёсико, что к нам наш прежний ребеночек вернулся? Тетенька Симамура ведь и раньше рожала, правда? Вот я и подумала, что это она о нем говорит.

– Вот оно что… – сказал я, затрудняясь с ответом. Так странно мне это показалось. – Наверное, ты не расслышала. Она хотела сказать, что как было бы хорошо, если бы он вернулся. Да и как про него узнаешь? Мы ведь даже не знаем, были ли это мальчик или девочка. Ведь тетенька Симамура не по-настоящему тогда родила.

– Да, ты прав.

Мне показалось, что я убедил ее. У меня самого осталось чувство какой-то недоговоренности, но Ёсико успокоилась. Поэтому я и не стал продолжать разговор. На самом-то деле выкидыш у Симамура случился на шестом месяце, так что вряд ли осталось секретом, кто это был. Но я не стал этого говорить.

Слух о том, что супруги Симамура твердят о том, что к ним вернулся их прежний ребенок, распространился среди всех наших. Дошел он и до моих ушей.

В разговоре с дочерью я воскликнул «Не может быть!», полагая, что разговор о возвратившемся ребенке – глупость. Однако по размышлении я решил, что это, может быть, не совсем так. В давние времена подобные разговоры никто не счел бы бреднями. Да и сейчас такие люди тоже еще остались. Сами Симамура были, наверное, твердо уверены в том, что их неудавшийся ребенок переродился в нынешнего сына. Даже если считать их соображения за чрезмерную чувствительность, эта уверенность служила им утешением и подпорой.

Прошлый ребенок был зачат в те три дня, на которые вернулся отец во время передислокации его части. Выкидыш случился, когда он был на фронте. Сын родился через год с небольшим после демобилизации. Вполне можно представить, что́ они испытали после потери первого ребенка.

Ёсико всегда говорила о нем как о живом. Она называла его «этот малыш». Однако никто из деревни не держал его за живого. И только сами Симамура говорили о нем как о народившемся. Я не хочу сказать, что этот малыш был человеком в полном смысле этого слова. Ведь он прожил свою жизнь в утробе. Он не видел солнечного света. Может, и души у него еще не было. Но люди все равно окружали его. И быть может, его жизнь была безоблачной и счастливой. В любом случае он хотел жить.

Конечно, я не могу утверждать, что сын Симамура был точно таким же созданием, что и их первый ребенок. Но мы не знаем, какая биологическая и душевная связь между ними. Не знаем мы, как, когда и откуда берутся те силы, благодаря которым зарождается жизнь. Жизнь первого ребенка и второго – это разные жизни? Или же обе они составляют часть чего-то более общего? Поэтому голословное утверждение о невозможности перерождения, перерождения покойника в живого, является не более чем предположением. Твердо заявлять о возможности перерождения или же его невозможности мы не имеем никаких оснований.

По размышлении я могу теперь в точности сказать, что раньше вся эта история с выкидышем была мне в общем-то безразлична. Однако теперь все изменилось. Я ощущал настоящее сочувствие. И стал думать об этом малыше как о живом.

Когда стало известно, что жена Симамура избавилась от своих спазмов, дочка отправилась к ней посоветоваться насчет домашнего задания по труду. Помимо прочего, ею двигало еще и любопытство. Поскольку тетушка Симамура прожила какое-то время вместе с матерью в Токио у родственников, особой стеснительностью она не отличалась. Вернулись они потому, что дом во время бомбардировки сгорел. Я же был ответственным в нашей десятидворке за противопожарную безопасность и потому временами посещал эту семью, состоявшую из беременной дочери и старенькой матери.

Меня назначили на эту должность, поскольку я был единственным мужчиной, кто не ходил на работу. К тому же от природы я робок и потому чрезмерными придирками людям не надоедал. Ночному дежурному я рекомендовал приносить с собой книжку подлиннее – чтобы до рассвета хватило, старался поменьше тревожить сон людей. Обходы на своей одной ноге делал, за затемнением следил. Но это все. Хорошо, что в Камакура за всю войну ничего такого не случилось.

В начале весны, когда уже зацвела слива, во время ночного обхода я заметил, что с кухни Симамура пробивается свет. Я зацепил палкой за калитку, но как-то неловко – она выпала у меня из руки и свалилась за забор. На следующий день я хотел было пойти забрать ее, но постеснялся. Что я скажу? Вот ходил тут ночью и палку обронил. А днем пришла беременная Симамура, стоя у ворот, позвала Ёсико.

– Это, наверное, твой отец во время обхода палочку обронил.

– А где вы ее нашли?

– Да вон у калитки.

– И как это его угораздило?

– Так ведь темно же было.

Мы все жили в узком, даже по камакурским меркам, ущелье. Во время воздушной тревоги я первым бросался к пещере на горе. Оттуда были видны все дома моей десятидворки.

В тот день был налет. Слышались взрывы. Уже добравшись до входа в бомбоубежище, я увидел, что Симамура стоит на тропинке. Сделав несколько шагов вниз, я закричал: «Скорее, скорее!»

– Вы только посмотрите на этих птичек!

И действительно – на старой сливе я увидел нескольких птах. Они отчаянно взмахивали крылышками, но взлететь не могли. Это были какие-то конвульсии в закрытом пространстве, где стенами служили зеленые ветки. Когда какой-то из птичек удавалось подлететь к ветке, она все равно не могла усесться на нее. То лапки разъедутся, то назад опрокинется…

Симамура добралась до пещеры, но и оттуда она продолжала наблюдать за сливой. Она сидела на корточках, плотно обхватив руками колени, и смотрела на сливу.

В бамбуковую рощицу со страшным скрежетом врезался осколок.

Когда я размышляю обо всех этих разговорах про перерождения, я всегда вспоминаю тех птичек. Симамура была тогда беременна в первый раз. Это уже потом она родила без происшествий.

Вообще-то, выкидыши во время войны случались часто. Зато беременели мало. У женщин как-то все в организме разладилось. А вот этой осенью сразу в четырех семьях дети народились.

Вместе с дочерью мы проходили мимо живой изгороди у дома Симамура. Цвели камелии. Я их очень люблю. Мне осень вообще нравится.

Я шел и горевал о тех детях, которым из-за войны не удалось увидеть этот свет, о себе самом – война лишила меня жизни, думал о том, кем мне суждено переродиться.

[1947]

Серебряная монетка

1

У них было заведено так, чтобы мать в начале месяца клала в кошелек Ёсико две иены – четыре серебряные монетки по пятьдесят сэн. Тогда эти монетки стали выпускаться меньшего, чем прежде, размера. Тем не менее, попадая в красный кожаный кошелек, эти монеты, которые на глаз были легкими, но на самом деле вполне тяжеленькими, придавали, по мнению Ёсико, кошельку солидность. Ёсико не желала размениваться на пустяки, и потому монетки довольно часто оставались неизрасходованными в ее кошельке, который она держала в портфеле. И не то чтобы Ёсико отвергала по каким-то принципиальным соображениям такие естественные развлечения, как походы с подружками по работе в кино или в кафе. Нет, просто все эти вещи находились за пределами ее жизни. Ни в каких кино она никогда не бывала, а потому все эти увеселения не представляли для нее никакого интереса.

Раз в неделю по пути с работы Ёсико заходила в универмаг и покупала там за десять сэн свой любимый французский батон. Это было единственное, на что она могла придумать тратить деньги.

Но вот однажды в отделе канцелярских товаров универмага «Мицукоси» ее внимание привлекло стеклянное пресс-папье. Оно было шестиугольным, с рельефным изображением собаки наверху. Ёсико была очарована собакой. Когда же она взяла пресс-папье в руки, его приятный холод и неожиданная увесистость привели ее в восторг. Ёсико нравились тщательно сработанные вещи, и она сдалась помимо своей воли. Она подержала пресс-папье на ладони, рассматривая его с разных сторон. Потом неохотно положила на место. Вещь стоила сорок сэн.

На следующий день Ёсико снова отправилась в универмаг. Снова зашла в тот же самый отдел. На следующий день пришла еще раз. И так продолжалось целых десять дней. Наконец она решилась. При словах «Заверните мне его» ее сердце запрыгало.

Когда Ёсико вернулась домой, мать со старшей сестрой сначала посмеялись над ней: что, мол, за игрушку ты купила. Но когда они как следует разглядели пресс-папье под светом лампы, сказали: «Красивая вещица, не зря купила. Просто замечательно!»

Дымчатого стекла рельеф был очень хорош на фоне такой гладкой поверхности. Правильный шестиугольник напоминал строгий ритм стихотворения. Это пресс-папье казалось Ёсико настоящим произведением искусства. Поскольку решение о покупке Ёсико приняла после длительных раздумий, ей, в сущности, было все равно, что скажут другие, но все-таки похвала родственников укрепила ее в мысли о правильности выбора.

Узнай кто-нибудь, что Ёсико потребовалось целых десять дней, чтобы купить вещь за сорок сэн, семнадцатилетняя девушка сделалась бы предметом насмешек, но поступить по-другому она никак не могла. И дело не в том, что ей случалось испытывать разочарование после покупок, совершенных по первому побуждению. Ей вовсе не была свойственна такая осторожность – ждать несколько дней до тех пор, пока она окончательно не убедится в правильности выбора. Нет, она боялась другого – утраты серебряной монетки, которая сама по себе являлась для нее драгоценностью.

Когда года через три возник разговор об этом самом пресс-папье, под общий смех мать Ёсико серьезно сказала: «Ты показалась мне тогда такой трогательной».

У Ёсико с каждой из ее вещей была связана какая-нибудь умилительная история.

2

Они поднялись в лифте на пятый этаж «Мицукоси» – делать покупки, спускаясь сверху вниз, было удобнее. Это воскресенье выдалось особенным – мать предложила Ёсико отправиться в магазин вместе.

Когда они добрались до первого этажа, они уже купили все, что хотели. Но и после этого мать, естественно, все равно пожелала спуститься в подвал, где проводились распродажи.

– Да ну его, мама, там столько людей, не хочу, – пробормотала Ёсико, но мать ее не услышала. Торговая горячка передалась и ей.

Вся эта затея с распродажами была рассчитана на то, чтобы люди тратились на покупку бестолковых вещей. Но может быть, мать найдет здесь что-нибудь стоящее? Ёсико следовала за ней на некотором расстоянии. Жужжали вентиляторы, здесь было не так жарко.

Сначала мать купила три упаковки почтовой бумаги. Она оглянулась на Ёсико, и они улыбнулись друг другу. Дело в том, что в последнее время мать повадилась таскать бумагу из запасов Ёсико, и та ворчала на нее. «Ну вот, теперь все в порядке?» – говорил взгляд матери.

Потом людской водоворот засосал мать в отделы кухонных принадлежностей и нижнего белья, но она не нашла в себе достаточно решимости, чтобы протиснуться к прилавку. Она вставала на цыпочки, просовывала руки между рукавами других посетителей, но так ничего и не купила. Тут мать вроде бы заколебалась, потом ее лицо стало по-злому решительным, и она направилась к выходу.

– Смотри-ка, всего девяносто пять сэн… – Мать взяла в руки складной зонтик. Потом стала перебирать всю корзину – на каждом зонтике была бирка в 95 сэн. Мать все еще не могла прийти в себя от изумления. – Дешево-то как! – повторяла она. Она снова оживилась. Наконец-то ее абстрактное желание купить что-нибудь нашло материальное воплощение. – Дешево, правда?

– Дешево.

Ёсико взяла один зонтик. Мать раскрыла другой.

– Одни спицы дороже стоят. Шелк самый обычный. Но сделано не хлипко.

И почему они хорошую вещь так задешево отдают? Этот неожиданный вопрос неприятно поразил Ёсико. У нее было такое ощущение, будто какой-нибудь калека пытается всучить ей зонтик. Мать же решила подобрать подходящую ее возрасту расцветку – она увлеченно перебирала зонты, раскрывала их. Через какое-то время Ёсико спросила:

– Мама, а разве у тебя нет зонтика?

Мать метнула на Ёсико быстрый взгляд.

– Так-то оно так… Но я купила его десять, нет, даже пятнадцать лет назад… Он весь обтрепался, немодный. Ну, и потом этот можно кому-нибудь подарить, вот человек обрадуется!

– Ну, тогда совсем другое дело.

– Всякий такому зонтику обрадуется.

Ёсико засмеялась. Кого это мать имела в виду? У нее не было человека, которому она могла бы подарить такой зонтик. А то она бы обязательно назвала этого человека по имени.

– Как тебе этот, Ёсико?

– Так себе.

Поскольку Ёсико дала зонту такую нелестную оценку, ей пришлось подойти к матери, чтобы вместе поискать нечто более подходящее.

Другие женщины, одетые в тонкие летние кимоно, сновали туда-сюда. При виде зонтов они повторяли: «Вот дешево-то!» Время от времени кто-то из них покупал зонт из этого развала.

Лицо матери было сосредоточенным. Она слегка покраснела. Ёсико стало жаль ее. В то же время она сердилась на собственную нерешительность. Ёсико повернулась к матери, желая сказать, что нужно купить первый попавшийся зонтик, и тут она услышала:

– Пойдем отсюда.

Мать слабо улыбнулась, потом положила руку на плечо дочери и слегка погладила его, как бы желая стряхнуть с него пыль. Теперь у самой Ёсико появилось такое чувство, как будто ей чего-то не хватает, но через несколько шагов это ощущение прошло. Она сняла руку матери со своего плеча, крепко сжала ее. Вот так, покачивая руками в такт шагам, они вышли из магазина.

Это случилось семь лет тому назад, в 1939 году.

3

Когда дождь забарабанил по гофрированной цинковой крыше домика, Ёсико подумала, что нужно было тогда купить зонтик. Можно было бы порадоваться вместе с матерью, потому что теперь такой зонтик стоил иен сто или двести. Но мать погибла под бомбами в токийском районе Канда, где они тогда жили. И если бы они купили зонтик, он все равно сгорел бы вместе с домом.

Пресс-папье уцелело совершенно случайно. Дом мужа Ёсико в Иокогама тоже сгорел, но пресс-папье находилось в чемоданчике, где были собраны предметы первой необходимости. Теперь это была единственная вещь, которая напоминала Ёсико о доме.

Вечером под окнами слышались противные голоса соседских девчушек. Они, видите ли, узнали, что за одну ночь можно запросто заработать целую тысячу. Ёсико взяла в руки пресс-папье, которое она не решалась купить столько времени – когда была одних лет с этими девчонками. Она смотрела на рельеф собаки. Ей вдруг пришло в голову, что во всей разрушенной войной округе не осталось ни одной живой собаки.

[1946]

Слива

Сидя друг против друга перед жаровней с углями, отец с матерью смотрели на только еще начинавшую распускаться старую сливу и спорили. Отец говорил, что вот уже несколько десятков лет эта слива начинает распускаться с одних и тех же нижних веток, что, мол, она совсем не изменилась с тех пор, как они поженились. Мать же отвечала, что не помнит, каким было дерево. Отцу не понравилось, что мать чувствует по-другому. Мать еще сказала, что у нее с тех пор не было ни одной свободной минутки, чтобы полюбоваться цветами. Отец сказал, что она очень невнимательна. На этом и пришлось ему закончить свои печальные размышления о том, что человеческая жизнь в сравнении с этой старой сливой – так коротка. И разговор перешел на новогодние сладости. Отец вспомнил, как второго января он покупал их в кондитерской «Фугэцудо». Мать же утверждала, что такого не было.

– Послушай-ка, я точно помню, как сначала заехал в «Мэйдзи сэйка», а потом мы поехали в «Фугэцудо». И я накупил сладенького и там, и там.

– Насчет «Мэйдзи сэйка» ты правильно говоришь. Но только не было еще такого с самой нашей свадьбы, чтобы ты в «Фугэцудо» что-нибудь покупал.

– Это ты загибаешь.

– Может, и загибаю, но только никаких сладостей из «Фугэцудо» я не ела.

– Вот те на! Ела ты их, на Новый год ела. Я точно помню.

– Ладно, оставим это. Придумщик ты, вот и все. Самому-то не тошно?

– Замолчи!

Дочь слушала их перебранку с кухни, где она стряпала обед. Она-то знала, как обстояло дело. Но встревать ей не хотелось. Она стояла у плиты и посмеивалась.

– Ты точно помнишь, что принес их домой? – Мать, кажется, все-таки признала, что он ездил за покупками в «Фугэцудо». – Но я их не видела.

– Да, я их привез. Может, в машине забыл?

Память начинала подводить и отца.

– Может, и так… Только не так! Потому что водитель привез бы их. Не мог он их себе забрать. Это же машина с твоей работы.

– Да, в этом ты права.

Дочь забеспокоилась. И то странно, что мать забыла, как было дело, и то, что отец теряет уверенность под ее напором. Отец действительно второго января отправился в магазин, накупил в «Фугэцудо» разных вкусностей. И мать их ела.

На какое-то время воцарилось молчание. Мать все-таки, кажется, вспомнила. И сказала вполне невинно:

– А, ты имеешь в виду эти рисовые лепешки? Да, было такое.

– Вот видишь!

– Ты тогда столько всего накупил, что я не знала, куда это девать!

– Вот так вот!

– И ты хочешь сказать, что купил эту дрянь в «Фугэцудо»?

– Именно там.

– Да-да-да. Я еще завернула сладости и кому-то отдала. Интересно кому?

– Верно, отдала.

У отца повеселел голос – словно гора с плеч свалилась.

– Ты, по-моему, отдала их Фусаэ.

– Верно-верно, Фусаэ. Я еще сказала, чтобы не показывала детям, и завернула в бумагу.

– Правильно, это была Фусаэ.

– Точно, мы их подарили Фусаэ.

Перебранке пришел конец. Отец с матерью пришли к обоюдному согласию и успокоились.

Но на самом-то деле сладости подарили не их бывшей служанке Фусаэ, а соседскому мальчишке. Дочь надеялась, что мать припомнит и это. Но из комнаты, где родители пили чай, раздавалось только позвякивание металлического чайника. Дочь внесла обед.

– Ёсико, ты слышала, о чем мы говорили? – спросил отец.

– Да.

– У твоей матери старческое слабоумие, я совсем измучился. И упрямая какая стала! Я уж тебя попрошу: если она что забудет, ты ей напоминай.

– Да и ты тоже хорош! Правда, насчет магазина у меня сегодня промашка вышла.

Ёсико хотела было им сказать про Фусаэ, но смолчала.

Дело происходило за два года до смерти отца. После инсульта отец тогда почти перестал ходить на работу.

А что до старой сливы, то первые цветы по-прежнему появлялись на тех же самых нижних ветках. И тогда Ёсико вспоминала о том самом споре про новогодние сладости. Но она не пыталась напомнить о нем матери. Потому что она про это не вспоминала.

[1948]

Белые носочки

Моя старшая сестра была такой доброй. И я не понимаю, почему она умерла в таких мучениях.

Она потеряла сознание вечером, упала навзничь. Кулаки сжаты, руки дрожат. Когда судороги прекратились, казалось, что ее голова вот-вот скатится от подушки налево. Из ее полуоткрытого рта медленно вылезал белый глист. После я нередко вспоминала, какой он был белый. В эти минуты мне всегда приходят на ум белые носочки.

В ее гроб мы положили самые разные вещи. Я сказала:

– Мамочка! Мы забыли про носки. Давай мы их положим тоже.

– Правильно, я совсем про них забыла. А ведь у нее были очень красивые ноги.

– Смотри не перепутай с моими, у нее девятый размер, – напомнила я.

Я сказала про носки не только потому, что у сестры были маленькие и красивые ножки. Я вспомнила про носки вот почему.

Стоял декабрь, мне было двенадцать лет. В соседнем городе проводился кинофестиваль, организованный носочной фирмой «Исами».

Оркестр, над которым развевались красные флажки, добрался и до нашей деревни. Разбрасывали рекламные листовки. Говорили, что среди них попадаются билеты в кино. Поэтому деревенские ребятишки бежали за оркестром и подбирали с земли листовки. Оказалось, что это лишь рекламный трюк: в кино пускали только обладателей этикеток с купленных в эти дни носков. В те времена в нашей деревне кино можно было посмотреть только по большим праздникам. Носки продавались бойко.

Я тоже подобрала листовку с изображением самураев. Ранним вечером я встала в конец очереди в крошечный кинотеатр. Я боялась, что меня туда не пустят. Контролер рассмеялся:

– Что ты принесла? Это же просто реклама!

Не глядя по сторонам, я отправилась обратно. Понуро стоя у колодца, я никак не могла взять в толк, почему меня не пустили в кино. Мне было очень грустно. Вышла сестра с ведром. Она положила мне руку на плечо и спросила, что случилось. Я закрыла ладонями лицо. Сестра бросила ведро и вышла из дома с деньгами.

– Беги скорее!

Поворачивая за угол, я оглянулась. Сестра смотрела мне вслед. Я побежала со всех ног.

Продавец спросил:

– Какой тебе нужен размер?

Я не знала. Тогда он сказал мне, чтобы я сняла туфли и посмотрела размер на них. На застежке было написано – девятый. Когда я вернулась, то отдала носки сестре. Это у нее был девятый размер.

Через два года мы уехали в Корею, жили в Сеуле. Я училась в девятом классе и влюбилась в учителя по фамилии Мицухаси. Дома заметили это и запретили мне ходить к нему домой. Потом он заболел, экзамены отменили.

Отправляясь за рождественскими покупками, мать взяла меня с собой. В подарок учителю я купила ярко-красный атласный цилиндр. Под ленточку была засунута ветка с темно-зелеными листьями и красными ягодками. В самом цилиндре были шоколадки в серебристых бумажках.

Зайдя в книжный магазин, я столкнулась с сестрой. Я показала ей сверток с подарком.

– Угадай, кому это! Догадалась? Моему учителю!

– Ты не должна была делать этого, – тихо сказала сестра. – На тебя даже из школы жаловались!

Счастье кончилось. В первый раз в жизни я ощутила, что мы были чужими.

Красная шляпа провела все праздники у меня на столе. Но 30 декабря она куда-то исчезла. Теперь исчезла даже призрачная тень счастья. Но я ничего не сказала даже сестре.

На следующий день сестра позвала меня погулять.

– Я отнесла шоколадки Мицухаси. Возле белых цветов шляпа была похожа на красный драгоценный камень. Очень красиво. Они мне пообещали положить ее в гроб.

Я не знала, что Мицухаси умер. С тех пор, как я поставила шляпу на стол, на улицу я больше не выходила. Домашние скрыли от меня смерть учителя.

За всю жизнь из всех моих вещей были положены в гроб только эта красная шляпа и те белые носки. Учитель умер на тонком матрасе в своей жалкой комнатке. Перед смертью он страшно мучился и кашлял так, что глаза его, говорят, прямо выскакивали из орбит.

Я жива и спрашиваю себя – зачем в моей жизни были эта красная шляпа и эти белые носки?

[1948]

Сойка

Сойка заверещала с самого утра. Когда открывали ставни, она взлетела с нижней ветки сосны, но потом вернулась обратно – во время завтрака было слышно, как она хлопает крыльями.

Младший брат встал из-за стола со словами: «Надоела она мне!»

– Пусть себе, – ответила бабушка. – Она птенца ищет. Он вчера из гнездышка выпал. Она тут до самой ночи все летала, ничего понять не могла. Хорошая мать. С самого утра снова хлопотать стала.

– Откуда ты все знаешь, бабушка! – удивилась Ёсико.

Бабушка была подслеповата. За исключением пиелонефрита, случившегося у нее около десяти лет назад, никакими другими серьезными болезнями она никогда не страдала, но из-за катаракты, которую она заработала еще в молодости, сейчас она едва-едва видела одним левым глазом. Чашку и палочки нужно было подносить ей к самому носу, чтобы она увидела их. И хотя она передвигалась на ощупь по дому, в сад она одна не выходила. Бывало, бабушка стояла или сидела перед стеклянной дверью. Она подносила растопыренные пальцы к глазам, пытаясь разглядеть сквозь них, что происходит на освещенной солнцем улице. Она вкладывала в этот взгляд все жизненные силы, которые еще оставались в ней.

В эти минуты она внушала Ёсико ужас. И вместо того, чтобы окликнуть ее из-за спины, Ёсико скрывалась в дом.

Ёсико была поражена, что слепая старуха только по одному тому, как поет сойка, сумела определить, что происходит – будто бы видела все своими глазами.

Когда Ёсико прошла на кухню, чтобы вымыть оставшуюся после завтрака посуду, сойка сидела на крыше соседского дома.

Во внутреннем садике росли каштан и несколько деревьев хурмы. Ёсико посмотрела на деревья и увидела, что на улице моросит. Дождь был таким мелким, что капли можно было различить только на фоне густой листвы.

Сойка перелетела на каштан. Сорвавшись с него и почти коснувшись земли, она снова вернулась на дерево. При этом она кричала не переставая.

Сойка не хотела улетать. Наверное, оттого, что ее птенец был где-то поблизости. Ее беспокойство передалось Ёсико. Она вошла в свою комнату. Нужно было приготовиться к предстоящему дню. Днем родители собирались привезти мать ее жениха.

Сидя перед зеркалом, Ёсико обратила внимание на белые пятнышки под ногтями. Всегда считалось, что это к подарку, но в газете было написано, что такие пятнышки вызываются недостатком витамина С или еще чего-то. Ёсико накрасилась с удовольствием. Брови и губы выглядели привлекательно. Кимоно тоже сидело вполне ловко. Сначала она хотела кликнуть на помощь ту женщину, которую она звала матерью, но потом решила, что лучше оденется сама.

Родители Ёсико состояли в разводе. Они расстались, когда Ёсико было четыре года, а ее братику – два. Формальной причиной развода послужило то, что мать одевалась чересчур шикарно и тратила деньги напропалую, но Ёсико чувствовала, что истинная причина лежала намного глубже.

Когда брат был еще совсем маленьким, он притащил откуда-то фотографию матери и дал отцу. Тот ничего не сказал, только лицо его сделалось злым, и он порвал фотографию на мелкие кусочки.

Когда Ёсико исполнилось тринадцать лет, у нее появилась новая мать. Позже до Ёсико дошло, что в течение десяти лет отец жил холостяком. Мачеха была хорошей женщиной. В доме продолжалась спокойная жизнь. Когда брат поступил в колледж и переселился в общежитие, его отношение к мачехе заметно изменилось.

– Послушай, сеструха, я виделся с нашей матерью. Она вышла замуж и живет теперь в Адзабу. Знаешь, какая она красивая! Очень мне обрадовалась.

Ёсико промолчала. Только сильно побледнела, и руки у нее задрожали. В комнату зашла мачеха.

– Хорошо, что сегодня ты увидишь свою родную мать. Успокойся, ничего страшного в этом нет. Я всегда знала, что этот день обязательно наступит. Не бойся, все будет хорошо.

Сама же мачеха выглядела уставшей и осунувшейся. Вся она была какой-то маленькой, и Ёсико подумала о ней с сочувствием.

Тут брат вдруг вышел из комнаты. Ёсико захотелось ударить его.

– Ёсико, прошу тебя, не говори ему ничего. Все равно никакого толку не будет, – тихо проговорила мачеха. Ёсико заплакала.

Отец велел брату жить дома. Ёсико надеялась, что на том все и закончится, но отец с мачехой отселились от них.

Ёсико стало страшно. Будто дикая, жуткая сила валила и пригибала ее. Ей казалось, что отец ненавидит своих детей – потому, что они кровно связаны с матерью. А ее брату передалась отцовская необузданность. Вместе с тем Ёсико отдавала себе отчет, как одиноко и печально жилось отцу те десять лет между двумя браками.

Когда отец нашел ей жениха, Ёсико была удивлена.

– Я принес тебе много горя. Я честно сказал об этом матери твоего жениха. Я постарался растолковать ей, чтобы она обращалась с тобой не как с невесткой, а так, чтобы ты чувствовала себя счастливой.

Ёсико заплакала. Когда она выйдет замуж, заботиться о брате с бабушкой станет некому. Поэтому решили, что бабушка будет жить вместе с отцом. Такое решение Ёсико понравилось. Она всегда боялась, что ей придется выйти замуж по воле отца, но когда так и случилось, все выглядело не так ужасно.

Приведя себя в порядок, Ёсико прошла к бабушке.

– Ты видишь, где красное на моем кимоно?

Бабушка притянула Ёсико к себе, тыкалась носом в кимоно и пояс.

– Красное? Вот здесь красное. Знаешь, а я ведь забыла твое лицо. Хотелось бы мне посмотреть, какая ты у меня выросла.

Ёсико подавила улыбку. И погладила бабушку по голове.

Ёсико хотелось поскорее увидеть отца. Она не могла усидеть на месте и вышла в сад. Вытянула ладонь – дождь едва моросил. Подобрав полы кимоно, она стала заглядывать под все деревца подряд, шарить в траве. Под кустом хаги она заметила птенца. Сердце забилось быстрее, она подошла ближе. Птенец зарыл головку в перья и не двигался. Он не сопротивлялся, когда Ёсико посадила его на ладонь. Совсем слабенький. Ёсико посмотрела вокруг – матери не было.

Ёсико вбежала в дом.

– Бабушка, я нашла птенчика! Только он такой слабенький.

– Дай ему попить, – совершенно спокойно ответила та.

Ёсико налила в чашку воды, ткнула туда клювом птенца. Маленькое горлышко приятно задергалось. Наверное, ему полегчало – птенец запищал. Мать прилетела на писк, уселась на провода и заверещала. Птенец затрепетал в ладони Ёсико и откликнулся: «Пи-пи-пи».

– Вот и хорошо. Побыстрее отдай его матери, – сказала бабушка.

Ёсико вышла в сад. Сойка слетела с проводов и, усевшись на ветку сакуры, пристально смотрела на Ёсико. Та же протянула ладонь в сторону матери и осторожно поставила птенца на землю. Потом ушла за стеклянную дверь. Влекомая отчаянным писком задравшего голову птенца, мать перелетела поближе. Когда она уселась на нижней ветке ближней сосны, птенец растопырил крылья и попытался взлететь, но, проковыляв несколько шагов, упал. Снова запищал. Мать же боялась спуститься на землю. Но через какое-то время она все-таки прочертила прямую линию и слетела к нему. Птенец радостно заверещал. Он вертел головой, бил крылышками, требуя ласки. Мать, похоже, принесла ему что-то в своем клюве.

Ёсико хотелось, чтобы отец и ее будущая свекровь увидели сойку и ее птенчика.

[1949]

Лето и зима

1

Последний день праздника поминовения усопших пришелся на воскресенье.

Муж с самого утра отправился на школьный стадион смотреть городские соревнования по бейсболу. Забежал домой пообедать, потом снова ушел.

Пора уже готовить ужин, подумала Каёко. И тут вдруг вспомнила, что свое сегодняшнее летнее кимоно она купила еще до замужества в магазине неподалеку от дома. Она увидела его в витрине. Кимоно сняли для нее с манекена. Она проходила мимо этой витрины дважды в день – утром, когда отправлялась на работу, и вечером, когда возвращалась с электрички. Платья на манекене менялись в зависимости от сезона, но поза его оставалась прежней. Обычный захолустный магазин. Каёко с некоторым сочувствием думала о том, что манекену не слишком удобно стоять всегда в одном и том же положении.

Потом она стала примечать, что выражение лица манекена каждый день приобретает новые оттенки: на нем отражалось именно то настроение, в котором находилась Каёко, когда она проходила мимо витрины. Потом по манекену Каёко стала судить о том, в каком настроении она пребывает сегодня. Она стала относиться к нему как к прорицателю.

И когда Каёко выходила замуж, она купила себе то самое кимоно, которое было на манекене. О такой покупке уже не забудешь.

Каёко подумала, что в те времена у нее на сердце бывало по-разному – бывали светлые дни, бывали и темные.

Когда солнце уже садилось, вернулся муж – полы кимоно подвернуты и заткнуты за пояс, лицо под соломенной шляпой краснее красного.

– Жарко, в голове – туман какой-то.

– Да ты вспотел весь. Сходил бы в баньку.

– В баньку?

Мужу явно не хотелось никуда идти, но Каёко чуть не силой всунула ему полотенце с мылом.

Вот и хорошо, подумала Каёко – ей еще предстояло пожарить баклажаны. Муж всегда вертелся у плиты: поднимал с кастрюли крышку или сетку от мух, стоял над Каёко со своими советами – мол, так баклажаны не жарят. Каёко это раздражало, но он этого не замечал.

Вернувшись домой, муж отшвырнул банный сверток в сторону и рухнул на циновки гостиной. Лицо краснее прежнего, дышит тяжело. Каёко стала пристраивать ему подушку. Тут он вспомнил о ее существовании.

– Может, положить на голову холодное?

– Давай.

Она отжала мокрое полотенце и положила ему на лоб. Открывая доступ воздуху, раздвинула бумажные перегородки, стала обмахивать его большим круглым веером.

– Чего размахалась-то? Хватит.

Он сложил руки на груди и прикрыл глаза. Каёко отложила веер и помчалась покупать лед. Вернулась, положила его в грелку.

– Лед? Что-то он чересчур холодный.

Но не отказался, оставил грелку на лбу. Потом поднялся, вышел на веранду. Его вырвало какой-то белой пеной. Каёко поднесла стакан с соленой водой, но он даже не обернулся. Потом снова улегся на пол.

– Поел бы, проголодался ведь.

Краснота сошла с лица, оно стало каким-то зеленым.

– Возьми ведро, вытри блевотину.

После этого распоряжения дыхание мужа стало ровнее, и он заснул. Каёко некоторое время наблюдала за ним. Потом стала тихонько есть. Тут на крышу с шумом упали первые капли дождя, который перешел в настоящий ливень. Муж проснулся.

– У тебя там белье сохнет, забыла, что ли?

Каёко тут же бросила палочки для еды и побежала снимать белье. Пришла обратно.

– Эй, а бутылку мою пробкой заткнула?

И про бутылку забыла! Его лицо изобразило недовольство. Вздохнув, он снова закрыл глаза.

Плохой день выдался. Каёко проснулась – кожа зудела от укусов пробравшегося под сетку москита. Включив лампу, села на постель, стала поджидать. Но его нигде не было. Взяла веер, стала махать – думала, выгонит из какого-нибудь угла. Нет нигде. Тогда потушила свет, решила в темноте караулить. Наконец он сел ей на лоб. Тут она его и придавила. Все это она проделывала почти бесшумно – чтобы не потревожить сон мужа. Но сама уже заснуть не могла.

Проскользнув через стеклянную дверь, Каёко вышла на веранду.

Несмотря на полнолуние, было темно – небо заволокли тучи.

– Что это, не спишь, что ли? А утром тебя не добудишься, – раздался с постели недовольный голос мужа.

Каёко вернулась под сетку.

– Ты что, плакала?

– Нет.

– Лучше бы ты поплакала.

– Зачем мне плакать?

Муж повернулся к ней спиной.

2

Накануне Каёко поела несвежих устриц, и у нее разболелся живот. Но она не ложилась, сидела у жаровни и разговаривала с мужем. С некоторым напором Каёко снова стала упрашивать мужа рассказать о Митико. Он рассказывал спокойно и с расстановкой.

– Я понял, что нравлюсь ей, когда завел с ней разговор о замужестве: годы уже пришли, говорю. «Какие мужчины тебе нравятся?» – спрашиваю. А она мне как раз омлет жарит. Молчит. Я ей говорю: чего молчишь-то, скажи лучше. А она в свой омлет смотрит, говорит, на вас похожий мне нужен. Быстро так сказала. Куда ж тебе такой, говорю, пью я. А она: если столько пить, так мне и подходит. Сказала и на второй этаж поднялась.

Каёко уже не раз слышала эту историю о двоюродной сестре мужа, но рассказ ей нравился. Вот и сейчас она забыла про рези в животе.

– Ну и что ты решил?

– А чего думать-то? Она ведь мне сестра.

– Такая красавица в тебя влюбилась, а ты – ничего. Бесчувственный ты.

– Я тогда прибаливал, не до того было. Да к тому же я ее замуж за другого уговаривал идти, а не что-нибудь там еще. Тут уж не до чувств.

– А что с омлетом тем стало?

– Ерунду какую-то спрашиваешь. Съел – и все тут.

Каёко рассмеялась. Она вообразила себе, как муж стоит возле Митико и дает советы насчет того, как жарить омлет. А ей это надоело – вот она и убежала. А ему пришлось омлет самому дожаривать.

– Ладно, шла бы лучше в магазин, уже четыре часа.

Каёко тут же услышала завывание ветра. И сразу живот заболел. «Жестокий какой! – подумала Каёко. – Знает, что болею, нет, в такой холод велит на улицу идти. Не может понять – одно дело улыбаться и его рассказы слушать, а другое – на улицу больной бежать».

По дороге Каёко охватил такой озноб, что ей пришлось усесться на корточки и передохнуть. «Правда, бесчувственный, если даже Митико для него ничего не значит. Из всех нас только Митико, которая вот так вот бесхитростно открылась ему, была счастлива. Когда-нибудь муж станет думать, что только Митико и любила его. С его норовом это вполне возможно».

Когда Каёко вернулась домой, муж отправился в баню. Она прошла на кухню, но тут какой-то холодок пробежал по спине. Резь стала нестерпимой, она бросила готовку и забралась под одеяло.

Вернувшись, муж спросил:

– Тяжко? Грелку взяла?

Каёко отрицательно покачала головой. Он принес ей грелку. Каёко сказала, что не успела приготовить ужин.

– Не бери в голову, – сказал он и вышел. Было слышно, как он готовит себе поесть. Все необходимое уже лежало на кухонном столе, но было ясно, что любителю давать советы готовка удовольствия не доставляет.

Судя по фотографии из альбома, Митико была красивее Каёко. Но Каёко была сильной. За это ее и взяли в жены. Поэтому завтра надо обязательно поправиться. Ее беспокойство приглушалось мерным чавканьем мужа.

По сравнению с летом он стал меньше придираться к ней.

[1949]

Кораблики

Акико поставила ведро возле розы. Она сорвала несколько листиков мелкого бамбука, росшего под сливой, наделала из них корабликов и пустила плавать в ведро.

«Смотри-ка, кораблики! Хочешь поиграть?»

Мальчик уселся на корточки возле ведра. Насмотревшись, он поднял глаза и счастливо рассмеялся. «Хорошие кораблики, правда? Акико дала тебе их, потому что ты – хороший мальчик. Поиграй с ней», – сказала мать мальчика и прошла в дом.

Эта женщина была матерью жениха Акико. Акико догадалась, что ей нужно было переговорить с отцом Акико наедине. Акико хотела было выйти в сад одна, но мальчишка так расшумелся, что ей пришлось вывести его с собой. Мальчик был самым младшим ребенком в семье жениха.

Мальчишка не отходил от ведра. «Смотри, у меня здесь морской бой!» – сказал он. Ему нравилось беспорядочное кружение корабликов.

Отойдя от мальчика подальше, Акико выжала выстиранное ею кимоно и повесила сушиться.

Война закончилась, а ее жених никак не возвращался с фронта.

Мальчишка разгорячился. Шлепая ладошками по воде, он кричал: «Хочу играть в войну!» Капли воды сверкали на его лице.

Акико попыталась урезонить его: «Осторожнее, ты весь вымок!» Но тот не унимался: «Если по воде не шлепать, кораблики никуда не поплывут».

Он был прав – его флотилия стояла на месте.

«Хорошо. Давай пойдем к ручью. Там твои кораблики знаешь как поплывут!»

Мальчик собрал свои сокровища, а Акико выплеснула воду под розу и отнесла ведро на кухню.

Они стояли на плоском камне и пускали кораблики по течению. Мальчик хлопал в ладошки от счастья. «Мой плывет быстрее, быстрее!»

Чтобы не упустить первый кораблик из виду, мальчику пришлось пойти вслед за ним вниз по течению. Акико быстренько спустила на воду оставшиеся кораблики и побежала вслед за ним. Тут она заметила, что ставит левую ногу на полную стопу.

В детстве Акико перенесла полиомиелит, и при ходьбе ее левая пятка чуть-чуть не доставала земли. Поэтому пятка была маленькой и мягкой. Подъем же стал чересчур высоким. Акико не прыгала через скакалку и не совершала дальних прогулок. Она была уверена, что проживет жизнь тихо и незаметно. Но тут у нее появился жених. И тогда Акико решила, что сумеет справиться с хромотой. Она стала тренироваться – намеренно ступала на полную ступню, чего раньше никогда не делала. Она мгновенно натирала ногу, но упорно продолжала разрабатывать ее. После того, как Япония проиграла войну, Акико забросила тренировки. В том месте, где она натирала ногу, образовалось нечто вроде затянувшейся ранки. Будто бы она обморозилась.

Поскольку мальчик был братом ее жениха, Акико старалась ступать на полную ногу. Она не делала этого уже давно.

Ручей был узким. Несколько корабликов запутались в прибрежной траве.

Мальчик забежал вперед и наблюдал, как его кораблики плывут по течению. Он не видел Акико. Не видел, что она ступает на полную ногу.

Глубокая ямочка на тыльной стороне шеи мальчишки была точно такой же, как и у жениха. Акико захотелось крепко обнять малыша.

Из дому вышла его мать. Поблагодарив Акико, она взяла малыша за руку. «Пока!» – бросил он Акико.

Акико не знала, что принес ей состоявшийся между родителями разговор. Получили ли они известие о гибели жениха? Или попросту его мать отказалась от прежнего намерения? Жениться на калеке – это были сантименты военного времени…

Акико не пошла к отцу. Она отправилась к строившемуся неподалеку дому. Таких огромных домов в округе больше не было. Прохожие останавливались, чтобы получше рассмотреть его. Во время войны строительство прекратили, штабели досок заросли высокой травой. Теперь строительство продолжилось. Перед воротами посадили две искривленные сосны.

Акико не чувствовала в этом доме уюта и доброты. Там было слишком много окон. В гостиной окна были со всех сторон.

«И кто будет жить в этом доме?» – недоумевали соседи. Никто этого точно не знал.

[1950]

Змеи

Инэко видела сон. Ей было сорок четыре года.

Она видела дом. Дом был не ее, чужой. Инэко открыла глаза и не могла сказать, чей это дом. Во сне ей казалось, что она сидела в гостиной у жены президента компании Канда. Но, проснувшись, Инэко поняла, что и гостиная, и сам дом были совсем другими, чем на самом деле.

Во сне Инэко видела птичек, и ей почему-то почудилось, что ее муж тоже находится в гостиной. Они были там вдвоем.

Когда Инэко закончила свой рассказ, муж спросил: «Птички сидели в клетке или они залетели из сада?» Инэко не знала.

«Они были там. Они расхаживали по комнате».

Две птички. Маленькие, как колибри, но хвосты у них длинные. Длиннее крошечного тельца. Оперение пышное. Перышки переливались, словно драгоценные камни.

Инэко представлялось, что перья птичек были из драгоценных каменьев. Когда они шевелили хвостами, свет переливался в них – точно так же, как и в драгоценных камнях, если их вертишь в руках.

Когда птички уселись к Инэко на ладонь, их трепещущие крылья переливались радугой. И она различила в ней все семь цветов. Это было так красиво! Красота – и ничего больше. Инэко не показалось странным, что на ее ладони сидели птахи с переливчатыми перьями.

Потом муж вдруг исчез. В гостиной сидела жена президента. Ниша для цветов была расположена в западной части гостиной. С восточной и южной сторон был сад, примыкавший к открытой веранде. В северо-восточном углу она переходила в коридор, который вел в жилые комнаты. Инэко с женой президента сидели где-то ближе к этому углу.

По гостиной ползало пять змей. Увидев их, Инэко не закричала, но ей захотелось немедленно убежать. Жена Канда сказала: «Не бойся, ничего страшного».

Змеи были разноцветными. Проснувшись, Инэко вспомнила: одна змея была черной, другая – полосатая, третья – красная, словно горный уж, четвертая – вроде гадюки, но только пестрее, пятая – наподобие мексиканского опала, с поблескивающими огоньками, очень красивая.

«Какие красивые!» – подумала Инэко.

Тут в гостиной появилась прежняя жена Синода. Молодая, симпатичная, похожая на танцовщицу. Жена Канда и сама Инэко были в том сне своего настоящего возраста, но прежняя жена Синода выглядела еще моложе, чем четверть века назад, когда Инэко знала ее. От нее исходил какой-то приятный запах. На ней было кимоно цвета зеленой воды. Одета по-старинному, но прическа – на нынешний модный лад: волосы как-то неприятно зализаны спереди. Большой гребень походил на маленькую корону – весь в каменьях. Там были красные и синие, но больше всего – бриллиантов.

«Какие красивые!» – подумала Инэко. Жена Синода протянула гребень: «Купи его у меня». Она поднесла гребень к лицу Инэко, и тот вдруг ожил. Это оказалась змея. Маленькая змейка.

Послышались плеск воды, разговор прислуги. В дальнем конце дома была устроена кухня, служанки там мыли горный батат. «Смотри лучше, когда покупаешь! Эти клубни великоваты», – сказала одна из них. Другая ответила: «Надоела ты мне! Я хотела как лучше, больших купила, а ты на меня еще ругаешься».

Тут Инэко открыла глаза. Во сне она как-то не задержала на том внимания, но сад там тоже был полон змей. Муж спросил: «Они там прямо кишели?»

«Их там было ровно двадцать штук», – твердо ответила Инэко.

В комнате возле гостиной собрались мужчины. Там были Канда, его младший брат и муж Инэко. Инэко казалось, что она слышала, о чем они говорят.

После того, как Инэко закончила свой рассказ, они с мужем некоторое время молчали.

«И как теперь эта Синода поживает?» – сказал муж. «Да, интересно».

Они не видели ее целых двадцать пять лет. И уже двадцать лет прошло с тех пор, как умер сам Синода.

Муж Инэко и Синода были однокурсниками. Первая жена Синода училась классом старше Инэко и покровительствовала ей. Она и познакомила Инэко с ее будущим мужем. Однако сам Синода развелся быстро, потом снова женился. Поскольку Инэко с мужем знали обеих его жен, они стали звать первую жену Синода «его прежняя жена». Она исчезла из поля зрения Инэко почти сразу после развода. Синода умер всего через несколько лет после заключения второго брака.

Муж Инэко и Синода работали в одной и той же компании. Прежняя жена Синода устроила их туда через Канда.

До того, как она вышла за Синода, «прежняя жена» была влюблена в Канда. Но он не захотел на ней жениться, и потому ей пришлось выйти замуж за Синода. Жена Канда ничего об этом не знала. Как-то она сказала Инэко, что Синода обошелся со своей женой жестоко.

Теперь Канда стал президентом компании, муж Инэко служил под его началом.

Инэко не пыталась разгадать свой сон. Но и забыть его тоже не могла.

[1950]

Яйца

Супруги захворали. Теперь их матрасы были постелены рядом. Обычно жена брала к себе в постель старшего внука. Поскольку мужу не нравились ранние пробуждения, он предпочитал спать отдельно.

Муж простудился по причине нелепой. В горах Хаконэ, в местечке Тоносава, у него была любимая гостиница, которая стояла на горячем источнике. Он ездил туда даже зимой. В этом году он поехал туда в начале февраля. На третий день он проснулся и подумал, что уже половина второго пополудни. И спешно отправился в баню. Когда вернулся обратно, заспанная горничная подбрасывала уголья в жаровню.

– Что это с вами сегодня случилось? Раненько поднялись!

– Что-то я твоих шуточек не понимаю.

– Сейчас еще восьми нет. А встали вы в пять минут восьмого.

– Что ты говоришь? А, теперь сообразил! Эх, старость не радость – перепутал большую стрелку с маленькой, совсем слепой стал.

– Я у конторки сидела, шум услыхала, думала, может, вор какой в вашу комнату забрался.

На горничной была накидка поверх ночного белья. Все понятно: вдруг проснулась, переодеться времени не было. А он-то после того, как продрал глаза, названивал дежурной и еще удивлялся, что никто не подходит.

– Извини уж, что поднял тебя так рано.

– Пустяки. Все равно уже пора вставать. Еще соснете? Может, постелить?

– Даже и не знаю…

Он грел руки над жаровней с углями. Теперь он почувствовал, что хочет спать. Но холод бодрил его.

В то же утро он уехал из гостиницы. И простудился.

Причина, по которой заболела его жена, не была столь очевидной. Впрочем, свирепствовала эпидемия гриппа, так что, может быть, она просто заразилась. В любом случае, ко времени возвращения деда жена уже слегла.

Рассказ деда о том, как он перепутал большую стрелку с маленькой, имел у домашних большой успех. Его карманные часы переходили из рук в руки. Циферблат был довольно большим. Домашние пришли к выводу, что старческие заспанные глаза могут действительно совершить ошибку в предрассветной мгле, поскольку на концах у обеих стрелок красовались совершенно одинаковые кружочки. Произвели эксперимент – действительно, пять минут восьмого можно было принять за тридцать пять минут второго.

Младшая дочка сказала:

– Папе нужны часы со светящимися стрелками.

У деда был жар, чувствовал он себя неважно. Ложась к жене, он сказал:

– Вдвоем-то веселее.

– Выпей-ка лекарство, что мне доктор прописал. Тебе, наверное, такое же дадут.

На следующее утро жена спросила:

– Ну, и как там в Хаконэ было?

– Хорошо. Только холодно, – твердо ответил муж. – Ты ночью ужасно кашляла. Я даже проснулся. Стал горло прочищать, а ты так испугалась, прямо подпрыгнула. Мне даже страшно стало.

– Ничего не помню.

– Значит, спишь крепко.

– Нет, когда с мальчишкой ложусь, просыпаюсь чуть что.

– Нет, все-таки это странно – подпрыгивать так в твоем-то возрасте.

– Неужели я так испугалась?

– Испугалась.

– Хоть и возраст, а это у меня женское. Если у тебя другой в постели, может, и заснешь, а вот потом…

– Другой? Я стал для тебя чужим? – Дед горько усмехнулся. – Знаешь, там, в Хаконэ, это, наверное, суббота была, в гостиницу заехала группа. После ужина они завалились спать в соседний номер. А гейша с ними была такая пьяная, язык еле ворочался. Так вот, она болтала по телефону со своей товаркой в другом номере, голос у нее такой визгливый был, ругались. Пьяная очень, слов толком не разобрать. Только слышу: «Снесу яйцо, обязательно снесу яйцо!» Сколько раз повторила. Смешно так сказала.

– Интересненько.

– Что тут интересненького? Визжала прямо.

– Вот ты и не выспался и встал в семь утра. Так?

– Дура. – Дед зло засмеялся.

Послышались шаги.

– Мама! – раздался голос младшей дочери. – Ты проснулась?

– Да.

– А папа проснулся?

– Да, проснулся.

– Можно войти?

– Можно.

У их пятнадцатилетней дочери, Акико, было озабоченное лицо. Она села на пол со стороны матери.

– Я видела страшный сон.

– Что же там было?

– Я умерла. Понимаешь, умерла. Я сама это видела.

– Да, нехороший сон.

– На мне было какое-то белое тонкое платье. И я шла по прямой дороге. А по сторонам – все в какой-то дымке. А дорога куда-то плыла. А я по ней шла. Там была какая-то странная бабка. Она шла за мной. Куда я – туда и она. Шагов не слышно, обернуться боюсь. Только знаю, что она за мной идет. Никуда от нее не убежишь. Это кто была, смерть?

– Нет, конечно нет, – сказала мать и посмотрела на мужа. – А что потом было?

– Потом я снова пошла. И тут вдоль дороги появились дома. Какие-то маленькие, низенькие, серые, какие-то мягкие будто. Я забежала в один дом. А та бабка ошиблась дверью, зашла в другой дом. Ну, вот и хорошо, думаю. А в том доме ничего нет, даже матраса, только одни яйца.

– Яйца? – настороженно переспросила мать.

– Яйца. Я уверена, что это были яйца.

– Ну, и что потом?

– А потом, я не знаю, что было потом. Только я из этого дома с яйцами вдруг на небо взлетела. Вот, думаю, я на небо попала… Тут и проснулась. – Акико посмотрела на отца. – Папа, я умру?

– Нет, конечно нет. – Застигнутый врасплох, отец ответил теми же словами, что и мать. Он испуганно думал о том, что его дочь видит сны о смерти, что в ее сне выплыли эти самые яйца…

– Очень страшно было. Я и сейчас боюсь.

– Акико, здесь все очень просто. Вчера у меня болело горло, я подумала, что при простуде хороши яйца, послала тебя за ними, вот ты и увидела такой сон.

– Правда? Принести тебе яичек?

Акико вышла.

– Ты думал про эту дурацкую гейшу с ее яйцами, вот они и явились ей во сне. А жаль.

Муж уставился в потолок:

– Акико часто снится про смерть?

– Не знаю, в первый раз такое.

– В этом что-то есть.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что яйца помогли ей подняться на небо.

Вошла дочь. Разбила яйцо, дала его матери и ушла. Мать исподлобья посмотрела на яйцо. Потом сказала:

– В нем есть что-то нехорошее. Я его пить не стану. Давай ты, если хочешь.

Муж тоже неодобрительно разглядывал яйцо.

[1950]

Водопад

Братьев было трое. Наодзи был самым младшим. Оба его брата женились при обстоятельствах весьма необычных. Старший пытался совершить самоубийство вместе с медсестрой у водопада Кэгон, но был схвачен, после чего и получил разрешение на брак. Средний же брат все повторял, что боится своей жены, а потом вдруг сбежал из дому вместе со служанкой, его даже в психушку засунули, но потом он все-таки женился на ней.

Наодзи был намного младше их. Когда средний брат стал жить со служанкой, Наодзи учился в колледже. Наодзи не любил братьев. Он считал, что один из них инсценировал самоубийство, а второй – сумасшествие.

Эти люди приходились мне дальними родственниками. Когда Наодзи немного заинтересовался литературой и поступил в один из токийских университетов, он стал частенько захаживать ко мне. Что до старшего брата, он тоже начинал учиться в Токио, но там у него что-то приключилось с легкими и ему пришлось вернуться. Поэтому среднего брата после окончания школы никуда не отпустили, и он остался помогать отцу, у него было поместье. Так получилось, что университет закончил один Наодзи.

Видимо, Наодзи проникся ко мне доверием. Он написал роман и принес его мне. Признаться, я не одобрял его желания заняться литературой и находил даже, что это может быть опасно. Поэтому и не хотел хоть как-то поощрять его.

Роман Наодзи не отличался оригинальностью. Он пытался рассказать в нем о своей любви. Писал он и о братьях. Мне это не понравилось, и я прямо сказал ему:

– Ты попросту придумал, что твои братья – симулянты. Это видно с самого начала. Это портит роман и доказывает, что ты не можешь быть писателем.

– Что-что?

Он явно не мог понять, что я имею в виду.

– Нет, они точно симулянты. Старший брат утверждает, что не бросился со скалы только потому, что там вода замерзла. Разве так бывает?

– Почему бы и нет?

Самому мне не доводилось видеть этот водопад во время сильных морозов, но я легко могу представить себе оторопь молодых людей, собирающихся покончить в его водах свои жизни, когда они увидели, что он замерз.

Наодзи ответствовал так:

– Мне кажется странной сама идея тащиться на задворки Никко в такие холода, когда даже водопады замерзают. Те влюбленные, которые кончают свою жизнь, стремятся найти себе место поживописнее и сезон более подходящий. Никто не путешествует умирать к этому водопаду зимой.

– Это, может, и так, но…

– А в истории среднего брата тоже много чего странного. Разве может настоящий сумасшедший уговорить служанку уйти вместе с ним?

– А что тут такого? Может, это служанка подговорила его.

– Вот я и говорю – они заранее сговорились о его сумасшествии.

– В общем, я скажу тебе так. Если заранее исходишь из предположения, что братья твои – симулянты, ничего стоящего не получится. Вот если бы ты сказал, что существует возможность того, что они все разыграли, тогда, может быть, еще ничего бы вышло, – сказал я. Потом добавил: – Уж если ты решил про все это написать, тебе понадобится целая жизнь, чтобы понять – притворялись они или нет. А иначе выйдет ерунда.

Нельзя сказать, что в романе Наодзи совсем не сочувствовал братьям. Он давал понять, что, прибегая к мошенничеству и выбирая себе в жены женщин не своего круга, они выражали протест против средневековых порядков в помещичьей среде; писал он и о том, что патриархальная семья прежнего образца должна быть разрушена. Но потом его герои теряют свой запал. И получалось, что они проявили мужество только один-единственный раз.

Я почти не общался с братьями Наодзи, не знал, что они за люди, зачем живут, и потому не имел никакой возможности убедиться в том, действительно ли они приутихли.

Наодзи не нравились жены братьев, он презирал их за неродовитость и необразованность. Он нигде не писал об этом в открытую, но это было видно из того, как по-разному он описывал их и свою собственную возлюбленную. Кроме того, отец этого старого рода вызывал у него откровенное уважение, и Наодзи был совершенно согласен с ним, когда тот говорил о своих сыновьях как о выродках.

Ладно, про описание братьев еще хоть что-то можно сказать, но вот история его собственной любви, которая и составляла основное содержание романа, выглядела поистине банальной. Это потому, что его собственные чувства были такими заурядными. Он писал о своих бесконечных свиданиях, происходивших в Токио. Вот они гуляют по Гинзе, вот они смотрят кино… Вообще-то, писать про такие вещи – труднее всего.

Ввиду тех осложнений, которые возникли при женитьбе братьев, самому Наодзи была предоставлена полная свобода действий: ни отец, ни братья не сказали ни слова против, все прошло гладко. И женился он на девушке, которую описывал в романе. Правда, при сравнении с братьями семейную жизнь Наодзи иначе как неудачной назвать было нельзя. Между супругами все время возникали какие-то скандалы. Хотя, может, это и есть нормальная супружеская жизнь…

Роман Наодзи оказался данью временному увлечению. После университета он поступил служить в одну фирму, перешел в другую, потом в третью, но никаких успехов не добился.

Жена Наодзи имела странную привычку уходить к родителям после каждой размолвки. Она оставалась верной этому обыкновению и после рождения второго ребенка, и после того, как старший уже пошел в школу. Она оставляла детей на попечение мужа, а сама отправлялась к родителям. Поговаривали они и о разводе, хотя и не вполне всерьез.

После очередного побега жены Наодзи открыл платяной шкаф и обнаружил, что там не хватает некоторых нарядов. Он уже примечал, что тот узелок, с которым она отправляется к родителям, при возвращении становился худее. Поэтому он и решил проверить содержимое шкафа. Он подумал, что самые хорошие платья жена, наверное, отдает младшей сестре, но все равно настроение у него испортилось.

Когда жена возвратилась, он тут же осведомился об исчезнувшей одежде. Она ответила, что не может же она жить в родительском доме и не иметь ничего на смену. Наодзи страшно разозлился. Они снова разругались. Жена снова ушла к родителям.

Теперь Наодзи был по-настоящему взбешен и пришел ко мне за советом. Я велел ему поговорить с братьями.

– Именно это я и собираюсь сделать! – яростно воскликнул он.

Через несколько дней он снова пришел ко мне. Вид у него был весьма кислый.

– Съездил в деревню, оставил там детей.

– Что сказали братья?

– Их мнение я знал заранее. Меня удивило другое. Со старшим братом мы поговорили много о чем. И вот он позвал свою жену, велел ей снять с него носки. Пальцы у него до сих пор в язвах. Это он тогда у водопада так обморозился. Когда умирать собрался.

– Неужели?!

– И он абсолютно уверен, что ему удалось избавиться от своих болячек только благодаря тому, что жена ухаживала за ним с утра до ночи.

– Выходит, что дело обстояло совсем по-другому, чем в твоем романе?

– Получается, что так. Но если старший брат утешил меня, то средний – обескуражил. Послушал он меня, послушал, а потом вдруг и говорит: «Что ты расстраиваешься? Моя первая жена у меня на глазах трахалась». Я прямо обомлел. Но больше он мне ничего не сказал.

Признаться, я тоже удивился. Наодзи же между тем продолжал свои рассуждения. У него не было уверенности в том, правду ли говорил ему средний брат. Может, он сошел с ума от того, что она прелюбодействовала? А может, наоборот: с головой у него было не вполне в порядке, и все это ему привиделось? И эта его фантазия – что-то вроде временного помешательства – до сих пор преследует его? А может, он все это просто придумал, чтобы утешить Наодзи?

Слова среднего брата напугали Наодзи, и больше он к этому разговору не возвращался. Вместо этого он решил разузнать, как обстояли дела, через старшего брата. О первой жене он спрашивать постеснялся. Наодзи хотел сначала понять про вторую жену, а уже потом попытаться уяснить себе историю с этими оргиями.

Со слов старшего брата выходило, что прислуга не состояла со средним братом в предосудительных отношениях. Когда он попал в психушку, она ухаживала за ним. После того, как с головой у него стало получше, она согласилась выйти за него замуж.

[1950]

Осенний дождь

Где-то в глубине сердца храню я видение лесного пожара на горе, объятой пламенем осенних листьев.

Собственно говоря, я находился в это время не на горе, а в ущелье. Оно было глубоким, горы отвесно вздымались сразу над берегами реки. Небо можно было увидеть, только запрокинув голову.

Небо еще сохраняло синеву, но вечерние краски уже тронули его. Те же цвета лежали и на белой гальке. Пока я спускался с горных высот, покойная тишь багряного леса наполняла мое тело, заставляя предчувствовать скорые сумерки. Воды реки были темно-синими. И вот, когда я изумился тому, что эта синева уже не в состоянии отразить лесной багрянец, я увидел, как огненный поток упал в реку. Это не было похоже на огненный дождь или столп искр. Просто стайки огоньков засияли над водой. Но огоньки действительно падали сверху – достигая поверхности воды, они исчезали. Я не видел, как огоньки летели вниз, ибо сами горы были окрашены красным. Я запрокинул голову и увидел, как по небу с невероятной скоростью летят сонмы огоньков. Из-за того ли, что они находились в движении, или же из-за того, что гряды гор справа и слева образовывали нечто вроде берегов, но только узенькая полоска неба казалась мне течением реки.

Это видение посетило меня вечером, когда я мчался на экспрессе в Киото и задремал. Я ехал туда, чтобы повидаться в гостинице с одной из тех двух особ женского пола, которые врезались в мою память, когда шестнадцать лет назад я лежал в больнице в связи с операцией на почках, пораженных мочекаменной болезнью.

Одна из них была в ту пору еще младенцем. Она родилась без желчного протока. Поскольку такие дети обычно не доживают до года, ей сделали операцию, соединив трубочкой печень и желчный пузырь. Я увидел мать в больничном коридоре с девочкой на руках. Я подошел к ним и сказал: «Все в порядке? Какая симпатичная!»

«Спасибо за внимание. Доктор сказал, что она умрет сегодня или завтра. Так что я еду домой – сейчас меня отсюда заберут», – тихо ответила мать.

Девочка спала спокойно. Ее кофточка с рисунком из камелий слегка топорщилась на груди. Наверное, из-за бинтов.

Моя бестактность в разговоре с матерью была вызвана той разжиженностью чувств, которая часто возникает в больнице.

В больнице находилось много детей с сердечными заболеваниями, которым требовалось хирургическое вмешательство. Перед операцией они весело бегали по коридорам, катались в лифте. Я часто разговаривал с ними. Там были дети пяти, семи, восьми лет. При врожденном пороке операцию полагается делать возможно раньше, ибо такие дети часто умирают в юности. Там были именно такие дети.

Одна девочка особенно заинтересовала меня. Практически каждый раз, когда я пользовался лифтом, она тоже садилась в него. Ей было пять или шесть лет. С самым мрачным видом она усаживалась на корточки в углу лифта так, чтобы находиться в моей тени. Ее колючие глазки светились, губы были непримиримо сжаты. Когда я спросил о ней медсестру, что ухаживала за мной, она ответила, что эта девочка имеет привычку каждый день по несколько часов кататься в лифте. И когда она сидела на диване в холле, глаза у нее оставались такими же колючими. Не раз пытался я заговорить с ней, но выражение ее лица всегда оставалось прежним. «С ней все будет хорошо», – сказал я сестре.

Потом я перестал встречать ее в лифте.

«Девочку должны были оперировать. Как у нее дела?» – спросил я сестру. «Операцию делать не стали, она вернулась домой. Ее соседка по палате умерла, и она стала говорить, что ни за что здесь не останется. Никто не мог уговорить ее».

«Но тогда она обречена на смерть?»

И вот я еду в Киото, чтобы увидеть ее молодость.

Я открыл глаза – осенний дождик барабанил в стекло. Видение пропало. Я задремал, когда первые капли дождя затуманили окно, теперь ветер с силой бросал струи в стекло. Капля путешествовала за каплей по оконной диагонали. Некоторым каплям удавалось пройти весь этот путь. Капля двигалась, потом застывала, двигалась – застывала. Капли подчинялись какому-то ритму. То одно сгущение обгоняло другое, то верхние капли менялись местами с нижними, то вдруг они все вместе прочерчивали одну и ту же траекторию. Я слышал музыку их движения.

Когда я видел падающий с гор огонь, мой сон был беззвучен. Но мне показалось, что он был навеян звуками музыки стучащего в окно дождя.

Послезавтра в одном из отелей Киото должна была состояться презентация новогодней коллекции кимоно. Меня пригласил туда хозяин магазина, торговавшего одеждой. В качестве одной из манекенщиц значилась Бэппу Рицуко. Я помнил, как звали ту девочку с колючими глазками, но я не знал, что она стала моделью. И я приехал в Киото не любоваться цветами осени, а взглянуть на нее.

На следующий день дождь продолжался, я смотрел телевизор в холле на четвертом этаже своей гостиницы. Холл использовался в качестве комнаты ожидания теми людьми, которым затем предстояло пройти в банкетный зал, чтобы отпраздновать свадьбу. Несколько групп гостей переминались с ноги на ногу. Прошла невеста в свадебном одеянии. Обернувшись, я увидел, как из зала регистрации вышли молодожены. Их торжественно запечатлевали на фотопленку.

Хозяин магазина пришел сюда же. Мы поздоровались. Я спросил его, где сейчас Бэппу Рицуко. Хозяин показал мне глазами на девушку – Бэппу Рицуко стояла у охваченного дождем окна, наблюдая, как фотографируются молодожены. Взгляд у нее был колючим. Губы – плотно сжаты. Она была жива, она была стройна, она была прекрасна, и я хотел окликнуть ее, спросить у нее, помнит ли она меня, вспоминает ли… Но не стал.

Хозяин магазина прошептал: «Я привел ее сюда, потому что на завтрашней презентации ей предстоит показывать свадебный наряд».

[1962]

Письмо

«Надеюсь, что в это благодатное время года ты пребываешь в здравии и благополучии.

По мере того, как отдаляется день твоей смерти, я обретаю чувство какой-то свободы. Вот видишь, я разговариваю с тобой. Не волнуйся, все хорошо.

Ты всегда хотела вывести в люди своих племянниц. Наконец-то я решился навестить их и поразился их множеством. Они продолжают звать тебя „бабушкой“, не забывают. Поскольку ты особенно любила двоих из них, я решил сделать то, что не успела ты сама. Я предложил этим достойным девушкам помощь в занятиях музыкой и литературой, в чем и нашел поддержку не только их самих, но и родителей. Так что вскоре их будущее будет устроено, и над ними еще некоторое время будет витать твой дух.

Ту девушку, которая решила продолжить твои музыкальные занятия, согласилась взять на обучение Кумэ Дзёси. Она будет учиться играть на сямисэне. Мне было обещано, что в виде исключения ей будет предоставлена возможность впервые появиться на сцене уже через несколько месяцев. Хорошо, что она уже какое-то время обучалась игре на кото. Такое неслыханное покровительство было оказано ей ввиду того, что девушка понравилась преподавательнице. Она к тому же отличается определенными задатками и необходимым для длительных занятий здоровьем, обещая вырасти в большого мастера. Тебе так хотелось дожить до этого времени, и теперь, похоже, твоему заветному желанию суждено сбыться. Когда я наблюдаю, как она держится за твою любимую „кобылку“ из слоновой кости, у меня на глаза наворачиваются слезы.

Ту же племянницу, которая захотела заниматься литературой, я определил на филологический факультет университета Кэйо. Раньше она сочиняла стихи, и в них было что-то настоящее. Но теперь она сказала, что хочет заняться прозой. Я ответил, что она чересчур юна для того, чтобы переключиться на прозу, и посоветовал подождать, пока ей не исполнится хотя бы двадцать пять. И уже тогда решать, действительно ли она хочет этого.

А еще, возвращаясь с кладбища, я познакомился с удивительной девушкой. Мне кажется, что именно такую ты всегда и искала. Мы встретились совершенно случайно. У нее есть характер, она высокая и красивая. Будто сошла со средневековой картины. Сказала, что ей шестнадцать. Она была с родителями, и я попросил разрешения сфотографировать ее. Я договорился с Канэда, который знает толк в фотографии, чтобы он отправился к ней домой. Когда карточка будет готова, обязательно покажу ее тебе. Я уверен, что ты согласишься со мной – она была бы идеальной партией для нашего сына. Не знаю уж, как они между собой поладят, так что загадывать вперед не стану. Родителям девушки я пока что ничего не говорил. Пока же я собираюсь внимательно понаблюдать, что из нее выйдет. Уверен, что ты сумеешь сберечь ее красоту.

У меня все время такое чувство, что ты жива, что глаза твои открыты. Я ощущаю твое присутствие в этом мире. Мне кажется, что будущее всех этих девушек зависит от нас с тобой.

Мне все хочется повидать того молодого монаха из Тояма, который приезжал высказать мне свои соболезнования. Так что отправлюсь к нему в начале того месяца. Как раз и клены уже покраснеют. Правда, на монаха он совсем не похож. Узнав о твоей смерти, он тут же примчался из своей деревни. Весь в слезах. Пришел, сходил на могилу и уехал. Опять в слезах. Сказал, что раз вокруг твоей могилы дафна растет, так он в память о тебе в своем храме тоже дафну посадит. Только он ошибается. Не дафна это, а бадьян. Но я решил, что не надо его разочаровывать. Так что теперь у твоей могилы и вправду дафна растет.

А вообще-то, кладбище для меня – это такое место, где мы можем поговорить с тобой. После того, как вместе пришли туда. Что-то в последнее время жизнь и смерть стали для меня похожими. Прошлое и настоящее тоже перепутались. Я так благодарен, что твоя любовь не разбирает, где жизнь, а где – смерть. Парит где-то надо мной, несчастным. Прости уж меня – ты меня своей заботой избаловала. Вот и захотелось рассказать про тех девушек, которые нас связывают».

[1962]

Соседи

«Старики вам обрадуются, – сказал Мурано молодоженам – Китиро и Юкико. – Отец с матерью почти ничего не слышат, так что не обращайте внимания, если что не так».

В связи со служебными обстоятельствами Мурано был вынужден переехать в Токио. Его престарелые родители остались в Камакура. Жили они в домике, расположенном в некотором отдалении от основного строения. Поэтому Мурано и решил сдавать его. Чем стоять дому пустым, а самим им пребывать в полном одиночестве, лучше пустить кого-нибудь, решил он. Поэтому и плату назначил чисто символическую.

Сват Китиро и Юкико был знакомым Мурано. Он предварительно навел мосты, и когда молодожены пришли к Мурано, их ждал весьма сердечный прием.

«Под самым боком у стариков словно цветок распустится! Я вовсе не искал именно молодоженов, но сейчас прямо вижу, как и наш старый дом, и старики будут купаться в лучах света, которые исходят от вашей молодости», – говорил Мурано.

В Камакура много межгорных долин. Вот в такой долине и стоял этот дом. Шестикомнатный, он был великоват для молодоженов. В первый вечер после того, как они перебрались туда, от непривычки к дому и здешней тишине они включили свет во всех шести комнатах, в кухне и прихожей. Сами же при этом находились в гостиной. Эта комната была самой большой, но когда туда втащили платяной шкаф Юкико, ее зеркало, матрасы и остальное приданое, оказалось, что сесть супругам теперь уже некуда. И тогда они успокоились.

Юкико нанизывала стеклянные бусинки, называемые за их точечный узор «стрекозиным глазом», то так, то эдак пытаясь соединить их в ожерелье. За те несколько лет, что ее отец провел на Тайване, он приобрел у туземцев две или три сотни таких бусинок старой выделки. Перед свадьбой он подарил дочери пару десятков из числа тех, что нравились ей больше всего. Она нанизала их на нитку и отправилась с ожерельем в свадебное путешествие. Эти «стрекозиные глаза» были любимой вещью отца. Для Юкико они означали прощание с родительским домом.

После первой брачной ночи Юкико надела ожерелье. Увидев его блеск, муж с силой привлек ее к себе, прижался лицом к груди. Юкико стало щекотно, она вскрикнула и отпрянула – нитка порвалась, бусины покатились по полу.

Китиро пришлось оставить жену в покое. Сидя на корточках, они подбирали раскатившиеся бусинки. Юкико наблюдала, как муж неуклюже ползает по полу на коленях в поисках этих стекляшек, и не могла удержаться от смеха. И вдруг какой-то покой разлился в ее теле.

Переехав в Камакура, Юкико решила составить из бусинок новое ожерелье. Бусинки были разными по цвету, рисунку и форме: круглые, квадратные, продолговатые. Когда-то они были ярко-красными, синими, фиолетовыми, желтыми, но время состарило их и приглушило цвета. Узор же был красив той красотой, секретом которой обладают «первобытные» народы. Малейшее изменение в расположении бусинок меняло и общее настроение. Поскольку эти стекляшки предназначались для бус изначально, в каждой из них имелось отверстие.

Юкико соединяла бусинки в разном порядке. Китиро спросил: «Никак не можешь сделать так, как было вначале?»

«В прошлый раз мы вместе с папой этим занимались. Оттого и вспомнить никак не могу. А сейчас давай сделаем, как ты хочешь. Попробуем?»

Они склонились над ожерельем, забыв про время. Сгустилась ночь.

«Там возле дома кто-то ходит?» – встрепенулась Юкико.

Падали листья. Сухие листья падали на крышу домика стариков. Дул ветер.

На следующее утро Юкико разбудила мужа криками: «Скорее, смотри скорее, старики кормят коршунов! Они завтракают вместе с ними!»

Китиро поднялся с постели и увидел, что двери отворены навстречу осеннему погожему дню, увидел освещенных утренним солнцем стариков. Их жилище располагалось несколько выше садика, прилегающего к основному дому, и было отделено от него низенькой живой изгородью из камелий. Кусты – в полном белом цвету, дом стариков будто бы плыл по волнам. С трех остальных сторон над ним нависали холмы, покрытые осенним лесом. На цветы и деревья падал осенний глубокий свет, который сообщал тепло всему находящемуся под ним.

Приблизившись к столу, оба коршуна подняли головы. Старики же, разжевав свою яичницу с ветчиной, брали ее изо рта палочками и подавали птицам. При этом каждый раз коршуны слегка распускали крылья и чуть отпрыгивали.

«Они друг к другу привыкли. Пойдем-ка поздороваемся. Не важно, что они завтракают. Да и на птиц посмотреть хочется», – сказал Китиро.

Юкико зашла в дом, переоделась, вышла в ожерелье, которое они составили вчерашним вечером.

Когда Китиро с Юкико подошли к живой изгороди, коршуны расправили крылья и улетели. Хлопанье крыльев напугало молодоженов. Юкико вскрикнула и увидела, как они поднимаются все выше и выше. Коршуны прилетали не к ним.

Юкико поблагодарила стариков за то, что они позволили им жить в их доме. Потом сказала: «Извините, что мы вспугнули ваших коршунов. Похоже, вы с ними подружились».

Но старики ничего не слышали. Они даже не делали никакого усилия, чтобы что-то расслышать. С совершенно отсутствующим видом они смотрели на молодых людей. Юкико повернулась к мужу, одними глазами спросила – что делать?

«Мать, посмотри-ка, какие у нас теперь красивые соседи», – вдруг сказал старик. Он сказал это так, как будто бы разговаривал сам с собой. Но старуха ничего не слышала. «Мы старые и глухие, можете думать, что нас и нет вовсе. Но нам хорошо на вас смотреть, поэтому прятаться мы не станем».

Китиро с Юкико послушно кивнули.

Услышав родной голос, коршуны закружили над крышей. Их крики были нежны.

Китиро встал. «Они еще не поели. Поэтому и вернулись. Пойдем отсюда, не станем мешать».

[1962]

На дереве

Дом Кэйсукэ стоял возле впадающей в море широкой реки. Она протекала сразу за садом, но из окон дома ее видно не было – река была скрыта невысокой насыпью, сооруженной вдоль берегов. Насыпь скрывала и поросший старыми соснами берег, так что их верхушки казались частью сада.

Митико продралась через живую изгородь. Она хотела поиграть с Кэйсукэ. Даже не поиграть – скорее, она хотела побыть с ним. Митико и Кэйсукэ учились в четвертом классе. На свои свидания они приходили не через ворота и не через садовую калитку. Путешествия сквозь изгородь были их секретом.

Склонив голову к груди и закрыв лицо руками, Митико продиралась сквозь густую растительность. Для девочки это была непростая задача. Зато, когда она оказывалась в саду Кэйсукэ, она часто попадала прямо в его объятия.

Кэйсукэ стеснялся того, что Митико приходит к нему каждый день, и потому подучил свою подружку пробираться сквозь заросли. «Хорошо-то как! Настоящее приключение!» – говорила Митико.

Однажды Кэйсукэ забрался на сосну, росшую на берегу реки, и увидел Митико: не оглядываясь по сторонам, она добежала до того места, где обычно продиралась сквозь изгородь. Оглядевшись, она перебросила через голову три свои косички, закусила их посередине. Решительно наклонившись вперед, полезла сквозь изгородь. Кэйсукэ затаил дыхание. Добравшись до сада, Митико не обнаружила там Кэйсукэ. Она испуганно отпрянула к изгороди и спряталась в ее тени. Теперь Кэйсукэ не видел ее.

– Митико! Митико! – закричал мальчик. Митико отделилась от изгороди и оглядела сад. – Митико! Посмотри наверх! Я на дереве! – Митико подняла голову, увидела Кэйсукэ, но ничего не сказала. – Давай скорее сюда! – поманил ее Кэйсукэ.

Пробравшись сквозь изгородь обратно, Митико встала под сосной и сказала: «Спускайся!» Но Кэйсукэ ответил:

– Лезь сюда, знаешь, как здесь здорово!

– Нет, брось свои мальчишеские штучки. Не умею я по деревьям лазать. Лучше ты спускайся.

– Нет, это ты лезь. Здесь ветки знаешь как удобно растут, даже девчонка заберется!

Митико изучающе оглядела расположение ветвей.

– Если я свалюсь, это все из-за тебя будет. Если упаду и расшибусь насмерть, я не виновата, – сказала Митико и схватилась за нижнюю ветку.

Когда она добралась до Кэйсукэ, сердечко ее билось, глаза сияли.

– Ух, забралась! Только мне страшно. Обними меня.

Кэйсукэ крепко обнял ее. Обхватив его за плечи, Митико сказала:

– Здорово-то как! И море видно!

– Отсюда что хочешь видно. И речку всю, и другой берег. Хорошо, что мы сюда залезли.

– Давай и завтра полезем!

– Давай!

Кэйсукэ задумался, потом сказал:

– Только ты никому не говори. Я часто сюда лазаю. Никто про это не знает. Я тут и книжки читаю, и уроки делаю. Смотри, никому не говори.

– Не бойся, не скажу, – кивнула Митико. – А чего это тебе захотелось птичкой стать?

– Ладно, тебе я расскажу. Отец с матерью ужасно поругались, мать хотела меня к деду с бабкой отвезти. Мне это не понравилось, вот я и забрался на сосну, здесь и спрятался. Они меня искали-искали, только не нашли. А отец к морю ходил меня искать, я сам с дерева видел. Прошлой весной дело было.

– А чего это они поругались?

– У этих взрослых все одно и то же. Отец себе бабу завел… С тех пор я и стал сюда лазать. Родители ничего не знают. Никому не говори, – с нажимом проговорил Кэйсукэ. – Вот что. Приноси-ка ты завтра сюда учебники. Будем на дереве уроки делать. Сразу начнем хорошие отметки получать. В саду листва густая, никто нас не заметит.

Они хранили свой секрет целых два года. Им было удобно в развилке старой сосны. Митико прислонялась спиной к одной ветке, клала ноги на другую. Прилетали птицы, ветер шумел в ветвях. На самом-то деле до земли было совсем близко, но маленькие влюбленные ощущали себя живущими в мире, который не имеет ничего общего с тем, что творится на земле.

[1962]

Костюм для верховой езды

Добравшись до своего номера в лондонском отеле, Нагако плотно задернула занавески и свалилась на постель, как подкошенная. Закрыла глаза. Сначала она даже не сняла туфли. Потом поболтала ногами в воздухе и услышала, как они свалились на пол. Сказывалось утомление после воздушного путешествия из Японии через Аляску и Данию. Но дело было не только в естественной усталости с дороги. Эта усталость спровоцировала другую – усталость быть женщиной, усталость от брака с Игути.

Послышалось щебетание птичек. Гостиница располагалась в покойном районе Голландского сада. Нагако было удивительно, что в этом саду столько птиц. По сравнению с Токио лондонскую весну иначе как поздней не назовешь. В мае распускались почки, расцветали цветы, щебетали птицы. Окно было зашторено, улицы не видно. Нагако слушала птиц, и у нее не было ощущения, что она за границей.

Нагако убеждала себя, что она прилетела в страну Англию, в город Лондон, но ей не удавалось отделаться от ощущения, что находится она в горах. Это потому, что она была счастлива в горах.

Она вспоминала, как вдвоем с дядей они скачут по зеленой горной дороге. Ей – двенадцать или тринадцать лет. Сейчас она видела эту девочку… Только после того, как Нагако переселилась в светлый дом дяди, ей стало понятно, какой мрачной была ее прежняя жизнь вдвоем с отцом. Когда Нагако скакала на лошади, она забывала про смерть отца. Но счастье ее оказалось коротким.

«Нагако, Ёсукэ ведь твой двоюродный брат, нехорошо», – сказала кузина Сигэко. С этими словами и закончилось ее счастье. Нагако исполнилось четырнадцать лет, и она знала, что значат эти простые слова. Ей напоминали, что любовь и брак с братом были делом невозможным.

Нагако нравилось стричь брату ногти, чистить ему уши. Она радовалась, когда он говорил, что у нее хорошо получается. Когда она занималась Ёсукэ, про себя она забывала. Сигэко это раздражало.

После того разговора Нагако стала отдаляться от Ёсукэ. Нагако была много младше его – еще девочка, о замужестве она тоже пока не задумывалась, но слова сестры разбудили в ней женщину. Много позже она всегда думала о Ёсукэ как о своей первой любви.

Ёсукэ женился и стал жить своим домом, Сигэко вышла замуж и переехала к мужу, Нагако оставалась с дядей. Потом переселилась в институтское общежитие, хотя и предполагала, что сестра осудит ее. Потом по настоянию дяди вышла замуж. Муж потерял работу, ей пришлось преподавать английский на подготовительных курсах. Через несколько лет Нагако сказала дяде, что хочет развестись.

«Мой муж становится копией отца, – жаловалась Нагако. – Если бы не это, я, может, и смирилась бы. Но я вспоминаю отца и думаю: и что, я вот так вот и должна всю жизнь прожить с этим никчемным человеком? Это выше моих сил».

Видя настрой племянницы и ощущая ответственность за ее брак, дядя дал ей денег на месячное путешествие в Англию, сказав, что она должна немного побыть за границей и хорошенько все обдумать.

В лондонском отеле Нагако слушала птиц и вспоминала, как они с дядей катались на лошадях. Потом у нее зазвенело в ушах. Потом этот звон превратился в шум водопада. Он становился все оглушительней и нестерпимей, пока наконец она от ужаса не открыла глаза.

Нагако робко вошла в зал заседаний совета директоров одной фирмы, офис которой располагался на седьмом этаже. В руках у нее было отцовское письмо. Человек, который когда-то учился с отцом в университете, спросил: «Сколько тебе лет?»

«Одиннадцать».

«Скажи отцу, что нехорошо посылать ребенка с такими просьбами».

На его лице изобразилось отвращение. Он дал Нагако денег.

Нагако в точности передала эти слова отцу, который поджидал ее внизу. Потрясая палкой и шатаясь, отец выкрикнул: «Черт побери! Стоишь себе спокойно, и тут на тебя словно водопад обрушился!» Он задрал голову. Нагако физически ощутила, как на голову ее отца с седьмого этажа обрушился водопад.

Нагако относила письма отца в несколько фирм, где работали его сокурсники. Матери это надоело, и она оставила их. После инсульта отец стал ходить с палочкой.

Через месяц после очередного холодного душа Нагако отправилась к еще одному отцовскому приятелю. Он сказал: «Вряд ли ты пришла одна. Покажи-ка, где прячется твой отец». Нагако кивнула на окно. Приятель открыл окно и взглянул вниз. «Что с ним?!» – закричал он.

Нагако испугалась и подбежала к окну. Отец лежал на мостовой, вокруг него собралась толпа. Отец умер от второго инсульта. Нагако представляла себе, как из высокого окна важной фирмы обрушился страшный поток воды, который и погубил отца.

Шум этого водопада и слышала Нагако сразу по прибытии в лондонский отель.

В воскресенье Нагако отправилась в Гайд-парк. Она уселась на скамеечку возле пруда, смотрела на уток. Ее заставило обернуться цоканье подков. Четверо всадников – родители и двое детей – приближались к ней. Нагако удивилась, ибо все четверо, включая десятилетнего мальчика и его сестру, которая была старше его на пару лет, были тщательно одеты в строгие костюмы для верховой езды. Этот маленький джентльмен и эта маленькая леди… Провожая взглядом наездников, Нагако захотелось найти в Лондоне магазин, где торгуют такими костюмами, и хотя бы дотронуться до одного из них.

[1962]

Сороки

Мой старинный приятель пришел ко мне со своими двумя зимними пейзажами. Мы сидели в гостиной и мирно беседовали. Вдруг приятель вскочил, выбежал на веранду и закричал: «Смотри скорее, сорока! Да не простая, а китайская!»

Я удивился и дважды переспросил его: «Сорока, говоришь?»

«Вроде бы у нас, в Камакура, никаких китайских сорок не водится», – подумал я с сомнением. Впрочем, товарищ мой частенько выезжал на этюды за город и в птицах понимал хорошо. Может, он был и прав, но только я все равно сомневался. На самом-то деле про сорок я знал только то, что старые поэты частенько воспевали их. Ведь и легенда такая есть – будто бы седьмого июля, ночью, на небе встречаются две влюбленные звезды – Пастух и Ткачиха: через Млечный Путь они переправляются по мосту, который сороки образовали своими крыльями.

В общем, эти самые сороки или уж не знаю кто стали прилетать чуть не каждый день. А в первый раз мы видели их через несколько дней после седьмого июля.

Может, мой друг и ошибся, но только теперь я всякому гостю говорил: «А вы знаете, к нам в сад сороки прилетают». Будто бы и вправду намеревался предъявить настоящую сороку.

Когда мой друг сказал про сорок, я оставался на своем месте в гостиной и никаких птиц не видел. Но все-таки сказал: «Сколько их там? Штук шесть-семь? Они часто сюда прилетают. До десятка насчитывал». Я так и не поднялся на крик товарища. Что мне на них смотреть-то? Никакого интереса. Сороки гораздо больше интересовали меня в качестве литературного факта. Потому что именно в качестве такового они и укоренились в моем сознании. Но только теперь, когда слово «сорока» было произнесено вслух, эта птица стала для меня чем-то другим. Многие слова обладают такой силой. Вот и сейчас так: услышал слово, и вся старая поэзия ожила передо мной. Будто ручеек зажурчал.

Вообще-то, эти птицы залетали в мой сад часто. И я к ним попривык. Своих домашних я часто спрашивал, как они называются, но вразумительного ответа не получал. Я не знал названия птиц, но все равно ждал, когда они прилетят. Мне хотелось, чтобы они прилетали и через год, и через два… Они прилетали сюда стаей – птиц по десять. Слетали с деревьев на землю, искали прокорм. Я бы и сам дал им чего-нибудь, но не знал, что им нужно.

Мой дом располагался неподалеку от громадной статуи Будды, восседающего под открытым небом. Позади дома нависала гора, за ней высилась еще одна и еще одна. Оттуда и прилетали птицы в мой сад. Были и перелетные, были и такие, кто никогда не покидал гору. Коршуны, камышовки, совы… Ну и, конечно, воробьи. Я узнавал их по пению, и это пение мне очень нравилось. Вот камышовки запели – снова весна. Вот вы снова здесь. Хорошо…

Я прожил здесь двадцать лет. И все эти годы птицы были со мной. Мне казалось, что это те же самые птицы, что и двадцать лет назад. Я как-то не задумывался о том, сколько они живут. Но вот в один прекрасный день я стал расспрашивать домашних: «Сколько живет коршун? Сколько живет камышовка?» И тут до меня дошло, что это не тот самый коршун и не та самая камышовка… И что в мой сад прилетают незнакомые птицы.

Каждую весну мне приходилось слышать, как поют камышовки. Сначала неуверенно – им требовалось время, чтобы дойти до своих знаменитых переливов. Что это? То ли взрослая птица забывает прошлогоднюю песню и ей приходится вспоминать ее вновь? Или же это птенец пробует голос?

В общем, выходило, что в лесу за моим домом птицы рождались и умирали, умирали и рождались. И в мой сад прилетали новые и новые потомки тех самых камышовок. Сидели на ветках и пели. И днем, и ночью. Садились на крыше и пели… И почему только я раньше думал, что это были одни и те же птицы?

После того, как мой друг произнес это слово – «сорока», – что-то переменилось во мне. Звуки этого имени зазвучали, словно стихи, словно песня далеких предков.

Вообще-то, голос у этих самых сорок довольно противный. И вертятся так – глаз не отдыхает. А старые стихи про сорочий мост такие красивые – совсем с этой птицей у меня не вяжутся. С другой стороны, трудно предположить, что если я даже не свяжу стихи с самой птицей, то тогда они больше не прилетят в мой сад.

Птицы ничего не знают о том, что давным-давно мы назвали их «сороками», воспели в стихах. Они просто жили сами по себе.

А приятель мой, между прочим, родом с Кюсю.

[1962]

Бессмертие

Старик и девушка шли рядом. Странно они выглядели: несмотря на разницу в возрасте лет в шестьдесят, эти двое походили на влюбленных – так близко клонились они друг к другу. На девушке были лиловое кимоно с узором в виде разбросанных белых стрел и штаны такого же цвета, но с красноватым оттенком. Рукава кимоно были чуть длинноваты. На старике был такой наряд, в какой обычно облачаются женщины, выходя в поле на прополку – из коротких штанин и рукавов торчали лодыжки и запястья. Узкие рукава и торчащее из них белье делали старика еще больше похожим на женщину. Он был таким тощим, что и эта одежда висела на нем мешком. Кроме того, старик был туг на ухо и почти ничего не слышал.

Ступив на лужайку и пройдя немного, парочка очутилась перед высокой железной сеткой. Казалось, еще немного – и они упрутся в нее, однако ни он, ни она не обратили внимания на преграду. Они прошли сквозь нее, даже не замедлив шага – как дуновение ветра…

Очутившись по ту сторону преграды, девушка вдруг опомнилась и с некоторым подозрением посмотрела на старика.

– Синтаро, ты тоже сквозь нее прошел?

Тот ничего не услышал, но, машинально оглянувшись, увидел сетку, подошел к ней и сердито затряс, приговаривая: «Ох уж эти негодяи, разбойники!» Он дернул изо всех сил, сетка вдруг легко подалась и отъехала в сторону. От неожиданности старик потерял равновесие и чуть было не повалился на землю.

– Осторожнее, что с тобой?

Девушка еле успела обхватить старика за плечи и поддержать его.

– Отпусти сетку! Ой, да какой же ты стал легкий!

Старик медленно выпрямился и тяжело вздохнул.

– Спасибо.

Он еще держался за сетку, но уже осторожно, одной рукой. Затем произнес громким голосом глухого:

– Семнадцать лет изо дня в день я подбирал мячи с той стороны этой проклятой сетки! Семнадцать лет! Целая вечность…

– Да разве семнадцать лет – это долго? По-моему, это совсем не так…

– Приезжают тут всякие – мячи как попало летят. Как мяч в сетку ударится, так шея сама в плечи втягивается. «Ба-бах!» – от этого проклятого звука я и оглох! Ах, негодяи!

Металлическая сетка предназначалась для обслуживающего персонала гольф-клуба. К ней были приделаны колесики, так что служащим легко было передвигаться по всему полю, прячась за ней от тяжелых мячей из литой резины. На поле для гольфа росло несколько деревьев. Раньше здесь была целая роща, но потом ее вырубили – осталась только неровная шеренга одиноких стволов.

Оставив позади сетку, старик и девушка отправились дальше.

– Слышишь, как шумит море?

Девушке хотелось, чтобы ее наконец услышали, и она почти коснулась губами уха старика.

– Слышишь? Море шумит, то самое море!

– Что? – Старик прикрыл глаза. – Послушай, Мисако, а ведь ты пахнешь точно так же.

– Наше любимое море шумит! Слышишь?

– Море? Море… любимое? Да разве море, в котором ты утонула, можно любить?

– Да, можно! Когда я через пятьдесят пять лет вернулась в родные места, ты ведь тоже пришел сюда. Это наше любимое море!

Старик опять ничего не расслышал, но девушка продолжала:

– Это хорошо, что я утонула. Сколько бы ни прошло с тех пор времени, я люблю тебя таким, каким ты тогда был… Я ведь помню только то, что было со мной до восемнадцати лет, поэтому ты всегда будешь молод, а я… я тоже всегда буду молодой – для тебя. Если бы я не утонула тогда, то сейчас ты встретил бы старуху. Это ужасно, я ни за что не решилась бы прийти к тебе!

Старик разговаривал сам с собой и ничего не слышал.

– Я отправился в Токио, но у меня ничего не вышло. Никаких сил не осталось, вернулся домой. Нанялся подбирать мячи на этой площадке, потому что рядом – море. То самое море, в которое бросилась любимая, потому что нас разлучили. Я молил их о том, чтобы они взяли меня на работу. Хотя бы из жалости.

– Здесь, где мы сейчас гуляем, была когда-то твоя земля.

– Я только и мог, что подбирать мячи. Спина у меня не разгибалась. А та девушка бросилась из-за меня в море. Тот обрыв совсем недалеко. Хоть я и старый, но туда дойти сумею. Вот и брошусь вниз. Так я думаю.

– Нет-нет! Если ты умрешь, на земле не останется ни одного человека, который бы помнил обо мне! Ведь тогда я умру по-настоящему!

Девушка прильнула к нему. Старик опять ничего не услышал. Но он обнял ее.

– Да-да. Умереть вместе. Ведь сегодня… ты пришла ради меня?

– Умереть вместе? Нет! Синтаро, пожалуйста, не умирай, живи хотя бы ради меня! – Потом взор ее скользнул поверх его плеча, и она радостно воскликнула: – Ой, смотри! Те большие деревья все еще стоят! Все три – совсем как тогда!

Старик посмотрел туда, куда указывал палец Мисако.

– Клиенты боялись этих деревьев, просили срубить. Они говорили, будто деревья притягивают мячи своей колдовской силой и потому, мол, мячи отклоняются вправо.

– Игроки скоро умрут. Намного раньше, чем эти деревья. Эти люди рассуждают так, будто не знают, что человек смертен.

– Я был вынужден продать свою землю, но поставил условие: не губить эти деревья. Ведь мои предки берегли их сотни лет!

– Пойдем! – Мисако нетерпеливо потянула старика за руку, и тот заковылял вслед за ней.

Они подошли к деревьям. Мисако прошла сквозь ствол – легко, будто вздохнула. Старик последовал за ней. Исчезнув на мгновение, они снова вышли на свет.

Мисако с изумлением смотрела на Синтаро:

– Так ты тоже умер? Когда тебе это удалось?

Старик промолчал.

– Умер! В самом деле… Как странно, что мы не встретились на том свете… Попробуй еще раз пройти сквозь дерево. Если ты и вправду умер, тогда мы сможем вместе поселиться в этом стволе!

Они снова скрылись внутри дерева, но на этот раз никто из них не вышел наружу.

Мелкая поросль позади трех старых деревьев задрожала закатным отблеском. С той стороны, откуда доносился рокот волн, небо окрасилось в багрянец.

[1963]

Ночная красавица

Кактус «ночная красавица» цветет всего одну летнюю ночь. Последние три года Комия приглашал в эту ночь школьных подруг своей жены. На сей раз первой пришла Мураяма. Зайдя в комнату с цветущим кактусом, она тут же заохала: «О, как красиво! Великолепно! И как много цветов! Еще больше, чем в прошлом году!»

Она стояла у кактуса как вкопанная. «В прошлом году было семь цветков. Посчитаем, сколько их в этом».

Стол был сдвинут к стене этой просторной гостиной в деревянном доме, выстроенном на европейский лад. Посреди комнаты стояла круглая подставка, на которой помещался горшок с кактусом. Горшок находился где-то на уровне коленей, но сам кактус был высоким – чтобы рассмотреть его, приходилось чуть поднять голову.

«Эти цветы – из страны моей мечты. Белое наваждение!» – произнесла Мураяма точно такую же фразу, что и в прошлом году. Ту же самую, что и в позапрошлом, когда она впервые увидела «ночную красавицу». Только интонация стала еще проникновеннее.

После того, как Мураяма хорошенько разглядела кактус, она повернулась к Комия и поблагодарила за приглашение. Потом сказала его дочери Тосико: «Спасибо и тебе. Какая ты стала красивая. И выросла как! Расцвела, как этот кактус! А на нем цветов, между прочим, в два раза больше, чем в прошлом году!»

Тосико молча смотрела на нее. Не опустила глаз, не улыбнулась.

«Представляю, скольких трудов вам это стоило. Цветов так много!» – сказала Мураяма хозяину.

«Да, столько цветов никогда не было», – откликнулся он. Хотел было сказать, что именно поэтому столь спешно и позвал ее, но осекся.

Мураяма жила на побережье в Кугэнума, и до Хаяма ей было совсем недалеко. Но она прибыла первой не только по этой причине. Комия позвонил ей первой, а она тут же оповестила подруг из Токио. Мураяма перезвонила Комия – из пяти человек у двоих уже были свои планы, одна ждала мужа из командировки. Оставались только Имадзато и Омори.

Мураяма сказала: «Омори тоже удивилась, что только трое придут. Говорит, нужно хоть Симаки позвать. Правда, мы ее никогда не приглашали. Из всего нашего класса только она одна не замужем».

Тосико поднялась со стула и, пройдя мимо кактуса, направилась к дверям. Ее остановил оклик Мураяма: «Давай, девочка, мы вместе цветочки посмотрим!»

«Спасибо, я уже насмотрелась».

«Когда же ты успела? Вместе с папочкой? Ну тогда расскажи нам, как открывались бутоны».

Не оборачиваясь, девочка вышла из комнаты.

Мураяма вспомнила, что Комия на этот вопрос в прошлом году отвечал так: открываются – словно от ветерка задрожали, словно лотос зацветает.

«Она, похоже, не хочет нас видеть. Не хочет слушать, как мы о ее маме говорить будем. Вот было бы хорошо, если бы Сатико могла на цветы полюбоваться. Впрочем, если бы она была с нами, вам бы вряд ли захотелось кактусы разводить».

«Может, и так».

Летом позапрошлого года Комия попросил Мураяма прийти к нему. Он стал советоваться с ней, как ему вернуть покинувшую его супругу. Тогда-то она и увидела эту «ночную красавицу». Тогда-то она и попросила разрешения пригласить школьных подруг, чтобы они тоже полюбовались цветами.

Послышался шум мотора. Это приехала Имадзато. Половина десятого. «Ночная красавица» зацветает ночью. Отцветает же через пару-тройку часов. Цветок одной ночи. Минут через двадцать прибыла Омори. Она привезла с собой Симаки Сумико. Представляя ее, Мураяма сказала: «Красива и молода до безобразия. Слишком хороша для замужества».

«Да это оттого, что болею много», – сказала Сумико, и глаза ее, направленные на бутоны, заблестели. Она никогда не видела, как цветет «ночная красавица». Сумико постояла перед горшком, медленно обошла вокруг, потом снова приблизилась.

И вдруг на самом кончике длинного листа раскрылся бутон. Белоснежный цветок задрожал – будто под сквознячком из внезапно открытого окна. Такой странный – будто вытянутая хризантема или георгин. Будто во сне его видишь.

Три стебля растения были подвязаны к бамбуковым подпоркам. Листья на самом верху были темно-зелеными. Бутонов на них было тоже много. Лист растет из листа, как это и положено у кактусов. Пестик у цветка – очень длинный.

Комия подошел к Сумико. Она была настолько увлечена цветком, что не заметила его приближения. «Сейчас много где разводят „ночную красавицу“. И в Японии тоже. Но тринадцать цветков за ночь – большая редкость. У меня она цветет раз шесть в году. Но чтобы так много было – такого пока не случалось». Потом сказал, какие бутоны раскроются завтра, показал фасолевидные вздутия – отсюда вырастет лист, здесь будет новый бутон. «А вот этот расцветет через месяц».

Сумико чувствовала сладкий запах цветов. Он был очень сильным, но не приторным. Сумико уселась на свой стул, но взгляда от «ночной красавицы» не отрывала. «Слышите, скрипка. Кто это там наверху играет?»

«Дочка».

«Красиво. А что она играет?»

«Не знаю».

Омори сказала, что мелодия идет к этим цветам.

Глядя на потолок, Сумико вышла в сад. Сразу за ним склон обрывался в море.

Сумико вернулась в гостиную. «Она там, на балконе, сидит. Такая маленькая. Она играет спиной к морю. Может, так и лучше…»

[1963]

Земля

1

«Жена, облаченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд. Она имела во чреве и кричала от болей и мук рождения».

2

«Задолго до того времени, как я полюбил прогуливаться по дороге, ведущей к мельнице, там построили небольшую католическую церковь. Она была из замечательно красивого некрашеного дерева, и из-под ее заваленной снегом островерхой крыши выглядывали почерневшие доски». Так написано у Хори Тацуо. Крыша церкви святого Павла была крыта дранкой, внутри она напоминала молитвенно сложенные руки. Алтарный крест был, разумеется, тоже деревянным.

3

С тех пор, как Хори Тацуо написал об этой церкви, прошло более четверти века. Облаченные в наряды, которые более всего подходили для прогулок на залитом солнцем побережье в Каруидзава, молодой человек и девушка проходили мимо церкви святого Павла.

– Когда моя мать проходила мимо этой церкви, она услышала нечто ужасное, – произнес молодой человек и остановился для того, чтобы повнимательнее оглядеть церковь. Вдоволь налюбовавшись ею, девушка посмотрела в глаза своего собеседника и сказала:

– Но ты ведь веришь своей матери. Именно поэтому у тебя есть отец.

Юноша промолчал.

– Я же своей матери ничуть не верю. И отца у меня нет. Совсем нет.

– Отец появляется у ребенка не потому, что ребенок доверяет матери. Если отец не верит матери, если он сомневается в ней, вот тогда сомнениям не будет конца.

– Если ты даже не уверен, что он твой отец, все-таки у тебя есть в ком сомневаться. У меня же нет и этого. Тюрьма – вот мой отец.

– Я ничуть не похож на своего отца.

– Да, это так. Но ты ведь совсем не похож и на мать.

– Как может это быть?

4

– Это не мой ребенок. Тебе лучше знать, чей он. – Это были те самые страшные слова, которые услышала мать молодого человека более двадцати лет назад, когда они проходили мимо церкви вместе с его отцом, которому она объявила о своей беременности. В жизни будущей матери был только один мужчина, но она была настолько испугана, она пришла в такой ужас, что не стала возражать. Если бы мужчина не согласился с ее доводом, больше сказать ей было бы нечего.

В качестве довода она принесла мужчине младенца.

– Это не мой ребенок. Тебе лучше знать, чей он, – отвел аргумент мужчина. – Ты мне изменяла.

Женщина обезумела и схватила охотничий нож, чтобы зарезать младенца, которого она держала на руках. Мужчина вырвал младенца и стал топтать мать ногами. Тогда она всадила нож в отца.

И тогда перед ней, которая познала всего одного мужчину, возникло ярчайшее видение – будто молния озарила ее душу. Это была фреска в древней катакомбной церкви. Фреска служила предупреждением против супружеской неверности. Две белоголовые змеи прижались к груди женщины, жаля ее. Копье в руке Христовой пронзало левую грудь и выходило за спиной. Христос убивал неверную жену.

Женщина заплакала.

Рана мужчины оказалась серьезной. Мужчина и его семья не простили женщину. Они подали в суд, и женщину арестовали.

5

Когда женщина была в тюрьме, перед ней разверзлись небеса, и Бог явился ей.

6

Когда женщина находилась в тюрьме, туда доставили девушку, которая в припадке ревности убила своего возлюбленного. Когда она узнала, что у ее сокамерницы есть ребенок, она стала ей страшно завидовать.

– Я хотела родить от него. Больше не смогу. Я убила его, – прижалась она к женщине и заплакала. – Я больше не смогу родить. Никогда не смогу. Ни от кого не смогу. Когда я выйду из тюрьмы, будет уже поздно, старой стану. Это мой смертный приговор. Хочу родить – от любого, хоть как-нибудь.

– И на все согласишься?

– Рожу хоть от кого.

– Тогда я помогу тебе.

– Ты же женщина!

– Я скоро отсюда выйду. Подожди немного, я помогу тебе.

7

Женщина вышла из тюрьмы. Она навестила девушку. Та забеременела.

Тюрьма недоумевала. Девушка не признавалась, от кого она понесла. И вообще – как могло случиться такое? Проверить стражников и всех других мужчин, служивших при тюрьме? Но все охранники были женского пола, и ни один мужчина к девушке не приближался. Выйти за тюремные стены она тоже не могла.

Монахиня из тюремной церкви не объявила, что случилось чудо, что это было беспорочное зачатие, что ребенок был дарован Богом.

Мать обрела спокойствие и кормила девочку грудью. Своей помощнице она написала благодарственное письмо. Та же в тюрьме никогда больше не появлялась.

8

Девочку удочерили, у нее было счастливое детство. Теперь она прогуливалась перед церковью святого Павла. Теперь, когда ее мать была на свободе и она могла встретиться с ней, когда пожелает, ей рассказали историю ее рождения.

Молодой человек был сыном той самой женщины, которая в припадке безумия хотела убить его. Его отец раскаялся, простил мать, они поженились.

– Потому что мой отец спас меня и был ранен? – спросил молодой человек.

– Да, – ответила девушка. – У меня нет отца, но я рожу ребенка, у которого будет отец.

Молодой человек согласно кивнул головой, и они пошли дальше.

9

«И пустил змий из пасти своей вслед жене воду как реку, дабы увлечь ее рекою. Но земля помогла жене, и разверзла земля уста свои и поглотила реку, которую пустил дракон из пасти своей».

[1963]

Белый конь

В листве дуба запуталось серебряное солнце.

Ногути поднял голову – свет ослепил его. Проморгавшись, он снова посмотрел наверх. Солнца видно не было, свет имел своим источником междулиственные бреши.

Ствол дуба был невероятно толстым и высоким – он был намного мощнее собратьев, обступивших его. Солнце на западе. Ветви тянутся вверх. За ними закатывается летнее солнце.

Листва густа, за нею не видно солнца. Оно растекается по листьям. Ногути привык думать, что на высоте в тысячу метров темные листья японского дуба светлеют на западный лад. Под западным солнцем листья становятся прозрачными. Ветерок колышет их, вызывая переливы света.

Но сегодняшним вечером листья недвижны, в ветвях замер свет.

«Что это?» – спросил Ногути вслух. Его поразило темнеющее небо. Это не был тот цвет, когда солнце еще плутает в ветвях. Нет, это был цвет, который оставляет после себя только что зашедшее солнце. Серебро сообщалось листьям белым облачком за рощей – оно сияло под зашедшим за гору солнцем. Волны гор слева за рощей покрылись черно-синим.

Серебро в кронах вдруг исчезло. Зелень перелилась в черноту. С вершины дуба сорвался белый конь и поскакал по серому небу.

Ногути вскрикнул. Но на самом деле он не был испуган. Это видение уже посещало его.

«Она снова скачет, и на ней снова это черное платье».

Женщина скакала на белом коне, складки ее черного платья развевались. Они парили над хвостом коня и были продолжением черного платья, но все же они представляли собой нечто раздельное. Не успел Ногути спросить себя, отчего так, как видение улетучилось. Но ритм бега белого коня запечатлелся в сердце. Движения его были неспешны, но полет – изумительно быстр. Причем двигались только ноги. Копыта были заострены.

«Что это за длинная черная накидка? Или это вовсе не накидка?» – беспокойно спрашивал себя Ногути.

Когда Ногути заканчивал начальную школу, вместе с Таэко они играли и рисовали в саду, живая изгородь которого была образована цветущим олеандром. Нарисовали они и коня. Таэко нарисовала коня, который скакал по небу. Поэтому Ногути нарисовал такого же. Таэко сказала:

– Это конь, который ударил копытом в гору, и из нее забил святой источник.

– А крылья ему не нужны? – спросил Ногути. На его рисунке конь был крылат.

– Нет, не нужны. Но копыта у него острые.

– А кто на нем скачет?

– Это я скачу. Конь белый, а платье на мне розовое.

– Разве ты можешь скакать на коне, который ударил копытом в гору, и из нее забил святой источник?

– Могу. А у твоего коня хоть и крылья, а всадника нет.

Ногути торопливо пририсовал мальчика. Таэко наблюдала за ним.

Вот и все. Ногути женился вовсе не на Таэко, у него народились дети. Прошли годы, он про нее позабыл.

Но как-то бессонной ночью он вдруг вспомнил про Таэко. Сын Ногути провалил вступительные экзамены в университет и теперь сидел за книгами до глубокой ночи. Ногути беспокоился за него и тоже не мог заснуть. Во время бессонных ночей Ногути ощутил тоску. У его сына будет следующий год, у него есть мечты, он не спит ночами. Его отец валяется в постели и тоже не спит. И не потому, что это может помочь сыну – просто у него своя собственная тоска. Она настигла его и больше не отпускала. Она проросла в него своими корнями.

Ногути перепробовал разное, чтобы избавиться от бессонницы. Среди прочего пробовал думать о чем-нибудь спокойном или предаваться воспоминаниям. И вот однажды он вспомнил Таэко с ее белым конем. Он не помнил рисунка в деталях, и потому ему представлялся вовсе не этот детский рисунок: своими закрытыми глазами он видел белого коня, скачущего по кромешно-черному небу. «Это Таэко? И на ней розовое платье?»

Белого коня на небе он видел отчетливо, но вот всадника разглядеть никак не мог.

Бег коня замедлился, и он стал растворяться где-то вдали. Ногути тоже погрузился в сон.

С тех пор появление белого коня стало означать для Ногути, что он вскоре заснет. Бессонница случалась с ним часто. После какой-нибудь неприятности. Или после того, как понервничает.

Уже много лет белый конь спасал Ногути в бессонные ночи. Конь был ослепительно бел, но одежда всадницы была черной. И к девочке в розовом платье она не имела никакого отношения. Облик женщины в черном становился с годами все расплывчатее и таинственнее.

Впервые Ногути был не в постели, когда ему явился белый конь, – он просто сидел на стуле. Впервые за женщиной в черной одежде развевался длинный черный шлейф. И в этом шлейфе была какая-то черная тяжесть. «Что это?»

Ногути смотрел на серое небо – белого коня уже не было.

Он не видел Таэко уже сорок лет. И никаких известий о ней не приходило.

[1963]

Снег

В последние годы Нода Санкити взял за обыкновение проводить в полном одиночестве в одном шикарном токийском отеле время с вечера первого дня Нового года и до утра третьего января. Название отеля вызывало уважение, но сам Санкити именовал его так: отель «Видение».

«Отец отправился в свое „Видение“» – так ответствовали его сын с дочерью тем визитерам, которые приходили поздравить его с Новым годом. Визитеры воспринимали это как некую шутку, призванную скрыть местонахождение Санкити. Некоторые же говорили: «Это чудесное место. Там очень славно проводить праздники».

Но даже домашние Санкити не предполагали, что в этом отеле его действительно посещают видения.

Каждый год Санкити останавливался в одном и том же номере – «Снежная комната». На самом деле эта комната имела порядковый номер, и только Санкити называл ее «Снежной».

Сразу по прибытии в гостиницу Санкити задергивал шторы, ложился в постель и закрывал глаза. Так проводил он часа два или три. Могло показаться, что он избавляется от усталости и раздражительности, которые скопились за весь трудный год. Но после того, как раздражение уходило, какая-то новая усталость заполняла тело. Санкити знал, как это происходит, и потому ждал, когда усталость достигнет своего пика. Когда немела шея, когда он не мог шевельнуть ни рукой ни ногой – тогда видения посещали его.

В темноте за его закрытыми веками появлялись пляшущие зернышки света – размером с просо. Зернышки были прозрачными, их оболочка отсвечивала тусклым золотом. По мере того, как золото переливалось в белизну, направление полета световых зернышек замедлялось и приобретало упорядоченность – начинался снегопад. Снежинки падали где-то вдалеке.

«Вот и в этом году снова пошел снег».

Это был снег, который принадлежал Санкити. Он падал, потому что Санкити хотел этого.

Снегопад приближался – в кромешной темноте закрытых глаз. Потом снежинки разбухали и становились похожи на пионы. Снежинки становились больше и падали медленнее. Санкити растворялся в этом безмолвном пионовом снегопаде.

Теперь можно было открыть глаза.

Когда Санкити открыл глаза, стена комнаты была покрыта снегом. За сомкнутыми веками он видел только снег; теперь там, где была стена, перед ним открывался снежный пейзаж.

Крупный снег падал в широкое поле, на котором росли пять или шесть сбросивших листву деревьев. Снег падал и падал, он скрыл и землю, и траву. Ни домов, ни деревьев. На этом поле было холодно и одиноко, но в своей теплой постели Санкити не чувствовал этого. Был только зимний пейзаж, самого Санкити не было. «Куда пойти, кого увидеть?» – спрашивал себя Санкити, и вопрос этот возникал по велению снега.

Недвижное поле – только снег падает с небес. И вдруг это поле растворилось и перетекло в горы. Пики гор вставали перед глазами, речушка текла у их подножия. Объятая снегом река вроде бы застыла на месте, но на самом деле воды продолжали безмолвно струиться. Подтверждением этому был свалившийся со скалы в воду комок снега – он плыл. Комок зацепился за камень у берега и растаял.

На хрустальной вершине скалы появился отец Санкити. На руках у него был Санкити. Ему было три или четыре года.

«Папа, будь осторожен – скала такая высокая, камни острые. Ты, наверное, все ноги сбил?»

Санкити было пятьдесят четыре года. Из постели гостиничного номера он разговаривал с отцом. Шел снег.

Скала вздымалась в небо острыми кристаллами хрусталя, они ранили ступни. Услышав предупреждение Санкити, отец попытался встать поудобнее, и тут еще один ком упал со скалы в реку. Отец обхватил Санкити еще крепче.

«Странно, что даже такой снегопад не может засыпать речушку», – сказал отец. Голову и плечи отца, руки, которыми он обнимал Санкити, припорошил снег.

Тут снег на стене стал сдвигаться вверх по реке. Теперь он падал над озером. Озерцо в горах. И все-таки оно было слишком большим для того ручейка, который вытекал из него. Белые снежные пионы приобретали сероватый оттенок по мере удаления от берега, сгущаясь в какое-то облако. Противоположный берег едва виднелся.

Какое-то время Санкити наблюдал за тем, как снежинки достигают воды и растворяются в ней. Он видел и какое-то движение на другом берегу. Нечто плыло по серому небу в направлении к Санкити. Это была птичья стая. У птиц были огромные белоснежные крылья. Казалось, что крылья вырастали из снега. Птицы пролетели перед самыми глазами Санкити, но хлопанья крыльев слышно не было. Крылья расправлены, но никаких звуков не слышно. Или это снег несет птиц?

Санкити попытался сосчитать птиц. Сколько их? Семь? Одиннадцать? Санкити не смущало то, что он никак не может сосчитать их. Наоборот – ему стало радостно. «Что это за птицы? Сколько их?»

«Я вовсе не птица. Разве ты не видишь, что у меня на крыле?»

«Теперь понятно», – ответил Санкити.

На крыльях птиц, вылетевших из снега, были женщины, которые любили Санкити. Которая из них говорила с Санкити?

Снежное видение позволяло Санкити вызывать по своей воле тех, кто любил его.

С вечера первого дня Нового года и до утра третьего января Санкити находился в «Снежной комнате» отеля «Видение». Занавески задернуты, еду приносили в номер. Все это время он не вылезал из постели. Он пришел повидаться с теми людьми, которые любили его.

[1964]

Словарь японских слов, встречающихся в тексте

Варадзи – соломенные сандалии.

Гэта – японская национальная обувь в виде деревянной дощечки на двух поперечных подставках.

Дзабутон – плоская подушечка для сидения на полу.

Дзё – мера длины, равная 3,8 м.

Дзори – сандалии из соломы или бамбука.

Икэбана – искусство расстановки цветов в вазе; цветы в вазе.

Какэмоно – картина или каллиграфическая надпись, выполненная на полосе шелка или бумаги.

Касури – хлопчатобумажная ткань.

Кимоно – японская национальная одежда.

Котацу – прямоугольная жаровня, вделанная в углубление в полу и накрываемая одеялом.

Кото – тринадцатиструнный музыкальный инструмент, напоминающий арфу.

Кэн – мера длины, равная 1,8 м.

Кэн – название игры на пальцах.

Мидзуя – комната для мытья чайной утвари в чайном павильоне.

Оби – длинный широкий пояс, надеваемый поверх кимоно.

Ри – мера длины, равная 3,9 км.

Сакэ – японская рисовая водка.

Сёдзи – раздвижная стена в японском доме.

Сун – мера длины, равная 3 см.

Сэн – мелкая денежная единица, сотая часть иены.

Сяку – мера длины, равная 30,3 см.

Сямисэн – трехструнный щипковый инструмент.

Таби – японские носки с отделением для большого пальца.

Тан – мера длины, равная 10,6 м.

Танка – японское пятистишие.

Татами – плетеные циновки стандартного размера (примерно 1,5 кв. м), которыми застилаются полы в японском доме.

Тё – мера длины, равная примерно 110 м.

Токонома – ниша в японском доме, обычно украшаемая картиной или свитком с каллиграфической надписью, вазой с цветами.

Фурисодэ – кимоно с длинными рукавами.

Фуросики – квадратный платок, в котором носят мелкие вещи, книги и т. п.

Фусума – раздвижные деревянные рамы, оклеенные с обеих сторон плотной бумагой. Служат внутренними перегородками в японском доме.

Хайку (хокку) – японское трехстишие.

Хакама – широкие штаны, заложенные у пояса в глубокие складки.

Хаори – накидка, принадлежность парадного (мужского и женского) костюма.

Хаси – палочки для еды.

Хибати – жаровня (деревянный, металлический или фарфоровый сосуд с золой), поверх которой укладывается горящий древесный уголь.

Юката – ночное кимоно.

Сноски

1

© The Nobel Foundation, 1968

© Григорьева Т., перевод на русский язык, 1992

2

Особый вид литературы, где стихи чередуются с прозой, появился в эпоху Хэйан (IX–XII вв.). – Здесь и далее примеч. пер.

3

Букв.: дзадзэн – сидеть в позе дзэн, скрестив ноги, неподвижно, молча, с закрытыми глазами.

4

Метрический закон танка, не знающих рифмы, сводится к чередованию 5-7-5-7-7 слогов, всего 31.

5

Букв. «путь чая» – яп. тядо, путь чистоты и утонченности, достижения гармонического единства с окружающим миром.

6

Озарение, просветление, в отличие от нирваны мгновенное постижение истины путем внезапного внутреннего пробуждения.

7

Литературный жанр (букв. «следовать за кистью», записывать все, что придет на ум), эссе.

8

Китайские стихи, написанные японскими поэтами.

9

Возвращение к незамутненному житейской суетой изначальному состоянию сознания.

10

Диалог между мастером и учеником, рассчитанный на интуитивное постижение Истины. Задача ученика – войти в душевный настрой учителя, в духовный ритм.

11

Мирянин, переживший просветление. На вопрос о природе Реальности он ответил «громовым молчанием».

12

Картина, нарисованная тушью.

13

Цзинь-Нун (1687–1763) – китайский художник и поэт.

14

Карликовое дерево на подносе.

15

Миниатюрный садик из камней на подносе.

16

Рикю (1522–1591) – знаменитый мастер чайной церемонии и икэбана.

17

© The Heirs of Yasunari Kawabata, 1954 All rights reserved

© Гривнин В., перевод на русский язык, 1975

18

Двести десятый день от начала весны (примерно 1 сентября) считается несчастливым, так как в этот период часто случаются тайфуны, наводнения и другие стихийные бедствия.

19

Одна из популярных пьес театра кабуки.

20

В Японии называют три места, известных своей красотой: Мацусима, Амано хасидатэ и Ицукусима.

21

Сказочное существо, живущее в реках. То же, что водяной.

22

1338–1573 гг.

23

Тоётоми Хидэёси – правитель Японии с 1585-го по 1598 г.

24

Огромная статуя Будды Амида из храма Котокуин в Камакура. Отлита в 1256 г.

25

Основатель буддийской секты Нитирэн.

26

Виконт Сэйтоку Такаги в 1948 г. ушел из дому. Позднее его труп был найден в горах Такао. Его смерть считается в Японии классическим примером того, как аристократия в послевоенной Японии не хотела мириться с падением своего влияния.

27

Акико Ёсано (1878–1942) – выдающаяся японская поэтесса.

28

Рёкан (1757–1831) – знаменитый поэт и каллиграф.

29

Фраза из пьесы театра Но.

30

III–II вв. до н. э. – II–III вв. н. э.

31

Мори Огай (1862–1922) – известный японский писатель.

32

Кадзан Ватанабэ, настоящее имя Нобори (1793–1841) – ученый, политический деятель и художник. Обвиненный в нарушении закона о «закрытии страны», был посажен в тюрьму, где сделал себе харакири.

33

Пруд, описанный в романе выдающегося японского писателя Нацумэ Сосэки (1867–1916) «Сансиро» и с тех пор носящий это название.

34

© The Heirs of Yasunari Kawabata, 1962

All rights reserved

© Раскин Б., перевод на русский язык, 1984

35

Обоготворенный дух Митидзанэ Сугавара – каллиграфа, ученого и поэта IX в.

36

В первой трети XVII в.

37

Буддийское божество, покровитель детей и путников.

38

Местность на Центральном Хонсю, славившаяся изготовлением глиняной посуды.

39

Образ невозвратности любви.

40

Камму (737–806) – император Японии.

41

Комэй (1831–1866) – император Японии.

42

Почтительное обращение к преподавателю, врачу и т. п. В данном случае имеется в виду учитель чайной церемонии.

43

Первая столица Японии.

44

Ворота перед синтоистским храмом из двух столбов с перекладиной.

45

Растение, напоминающее кукушкин лен. Его листья похожи на иглы криптомерии.

46

Золотой павильон построен в 1397 г. В 1950 г. был подожжен фанатиком. В настоящее время восстановлен.

47

Соевый творог.

48

Слоговая японская азбука.

49

Очевидно, имеется в виду Ёсицунэ Фудзивара (1169–1206), известный поэт и каллиграф.

50

Сотацу – художник раннеэдоского периода. Даты рождения и смерти неизвестны. Огата Корин (1658–1716) – художник среднеэдоского периода (1600–1867).

51

Рыба или птица, жаренные с перцем и бобовой пастой.

52

Помещение с земляным полом в японском жилище.

53

Божество, покровитель урожая риса.

54

Клейера; синтоистское священное деревце.

55

Одно из знаменитых блюд киотоской кухни – сладкий картофель, отваренный с сушеной треской.

56

Идея, вкус (англ.).

57

Будда грядущих времен.

58

Отмечается в синтоистском храме Камо в Киото, посвященном божеству грома. В дни праздника помещение храма, одежды служителей, священный ковчег и т. п. украшаются листьями мальвы – растения, которое, согласно поверью, предохраняет от молнии.

59

Сигэмори Тайра (1138–1179) – полководец хэйанской эпохи. Ёритомо Минамото (1147–1199) – первый феодальный правитель эпохи Камакура (1192–1333).

60

Приправленные уксусом и сахаром колобки из вареного риса с кусочками сырой рыбы, овощами и т. п., завернутые в листья бамбука.

61

Городок в префектуре Сага, славящийся посудой из местных сортов белой глины.

62

Повесть безымянного автора начала X в. В основе ее – старинная сказка о лунной деве, сосланной за какую-то провинность на землю к людям и полюбившей смертного человека.

63

Сезон дождей, падающий на июль.

64

Названия старинных провинций близ Киото.

65

Оплечье, принадлежность одеяния буддийского священника – длинная полоса материи, перекидываемая обычно с левого плеча под правую руку.

66

Лотос в буддийской религии – символ чистоты, истины.

67

Приспособление под полом для обогревания дома, представлявшее собой вырытую в земле канавку, в которой жгли топливо.

68

Нарядно изукрашенные ковчеги, имитирующие по форме гору, на которых сложены алебарды, мечи, различный храмовой реквизит. Украшением ковчегов служат и куклы, изображающие богов, известных литературных героев и т. п.

69

Ковчег, вершину которого украшает алебарда.

70

Буддийские божества, олицетворяющие соответственно милосердие и мудрость.

71

Жанровые картины, появившиеся во второй половине XVI в. и достигшие расцвета в XVII – начале XIX в. в творчестве Ута-маро, Хокусай, Хиросигэ.

72

Кано Масанобу (1434–1530) – основатель живописной школы.

73

Старинный национальный жанр японской живописи, его расцвет приходится на XI–XIII вв.

74

Сотацу – выдающийся мастер декоративной живописи XVII в.

75

Так называли в средневековой Японии европейцев.

76

Эпоха Момояма – вторая половина XVI в.; двадцатилетний период правления Хидзёси Тоётоми, характеризующийся расцветом искусств и ремесел.

77

Народное театральное представление в масках, исполняемое ежегодно в конце апреля в храме Мибу в Киото.

78

Придворная музыка и пляски в VIII – Х вв.

79

Рисовые колобки, завернутые в бамбуковый лист, японское лакомство.

80

По старинному японскому поверью, это дурная примета, знак того, что над домом тяготеют некие злые силы.

81

Дзиро Осараги (1897–1973) – известный японский писатель, часто ставивший в своих произведениях проблемы национальной культуры.

82

Ковчеги, которые несут на плечах, держа за длинные поручни.

83

Общее название различных пьес и представлений на тему о сорока семи бродячих самураях, которые мстили за своего покойного суверена. Обычно имеется в виду пьеса «Канатэхон Тюсингура».

84

Костры, образующие иероглиф «дай» – «большой», похожий по форме на человека с распростертыми руками и широко расставленными ногами, разжигаемые на Восточной горе в Киото 16-го числа 8-го месяца по лунному календарю.

85

Праздник поминовения душ усопших.

86

Ореол в форме лодки позади изображения Будды.

87

То есть в форме тории – ворот в виде прямоугольной арки перед синтоистским храмом.

88

По солнечному календарю осень начинается 8 августа.

89

Японский тринадцатиструнный музыкальный инструмент.

90

Леспедеца японская.

91

Государственная сокровищница Японии, находится в городе Нара.

92

Танская династия правила в Китае в 618–907 гг.

93

Коэцу Хоннами (1558–1637) – известный художник и каллиграф раннеэдоского периода, жил в Киото.

94

Пригород Киото.

95

Северо-восточная часть острова Хонсю.

96

Устраивается храмом Хэйан-дзингу в память о перенесении в 794 г. столицы в Киото. Во время праздника проводится шествие, участники которого облачаются в костюмы различных исторических эпох, а также изображают известных исторических персонажей.

97

В присутствии гостя не принято наматывать на голову полотенце, напротив, его надо снимать.

98

Кадзуномия (1846–1877) – супруга феодального правителя Иэсигэ Токугава. Рэнгэцу (1791–1875) – поэтесса позднеэдоского периода, уроженка Киото. Окуни из Идзумо (?–1607) – основательница театра кабуки. Ёдогими (1567–1616) – наложница полководца Хидэёси Тоётоми (1536–1598). Дама Токива – любимая жена феодального правителя Ёситомо Минамото (1123–1160). Ёкобуэ (XII в.) – одна из героинь средневековой «Повести о доме Тайра». Дама Томоэ – наложница феодального правителя Ёсинака Минамото (1154–1184). Дама Сидзука – наложница феодального правителя Ёсицунэ Минамото (1159-1189). Оно-но Комати (середина IX в.) – поэтесса раннехэйанского периода. Мурасаки Сикибу (конец X – начало XI в.) – писательница среднехэйанского периода. Ее роман «Повесть о Гэндзи» пользуется всемирной известностью. Сэй Сёнагон (ок. 978 – ок. 1014) – писательница среднехэйанского периода. Прославилась своими «Записками у изголовья».

99

Масасигэ Кусуноки (1294–1336), Нобунага Ода (1534–1582) – знаменитые полководцы.

100

Эпоха Энряку (782–806) – годы правления императора Камму.

101

Счастливого праздника!

102

Мифическая райская птица, обладающая сказочно красивым голосом.

103

Исаму Ёсии (1886–1960) – японский поэт и драматург, широкую известность приобрела его «Песнь о Гион».

104

Мискант китайский, многолетняя трава из семейства злаковых, достигает двух метров.

105

Старинная одежда покроя кимоно.

106

© The Heirs of Yasunari Kawabata, 1971

All rights reserved

© Мещеряков А., Смоляков С., перевод на русский язык, 2002

Content

Ясунари Кавабата
Цикада и сверчок

Красотой Японии рожденный Нобелевская речь

Стон горы

Стон горы

1

2

3

4

5

Крылья цикады

1

2

3

4

Пламя облаков

1

2

3

Каштан

1

2

3

4

5

Сон об острове

1

2

3

4

Вишня зимой

1

2

3

4

Утренняя вода

1

2

3

4

Ночной голос

1

2

3

4

Весенние колокола

1

2

3

4

Дом птиц

1

2

3

Городской парк

1

2

3

4

След от раны

1

2

3

4

В дождь

1

2

3

Рой москитов

1

2

3

Змеиное яйцо

1

2

3

4

Рыба осенью

1

2

3

4

5

Старая столица

Весенние цветы

Женский монастырь и деревянная решетка

Город кимоно

Криптомерии на Северной горе

Праздник Гион

Цвета осени

Зеленые ветви сосны

Поздняя осень. Сестры

Зимние цветы

Рассказы на ладони

Собирание праха

Шляпа

Цикада и сверчок

Взрослые игры мальчиков и девочек на повозке

Солнечный свет

Немощный сосуд

Женщина в огне

Пила и роды

Их волосы

Канарейки

Портовый город

Кольцо

Часики

Фотография

Луна

Белый цветок

Закат

Летние туфельки

Случай с мертвым лицом

Звуки шагов

Двадцать лет спустя

Женщина по имени Осин и бодхисатва Дзидзо

Женская горка

Стекло

Приближение зимы

Счастливо!

Спасибо!

Воровка

Мама

Сын

Любовное самоубийство

Молитва девственниц

Катафалк

Воробьиное сватовство

Бог есть!

Счастье

Ладони, сведенные воедино

1

2

3

Рыбки на крыше

Ногти

Девушка из Суруга

Женщина

Страшная любовь

История

Прах божий

Человек, который не умел улыбаться

Улыбка ночного города

Серебряная дорога

Слепец и девочка

Материнское око

Молитвы на родном языке

1

2

3

Внучка самурая

Зал ожидания третьего класса

Родная сторона

В поисках мужа

Любовница нищих

Осенний гром

Дом

Дождь на станции

Лошадиная Красавица

Черный Пион

Анна японская

Внебрачный сын

1

2

3

4

5

6

7

Подзорная труба и телефон

1

2

3

4

Петушок и танцовщица

Пудра и бензин

1

2

3

4

5

6

7

Привязанный муж

Лилия

Сортирный Будда

В ломбарде

Зонтик

Посмертная маска

Лица

Зеркальце

Образ жизни и образ сна

Подруга осеннего ветра

Благополучные роды

Родная деревня

Вода

Морская капуста

Девочка семнадцати лет

Лоскутки

Гранат

Цвели камелии…

Серебряная монетка

1

2

3

Слива

Белые носочки

Сойка

Лето и зима

1

2

Кораблики

Змеи

Яйца

Водопад

Осенний дождь

Письмо

Соседи

На дереве

Костюм для верховой езды

Сороки

Бессмертие

Ночная красавица

Земля

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Белый конь

Снег

Словарь японских слов, встречающихся в тексте

Сноски